ЦитаДаль
Мария Фомальгаут

© Мария Фомальгаут, 2025

ISBN 978-5-0065-5747-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Далекофе

Цитадаль

Рассыпает зима метель,
Рассыпает зима метель,
Дует ветер в свою серебряную свирель,
Неприступная цитадель
Неподвижная цитадель,
На вершине застыла на тысячу сто недель.

Оживают фундаменты и ротонды
Снова тянет в далёкое никуда,
И бегом ускоряясь до горизонта
Цитадель превращается в цитадаль.

Но однажды придет апрель,
И весенняя карусель
Разбросает по свету легкую акварель,
Неприступная цитадель
Неподвижная цитадель,
Убежит от себя на тысячу сто недель.

Оживают фундаменты и ротонды
Снова тянет в далёкое никуда,
И бегом ускоряясь до горизонта
Цитадель превращается в цитадаль.

Она ждет – послышится трель,
С треволнением ищет трель,
От которой сменится мирозданья модель,
И застывшая цитадель,
Неподвижная цитадель,
Полетит над миром плавно, как свиристель.

Оживают фундаменты и ротонды
Снова тянет в далёкое никуда,
И бегом ускоряясь до горизонта
Цитадель превращается в цитадаль.

Уставший остывший чай

Высокий, как каланча,
Уставший остывший чай
Ложится спать и снится чаю, что вроде бы
И где-то горит свечай,
И где-то печет печай,
И где-то поёт скрипичай чудные мелодии.

Не в панике, не сгоряча,
Не всхлипывая, не крича
Они выбирают дороги случайные,
Умеют печай и случай,
Умеют ключай и свечай,
Отчаливать – но не отчаиваться.

Но поутру сгоряча
Из тех сновидений мча,
Уставший остывший чай не будет рассказывать,
Как спит на сосне сычай,
И пляшет в замке ключай,
Грачай с играчаем играют во что-то чайное.

Не в панике, не сгоряча,
Не всхлипывая, не крича
Они выбирают дороги случайные,
Умеют печай и случай,
Умеют ключай и свечай,
Отчаливать – но не отчаиваться.

Но пляшущий щебечай
И чахнущий алычай
Останутся во сне, изрядно поношенном,
И снова индийский чай,
Уставший остывший чай
Останется в чашке один, один-одинёшенек.

Не в панике, не сгоряча,
Не всхлипывая, не крича
Они выбирают дороги случайные,
Умеют печай и случай,
Умеют ключай и свечай,
Отчаливать – но не отчаиваться.

Мы лабиринты

В новые спринты
Прочь от идиллий
Назло судьбе,
Мы лабиринты,
Что заблудились
В самих себе.

В беге бессонном
Раунд отыгран,
Спешит судьба,
Мы горизонты,
Что не достигнем
Самих себя.

Без вариантов
Тёмные дали
И свет – на миг —
Мы фолианты,
Что не читали
Себя самих.

Темною лентой
Тянется вечность
Да на тропу, —
Мы пациенты,
Что не излечим
Свою судьбу.

Без аргументов
Время точило
Тупую боль,
Мы инциденты,
Что приключились
С самими собой.

И постаменты
Нам не укрепит
Веков покой,
Мы, монументы,
Брошены в пепел
Своей рукой.

В новые спринты
Прочь от идиллий
Назло судьбе,
Мы лабиринты,
Что заблудились
В самих себе.

Три города

В кое-как скрепленном пенсне
Вспоминает себя – во сне,
Он жует нехитрый обед,
Этот город, что больше нет
И бормочет он никому
И рассказывает во тьму
Времена те незримые,
Про себя, про любимого.

Смотрят на выпавший белый снег
И сочиняют небыли
Робко стараются холода
У огня переждать,
Город, которого больше нет,
Город, которого не было,
Город, которому никогда
На земле не бывать.

Небылицами сыплет он
Синим вечером утомлен,
О летающих городах,
Что скитаются в никуда,
В приближающийся адвент
Он несет немало легенд,
На неведомые края
Он покажет – вот это я.

Смотрят на выпавший белый снег
И сочиняют небыли
Робко стараются холода
У огня переждать,
Город, которого больше нет,
Город, которого не было,
Город, которому никогда
На земле не бывать.

Без сражений и без побед.
Он мечтал о самом себе
И рисует в шальную ложь
Он себя самого чертёж,
Он предсказывает свой путь,
Говорит, что когда-нибудь,
Только это нибудь-когда
Растекается в никуда.

Смотрят на выпавший белый снег
И сочиняют небыли
Робко стараются холода
У огня переждать,
Город, которого больше нет,
Город, которого не было,
Город, которому никогда
На земле не бывать.

Потерянных тех…

Сжимаем веки,
Считаем реки
И ставим вехи —
Поровну,
Что тут же ветер
Уносит в вечер,
В четыре света
Стороны.

Скитаемся год, год
Неспешен наш ход, ход,
И ищем мы брод, брод
Потерянный тот.
Скитаемся век, век,
За тайнами вех, вех,
Считаем их всех, всех
Потерянных тех.

Закружим тропы,
Заглушим ропот,
Завьюжит пропасть
Зыблемо,
И ищем снова
Святое слово,
Что все основы
Выправит.

Скитаемся год, год
Неспешен наш ход, ход,
И ищем мы брод, брод
Потерянный тот.
Скитаемся век, век,
За тайнами вех, вех,
Считаем их всех, всех
Потерянных тех.

Мы от сугробов
До небоскребов
Идем со злобой,
Терзаемся,
Что кто-то строго
Ведет дорогу
Без зла, тревоги
И зависти.

Скитаемся год, год
Неспешен наш ход, ход,
И ищем мы брод, брод
Потерянный тот.
Скитаемся век, век,
За тайнами вех, вех,
Считаем их всех, всех
Потерянных тех.

Отрекаются…

Снег налегке белыми-белыми
Тайнами сотворён,
Плыть по реке велено-велено
Плыть по реке времён

Но случаются чудаки,
Отрекаются от реки,
И бросают свои дела
От какого-то там числа,
Говорят – судьба не права,
Отрываются ото рва,
Открываются от крыла
И дотла.

Снова рубить чащу за чащею
Без покоя и сна,
Рвами порвать кровоточащую
Землю – велено нам.

Но случаются чудаки,
Отрекаются от реки,
И бросают свои дела
От какого-то там числа,
Говорят – судьба не права,
Отрываются ото рва,
Открываются от крыла
И дотла.

Нам говорят правильно-праведно
Важно поднявши бровь,
Крылья закрыть и перекраивать
В кровлю, – и даже в кровь.

Но случаются чудаки,
Отрекаются от реки,
И бросают свои дела
От какого-то там числа,
Говорят – судьба не права,
Отрываются ото рва,
Открываются от крыла
И дотла.

Солнце

Полуночные скитальцы
Ведём незримые танцы,
И верим, что морок ночи не навсегда,
В воспоминанья одеты
Считаем дни до рассвета,
Считаем недели, месяцы и года.

Сакральные знаки чертим,
Приносим рассвету жертвы
В надежде, что солнце покажет далёкий свет,
Построили минареты
И капища в честь рассвета
Возводим, не помня, как выглядит сам рассвет.

Никто из туманов сонных
Никак не достанет солнце,
И ночь никто из нас не стёр в порошок —
С чего однажды прольётся
На мир горячее солнце,
Которое никто из нас не зажёг?

Скитаясь во мраке где-то
Без солнца мы и без лета
Не помнящие, как выглядит свет уже,
Хотим дожить до рассвета,
Хотим, не знаем при этом,
Что сами должны горячее солнце зажечь.

Я рассвет

Андалузии горы увижу,
И Австралию, и Уругвай,
Я сегодня успел до Парижа,
И в Пекине пил утренний чай.
Над землей поднимался и падал,
И немало я видывал мест,
Кувыркался я над водопадом
И карабкался на Эверест,

Я рассвет, и три тысячи лет
Я небрежно в туманы одет,
Не меняет судьба
Мне иная судьба
Не нужна – и слаба.
Я рассвет, и три тысячи лет,
Я бегу и бегу по земле
Обгоняя себя,
Догоняя себя,
Подгоняя себя.

Освещал берега и туманы,
И неслышно скользил вдоль реки,
Перешагивал я океаны,
Перепрыгивал материки
Серым сумеркам шею намылю,
Что под силу лишь мне одному —
Прогоняю нечистую силу,
Разгоняю полночную тьму.

Я рассвет, и три тысячи лет
Я небрежно в туманы одет,
Не меняет судьба
Мне иная судьба
Не нужна – и слаба.
Я рассвет, и три тысячи лет,
Я бегу и бегу по земле
Обгоняя себя,
Догоняя себя,
Подгоняя себя.

Но порою печальные мысли
На меня налагают пятно,
Что над нашей землею повисло
Красно солнце всего лишь одно.
Отчего, всё бегущий куда-то
В бесконечные дали-края
Никогда не увижусь с закатом
И с другими рассветами я.

Я рассвет, и три тысячи лет
Я небрежно в туманы одет,
Не меняет судьба
Мне иная судьба
Не нужна – и слаба.
Я рассвет, и три тысячи лет,
Я бегу и бегу по земле
Обгоняя себя,
Догоняя себя,
Подгоняя себя.

Ключи от четверга

Устало кружит фуэте
Июльская метель,
И ночи в городе не те,
И вечера не те,
И в ежедневной суете
Не видим мы одни,
Что в этом городе не те
И сумерки, и дни.

Шагаю налегке
По тающим снегам
И прячу в кошельке
Ключи от четверга,
В котором будет всё
Дорогу принесёт
Не в пропасти, а вверх
Четверг.

Боюсь остаться навсегда
В мирах без сентябрей,
И не по тем живу годам
Не тех календарей,
Опять испуганно замру,
Истерзанный дотла, —
То восемь пятниц поутру,
То дата без числа.

Шагаю налегке
По тающим снегам
И прячу в кошельке
Ключи от четверга,
В котором будет всё
Дорогу принесёт
Не в пропасти, а вверх
Четверг.

На той стороне бессонницы

Пусть кто-то из нас схоронится
Со всех четырех сторон
На той стороне бессонницы,
Где прячется сладкий сон.
Пусть кто-то из нас возвысится
На пик, на скалу, на мыс
На той стороне бессмыслицы,
Где прячется вечный смысл.

Ищем среди бессонницы,
Ищем среди бездонницы
Крик тишины,
Крик тишины,
Крик тишины,
Ищем среди безлуния,
Ищем среди безумия
Той стороны
Той стороны
Той стороны.

Пусть кто-то из нас бессолнечный
На зависть пройдет для нас
На той стороне безмолвия,
Где прячется чей-то глас.
Какие-то ходы выроем,
Пройти, оказаться вмиг
На той стороне безмирия,
Где прячется вечный мир.

Ищем среди бессонницы,
Ищем среди бездонницы
Крик тишины,
Крик тишины,
Крик тишины,
Ищем среди безлуния,
Ищем среди безумия
Той стороны
Той стороны
Той стороны.

И кто-то напишет повести
Как мы шагали окрест
На ту строну без совести,
Где совесть как прежде есть.

Ищем среди бессонницы,
Ищем среди бездонницы
Крик тишины,
Крик тишины,
Крик тишины,
Ищем среди безлуния,
Ищем среди безумия
Той стороны
Той стороны
Той стороны.

Тайны открываются в полночь

По чашкам чайным
Луна печально
Глядит, скучая,
Молчит,
Как тают тайны,
Летают тайны,
Мечтают тайны
В ночи.

Так неуловимо случайны,
Так неумолимо бескрайни,
Прячутся туманами тайны,
В сумерках играют со мной,
Тёмный дом секретами полный,
Тайны открываются в полночь,
Танго бесконечные волны
Кружат их под полной луной.

В забытом доме
В старинном томе
В немом фантоме
Секрет,
В дверном проёме
Стихи в альбоме
В неслышной дрёме
Сто лет.

Так неуловимо случайны,
Так неумолимо бескрайни,
Прячутся туманами тайны,
В сумерках играют со мной,
Тёмный дом секретами полный,
Тайны открываются в полночь,
Танго бесконечные волны
Кружат их под полной луной.

Полночным боем
Часы укроют
Домов покои
В свечах
И громче втрое,
Секреты роем
Себя откроют
Ночам.

Так неуловимо случайны,
Так неумолимо бескрайни,
Прячутся туманами тайны,
В сумерках играют со мной,
Тёмный дом секретами полный,
Тайны открываются в полночь,
Танго бесконечные волны
Кружат их под полной луной.

Ангелы не спят

Пьют от бессонницы мятный чай,
В нем размешав печаль,
Взгляды скользят со страны на страну,
Знают, что не уснуть.
Судьбы горят,
Земли кипят
Ранками
Смотрит на сны
Белой луны
Глаз
В небе не спят,
В снеге не спят
Ангелы,
Взмахами крыл
Не в силах укрыть
Нас.

Сон безмятежный неслышно зовут,
Смотрят в земли пожар,
Знают, что снится им наяву
Этот дурной кошмар.

Судьбы горят,
Земли кипят
Ранками
Смотрит на сны
Белой луны
Глаз
В небе не спят,
В снеге не спят
Ангелы,
Взмахами крыл
Не в силах укрыть
Нас.

Плачут в подушки на небеси,
Слёзы с век – не во сне,
И до рассвета считают часы,
Только рассвета – нет.

Судьбы горят,
Земли кипят
Ранками
Смотрит на сны
Белой луны
Глаз
В небе не спят,
В снеге не спят
Ангелы,
Взмахами крыл
Не в силах укрыть
Нас.

Я правду играл на трубе…

Бескрылые люди ходили суровыми буками,
Крылатые люди пропавшие им не чета.
Я правду писал на страницах печатными буквами
Но те, для кого я писал, не умели читать.

Я правду писал на холстах,
Но они были слепы,
И плотно смыкались уста,
Уходящие в склепы,
Я правду играл на трубе,
Но они были глухи,
И молча сдавались судьбе
Бестелесные духи.

Они возводили и рушили памятник памятнику,
Чтоб снова собрать и разрушить за тысячу лет,
Я правду построил из вечной, нетлеющей памяти,
Но те, для кого я построил, успели истлеть.

Я правду писал на холстах,
Но они были слепы,
И плотно смыкались уста,
Уходящие в склепы,
Я правду играл на трубе,
Но они были глухи,
И молча сдавались судьбе
Бестелесные духи.

Я видел весь мир без изъянов, обманов и косностей,
От белых пустынь и до тёмной ночной синевы,
Я правду кричал в пустоту бесконечного космоса,
Но те, для кого я кричал, уже были мертвы.

Я правду писал на холстах,
Но они были слепы,
И плотно смыкались уста,
Уходящие в склепы,
Я правду играл на трубе,
Но они были глухи,
И молча сдавались судьбе
Бестелесные духи.

Ре-ре-ребусы

В до-до-до-долгую дорогу
Ре-ре-ребусы шагают,
Так ми-ми-ми-ло ми-ми-мимо фа-фа-садов и окна,
Со сви-ре-ре-лями пороги
Ля-ля-ля-ля-ля-лягают
Соль-соль-сольфеджио игра-ра-рают нам.

Ре-ре-ре-резыве ре-ребусы
До-до-добрые таланты,
Фа-фа-фа-фантиками ноты разлетаются вокруг,
Два соль-соль-сольдо тре-ре-ребуют
За фа-фальцеты и дисканты
И си-си-сиплые до-добрые мелодии орут.

Кра-си-си-сиво в первом акте
ля-ля-ля-лязгая до Марса
Соль-соль-соль-сольные сюиты проиграв с тру-до-до-дом,
И ми-ми-мимо фа-фа-фактов,
Ми-ми-мимо фа-фа-фарсов
Ре-ре-ре-ребусы спешат в до-до-до-дом.

Сбежала мечта

Туда и сюда
Хожу и ищу много лет
По калейдоскопам
Городов со своими заскоками,
Сбежала мечта —
Мечта без особых примет,
Мечта без особых
Стремлений к чему-то высокому.

Проходят года,
Сапогами в дорожной грязи,
Иду в переулок
И ищу за закрытыми ставнями,
Сбежала мечта —
За чем-то ушла в магазин,
Ушла, не вернулась,
Записки в дверях не оставила.

Четыре листа
Я расклеил, хотите взглянуть,
На каждом пути
Их найдете от случая к случаю,
Сбежала мечта —
Нашедшему просьба вернуть,
Её воплотить
Все равно никогда не получится.

В душе пустота,
Пьет малиновый чай с пустотой,
Ушла, не шутя,
На дорогу не взяв даже мелочи,
Сбежала мечта
Наверно, с другою мечтой,
Друг друга хотят
Воплотить как-нибудь неумеючи.

Успеть до полуночи

Стремительно, а не мелко,
Ползут огромные стрелки
На одноглазых колокольных часах,
И черные крылья ночи
Распугивают нас очень,
И путаются тропинки в больших лесах.

И спеть бы нам струнами
Успеть до полуночи
Торопимся по тропинкам под крики сов,
По спетым по лунам мчим
Успеть до полуночи
И двери закрыть под последний удар часов.

Стремительно, а не шатко
Торопим свою лошадку,
По тающим тропам в осенних сырых лесах,
И черные крылья ночи
Свои раскрывают очи
Большими белыми лунами на небесах.

И спеть бы нам струнами
Успеть до полуночи
Торопимся по тропинкам под крики сов,
По спетым по лунам мчим
Успеть до полуночи
И двери закрыть под последний удар часов.

Мы верим, что в этот вечер
Зажжет на окошке свечи
Невидимый кто-то в деревянном дому,
И кто-то откроет двери,
Нас пустит – мы тоже верим,
Оставит там за порогом ночную тьму.

И спеть бы нам струнами
Успеть до полуночи
Торопимся по тропинкам под крики сов,
По спетым по лунам мчим
Успеть до полуночи
И двери закрыть под последний удар часов.

В мире без неба…

Не задаёт вопросы,
Что же такое звёзды,
Тот, кто по жизни в серой земле пылит,
Догмам великим внемля,
Роет сырую землю
В мире, где ничего нет кроме земли.

Только бы мне бы
Всегда недоступное что-то,
Чахлую флору
Я сею на мир без земли,
В мире без неба
Я буду пускать самолёты,
В мире без моря
Я буду пускать корабли.

Не задают вопросы,
Как зацветают розы
В мире, где только стылые небеса,
В темных подземных холлах
Компасы и атоллы
Не вспоминают – ни мачты, ни паруса.

Только бы мне бы
Всегда недоступное что-то,
Чахлую флору
Я сею на мир без земли,
В мире без неба
Я буду пускать самолёты,
В мире без моря
Я буду пускать корабли.

В серых дорогах пыльных
Люди не строят крылья,
В мире, где нет зенитов и вышины,
И никогда не спросят,
Что же такое осень
В мире, где только вёсны разрешены.

Только бы мне бы
Всегда недоступное что-то,
Чахлую флору
Я сею на мир без земли,
В мире без неба
Я буду пускать самолёты,
В мире без моря
Я буду пускать корабли.

Трепет и страх

Холод молчит, на горести щедрый,
Им в снегу не перечь:
Пламя свечи, погашенной ветром
Я не могу сберечь.
Гордые души, горькие годы,
Чья-то чужая рать,
Город, разрушенный непогодой,
Я не могу собрать.

Трепет и страх,
Пепел и прах,
Кровь и огонь
Сон.
Трепет и страх,
Пепел и прах,
Пламя и вновь —
Кровь.

Рваный листок падает с неба,
Чтобы в костре сгореть,
Белый цветок, засыпанный снегом,
Я не могу согреть.
Люди и битвы поодиночке
Слепо бегут свой путь,
Время, разбитое на кусочки.
Я не могу вернуть.

Трепет и страх,
Пепел и прах,
Кровь и огонь
Сон.
Трепет и страх,
Пепел и прах,
Пламя и вновь —
Кровь.

Далекофе

Далекофе, кофевраль
Рассекают магистраль,
Оседлавшие рояль
Далекофе, кофевраль.

Далекофе, кофевраль
По пути грызут миндаль,
Крепче давят на педаль
Далекофе, кофевраль.

Далекофе, кофевраль,
Все глядят в ночную даль,
Ищут спрятанный Грааль
Далекофе, кофевраль.

Далекофе, кофевраль
Вместе кутаются в шаль,
И не ведают печаль
Далекофе, кофевраль.

Руины

Как разлетались бесшабашно
Мои разрушенные башни
Я вспоминаю – мне не страшно,
Под незнакомою стеной —
Каким-то новым исполином,
Самодержавным властелином,
Ты был построен на руинах,
Что так недавно были мной.

Покорно время тянет лямку,
Ломает каменные замки,
И нового кого-то в дамки
Ведет упрямо, как во сне,
Под гнётом новых властелинов,
Когда-нибудь твои руины
Перемешаются с моими,
И упадут в холодный снег.

И кто-то там, считавший вечным
Свои фасады, – рухнет в сече,
Он упадёт, опустит плечи,
Не оставляя даже стен.
Мы будем спать под белым снегом,
Друг друга обнимать во сне бы
И будем ждать чего-то с неба,
Каких-то новых перемен.

Присягать февралям

Нас учили, что нет
Ни апрелей, ни лет —
С самых юных наивных лет,
По холодным полям
Присягать февралям
И носить только белый цвет.
Нас учила сама
Голубая зима
Укрываться в тяжелый плед,
По холодным полям
Присягать февралям
И носить только белый цвет.

В белых шубах из хрусталя
Укрываются тополя,
Небо белое застеля,
Спит зима,
И метелями напыля
В бесконечности февраля
Замерзающая земля
Ищет май.

А мы знали, что был
Солнца жаркого пыл
И июльской дороги пыль,
Под подушкой в полях
Прячем от февраля
Блики солнца лесной тропы.
А мы знаем – была
Над поляной пчела,
А не только мороз и мгла,
От больших королей,
Ледяных февралей
Закрываемся ото зла.

В белых шубах из хрусталя
Укрываются тополя,
Небо белое застеля,
Спит зима,
И метелями напыля
В бесконечности февраля
Замерзающая земля
Ищет май.

Нас учили, что юг
Без метелей и вьюг
Это сказка и просто ложь,
Ковыли не росли,
Соловьи не цвели,
Не стучал по карнизам дождь,
Мы учились тайком
Не держать под замком
Солнцем залитые поля,
И холодным снегам
Больше не присягать
И не кланяться февралям.

В белых шубах из хрусталя
Укрываются тополя,
Небо белое застеля,
Спит зима,
И метелями напыля
В бесконечности февраля
Замерзающая земля
Ищет май.

Я видеть хочу, что там…

То рысями, то галопом
Меня далёкие тропы
Ведут по строкам, – зачитали до дыр,
Но я хочу за границу
Бумажной книжной страницы
И сделать шаг в большой настоящий мир.

Все время без сна,
И без права на мир и покой
По строчкам верчу,
По страницам судьбу мою нервную,
А я хочу знать,
Что там, за последней главой,
Я видеть хочу,
Что там, перед строчками первыми.

Дороги без исключений
На поиски приключений
Ведут меня по страницам со всей душой,
А я хочу за обложку
Свою проложить дорожку
И сделать шаг в неизведанный мир большой.

Все время без сна,
И без права на мир и покой
По строчкам верчу,
По страницам судьбу мою нервную,
А я хочу знать,
Что там, за последней главой,
Я видеть хочу,
Что там, перед строчками первыми.

И я, не теряя веры,
Ищу какие-то двери
Под буквами затерянные во мгле,
Пустите меня – прошу я,
Свою судьбу напишу я
Не на страницах, а на живой земле.

Все время без сна,
И без права на мир и покой
По строчкам верчу,
По страницам судьбу мою нервную,
А я хочу знать,
Что там, за последней главой,
Я видеть хочу,
Что там, перед строчками первыми.

Ча-ча-чай

Боль за улыбкой,
Горькие вести
В бесконечной ночи
Раненной скрипки
Горькая песня
Одиноко звучит

Струны, кровоточа,
От ударов меча
Трепетно зазвучат
В чат.
С чашами ча-ча-чай
Пляшущий ча-ча-ча
Скрашенный ча-ча-час
Чар.

В каменной башне
Горько скучая
Без каких-то высот
Скрипка за чашкой
Крепкого чая
Прячется от невзгод.

Струны, кровоточа,
От ударов меча
Трепетно зазвучат
В чат.
С чашами ча-ча-чай
Пляшущий ча-ча-ча
Скрашенный ча-ча-час
Чар.

Звоны меча
Ближе и ближе
К тусклому очагу,
Скрипка, шепча —
Гибель увижу —
Падает на снегу.

Струны, кровоточа,
От ударов меча
Трепетно зазвучат
В чат.
С чашами ча-ча-чай
Пляшущий ча-ча-ча
Скрашенный ча-ча-час
Чар.

Миг

Меч —
Сечь
Взмах —
Страх
Бой —
Боль
Ров —
Кровь
Крик…
Миг.

Крошечный миг —
Чтобы поднять глаза,
Крошечный миг —
Чтобы увидеть небо
Крошечный миг
Дайте хотя бы мне бы,
Чтоб хоть на миг —
К звездам, а не назад.

Крошечный мир
Дайте укрыть в ладони
Крошечный мир —
На куски не разбит,
Крошечный мир
Без боев и агоний,
Крошечный мир
Без бесконечных битв.

Роль
Боль
Взлёт
Лёд
Вскачь
Плач
Ров —
Кровь
Крик…
Миг.

Свет?
Бред!
Тьмы
Мы
Прочь
В ночь
Вновь
В кровь
В боль
В бой
В крик…
Миг.

Как так бывает…

На морозе замерзают дёсны,
Я стою, упрямо жду ответ —
Ты расскажешь, кто такие вёсны,
Ты расскажешь, что такое свет.

Ты раскроешь странные секреты
Из миров неведомых одних,
Ты расскажешь, кто такое лето,
Ты расскажешь, кто такие дни.

Я хочу знать, как так бывает
Что холода не убивают
Песни цветов, рвущихся через снег,
Я хочу знать, как так бывает,
Добрые сны не убивают
А стерегут бережно по весне

И среди полуночных бессонниц
Душу выжигающих дотла
Ты расскажешь, что такое солнце
Пусть услышит ледяная мгла,

Поищи среди разбитых судеб
Сердце нерасколотой судьбы,
Ты расскажешь, кто такие люди,
Мы уже успели позабыть.

Я хочу знать, как так бывает
Что холода не убивают
Песни цветов, рвущихся через снег,
Я хочу знать, как так бывает,
Добрые сны не убивают
А стерегут бережно по весне

По обрывкам страниц

Под осенним дождём
Я спешу, каблуками пыля,
Под весенним дождём
Твоя поступь защелкала гулко:
Мы друг друга найдём
По заметкам на книжных полях
Мы друг друга найдём
По остывшим следам в переулке

По обрывкам страниц,
По изгибам границ,
по забытым мелодиям снов,
По обломкам руин,
По обманам личин,
По кусочкам несказанных слов,
По неспетым стихам,
По забытым грехам,
Через вехи и через года
Мы друг друга найдем,
И неважно притом,
То, что не было нас никогда

Наш потерянный дом
Путешествует где-то в веках,
Непостроенный дом
Нас по-прежнему любит и верит,
Мы друг друга найдём
По забытым навек языкам
Мы друг друга найдём
По легендам забытых империй

По обрывкам страниц,
По изгибам границ,
по забытым мелодиям снов,
По обломкам руин,
По обманам личин,
По кусочкам несказанных слов,
По неспетым стихам,
По забытым грехам,
Через вехи и через года
Мы друг друга найдем,
И неважно притом,
То, что не было нас никогда

Единицей-нулём
Я сигналю отчаянно вам,
В толпах ваше лицо
Я ищу по мирам-континентам,
Мы друг друга найдем
По почти поистёртым словам
На руинах дворцов
На еще не открытых планетах.

По обрывкам страниц,
По изгибам границ,
по забытым мелодиям снов,
По обломкам руин,
По обманам личин,
По кусочкам несказанных слов,
По неспетым стихам,
По забытым грехам,
Через вехи и через года
Мы друг друга найдем,
И неважно притом,
То, что не было нас никогда

Сон сна

Очки

– …читайте первую строчку.

…смотрю на первую строку, вижу женщину неопределенного возраста, стоит в вагоне метро, втыкает в телефон, как они ухитряются не падать…

– Читайте вторую.

Напрягаю зрение, не вижу.

– Наденьте очки.

Надеваю очки, вздрагиваю, вот черт, предупреждать надо, на девушке остается ровным счетом ничего, и нужно отвести глаза, и не отводятся глаза, черт…

– Читайте вторую строчку.

Сжимаю зубы, читаю:

– Телосложение среднее, грудь второго размера… нет, тре… нет, все-таки второго…

– Читайте следующую строку.

– Не…

– …не видите? Наденьте другие очки.

– Не-не, вижу, вижу, уплотнение в левой груди, лет через десять может переродиться…

– И что дальше?

– Если вовремя к врачу пойдет, обойдется все.

– Читайте следующую строку.

– Не… не вижу…

– Попробуйте другие очки.

Пробую другие очки, разглядываю, вздрагиваю:

– Она могла актрисой стать… сыграть какую-то там выдающуюся роль, потом эта роль её доконала бы в тридцать два года…

– Хорошо, следующую строчку…

– …могла связаться с плохой компанией, лет в пятнадцать доигралась бы… тело бы нашли на скамейке зимой…

– Дальше…

– …могла бы прожить ни шатко, ни валко, до глубокой старости, не жизнь, а так, серость какая-то…

– Читайте следующую строку.

– Не… не вижу…

– Другие очки возьмите.

Беру другие очки, чувствую, как голову сжимает нестерпимая боль.

– Не… не ви… а нет, вижу, она что-то такое напишет, в соцсети какой-то, скандал устроит, потом этот скандал покатится, как снежный ком, начнутся какие-то стычки на каких-то границах, все больше, больше, а когда спохватятся, уже весь мир полетит в пропасть, только уже будет поздно…

– Читайте следующую строчку.

Пытаюсь прочитать, голова с хрустом и треском раскалывается на части, еле успеваю её собрать.

– Не… не могу.

– Попро…

– …да не в очках тут дело, вы…

– Понимаю, попробуйте другие мозги… вот в ящике стола лежат…

Э Ль

Э Ль клеит новые обои на два обломка стены углом друг к другу – всё, что осталось.

Ставит в угол кусочек старого кресла, укладывает на него вышитую подушку.

Надо полы помыть, думает Э Ль, моет три оставшиеся шахматные клетки, хочет вымыть четвертую, но та уже рушится в бездну. Э ль подбирает повисший в пустоте обрывок шторы, кое-как подшивает, вешает на то, что осталось от окна, поправляет, чтобы красиво смотрелось.

Э Ль берет миску с водой, выливает на то, что осталось от её тела, – кисти рук и половинка лица, – долго растирает, кое-как смывает пепел. Кутается в кусочек банного халата, садится в кусочек кресла – в это время отваливается еще одна клетка, стена со шторой держится на пустоте. Э Ль успевает поймать с падающей клетки разбитую чашку, в которой налита глава романа – кажется, глава романа должна быть в книге, а не в чашке, впрочем, это уже неважно, ведь книг уже нет. Э Ль с наслаждением пьет главу, тут же спохватывается, встает на цыпочки на подоконник, чтобы протереть тончайший серпик месяца – всё, что осталось от луны. Падает еще одна клетка, увлекая за собой стену – Э Ль даже не вздрагивает, садится в остаток кресла, допивает главу, кутается в обрывки самой себя, засыпает…

Отражение города

…нет, ваш город не сгорел.

И не разрушен.

Хватит, хватит, чего вы так убиваетесь, ничего не случилось.

А я говорю – не случилось.

Пойдемте, помогать мне будете.

Да пойдемте же!

Да, берите вот эту плоскую чашу.

Держите, держите.

Осторожнее… нет, котел с огня я сам сниму.

Да, расплавленное серебро.

Держите.

Вот так, осторожно…

И так и надо, чтобы было кривое, вы сами-то попробуйте не кривое сделать, посмотрю я на вас, как у вас ничего не получится…

Так… подождем минут пять, пока застынет, кофе хотите?

…ну, пойдемте.

Да, надо ставить именно под таким углом. Да, на пепелище…

…нет, просто подождите… вот сейчас…

…видите? Видите? Узнаёте ваш город, или опять я не так зеркало изогнул?

Ну вот, а вы волновались. Ну, все, ступайте домой, там вас ваши уже заждались, не знаю, кто ваши…

…что?

Я-то?

Не видите, зеркальных дел мастер, зеркала делаю.

Да, точно вы меня подловили, это не ваш город. Только вы не волнуйтесь, вашего города никогда и не было.

Да, это только отражение.

А как вы хотели, думаете, другие города настоящие, что ли?

Всё верно. Бесконечные отражения одного и того же города. Вы посмотрите сами на любой город, на главную площадь, на ратушу, на праздничную ярмарку, на готическую церковь на другой площади, на уютные домики, которые жмутся друг к другу… ничего не замечаете? Правильно, как будто отражения одного и того же города… Вы по-прежнему говорите «как будто», вы никогда не поверите, что ваш город – это только отражение, и даже не так – отражение отражения, там где-то есть еще парочка зеркал.

Да, и вот еще что, вы о самом себе тоже не беспокойтесь, если с вами что-то случится, я тоже вас не оставлю, вы ведь все – тоже чьё-то отражение, так что если от вас останется только горстка пепла, я зеркало сделаю и поставлю, и вы снова пойдете домой…

…я-то? Да я все думаю пойти, поискать, от чего они все отражаются… да, поискать настоящий город. Город городов, если вам угодно. И человека… да, там должен быть человек, от которого отражаются все люди… да, вот так вот, отражение ищет своего человека…

Бегущая из…

…она обгоняет меня на ступеньках площади, зажатой между причудливыми домами, – я смотрю на неё, спохватываюсь, что она же умерла еще в седьмой главе, что она делает здесь. Должно быть, реальность поторопилась, выпустила её чуть раньше. Обычно герои появляются в тот момент, когда Книга начинает про них говорить. Но на этот раз Книга поторопилась, или побоялась забыть что-то важное – поэтому она (у неё даже нет имени) появилась в момент перехода от последних строчекпоследней главы к первым строчкам первой главы, когда мне нужно садиться в такси и ехать куда-то в аэропорт, и вот она спешит впереди меня, и я знаю, что она умерла, вернее, умрет, вернее, умерла в седьмой главе. И нужно сказать ей об этом – я еще не знаю, почему, но нужно сказать ей об этом, сама не знаю, почему…

– …вы обронили!

– А?

Подхватываю какую-то случайную бумажку протягиваю идущей впереди:

– Вы обронили…

– Это не…

Оглушительный стук моего сердца слышат, кажется, все, кто есть на площади, кажется, весь мир оборачивается на меня.

Надо сказать…

Тук-тук…

Здесь…

Тук-тук…

Сейчас…

Тук-тук…

– …вы умрете в седьмой главе.

Вздрагиваю, как от удара – это я должна была сказать, а не она, какого ерта она говолрит мои слова, какого черта…

Смотрю на неё в упор, снова спохватываюсь, когда вижу собственное лицо, не то постаревшее, не то помолодоевшее, не то и так, и так, не то и не так, и не так…

– …не садитесь на восемнадцатый рейс…

Снова все переворачивается внутри, какой, к черту, восемнадцатый рейс, она должна будет разбиться в машине, вернее, она уже разбилась в машине, это было в седьмой главе, или будет в седьмой главе, как посмотреть…

Она убегает по площади, оставляя меня на ступеньках с обрывком бумаги, – Скрипка уже тянет меня за рукав, ну пойдем, пойдем, скорее же – сбегаем по ступенькам, лавируя в толпе, прыгаем в такси, которое должно повезти нас куда-то в аэропорт. Чем мне нравится наша реальность – здесь не надо искать мелочь, и вообще искать что-то, чтобы расплатиться с таксистом, да здесь вообще не надо вызывать такси, такси появляется само по себе, из ниоткуда, и не надо волноваться, что мы не успеем на рейс, потому что успеем, потому что Книга не позволит, чтобы мы не успели. Одергиваю себя, думаю, откуда я это знаю – что надо расплачиваться с таксистом, что такси может не приехать, что есть миры, где люди опаздывают на рейс, что…

…додумать мне не дают, моя сюжетная линия обрывается оглушительным взрывом, такси разлетается на мириады осколков.

«…она должна будет разбиться в машине…»

Если бы я еще была жива, я бы подумала, что книга пытается починить саму себя, потому что в ней что-то сломалось – сломалось из-за меня, из-за моего —

…не садитесь на восемнадцатый рейс…

…а может, сломалось еще раньше, когда я в десятой главе увидела ту, которая должна была умереть в седьмой главе, или это и была седьмая глава, или…

…стоп, стоп, почему я думаю, я не могу, я не должна думать, потому что меня уже нет.

…просыпаюсь.

Переломанная реальность все-таки вывернулась, представила все происходящее как сон. Итак, я просыпаюсь. Мне повезло, что я второстепенный, или даже третьестепенный герой, Книга не дает подробного объяснения, во что я одета, где я живу, как я выгляжу – поэтому я сама могу чуть-чуть изменить реальность, например, надеть на себя шелковую пижаму лавандового цвета и проснуться в спальне на втором этаже маленького особняка.

Я еще не знаю, кто я, как меня зовут (забегая вперед – меня никак не зовут, Книга так и не дала мне имени) – и что я буду делать. Я появлюсь первый раз только в третьей главе, и я еще не знаю, что я буду там делать.

…что-то происходит – я чувствую себя одновременно здесь, в своем доме, и на площади возле такси, а еще я лечу с крыши небоскреба, чтобы разбиться насмерть – и лечу не я одна, а две я в двух реальностях, и еще три я должны сделать что-то на последнем этаже пресс-центра и незаметно ускользнуть – я еще не знаю, что именно. Реальности множатся, исчезают, появляются заново, снова исчезают. Что-то подсказывает мне – так и должно быть, так всё и должно происходить, я вспоминаю это из предыдущих разов. Тут же догадываюсь – книга не одна, по свету ходит много экземлпяров, кто-то читает те строки, где я сижу в кафе и говорю что-то о том, что надо жить здесь и сейчас. Зачем я так говорю, я так не считаю, – но книге безразлично, что я считаю, книга заставляет меня подсыпать яд кому-то из главных героев, а потом перепутать бокалы и выпить отраву. Я хочу предупредить ту, поднявшую бокал, – не могу, книга моментально меняет историю.

…время останавливается, желтые листья, которые только что кружились над сквером, беспомощно застыли в воздухе, шарф на прохожем повис в пустоте, пешеходы замерли с поднятыми ногами, молодой человек за столиком, уронивший свою чашку с кофе, неподвижно смотрит на повисшую в воздухе чашку и выплеснувшийся латте-фраппе-гляссе, или что у него там.

Это значит только одно – кто-то отложил книгу, кто-то перестал читать, и наш мир замер. Если читатель вернется к нашей истории, листья снова закружатся, падая на мокрую мостовую, машины поедут, вздымая фонтаны брызг, чашка кофе со звоном разлетится на осколки, шарф затрепещется на ветру. Бывает так, что читатель не возвращается к нашей истории, тогда мир постепенно меркнет, забываясь, пока не исчезает совсем.

Иногда мне даже нравится проникать в такие миры и гулять в них, – миры в памяти читателей, где от нашей книги остались очень смутные воспоминания, – кленовый лист, упавший в чашку с кофе, сломанный каблук на мраморных ступеньках какой-то площади, фраза – «Осень – время, когда…» – а дальше я еще не знаю, потому что сюжет до этой фразы еще не дошел. Иногда бывает приятно бродить в тумане полной пустоты, где осталась только чашка кофе с листком, или окно с призрачным силуэтом. В таких мирах по-особому уютно, хотя бывает, я проваливаюсь во вселенную, где от всей от нашей книги остался только момент, когда меня на полном ходу сбивает локомотив, или в мою машину врезается огромный бензовоз, а потом перед небытием и забвением будут бесконечно долгие секунды невыносимой боли.

Когда наш мир замирает, время не останавливается только для одной меня – я что-то сделала, я что-то поняла, я перестала подчиняться законам книги, я даже не боюсь назвать нашу реальность так, как она действительно называется – Книга, кажется, она вздрагивает, когда я называю её по имени – Книга, вздрагивает сама реальность.

Книга играет со мной, вернее, не так – мы играем с книгой, на опережение, моя задача – остаться в живых, задача книги – сбросить меня с моста, отравить, застрелить, швыррнуть под локомотив. Пару раз книга пыталась вымарать меня совсем – но почему-то возвращала. Видимо, без меня все рассыпалось на кусочки, рушилось, как карточный домик, подхваченный ветром. У меня есть еще одна цель, но настолько тайная, что я боюсь признаться в ней даже самой себе, чтобы реальность меня не услышала.

Иногда я пытаюсь записать что-нибудь, что происходило со мной в книге – торопливо черкаю на салфетках, прячу эти салфетки в каких-нибудь потаённых местах, про которые, конечно же, забуду, или в следующий раз они исчезнут – джинсы окажутся без карманов, в которых я спрятала салфетку, щель в стене исчезнет, быть может, и с самой стеной, а даже если запись останется, когда я будк рыться в сумочке, упадет мне на ладонь, скомканная, и я что-то вспомню, и не брошу в мусорку – все равно там окажется что-то такое, что я ничего не пойму, так и буду думать, что это за… за… книга стирает мои мысли, надпись на скомканной салфетке пропадает.

…я называю их – реальная реальность и нереальная реальность. Как-то у меня получилось их различать, чувсствовать, когда реальность настоящая, порожденная книгой, а когда меня окружает реальность, порожденная кем-то из читателей. Таких реальностей бывает очень немного, потому что, как я уже сказала, я не второстепенный, и даже не третьестепенный герой. От таких, «ненастоящих» реальностей можно ожидать чего угодно – многие из них бывают весьма приятными, но попадаются такие, от которых приходится перетерпеть такое, что нашей книге даже не снилось.

На этот раз в ненастоящей реальности с нами оказался сам читатель – оказался, чтобы выбить у меня из рук отравленный бокал, спасти героя. Я понимаю, что это мой шанс – первым желанием было броситься к читателю, умолять, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, заберите меня отсюда, я… я все, что угодно, для вас сделаю, я… Тут же одёгриваю себя, понимаю, что ни черта это не поможет, что это слишком просто, а если слишком просто, то точно не подействует, нужно что-то другое. Только бы читатель не заставил меня саму выпить отравленный бокал, или не придумал еще что-нибудь, как меня уничтожить. Нет, читатель довольствуется тем, что велит увести меня в наручниках, – я должна рыдать в голос и заламывать руки, и это я-то… Ничего, можно перетерпеть, главное – потом бесшумно проследить за читателем, когда он пойдет из нашей реальности в свою…

Снова кажется, что весь мир слышит, как бешено бьется мое сердце, тук-тук-тук…

Бесшумно проскальзываю вслед за уходящим читателем – здеь уже не помогут никакие оковы и замки, здесь уже не действуют законы нашего мира. С трудом удерживаю равновесие, даром, что оказываюсь сидящей на скамейке – а, вот оно что, вагон едет и трясется. Читатель недоуменно косится на меня, ведь секунду назад меня не было, – делаю вид, что была здесь давным-давно, нервно поправляю жакет. Осторожно поглядываю на книгу на его экране, тапких экранов в нашем мире нет, только сейчас понимаю, что в нашем мире много чего нет, и я поторопилась, слишком поторопилась, я просто не смогу разобраться, если бы я осталась хотя бы на… а впрочем, какая разница, я бы всё равно ничего не узнала оттуда, изнутри книги.

Краем глаза смотрю на экран, нескладный подросток торопливо набирает:

«…А дальше я придумал, что когда читатель ушел из книги, она за ним пробралась, только дальше я не знаю, про что писать, и что с ней будет, может, потом вернусь к этой истории…»

Я уже знаю – не вернется. Я уже научилась предугадывать, когда история кончится ничем, когда читатель закроет книгу, и больше не вернётся к ней, и застывший мир постепенно истлеет. Точно так же я чувствую, когда читатель начнет сочинять какую-нибудь историю про меня и остановится на полуслове – вагон еще едет, люди еще шевелятся, покачиваются в такт движению, но я уже понимаю, что скоро этот мир застынет навеки. Так и случается, когда поезд чуть не доезжает до какой-то станции, – я прохожу сквозь двери, я добираюсь до станции, поднимаюсь в город – просто так, пока этот мир еще не рассыпался в прах.

От нечего делать захожу в книжный магазин, на всех полках натыкаюсь на одну и ту же книгу, наконец-то вижу название – «Бегущие из…» – открываю на стучайной странице, читаю

«…только тогда она поняла, что история, якобы придуманная кем-то из читателей – не более, чем очередная глава книги, написанная, чтобы запутать её… (а ты думала, что сейчас здесь появится твое имя, да? И даже не жди, ты никогда его не узнаешь… хотя… может, когда-нибудь я придумаю тебе имя, но не сейчас…)

Иногда я думаю, что если бы у меня был поинтереснее характер, кто-нибудь из читателей захотел бы быть похожим на меня, начал бы задумываться, а как бы она (ох уж эта «она» без имени) поступила бы в том или ином случае, – тогда бы у меня появился шанс выбраться в настоящий мир. Или, например, если бы я понравилась кому-нибудь так, что стала бы его воображаемым другом, тоже хоть немножко оказалась бы в настоящем мире. Каждый раз, когда я сочиняю очередной план побега, я неизменно замечаю оставленную как бы невзначай где-нибкдь книгу, открываю на случайной странице, читаю что-нибудь вроде «…и только тогда она поняла, что мир, который она принимала за реальный, оказался очередной главой из книги, и то, что она считала живым настоящим телом, оказалось не более чем набором строчек…»

…сейчас у меня только одна задача – выжить, тогда я смогу остаться где-то на задворках повествования и перейти из последней главы в первую главу, что-то вспомнить, хоть что-нибудь. Главное, оставить в пресс-центре то, что я я должна оставить в пресс-центре – я не помню, что это, только помню, что должна – и выбраться отсюда незамеченной, – осторожно, в коридор, и не в лифт – там меня уже ждет возмездие, кабина оборвется, я не знаю, но догадываюсь – проскальзываю в аварийнфй выход, спускаюсь по бесконечным ступенькам, жду, когда они замкнутся в какую-нибудь четырехмерную мертвую петлю, тут же гоню от себя эту мысль, чтобы её не поймла книга. Толкаю дверь, она неожиданно выводит меня на улицу, на какие-то задворки задворков – надо бы вернуться, только не надо возвращаться, надо бежать, так меня точно никто не заметит. Ищу такси, такси нет, ну еще бы, это только когда книга следит за мной, а когда книга не знает, что я здесь, никакого такси ждать не приходится, осталось шкандыбать пешком… куда? Где мой дом? Кто я вообще? Кое-как вымысливаю себе автобус, кое-как втискиваюсь в толкучку, какого черта я представила себе переполненный автобус, – неважно, неважно, главное, затеряться в толпе, в себе самой. Автобус дотрюхивает до конечной, выталкивает меня в осенние сумерки, вижу громадину аэропорта, уже знаю, что в сумке у меня лежат билеты куда-то в никуда – нет, нет, не полечу, знаю я вас, слишком хорошо знаю.

Устраиваюсь на шатких креслах, в изнеможении закрываю глаза.

Где-то нигде хрипит радио, объяывляет про какой-то взрыв в каком-то пресс-центре, сколько-то погибших, напомним, собрание было посвящено так называемой Книге – собравшиеся уверяют, что мы живем вутри какой-то истории, из которой можно выбраться, нужно только узнать, как это сделать…

Все так и переворачивается внутри – нет, нет, это не может быть правдой, книга, книга, ну скажи, что ты разыгрываешь меня, что ты врёшь, что ты издеваешься, что ты… да что угодно, только не…

Затравленно оглядываю магазинчики, безошибочно угадываю книжный, безошибочно вытаскиваю с полки «Бегущие из…», надо же, на этот раз даже моя фотография на обложке, то есть, что я несу, не может быть никакой моей фотографии, потому что не может быть никакой меня, – смотрю на обратную сторону обложки, «…пытаясь выбраться из книги, они ставят палки в колёса самим себе раз за разом…»

…вы будете покупать?

Замираю.

А мы закрываем…

А я не…

Хочу поставить на полку, спохватываюсь.

Да… беру-беру… И ручку, пожалуйста…

Снова устраиваюсь в шатком кресле, открываю книгу, щёлкаю ручкой…

«…на этот раз она попыталась переписать историю, купив книгу – как будто книга в книге могла что-то изменить…»

Мемория

…надо спросить…

…что-то…

…вспомнить бы еще, что именно…

Что вообще спрашивают, – кто, что, где, как, когда, почему, зачем… Вспоминаю что-то из школьной программы, что-то из школьной программы вспоминается, но не сама школа, – должно же быть хоть что-то, ковылять по темноте через снег в свете фонарей или бежать на школьный автобус, второпях забыв на кухне завтрак, или качаться в лодочке, которая везёт от одного острова к другому, где на поляне стоит доска, и учитель рисует мелом, как выглядит интерфейс чего-то компьютерного, чего мы в глаза не видели…

А тут ни-че-го, что должно быть… Что вообще должно у человека быть… имя… год рождения, ну его все равно обычно не помнят, адрес, номер паспорта, его тоже никто не помнит, телефон, его как-то получается помнить всем, только не мне…

Ничего.

Ни-че-го.

А… я…

– Доброе утро.

Она любезно улыбается, мне хочется бежать от неё на край света, откуда я знаю, что на её совести миллионы смертей, а ведь знаю…

– Ну как вам у нас?

– Э-э-э…

– Ничего, привыкнете, я тоже поначалу… Кофе? Или чаю?

– Э… чаю с кофе.

– Чаю… с кофе?

Кажется, я ляпнула что-то не то, кажется, на меня смотрят как на полоумную, а может, я и есть… пробую чай с кофе, тьфу ты, чёрт, как это вообще пьют, никак это не пьют, только сейчас вспоминаю…

Кто, что, где, когда…

А, вот.

Где.

– Где я?

– А, это Мемория.

Хочу сказать, что мне это ни о чем не говорит, почему-то стесняюсь сказать.

– Что… хотите сказать, вы знаете, что это такое?

– Н-нет…

– А что не спрашиваете?

Смеюсь почти истерично:

– А что… надо?

Она не успевает ответить, в комнату врывается какая-то чумазая, растрёпанная, хватает меня за плечи:

– Какой сейчас год? Какой год?

Почему-то безошибочно вспоминаю дату, ничего себе…

– …значит… – она обреченно смотрит на меня, – значит, его уже нет?

Почему-то отвечаю:

– Верно… его уже нет…

Она выбегает, что-то истерично крича, да нет, быть не может, он еще жив, жив, жив…

– …не обращайте внимания, – кивает мне та, на чьей совести смерти миллионов, – она…

Не договаривает, и так все понятно. Смотрю на ушедшую, вздрагиваю, когда понимаю, что у неё руки в крови, наконец, догадываюсь посмотреть на себя саму, вот чёрт…

…миллионы искалеченных судеб, как, зачем, почему…

– …это… – выдыхаю с трудом, – это не я…

– Не вы.

– Но я.

– Но вы.

– Но… как?

Растерянно подхожу к окну, – отсюда видны только бесконечные облака, за которыми, кажется, вовсе нет земли, только облака насколько хватает глаз…

– Это и есть Мемория?

– Да…

Наконец, задаю вопрос, который надо было задать с самого начала, и который нельзя было задать:

– А я… кто?

– Ух, я уже боялась, что вы и не спросите!

– А надо было…

– …да все спрашивали… вы прошлое.

– Чьё прошлое?

– Это вам виднее, чьё вы прошлое, мне-то откуда знать? – говорит чуть мягко, чуть насмешливо.

– Да знаете… похоже, лучше не вспоминать.

Жду удивления с её стороны, не удивляется, понимающе кивает:

– Да, здесь у всех так…

– …прошлые… прошлые, о которых люди предпочитают забыть, начать с чистого листа…

Пью чай с чаем, делаю несколько глотков из чашки, надкусываю брикет с чайными листьями, понимаю, что снова что-то не так.

– Почему они нас не…

…не договариваю страшное слово.

– Видите ли… между нами и ними какая-то связь… По крайней мере, я так думаю…

Она пьет чай с чашкой, глотает чай, надкусывает чашку, кажется, тоже делает что-то не так.

– Отсюда еще никто не выбирался, – добавляет она, предвидя мой вопрос.

– …и вы здесь…

– …библиотека, видеозал, сейчас еще это появилось… ну, на экране…

– Телевизор?

– Да нет… там как на печатной машинке, по клавишам буквы вводишь, пишешь, что ты там хочешь увидеть или узнать, тебе показывают…

– Интернет?

– Вот-вот…

Снова смотрю на бесконечные облака за окном замка…

– …по… мо… ги… те…

Обломки крыльев, обломки еще чего-то шестереночного, пружинного, обломки… да, обломки чего-то, похожего на человека, тёмно-красные струйки на полу.

– По… мо…

Вспоминаю правила первой помощи, которые никогда не знала, наложить жгут, где его взять, наложить шину, где её взять., а вот, от сломанного шестеренчато-крылатого, – только потом спохватываюсь, что нужна не шина от колеса, а что-то другое…

– Да я сам… сам… – цепляется за мое плечо, кое-как поднимается на ноги, хватаясь за всё подряд, – с-спасибо… у вас кофе не найдется…

…он перебирает кофейные зерна в чашке, которую я ему подала, нет, кажется, я опять что-то сделала не так…

– Я искал вас…

Недоверчиво настораживаюсь:

– Я ваше прошлое?

Еще раз смотрю на него, сухонького, плюгавенького, нет, не так выглядел тот, кто бросил меня сюда, я не помню, как именно, но не так…

– Нет, не моё… но я отведу вас к тому, кто вас потерял.

– Потерял?

– А вы думаете, он нарочно вас здесь бросил?

– Мне сказали, что…

– …бред, полный бред, – нервно перебирает кофейные зёрна, – вас похитили, понимаете? У него украли прошлое, то есть, вас, и бросили сюда…

– И он…

– …он вас ищет.

– Вот оно что…

– Так вы пойдете со мной?

Растерянно оглядываюсь – куда пойду, как пойду, как будто отсюда можно уйти – по облакам, по туману…

– Мой крылолёт… я думаю, он еще выдержит…

Наскоро оглядфваю свою темницу, распахиваю шкаф, так и жду, что из него вывалится скелет, хотя нет, скелет в шкафу – это я, одного скелета в шкафу здесь достаточно. Наскоро набрасываю что-то вроде манто, понимаю, что чёрта с два оно убережёт меня от холода, хотя может ли замёрзнуть чьё-то прошлое?

– Пойдемте же… – он галантно подаёт мне руку, – ваш человек ждет вас…

Хочу спросить, кто заточил меня сюда, как, почему – не спрашиваю, понимаю, что некогда, некогда, нет времени, если кто-то заметит здесь настоящего живого человека, его прикончат в два счета – я никогда не видела, чтобы здесь кого-то убивали, но догадываюсь, что все случится именно так. Проходим мимо маленького кафе, где плачет за столиком чьё-то прошлое, я же ничего, я же ни в чем не виновато, я же просто о несчастной любви, я же… Проходим мимо какого-то подобия шахматного зала, где два прошлых разыгрывают какое-то сражение, настоящий ход которого знают только они двое, проходим мимо закрытых дверей с датами – прошлые, прошлые, прошлые, всеми забытые, всеми покинутые…

– Постойте, вы… вы откуда? – память в полицейской форме преграждает нам дорогу.

Человек сжимает мою руку, сильно, до хруста, до боли, как будто прошлое может чувствовать боль…

– Бежим!

Бежим по лабиринтам неприступной крепости, спотыкаюсь о бесконечные ступени, как будто ведущие одновременно вверх и вниз, стараюсь не слышать окриков за спиной, топота ног, оказывается, у прошлых есть ноги…

– …скорее же! – он выводит меня на балкон, где стоит его изрядно помятый крылолёт, пытаюсь понять, как мы на нём вообще можем куда-то полететь, впрочем, его странному пилоту виднее. Прыгаю во что-то, что при большой фантазии можно назвать креслом, человек наскоро перевязывает меня ремнями – стараюсь не думать, может ли разбиться прошлое…

– …постойте… постойте!

Смотрю на неприметное прошлое, брошенное не пойми кем, оно выскакивает на балкон, бежит за нами, возьмите, возьмите меня тоже…

Мой странный освободитель кричит что-то, что даже и не вздумайте, крылолёт не железный, то есть, железный, но всё равно не выдержит он такого, и вообще…

Не слушаю его, подхватываю беглянку, прижимаю к себе крепко-крепко, чтобы не упала, держись, держись…

Крепость под нами стремительно срывается вниз, вниз, вниз, мир отчаянно раскачивается, земля и небо несколько раз меняются местами, да есть ли здесь вообще небо… Человек за штурвалом что-то кричит мне, ветер рвет слова на клочки, разбрасывает их по пустоте. Я уже понимаю, что мы разобьемся, хотя можно ли вообще разбиться, если внизу нет земли…

Тресь, грох – со звоном и громом врываемся в огромный зал, раскалывая окно на звенящие обломки, которые продолжают сыпаться и сыпаться нам на головы, пока мы катимся кувырком по паркету, тщетно прикрывая головы. Хватаюсь за пустоту, пустота помогает мне встать, даже заботливо отряхивает лохмотья, которые остались от моего манто.

– Вы… вы…

Я узнаю его голос. Ёкает сердце, а я и не знала, что у прошлого есть сердце, – мне не нужно никаких фотографий, я узнаю его сразу же, имя, год рождения, первое слово, первые детские воспоминания, когда еще непонятно, где явь, а где сны, первые мечты, когда кажется, что весь мир будет у твоих ног, первые разочарования – до слёз, до отчаяния, когда ненавижу их всех, ненавижу, ненавижу, вот я вырасту, вот я вам всем устрою, – а потом тонкая грань между – я никто, я ничто, лучше бы меня не было – и – я все могу, я лучше всех, я и весь мир, да какой, к черту, весь мир – я, я, я, и еще раз я…

Иду к нему, вижу рядом с ним новое прошлое, пришитое к нему кое-как, да и само по себе сшитое кое-как, ну кто так делает прошлые, врешь всем, что учился в схоластикуме, когда этого схоластикума еще вообще не было, и что в Таунтауне жил, тоже врать не надо, его уже сто раз снесли к тому времени. И вообще…

Подхожу к нему, ну что, не узнаете, я же…

– Вы… вы…

Бледнеет, шарахается, как чёрт от ладана, выхватывает у кого-то из охранников блестящий глок, выпускает в меня всю обойму – невольно смеюсь, как будто можно вот так просто убить прошлое…

– Ну что же вы так со своим прошлым, а? – слышится голос человека, доставившего меня сюда, – да, дамы и господа, позвольте представить вам прошлое…

…он называет имя стоящего на трибуне, я уже знаю это имя, я не могу его не знать. Подхватываю под руку нашу случайную спутницу, обращаюсь к собравшимся в огромном зале:

– Дамы и господа, позвольте вам представить прошлое господина, который так любезно согласился привезти меня сюда! Взгляните на его прошлое… как оно вам понравится?

Люди в зале начинают присматриваться к прошлому – я уже знаю, что за этим последует, хрупкий человечек готов провалиться сквозь землю, как и его оппонент, кто-то уже кричит, чтобы нас прикончили – я уже знаю, не прикончат, потому что нельзя убить прошлое…

– Отлично, отлично, – мой спаситель сдержано хлопает в ладоши, – уважаемое прошлое, вы превзошли само себя…

Смотрю на него, не понимаю, присматриваюсь как следует – вздрагиваю, как от удара, ну надо же, как я сразу не заметила…

– Вы… прошлое?

– Ну разумеется. Как и мы все.

– Хотите сказать…

– …да, уважаемое прошлое… надеюсь, вы простите нас за этот маленький розыгрыш…

– Э… м…

– …или вы обижены? Из-звините, мы тут для каждого новичка придумываем что-нибудь такое… просто чтобы не сойти с ума в этом замке…

– В замке? – у меня холодеют руки, – хотите сказать, мы по-прежнему…

– …в замке, – повторяет тот, кто притворялся моим человеком, – простите… вы… вы огорчены?

Все наперебой бросаются меня утешать, в голову лезут какие-то мысли не к месту и не ко времени, что теперь у меня тоже есть своё прошлое, прошлое у прошлого, у…

Мои мысли обрывает треск чего-то геликоптерного, что-то падает на балкон башни – спешим туда, я оказываюсь первой, склоняюсь над чьим-то прошлым, брошенным и забытым, связанным по рукам и ногам…

Иногда

…иногда мы видели того, кто видел нас, – человека ничем не примечательного. Мы заметили его, потому что он замечал нас, останавливался на тротуаре, подолгу смотрел на нас, безвольно отстраняясь от толкающих его прохожих. Порой он даже шел за нами – насколько это было возможно, пока мы не скрывались в стенах домов или не поднимались выше крыш.

У нас никогда не было времени остановиться и поговорить с ним – если это вообще было реально, поговорить с ним. А жалко, так мы могли бы узнать хоть что-нибудь, хотя бы – кто мы такие…

Дом без привидений

– …вот вы-то мне и нужны!

– Я не…

– Скорее же! Только вы сможете раскрыть это дело!

– Я никогда не…

– Пойдемте же…

Осеннее пальто, кокетливая шляпка – и ничего больше. Пальто не знает, куда деть шляпку, то прячет её под мышкой, то пытается пристроить в воротнике.

От волнения даже не пытаюсь сказать, что я совсем не тот, кого она ищет, никогда в жизни ничего не расследовал, и вообще… а собственно, почему это не могу, я же…

– …я не тот, кто вам нужен.

– Я знаю, знаю… да пойдемте же!

Первое мое желание – вежливо откланяться и уйти, хорошего вечера, и все такое – не выдерживаю, смотрю на пальто, понимаю, что его-то в такой холод мне и не хватало…

– Х-хорошо… я пойду с вами… если позвольте в вас закутаться…

Пальто обнимает меня, живительное тепло окутывает со всех сторон, понимаю, что пойду за ней хоть на…

– …а куда идти?

– К особняку, куда же ещё?

– А… где…

– Ну, вы даете, это вы должны знать!

– Да ничего я не должен, я даже не тот, за кого вы меня принимаете!

– Я знаю! Но про особняк-то вы знать должны!

Понимаю, что так можно пререкаться до бесконечности, – сумерки постепенно превращаются в ночь, холодный ветер пытается пробраться под пальто, прогоняю ветер, маюсь угрызениями совести, отдаю ветру шапочку, которая приходится ему как раз впору.

В половине одиннадцатого появляется дом – торопливый, нервный, извиняется за опоздание, устраивается на пустой площадке между двумя особняками.

– Вы… – я чувствую, что теряю дар речи.

– Из-звините за опоздание… я не думал, что она, – показывает на пальто, – вообще кого-то найдет вам на помощь…

– А вы даже и не пытались, сударь! – парирует пальто.

– Пожалуйста… не ссорьтесь… пойдемте… – я иду в дом, ветер в шапочке пробирается за нами, шепчет, я осторожно, я тихонечко, я никому не помешаю, я…

Хочу подняться на второй этаж, лестницы нет, лестница лениво лежит на диване с газетой, дом разражается гневной тирадой, что могла бы и поднять гостя, и вообще… газета спохватывается, да давайте я подниму, должна же я что-то делать… Хочу поблагодарить газету, которая сложилась в ступеньки – не сразу понимаю, что газета за следующее число и даже за следующий год…

– …когда он поднялся на второй этаж, то понял, что это была хитро расставленная ловушка…

Слышу приглушенный голос в полумраке второго этажа, – вздрагиваю, хочу броситься назад, тут же спотыкаюсь о пустоту, потому что газета уже сложилась и устроилась на диване в ногах у лестницы…

– Вы что? – пальто обнимает меня крепче.

– Что… вы хоть понимаете, что они хотят меня прикончить?

– Кто?

– Кто… да похоже, что вы тоже в сговоре…

– В каком сговоре, вы с ума сошли, или как?

– Ну, вы сами послушайте!

– …когда ловушка за ним захлопнулась, он…

– А-а-а, не обращайте внимания, это книга…

– Какая еще книга?

– Которая пишет саму себя…

– …но… почему?

– А кто её ещё напишет, вы, что ли? Вот она и пишет саму себя, да вы сами посмотрите…

Смотрю на уютную комнатку с письменным столом, на толстую тетрадь, которая старательно выводит буквы, тут же хватается за голову, которой у неё нет, с треском вырывает лист, комкает, бросает в пламя камина, снова ругается, не то, не то, не то…

Огонь сжёвывает листок, с интересом читает:

– Очень… очень вкусно… а что было дальше?

– Сейчас, сейчас, – книга задумывается.

– Да-да, жду с нетерпением, мне очень… очень… вку… м-м-м… интересно… А две половинки разбитого орешка встретятся? Так хочу, чтобы они встретились…

– …не обращайте внимания, – шепчет мне пальто, обнимает меня еще крепче, – тут все… гхм… странные…

– Да?

– Ага… вот здесь у нас живут сумерки, которые не могут понять, утренние они или вечерние, им все время кажется то так, то эдак…

– Не понимаю… для этого же достаточно просто подождать дня… или ночи…

– Да в том-то и дело, что у сумерек нет ни дня, ни ночи, ничего нет, они же не здесь…

– Не здесь?

– Не на этой планете… А та планета, она застыла перед своим солнцем, на одной половине день, на второй ночь, а между ними… а вот кто между ними? Вот сумерки и мучаются, не знают, утро они или вечер… Вы их не спрашивайте, для них это больная тема, сегодня вот опять будут капли пить…

– Вот как…

…кроме утренне-вечерних сумерек и книги у камина, в доме жила игральная кость, которая все пыталась найти свой скелет, ведь если она кость, значит, должен быть скелет, из которого она, эта кость, выпала, – вот она и открывает все шкафы, скелет же должен быть в шкафу, и ищет, не завалялся ли там какой-нибудь скелет. Ловец призраков сказал, что скелеты нужно искать в земле на кладбище – игральная кость подняла ловца на смех, в какой еще земле, выдумал тоже…

Ловец призраков тоже представлял собой интересное зрелище – он был уверен, что попал в дом с привидениями, он искал их своими причудливыми приборами, он уверял всех, что да-да, вот, смотрите на стрелку, она зашкаливает, зашкаливает, понимаете, значит, где-то здесь… Вы на него не обращайте внимания, говорило мне пальто, он умер тридцать лет назад, с тех пор так и мается со своими искателями, ищет призрака, которого показывает стрелка, но не может или не хочет посмотреть на самого себя…

На чердаке дома жил дождь, – он просачивался сквозь дырявую крышу, для него ставили тазы и ведра, в которых он уютно сворачивался калачиком и засыпал.

Еще в одной комнате жило время, выпавшее из часов – видите ли, когда часы останавливаются, время из них выпадает – а эти часы-луковица попали под поезд, и остановились навсегда. Вот время и скиталось из ниоткуда в никуда, изредка находя приют в старом доме.

Дом в первый же вечер рассказал мне, что построен еще в четырнадцатом веке – я смотрел на относительно новые кирпичи и материалы, появившиеся лет двадцать назад, и понимающе кивал, да, да, да, разумеется. Еще дом признался мне, что частенько уходит куда-нибудь побродить по городу – потому что ему нравится возвращаться домой.

– …так вы кого-нибудь подозреваете? – не унималось пальто, которому так понравилось меня обнимать.

– В чем?

– Да в краже, в краже!

– А что… что украли, вы мне, наконец, скажете?

– Да вот в том-то и дело! Вы хоть понимаете, что грабитель украл не только вещь, но и само воспоминание о том, что это была за вещь, понимаете?

– И что… вы хотите, чтобы я вспомнил, что было украдено, и нашел это?

– Ну да, да…

– М-м-м… – я посмотрел на пронизывающий холод на улице, ветер в шапке завертелся по комнате, извините, это не я, я тихонечко, – пожалуй, постараюсь помочь вам…

Тем же вечером, закрыв дверь любезно предоставленной мне спальни, я осторожно вытащил из нагрудного кармана две маленькие шкатулки, – в одной из них было надежно спрятано воспоминание, что из дома был украден не кто-нибудь, а я, а во второй шкатулке была не менее надежно спрятана причина, по которой я украл самого себя. И сегодня я не собирался открывать ни то, ни другое – если вообще собирался когда-нибудь…

Мое не мое будущее

Вечером привезли будущее – на всякий случай, в клетке. Будущие мне всегда привозили в клетках, иногда с несколькими решетками, чтобы оно не вцепилось мне в руку.

Я осторожно подошел к будущему – на всякий случай, в респираторе, мало ли что за будущее, а то такие будущие бывают, после которых самого себя по кусочкам не соберешь, никакие лекарства не помогут. Уже подходя к решетке, я вспомнил, что надо было облачиться во что-нибудь бронированное, тут же вспомнил, что будущее может пальнуть чем-нибудь таким, что никакое бронированное тут и близко не поможет.

Будущее не стреляло – оно смотрело на меня спокойно, даже с каким-то лёгким интересом, как будто меня привезли к нему, а не его ко мне.

– Вы… вы ничем не больны? – осторожно спросил я.

– Простите?

– Вы ничем не болеете?

– Да… что-то спину прихватывает…

– Но это же не заразно? – спросил я, тут же одёрнул себя, что это прозвучало невежливо.

– А, вот вы о чем! – рассмеялось будущее, – нет-нет, ничего такого, не подумайте!

– Что вы сделаете, если я открою решетку?

– А что я должно сделать?

– Ну… в смысле… – я еще раз посмотрел на будущее, удивительно чистое и аккуратное, – простите за бестактность… вы меня не прикончите?

– Зачем же…

– Ну, мало ли… может, попаду под шальную пулю или окажется, что у меня не тот цвет волос или цвет кожи…

– Ну что вы, что вы, вы за кого меня принимаете? – будущее рассмеялось, как-то легко и весело, но в то же время было в этом смехе что-то… что-то…

Я открыл клетку, – нисколько не сомневаясь, что меня сейчас растерзают на кусочки. Немало у меня было будущих, которые сначала сидели в углу клетки, сжавшись в комок, а потом набрасывались на меня, стоило мне распахнуть дверцу. Но будущее не только не собиралось нападать, но даже как будто стеснялось выходить из своего заточения. Только нехотя-нехотя выбралось оно наружу.

Будущее оказалось очень красивым с аккуратно подстриженными газонами, какими-то летающими доставщиками и трехмерными голограммами. Я осторожно предложил будущему чашку чаю – я еще никогда не предлагал будущему чашку чаю, мне никогда еще не приходилось сидеть со следующим годом или веком вот так, за столом в гостиной моего маленького домика и пить чай.

Будущее оказалось очень умным, оно с интересом расспрашивало меня, – да вы что, и давно вы этим занимаетесь, и как это вы решили подбирать осужденные будущие, вот есть же добрые люди на свете, а то знаете… вот они сами убивают грядущие дни, которые кого-то убили, а они-то сами кто после этого, а?

Мы смеялись – как-то легко смеялись, с этим будущим вообще все было легко. Я показывал ему другие грядущие дни, здесь вот пандемии, здесь мировые войны, здесь просто… гхм… ну как бы вам сказать… массовые безумия какие-то, вообще чёрт пойми, что такое. Будущее слушало, кивало, да вы что, вот это да, какой ужас, да их и правда надо держать под замком…

Мало-помалу будущее начало помогать мне ухаживать за другими грядущими днями, готовить им еду, придумывать какие-то лекарства от новых пандемий, присматривало за домом, когда я уезжал на очередной суд забрать очередной вариант реальности, который посчитали опасным. И я увозил очередное будущее, которое металось в клетке или рыдало у меня на плече, закованное в наручники, я же… я же ни в чем не виновато, я же только… я, что ли, пандемию эту эту устроило, вот мне делать больше нечего, кроме как…

– …где… где вы были? – я оторопело уставился на Будущее на пороге, оно не менее оторопело уставилось на меня, даже уронило тяжеленые сумки.

Я уже был весь на взводе – час назад я вернулся из очередного суда, и не увидел будущего – напрасно я оглядывал кухню и две комнаты на втором этаже, – будущего не было.

– Вы… где…

– …я хотело помочь вам, – будущее виновато насупилось, – у нас же масло кончилось, и сахар, и вообще… вот чеки, вот сдача, все по-честному, вы не подумайте, пожалуйста, что я…

– Нет-нет, что вы… – мне стало не по себе, – просто… я боюсь за вас, как бы вас не прикончили…

– Да что я такого сделало? – возмущенно воскликнуло будущее, и снова я услышал в его голосе какие-то странные нотки.

– А правда… и что?

– Честное слово, я ни в чем не виновато! А вы… а вы можете помочь мне составить апелляцию, или как это называется?

– М-м-м… постараюсь помочь…

– Кстати, я тут попробовало сделать еще один препарат от гриппа пятьдесят пять… кажется, мы сможем вернуть еще одно будущее…

– Будем надеяться… хотя всё это так сложно… убедить людей, что грядущие дни уже не опасны…

– …где оно?

– Э… оно еще не вернулось из мага…

– …и не вернется, – следователь гневно посмотрел на меня.

– Но… послушайте, это совсем не то, что вы думаете, это отличное будущее, оно совсем не виновато, и…

– …а что вы вообще про него знаете?

Вспыхиваю:

– Слушайте, я его вдоль и поперек посмотрел, ничего там такого нет, вы понимаете? Это ошибка, ошибка?

– Ошибка, говорите? Вот что… как только она появится… да оно и не появится… оно теперь такое устроит, мало не покажется…

– А что такое?

– А то такое… вы в каком году умерли?

– Десять лет назад, через неделю годовщина будет, можем отметить…

– А я год назад.

– Сочув… или я не знаю, сейчас сочувствовать полагается, или нет…

– А теперь, будьте любезны, вспомните будущее, которое вы так заботливо приютили… Вы видели там хоть одного диджита?

– Я предпочитаю слово оцифро…

– …да пожалуйста, если вам время свое девать некуда, можете сколько угодно это о-циф-ро-ван-ны-е говорить…

Хочу парировать – а что вы с уймой свободного времени делаете – не парирую, не до того…

…э… что-то не припомню.

– Не припомните, или не видели?

– Не… не видел.

– И вас это не смутило?

Холодок по спине, черт… Следователь достает что-то огнестрельное, массивное, смотрит на дверь.

– Если она вернется, вы…

Не договаривает, стреляет мне в голову, электронные мозги разлетаются вдребезги. Еще успеваю заметить остатками сознания, как в дом входит будущее, довольно бросает на диван что-то, похожее на ружье.

– Вот и славно, – кивает будущее.

– Правильно вы мне говорили, на живца ловить…

– Правильно… так и землю от этой заразы очистим… нелюди…

Понимаю, что уже не успею никого предупредить, да и есть ли вообще кого предупреждать, может, уже и некого…

Прошлое в полночь

…в полночь приходит прошлое – избитое, израненное, со сломанной левой ключицей. Я бережно перевязываю раны прошлого, накладываю повязку, подношу прошлому чашу с водой, чтобы оно могло умыть окровавленное лицо, подношу другую чашу, чтобы прошлое могло напиться воды. Собираю на стол нехитрую снедь – это важно, сначала перевязать прошлому раны и дать оголодавшему прошлому хлеба, а иногда и дать подремать в тепле у очага – а потом уже… нет, не расспрашивать, а помолчать, подождать, когда прошлое само начнет говорить о себе. И не требовать подробного отчета от и до – его не будет, будут отрывистые воспоминания на первый взгляд как будто о чем-то ни о чем, о смертельной усталости в далёких походах, о пылающих городах, о башнях до самых небес, о великих царствах и величайших завоевателях, о караванах, груженых золотом, о городах, спрятанных на вершинах гор, о пылающих кострах на площади.

Я слушаю и запоминаю, мое дело – слушать и запоминать, вежливо кивать, еще более вежливо склонять голову.

Полночь, растянувшаяся до бесконечности, наконец, обрывается – прошлое уходит, оставив на столике у камина позабытую перчатку или мешочек с какими-то снадобьями, или даже пару-тройку причудливых монет, – как будто хочет меня отблагодарить.

Следующим вечером приходит другое прошлое – то ли из других времен, то ли из других реальностей, я не могу понять. Я перевязываю его раны, я вправляю сломанные кости, я ставлю мясо и хлеб перед изможденным лицом.

Я терпеливо жду, когда бескровные губы, озаренные пламенем очага, дрогнут, чтобы начать свой рассказ о кораблях, плывущих за край земли, о далеких странствиях, о городе, осажденном войском, пришедшем бесконечно издалека, о девушке, которая послала белого голубя с письмом, привязанным к лапке, чтобы письмо прочитал император далёкой страны и отправил войско на помощь городу, – но между ними лежали века и века, и войско императора нашло только занесенные песком руины, а девушка прочитала про далекую страну в бесконечно древней книге…

…полночь проходит, прошлое покидает мой дом, оставляя на краю стола несколько капель крови. У меня есть ночь, чтобы выспаться, и день, чтобы раздвинуть тяжелые шторы, – иногда за ними виднеется что-то вроде вересковой пустоши, на которую можно пойти, только не очень далеко, чтобы не потерять из виду дом.

Наступает следующий вечер, я уже готовлю бинты, лекарства, даже нехитрые медицинские инструменты, хотя кто сказал, что я умею ими пользоваться. Часы начинают отбивать полночь, я жду – никого нет. Я уже готовлюсь к тому, что никого не будет, когда появляется будущее – обожженное, обугленное, искалеченное, оно буквально падает к моим ногам. Я кое-как пытаюсь залатать то, что осталось от будущего, подношу к пересохшим губам чашку с водой. Будущее впадает в забытье, изредка что-то бормочет сквозь сон. Я чувствую, как стремительно ускользает полночь, я уже готовлю себя к тому, что ничего не узнаю, когда будущее начинает говорить – быстро, быстро, нервно, нервно, про какие-то международные заговоры, про сети, опутавшие весь мир, жа вы слушайте, слушайте, это важно, важно, вы ведь сможете все изменить, да, да? Я вру, что могу, а что мне ещё остаётся.

Тает полночь, тает будущее в кресле у очага, почему-то я жду, что оно что-нибудь оставит, какой-нибудь вечный двигатель или телефон, который не будет здесь работать, потому что нет связи, или еще что-то такое – нет, ничего, пустота, какая-то еще более пустая пустота, которая была до этого.

В следующую полночь приходит настоящее – не успевает ничего сказать, падает с простреленной головой мне на руки. Я остаюсь с безжизненным телом настоящего, думаю, что с ним делать – минувшая полночь уносит с собой труп, вопрос отпадает сам собой.

Минутная стрелка медленно ползёт к полуночи, я терпеливо жду. С первым ударом часов приходит будущее – бодрое, подтянутое, пахнущее чем-то не то морским, не то лимонным, не то всем сразу.

– Вы… что у вас случилось?

– А, так вы ничего не помните, – будущее смеется, – пойдемте же.

– Но…

– …пойдемте, – оно ловко подхватывает мою память, свободной рукой подхватывает дом на пустоши, уходит само в себя – я плетусь за ним, еще плохо понимая, что происходит, я еще только догадываюсь…

Будущее будущего

…понимаю, что на этот раз у меня не получится продержаться до рассвета – да до какого рассвета, хотя бы до первых проблесков сумерек. Их двое, они дейчствуют сообща, вот это уже совсем полный бред – действуют сообща, так не бывает, еще успеваю сказать я себе, когда остриё вражеской шпаги пытается пронзить сердце, которого у меня нет. Они действуют сообща – им кажется, что они одно целое, хотя между ними нет ничего общего, – но сейчас он иэтого не видят, сейчас они сообща бросаются на меня, и понимаю, что на этот раз моё умение обороняться двумя руками не поможет.

Остаётся надеяться на чудо, что кто-то вытащит меня отсюда – как будто такое бывает, что отсюда кого-то вытаскивают, обычно сюда только бросают – даже не навсегда, а больше, чем навсегда.

Мир выворачивется наизнанку, чья-то рука тащит меня из бесконечности…

– …здравствуйте…

Вздрагиваю – давненько мне не доводилось слышать человеческих голосов.

– А-э-э-э… Здрассст…

И по-человечески мне тоже говорить давненько не приходилось…

– Как вы себя… чувствуете?

Интересно, что мне отвечать, как я себя чувствую с пронзенным сердцем, которого у меня нет…

– Э-а-э… непло… хо…

– Кофе?

Что-то вспоминаю, кофе – это шкаф такой, или нет, вру, кофе – это чашка такая, или нет, опять вру, впрочем, неважно, кофе так кофе…

– Э… спасибо.

– Я читал про вас…

Ёкает сердце, которого у меня нет, так вот оно что…

– Я… вы не возражаете, если я представлю вас своим… друзьям?

– М-м-м… – смотрю на свои замызганные лохмотья, залитые кровью, вот интересно, сердец у нас нет, а кровь есть…

– Не беспокойтесь, всё будет, всё будет… горячая ванна, костюм…

– А-а-а… да-да, конечно…

Мысленно проклинаю себя, какого чёрта я двух слов связать не могу, он про меня читал, он меня искал в безднах, перед которыми сами бездны бледнеют – а я двух слов сказать не могу…

…только сейчас понимаю, насколько всё это неудобно, футуристические одеяния, которые когда-то мне казались верхом совершенства, по крайней мере, на картинках в книгах… Растерянно оглядываюсь, надо поприветствовать всех и каждого, кто с жадным интересом разглядывает меня…

– …дамы и господа, – начинает он, а ведь я даже до сих пор не знаю его имени, – позвольте представить вам наше Будущее…

Замираю под громом аплодисментов…

…смотрю на изудорованные остатки тел, все еще не могу понять, где я нахожусь – это не может быть живой человеческий мир, это бездна, бездна бездн, только там на заснеженных обломках лежат искорёженные тела…

– Это… это…

– Не беспокойтесь, это для вас, исключительно для вас!

– То есть…

– …ну вы хотите существовать? – он начинает сердиться, – вы хотите, чтобы вас воплотили в жизнь?

– Да, но…

– …вы думаете, это так просто? Вы думаете, все вот так просто сию минуту согласятся, чтобы вы были?

Снова смотрю на простреленные сердца – у людей есть сердца – на искореженные тела, которые сбрасывают в грузовики, кого-то тащат в железные клетки, кто-то упирается, кого-то бьют, резко, наотмашь…

– Пойдемте, пойдемте же… – он ведет меня на балкон, откуда виден огромный город, будто срисованный с картин, на которых изображали меня когда-то. Он говорит что-то – быстро, отрывисто, рьяно – будущее, будущее, во имя будущего, будущее, будущее, будущее…

Мне вспоминается бездна бездн, – вернее, она сама вырывается из меня, я толкаю своего спасителя в спину – что есть силы, он беспомощно переворачивается через перила, отчаянно взмахивает рукасми, хватается за пустоту, падает с головокружительной высоты, обгоняя собственный крик…

Толпа расступается, разметается, как осколки взрыва, люди оторопело смотрят на меня, – понимаю, что мой час настал. Я цитирую себя – страницу за страницей, это всё, что я могу…

Недовольный рокот волнами по морю людей, – ропот, переходящий в возмущенные крики. Я еще не понимаю, что происходит, я понимаю слишком поздно, когда смотрю на свое мраморное изваяние, которое возвышается на площади вдалеке, потом смотрю на себя, понимаю – я же совсем не такое, я же совсем не похоже, только кого это волнует – они смотрят не на меня…

На меня смотрят только люди в форме, стоящие, вернее, стоявшие вокруг моего спасителя, – они уже целятся в меня, что тут целиться, я здесь, в двух шагах, два выстрела туда, где должно быть сердце, еще три выстрела. Насмешливо улыбаюсь, прохожу мимо них, сквозь них – когда меня пытаютсчя схватить. На будущее невозможно надеть наручники, будущее невозможно посадить за решетку, будущее невозможно убить – по крайней мере, пистолетными выстрелами будущее не убивают.

Ухожу, скрываюсь по переулкам, по плакатам, по газетным статьям, по книгам, по мраморным изваяниям на площадях. Осторожно пытаюсь восстановить самоё себя, – по фразам, по словам, по тончайшим смыслам, по легким штрихам…

…это всегда бывает больно, когда убивают кого-то, в чьем сознании я нахожусь – мне кажется, что умираю я само, потом еще долго не могу вытрясти из памяти это жуткое ощущение. В меня целятся – я по-прежнему говорю «в меня», хотя я-то останусь в отличие от того, кто сейчас упадёт под пулями…

…мир замирает.

Еще не верю себе, когда опускают винтовки, еще не верю себе, когда буквально растворяюсь в сознании тех, кто только что целился в меня, еще не верю, что получилось…

– …и что… и что вы наделали?

Я не могу понять, почему он говорит со мной, он же мёртвый, он должен быть мёртвый – тут же понимаю, что теперь это не имеет значения – теперь, на выжженных руинах того, что когда-то было городом, – я поднимаю безвольные руки и головы безжизненных тел, растираю чьи-то обугленные виски, как будто могу оживить – хотя уже понимаю, что чуда не произойдет…

– И чего вы добились? – снова с презрением спрашивает он.

– Я должно было быть совсем не таким…

– …вы пытались воплотить себя, и шаг за шагом все меньше становились похожим на себя того, которым должны были быть изначально?

– Это всё вы… вы…

– При чём здесь я, меня нет уже десять лет…

Как играть в дракона

– …бросайте кубик.

– Шесть.

– Что же… – ключ падает на стол, – ступайте.

– …ну что… вы убили дракона?

– Нет…

– А что такое?

– Вы понимаете, я увидел склон горы, на котором возвышался город, и я пошел по склону выше и выше, и увидел, что иду по огромной шее дракона… Это получается, что город вырастал из его спины, это получается, что если я убью дракона, город тоже погибнет…

– Значит… вы проиграли…

Жду, что будет дальше.

Он смотрит на меня.

– Бросайте кубик.

Точечки на гранях вращаются быстро-быстро.

– Два.

Новый ключ падает на стол.

– …ну и что же?

Чувствую, что краснею до кончиков ушей. Что я не смогу рассказать про Хелен, про наш странный роман, про ничего не значащие слова, которые для нас значили все, и даже больше. Хелен, которая боялась, что именно этой ночью дракон придет за ней, – а с последним лучом солна я увидел, как Хелен выпускает перепончатые крылья и выпархивает в окно…

Отрицательно мотаю головой.

– …бросайте кубик.

Вертятся грани…

…пять.

– Пожалуйста, – на стол падает ключ от реальности.

– …нет?

– Нет.

– И что на этот раз?

– Ну, вы и миры мне подсовываете, там, где вообще нет никаких драконов…

Улыбается одними губами:

– Не я подсовываю…

Пауза.

– Будете играть?

– Да… да.

– Бросаю кубик.

– Три.

Падает на стол ключ.

– …что же на этот раз?

– Ничего не получилось.

– В этом мире не было дракона?

– Нет… в этом мире не было меня.

Бросаю кубик.

– Шесть.

– Уже было.

Снова бросаю.

– Один.

Ключ падает на стол.

– …ну вы и дали мне задачку…

Повторяю – задачки даю не я.

– Ну, не знаю кто… Это я должен уничтожить вымирающий вид, котоый никому не угродает?

– Через двадцать лет этот вид перестанет быть вымирающим и уничтожит человечество.

– Да? Вот черт… А ещё можно?

– Конечно… бросайте…

– Семь.

– Что, простите?

– Семь.

– Этого… этого не может быть…

– Тем не менее…

– У меня и ключа такого… а нет, стойте, есть, вот он…

Ключ падает на стол.

– …и как?

– Да ну вас… то есть, не вас, всё равно да ну…

– А что такое?

– А то… посмотрел бы я, как вы убьете того, кто стал вашим благодетелем…

– Вот как…

– …кареты из чистого золота, мраморные дворцы…

– Ну-ну…

– Черт, ненавижу себя…

– Вы всегда можете взять реванш…

– Давайте…

Бешено вращается летящий кубик.

– Четыре.

– Пожалуйста.

Падает ключ.

– …и что же…

…не договарвиает, я обдаю его пламенем, я взлетаю над башней, устремляюсь к городу, – освобожденный из грани кубика, где был заточён миллионы вечностей…

– …очнулись?

– Что… что я… сделал?

Он молчит.

– А город…

– …разрушен.

– Черт… Здесь вообще можно выиграть?

– Не знаю, не знаю… вам покажется, что вы выиграли, а окажется, что вы в этой игре всег лишь кубик, или ключ…

– Дайте… дайте мне шанс…

– Бросайте кубик…

– Ноль. Сейчас скажете, что у вас нет ключа, или что вы сами ключ?

– Нет, на этот раз я кубик. А ключ вот.

Вооружаюсь огнем и мечом, открываю грань кубика, вертится в голове только одно – огнем и мечом, огнем и мечом…

– …вы победили?

– Да… всех… всех…

Пытаюсь прикинуть, сколько было драконов – несть им числа, целые города, государства, миры, которые я сжигал, расправив над ними стальные крылья…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.