Зов предков
Екатерина Порва

© Екатерина Порва, 2025

ISBN 978-5-0065-5601-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление
Когда мы были маленькими

«Я так давно не просматривала фотографии в пропахшем старой бумагой альбоме… утекло не так много воды, но все же. И вот снимки: идут друг за другом, пронумерованные материнской рукой, перечеркнутые цветными карандашами в моих руках, и в руках моих младших. Даже наши старики тут остались запечатлены.

Бабушка и дедушка как с маминой, так и с папиной стороны, давали мне много любви. Но я ее совсем не помню – ни того, как меня учили бросать снежки, чтобы согреться в жгучий холод; ни того, как бросали в озеро, чтобы я научилась плавать, а я запуталась в ряске, и выплыла с целым хороводом лепестков на голове. И того, как мы сидели всей семьей после бани, рассказывали друг другу истории, а бабушка пыталась гадать на шивах. К сожалению, ей не выпала доля стать предсказательницей, да и всем моим родственникам – тоже. Одна я могу посмотреть то, что таится за тенью будущего.

Когда мне исполнилось четыре, родилась моя младшая сестра Инара.

Закрыв глаза, я прямо сейчас могу вспомнить то мгновенье, когда рядом со мной стояла Софита, ставшая мне новой бабушкой, когда настоящие уже покинули мир почти в один год; шел дождь, и мы стояли под крышей на крыльце. Она держала меня за руку, посматривая на дом акушерки: оттуда уже не раздавались мамины крики, она стихла, и в миг тишину заполонил детский плач. Я облегченно выдохнула, улыбнулась в лицо Софите, а она еще крепче сжала мои пальцы и предложила пройти сквозь тканевую завесу перед дверью.

– Будешь смотреть на братика или сестричку? – она пахла также, как и сейчас. Эта смесь старости, влаги от мокрой травы, какой-то сырости; ее голос тогда не был столь хриплым, она еще не кашляла, а говорила чуть басовито и с придыханием.

– Хочу поскорее увидеть ее! Или его! – улыбалась я тогда, но боялась подойти ближе и спугнуть какую-то неведомую мне магию. Софита подвела к двери, убрав завязанные в косички нити полотном. Прозвучал лишь шорох, никакого скрипа, и мы вошли внутрь – светлая комната, сквозь белёсые занавески слышался стук дождевых капель, но это было не самым важным – мама и отец расположились прямо посреди комнаты, и оба смотрели на свернутый в ткань непонятный комочек, прекративший плакать. Софита подтолкнула меня к родителям, и я неуверенно поздоровалась с акушеркой, кивнув ей после; медленными шагами, с нетерпением, восторгом, и одновременным страхом, я помню каждый из них. Когда по дереву эхом раздавался восьмой шаг, я стояла возле мамы, поцеловав ее в раскрасневшееся лицо.

– Жи ва¹, мама, – прислонилась к ее щеке, – как ты?

– Жи ва, дочка, – улыбается она, поцелуем окропив мой висок, – все хорошо. Это твоя сестренка… ее наверняка благословили боги.

Растянув губы в каком-то блаженном счастье, она все смотрела на появившуюся в ее руках девочку – такую же красную, с закрытыми, сморщенными глазками.

– Жи ва, Нили, – положил мне на голову руку отец с таким же выражением, – знаешь, как ее зовут?

– Как? – мой взгляд тоже был прикован к новому члену семьи.

– Инара, – с облегченным выдохом сказал он, – как она тебе?

– Скользкая какая-то и слишком красная, – со всей серьезностью тогда ответила я, – она долго такой будет?

Папа рассмеялся, но ответил, что «нет, скоро это пройдет». А дальше я уже не помню – как мы праздновали, как жгли благовония в честь нового ребенка в поселении; как я трудилась, пытаясь помогать то в уборке, то в готовке – таскала нетяжелые вещи, бегала туда-сюда, потому что быть вовлеченной в празднование нового члена семьи, это как обязанность. Остальные дети легко могли бегать во дворе, или вообще остаться дома, но я ведь дочка главы племени. Это честь. И, на самом деле, я сама хотела чем-то помочь семье, хотя бы в мелочах.

Наш народ называют «жиденцы», в честь острова, на котором мы живем – Жиден. В одном большом поселении живут самые большие по своему разнообразию падшие; мы отличаемся от людей, потому что у нас есть магические способности, и все мы разные. Я – дочь главы племени, поэтому являюсь живеной – той, кто является буквально всеми видами живых существ. И мои родители живены, и мои младшие – тоже.

Совсем недавно у меня родился еще младший братик! Его назвали Натаном, точнее, я назвала. Инара растет смышленной, но не так уж много общается. Я пытаюсь быть к ней ближе, и пока это имеет успех…»

– Нили! Покорми младших, мы с мамой уходим на дозор.

– Хорошо, пап, – кричу я из комнаты, – секунду.

Он стучится, прежде чем войти, и я быстро убираю исписанные бумаги под скатерть, делая вид, что занята уборкой; через пару мгновений папа заходит в комнату, обнимает меня напоследок и исчезает в темноте коридора. С мамой я уже попрощалась, но все равно выхожу на улицу с Инарой, чтобы проводить их взмахом руки. Она держит меня за руку, пока мы стоим на крыльце дома, вдыхая далекий аромат жареного цыпленка и духоту летнего зноя; деревянные половицы настила стонут под шагами, отчего Инара морщится и забегает в дом.

– Когда уже починят пол? – спрашивает она с порога.

– Тебя так раздражает этот звук? – приподнимаю бровь, а она кивает. Я вздыхаю, снова надавив на пол, чтобы понять место.

– Принеси краску, пожалуйста, – киваю сестре, – сходим сегодня к ремонтнику.

– Хорошо! – сразу озарилась улыбкой и убежала. Мы пометили нужные половицы и зашли домой, заперев дверь: не хочу, чтобы этот жар проникал в дом.

Инара снова держит меня за руку, когда я иду на кухню и поглядываю на сидящего возле книжной полки Натана; он глубоко погружен в какую-то детскую раскраску со счетами, и выводит там цифры после знака «равно».

– Что вы хотите покушать? – берусь за фартук, аккуратно опустив руку сестры. – Может, запечь овощи? Или сварить кашу с фруктами?

Подвязав волосы, закрепляю их коралловой заколкой и вытаскиваю с полки книгу с рецептами, дожидаясь ответа младших. Инара уже потеряла всякий интерес к разговору и во всю занимается растениями, убежав за задний двор, ничего не отвечая через окно; я с мольбой смотрю на брата, который отвлекся от своего важного дела почти сразу, как я задала вопрос.

– Я хочу кашу! И печенье! А еще… салатик.

– Салатик? – удивилась я. – Тот, с курицей?

Он кивает.

– Сделаешь?

– Конечно. Только спроси еще у Инары, хорошо? Ты поближе к саду.

Брат встал на кресло возле полок и тихо окликнул сестру, поливающую овощи; перекинулись парой неслышимых фраз, после чего он, довольный, вернулся на пол к своей раскраске и сказал, что сестра не против нашего меню.

Родители учили меня, что важно мнение каждого члена семьи; пусть Натан маленький, он чаще всего выступает инициатором – что в выборе еды, что в игрушках и совместных действиях. Я люблю озвучивать ему книжки, а он – их слушать. Инара же предпочитает читать сама, поэтому мы чаще всего сидим семьей так: она читает просто сидя рядом, пока мы тихими голосами произносим текст вслух. Я не знаю, нормально ли, что Инара так пассивна… в этом она пошла в маму. А я в кого? Даже и непонятно.

Засучив рукава платья, снимаю кольца, подаренные младшими; из шкафа достаю ингредиенты, в саду срываю овощи да яблоки с грушами и пару десятков ягод для каши. Ребята до сих пор занимаются своими делами, поэтому почти вся готовка проходит в молчании, не считая моего мычания под нос какой-то мелодии.

Инара, грязная после сада, пропадает в ванной комнате; пока варится каша, я проверяю ответы Натана на математические примеры.

– Ты уже хорошо вычитаешь и складываешь! – удивляюсь я. – Много тренировался с папой, да?

Он кивает.

– Папа мне многое объясняет.

– А мама?

– Мама просто меня любит, – хихикает он, – она тоже много рассказывает, но не про математику.

– Вот как, – будто бы удивляюсь я, – раз уж ты закончил с вычислениями, не хочешь помочь мне помыть овощи?

Он кивает, поднимаясь с пола; пока я мою в одной стороне раковины куриное филе, он пытается отскрести от моркови грязь. Теперь уже почти все готовится, осталось только разобраться с сырыми овощами и хлебными сухариками.

Инара выходит из ванной, вытирая волосы; мокрое лицо, такое вроде бы круглое, миловидное, с такими же глазами и редкими бровями; у нас одинаковые уши, торчащие чуть в стороны, остроконечные. У Натана они более тонкие по строению, и смотрят совсем вниз. Но выражение у сестры необычайно серьезное, даже немного суровое, что усиляется разными по цвету глазами: правый – зеленый, а левый – карий.

– А когда родители вернутся в этот раз?

Я пожимаю плечами.

– Ты же знаешь, что дозор всегда по-разному проходит. Но думаю, что больше, чем пару дней, не пройдет.

Она кивает, расслабляясь.

– Тебе чем-нибудь помочь?

Я мотаю головой с улыбкой.

– Не переживай, можешь своими делами заниматься. Совсем скоро будем обедать.

Она кивает, уходя в свою комнату; наверняка засядет там за шитье новой юбки.

– Нили, – снова слышится ее голос в дверях, отчего я подскочила, – ой, извини… может, хочешь, чтобы я вышила тебе что-нибудь?

Я задумываюсь, все еще следя за тем, как Натан моет овощи, а нож в руках – стругает морковь.

– Да, на самом деле. Можешь взять мою тунику и сделать там какие-нибудь цветы.

Обернувшись, чтобы посмотреть на ее лицо, вижу улыбку. Комок в груди немного расслабляется, когда я вижу, что она может радоваться хотя бы с нами, раз ее не тянет на общение с другими детьми.

Кивнув, уходит снова в тень коридора. Брат заканчивает мытье, спускается со своей детской табуретки и убирает ее в шкаф; погружаясь в диван, включает свет лампы и берется за игрушки. Придумывает им какую-то историю, расставляет по всему дивану, полу, пока я готовлю; за окном все еще душный штиль. Мимо окна проходят жители, а я думаю все о своем.

Мне уже пятнадцать. Через три года придется приниматься за подготовку к месту главы племени… ходить с кем-то из родителей в дозор, заниматься работой с населением, решать их проблемы.

Вздохнув, мешаю кашу с кусочками сухофруктов; нарезанные кубиками яблоки отправляются в готовую массу, посыпанную сахаром и корицей. Отставив кастрюлю, накрываю ее крышкой, а сверху – полотенцем.

Еще совсем недавно Инара была такой маленькой! Все племя приходило чуть ли не каждый день, отдавали дары для нового члена семьи от кланов, и я впервые встретилась с Акимом, который теперь по праву считается моим лучшим другом. Хотя, он больше кто-то вроде старшего брата-соседа.

– Сестра? – дергает за фартук Натан. – Дай что-нибудь поесть.

– Уже скоро будет готов салат и каша. Подожди немного.

– И так уже долго жду! – начинает сердиться. Я присаживаюсь, говоря спокойно:

– Извини, что долго. Я не самый быстрый повар. Но сейчас уже и вправду совсем скоро будет все готово. Мне осталось сделать не так много, поэтому иди пока поиграй, а потом будем кушать.

Он разочарованно вздыхает, уходит, но уже через пару минут снова становится доброжелательным и веселым за счет своих выдуманных историй. Я высыпаю все ингредиенты в миску, перемешиваю, солю и заправляю; расставляю тарелки на столешнице, наливая кашу; в отдельную тарелку – по небольшой порции салата. Мамино печенье в жестяной банке отправляется в вазочку в центр стола; отцовский морс налит в стаканы.

– Натан, можешь идти кушать, – зову его, – а я пока зайду к Инаре.

– Ура!

Он радостно вскакивает, садясь за свой стул, и принимается за салат. Я оставляю ему несколько салфеток, чтобы он мог аккуратно поесть, и иду в недра коридора. Темный и длинный, он соединяет все жилые комнаты в доме – по обе стороны двери. Родительская, моя, Инары, дальше – Натана. А по правую сторону две ванные комнаты, две гостевые и кладовка; если пройти до конца, будет прихожая.

Стучу в дверь к сестре.

– Можешь идти кушать.

– Хорошо! – слышится. И я ухожу обратно, садясь за стол; Инара с книжкой выходит к нам, и всю трапезу мы также проводим в молчании, я – задумываясь, Инара – читая, а Натан – разглядывая еду. Он быстро заканчивает, отправляется обратно играть.

– А на ужин что будет?

– Салат и мамина сырная запеканка. На завтрак доедим кашу, а потом уже будем думать.

Младшие кивают, и Инара отрывается от книжки:

– Ты сейчас пойдешь куда-то?

– Да, навещу Софиту. Она хотела, чтобы я пришла со дня на день, сдать экзамен по гаданию на шивах.

– Понятно, – грустно протягивает она, – то есть, мне тоже никуда нельзя?

Я мотаю головой.

– Почему? Если хочешь погулять, конечно, иди. Просто запри дверь, когда пойдешь – чтобы Натан не выскочил вслед за тобой.

– Я же не собачка!

Хихикнув, извиняюсь.

– Мы ведь уже оставляли его одного на несколько часов. Ты ведь не соскучишься?

– Я буду искать сокровища, – довольно улыбается он, – уходите, чтобы с вами их не делить.

Хмурюсь.

– Я шучу, – смеется он, – конечно, я поделюсь! Но хочу отыскать их сам.

– Хорошо-хорошо, – останавливает наш диалог Инара, – может, тогда вместе выйдем?

– Без проблем, – пожимаю плечами, – куда хочешь сходить?

– Прогуляться до кошек. У меня есть там подруга…

– Точно, Глен, кажется? – улыбаюсь я, а она кивает.

– Да.

Она словно о чем-то задумалась, прежде чем молча развернуться и отправиться в свою комнату; я несколько минут наблюдаю, как играет Натан, прежде чем погладить его по голове и тоже приняться за подготовку к выходу.

У нас у всех деревянные двери с одинаковыми ручками; несмотря на малый возраст, у брата тоже отдельная комната. И я рада, что родители больше не собираются рожать мне брата или сестру – я за двоими то не успеваю смотреть, как старшая сестра, да и комнат у нас не будет для гостей.

Скрипнув ручкой, захожу к себе; со стороны Инары слышится шепот проигрывателя, и я невольно прислушиваюсь, совсем не понимая слов, цепляюсь только за мелодию – спокойная и успокаивающая. Заперев дверь, звуки совсем пропадут, поэтому я оставляю ее приоткрытой и беру сумку, проверяя, все ли есть с собой.

Каждая комната в доме – как отдельный мир. У Инары безумно много собственных цветов, которые то благоухают, то чахнут, когда она надолго уезжает; на комоде – проигрыватель человеческих пластинок, который до этого жил с родителями, но переехал к сестре. У Натана множество наклеенных на стены бумаг с примерами, переводами слов, миниатюры разных животных и их искусственные скелеты; у меня же, если не считать стола, шкафа с вещами и кровати, почти все пространство заполнено книгами.

Мне нравится вечером сесть на пол, провести по короткому ворсу ладонью, упасть спиной на него и ощутить холодок; чтобы из окна дул ветер, ласкал голые голени, не прикрытые длинной юбкой, и я вдыхала аромат мокрой травы с улицы, или душной влаги, затем проводила кончиками пальцев по корешкам книг, отчего по воздуху разносился бы их пыльный запах бумаги.

Помотав головой, расчесываю волосы, рассматривая открытый шкаф: на домашний коричневый сарафан хочу надеть легкую тунику. Есть ли что-то, расшитое Инарой? Ох, точно! Мама положила их в отдельную стопку.

Заколкой цепляю пряди челки, закрепляя ее над ухом; поправляю у зеркала длинные цепочки с амулетами, расправляя подол зеленой туники с цветами гибискуса. Снова вернувшись к сумке, застегиваю ее на пуговицу и закрываю дверцу шкафа, со звонким хлопком которой сама уже выбегаю к выходу. Инара подошла через пару минут, резво надела туфли, пока я заканчивала мучиться с шнуровкой сапог.

– Пойдем? – спокойно смотрит на меня.

– Да, конечно, – вся раскрасневшаяся, поднимаюсь, – Натан! Мы скоро вернемся.

По полу стучат быстрые и мелкие шаги брата, который налетает на нас и крепко сжимает (насколько может) наши плечи. Когда я закрываю дверь, он машет из окна и видно, как уже придумал себе какое-то занятие.

Инара берет меня за руку, двигаясь вперед быстро. Ее привычка размахивать руками уже перестала меня раздражать, и я привыкла, что она иногда дергает меня.

– Ты уверена, что у него все будет хорошо?

– Уверена, Нари. Не переживай, – смотрю на нее успокаивающе, – знаешь, когда ты была маленькой, то тоже оставалась одна на пару часов.

– Правда? Я не помню, – хмурит блеклые брови.

– Думаю, Натан тоже не будет помнить свое детство. Он учится самостоятельности и привыкает сам себя развлекать; с нашими занятыми родителями с этим придется мириться.

– Он будет ладить с детьми, я думаю – легко заставляет время идти быстрее.

– Я тоже так думаю, – пожимаю плечами, – он активный и любознательный.

– А я какой была?

Задумываюсь, стараясь вспомнить: в шесть лет Инары уже началась новая материнская беременность, поэтому чаще всего именно я сидела с сестрой. Но она очень любит родителей, несмотря на то, что в какой-то момент жизни они наверняка не дали ей того объема любви, который нужен.

– Знаешь… ты любила сидеть одна во дворе и считать пролетающих птиц. Потом описывала мне каждую из них, спрашивала, какого они вида. А я не знала, поэтому сочиняла тебе сказки про каждую из них.

– Правда?

Я киваю, смеясь.

– Ты знала, что это лишь вымысел – прямо тебе говорила. Но, несмотря на это, всегда слушала с упоением. Мы часто ходили к Мадлен, когда она еще была замужем.

– Кажется, я помню его… мне он не нравился.

Вспомнив один из случаев, стараюсь не разразиться хохотом, но не могу сдержаться.

– Знаешь, ты это открыто выражала! Однажды бросила в него мячик и даже не извинилась самостоятельно. А когда Мадлен брала тебя на руки, и ее муж пытался сделать то же, прижималась к ней ближе и говорила, что он тебе не нужен.

Она смеется тихо и мелодично, как будто перешептываются соцветия колокольчиков – больше с придыханием, чем звонко и раскатисто, как Натан. Несмотря на это, он же просит ее говорить тише – и вправду, голос у сестрицы громогласный.

– А в остальном ты была обычным ребенком. Обычным, спокойным и сдержанным. Я учила тебя плакать и говорить о своих чувствах близким, когда тебе было пять. Ты пыхтела и будто тужилась, и я напугалась, что у тебя что-то болит. А ты сказала что-то вроде «мне надо сдержать то, что катится у меня из глаз, иначе я расстрою папу с мамой!», и когда я стала тебя переубеждать, ты так громко расплакалась, что сбежались родители, и начали веселить тебя. Тогда я впервые увидела, что твое лицо, покрытое слезами и раскрасневшееся, может так громко хохотать.

Вижу боковым зрением, как она незаметно улыбается. Мне нравится, что я могу дарить ей улыбку – из-за отсутствия друзей в ней нет той жизни и страсти жить, какая есть в Натане. Он-то весь в нашего папу.

– Мне кажется, я даже это помню, – скованно говорит она, – ну… спасибо, что рассказала.

Я киваю, обнимаясь с ней на прощание.

– Не засиживайся допоздна, хорошо? Можешь поужинать у подружки, я не обижусь.

Она уже с обычным серьезным и смущенным выражением кивает, уходя в нужную сторону, и издалека машет мне напоследок.

Мой путь в лес не занял так уж много времени; я снова пытаюсь вдыхать запахи, которые окружают, чтобы запомнить каждую мелочь. Почему-то сейчас кажется, что вот-вот случится необъяснимое горе, с которым нам придется справиться. Все эти разговоры, воспоминания и приготовление обедов уйдет в прошлое и перестанет быть таким естественным… и так я больше всего переживаю за Инару. На экзамен отчасти пошла из-за этого предчувствия, отчасти – из необходимости его сдать, ибо назначенная дата была совсем не сегодня, а минимум через неделю.

Тропинка в гору становится круче, прежде чем вывернуть на опушку и показать дальнейший всход, а также небольшой домик. Сейчас из его трубы не валит дым, но над крышей висит небольшой туман. У Софиты роскошный двор, обзаведенный разными цветами и кустами то малины, то земляники большого размера, которой она хвастается перед поселением; больше всего мне нравится ее поле чуть дальше, на котором я каждый год стою и копаю грядки, затем – овощи, потом срываю ближе к осени самые сладкие фрукты.

Окна открыты, и красные занавески чуть трепещут под тихим блеянием ветра; аромат влажных трав проникает в ноздри. Ступаю на порог с раскрытой дверью и раздвигаю руками сплетенные нити, подвешенные за потолок.

– Жи ва, Софита, – кричу из коридора, – где ты?

Войдя в комнату, сразу чувствую, как пар оседает на коже лица.

– Жи ва, Нили, – звучит хриплый голос старушки, который затем погружается в кашель, – что, тоже переживаешь, малышка?

Присаживаясь за обеденный стол, киваю. Что-то варит: запах трав, цветов, какой-то чудно՛й.

– Пришла сдать экзамен.

– Без причины уже не заходишь? А жаль, – она тянет каждое слово. И, вроде бы, это должно меня раздражать, но я также привыкла к этому, как и к повадкам сестры.

– Извини, бабуля, – грустно улыбаюсь, – буду исправляться.

– Ладно уж, – махнула рукой, – вытаскивай шивы.

Кивнув, открываю сумку; пока копаюсь, она все говорит:

– … ходишь до сих пор с отцовской? Большая она больно.

– Да и я не маленькая, бабушка, – надеюсь, не промелькнула грусть, – она мне нравится. Много карманов.

– Носишь тяжести свои, еще и физически.

Решаю промолчать, и наконец-то нахожу карты.

– На что сначала гадать? На… на личность ведь, верно?

Она кивает, продолжая перемешивать жидкость в кастрюле. Я киваю в ответ, вытаскиваю все три сословия и четыре карты богов, отложив их в отдельную стопку. Перемешивая, сосредотачиваюсь: кто мне сейчас нужен? Инара? Мадлен? Может, Аким? Кто больше всего волнует…

– На Инару, конечно. Что тут думать.

Я сглатываю, пытаясь не брать во внимание ее способность угадывать мысли, и вытаскиваю по две карты с каждого сословия, вспоминая наш разговор, ее вопросы, образ жизни, истории из детства…

– Кхм… тут… чугун копий…

– Что означает?

– Кхм, – снова прокашливаюсь, роясь в голове, – семейность. Может найти решение в любой ситуации… еще сорняки сердец.

– Что дают вместе? – продолжает мешать чуть ли не взглядом варево, даже не поглядывая на меня.

– Семейный падший, который найдет решение… и… наверное, что даже в семье будут конфликты, но личность все равно верная своим принципам. Потом… по среднему сословию, – всматриваюсь в карты, – главное для нее сейчас – семья, крона тополя, и друзья – тоже крона, эвкалипта.

– То есть?

– То есть крепкая связь между родственниками, и, вероятнее, те, с кем она общается сейчас, останутся с ней надолго… и их будет хватать.

– Хорошо, – довольная ухмылка, – остались младшие и боги. Как она социализируется?

– Корни и сорняки черепахи. Запертая в своих мыслях, будут препятствия, с которыми не факт, что справится. Сейчас, надо… надо открыть божественную карту.

Мои пальцы дрожат, но стараюсь сглотнуть и увидеть окончательное решение. Неужели я ничего не могу сделать для нее? Чтобы она была более открытой, живой, активной?

– Зеневье, – бросает взгляд Софита, – не трогай ее. Судьба есть судьба. Она такой и останется, Нили, и это ее путь, который будет меняться по её желанию.

Не замечаю, как напряженное выражение меняется, и я опускаю брови, сжимаю губы; почему-то хочется искусать их до крови, чтобы наказать себя.

Женщина за плитой выключает газ, закрывает кастрюлю крышкой, но прежде – наливает в низкие стаканы жидкость и ставит рядом, подложив тканевые кружки под дно. Я растираю виски, прикрыв глаза; пар уходит через раскрытое окно на улицу, и вечерний ветер дует по полу, охлаждая.

Софита кладет руку мне на плечо, поцеловав в макушку; садится напротив, распуская длинные седые волосы из слабого пучка, поправляет тканевую накидку на плечах, больше похожую на шарф. Она оборачивала в него почти всех детей, рожденных в племени; так они благословлялись ею и богиней.

– Что мне делать?

– Поддерживай ее. Будь опорой. Не раскисай, надо еще узнать ваше будущее, чтобы закончить экзамен. Ты ведь для этого и пришла?

Киваю, прикасаясь к стакану оледеневшими пальцами, но меня останавливают ладонью.

– После выпьешь, силы восстановишь. Раскладывай карты и уже потом поговорим.

Махнула рукой, как бы говоря: «начинай», и я почти инстинктивно подчиняюсь этому спокойному, но твердому взгляду.

– Какие сословия использовать? – снова начинает опрос.

– Старшие, младшие, боги.

– Молодец, – снова кивок, – задумайся. Вслушайся в звуки, представь, что тебя может ждать: через месяц, год, два, десять. Какая тебе нужна цифра? Или события, которые произойдут? Задай вопрос шивам, и они ответят.

Снова сглотнув от волнения, прикрываю глаза, касаясь кончиками пальцев карт; голова гудит, но я продолжаю тревожно размышлять, прежде чем с тряской опустить ответы на стол.

– Сорняки и рубцы перьев, сталь копий. Для каждого из этих трех… для первого – ветвь капибары, ростки черепахи, и снова капибара, только крона.

Кивнув, последний раз задает вопрос:

– Бог?

– Шивин. В далеком будущем будет то, что решится только магией. Трое, кто претерпит самые масштабные изменения. Кто копирует – скоро найдет свою причину верить в мир; падший с низкой самооценкой пока не знает, что из себя представляет, но вырастет в лучшую сторону. И…

Только понимаю: передо мной материнское обозначение, начинаю задыхаться; но надо договорить, сдержать лицо.

– Умная и расчетливая, является причиной верить в мир. Обычно это… это же означает…

– Это ведь карта твоей матери? – хмурится Софита. – Видимо, стоит ждать худшего.

– Мама умрет?

Она отводит взгляд, пододвинув стакан.

– Выпей.

– Скажи… карты врут ведь, верно?

Отведя взгляд, оставляет ладони на своей кружке; кажется, что в ее голове происходит наводнение из мыслей, как и у меня сейчас, но разве так сложно ответить на один-единственный вопрос?

– Тебе они никогда не лгали.

Выпив залпом все содержимое стакана, суматошно собрала карты и сбежала домой. Пока по лицу били случайные ветви, запутываясь в волосах, могла лишь глотать собирающийся в горле комок и цепляться кончиками пальцев за подол платья; не может такого быть, чтобы мама нас покинула. Вот так внезапно, без причин, объявлений и проблем… ведь жизнь только начинается у нас всех.

И отец пойдет за ней. Пары-живены не могут друг без друга больше двух лет, и будет хорошо, если он проживет до моего совершеннолетия… что делать Натану? Как будет разбита Инара! И на мои плечи упадут заботы о них двоих, когда я сама еще не успела пожить. Зачем, Зеневье, ты подал для нас такую судьбу? Неужели наши жизни ошиблись, и ты оканчиваешь их жизнь именно так?

Да не существует судьбы и богов, если мои младшие останутся без родителей. Нет ни веры, ни покаяния; ни действующих молитв, ни идолов. Они не слышат нас, если мы обращаемся, а водят нами по нитям судьбы – сами соткали, глядя, как мы справляемся с препятствиями.

А так ли справедлива судьба… ведь не мы одни погружены в жизнь, которая когда-нибудь закончится, и никто не дает гарантий, что она пройдет спокойно и размеренно. Мы ничего не знаем о богах, но поклоняемся им и доверяем жизни…

Но если я не верю в бога, то может, карты мне будут врать? Да, они солгали, потому что боги слышали мой голос из будущего и понимали, что сыграют обычную злую шутку над нами!

Остановившись возле дома Глен, заглянула в окна кухни: девочки беседую и едят кекс, я вижу, как на губах сестры мелькает тихая улыбка. Осев на сухую землю, впиваюсь пальцами в почву и пытаюсь почувствовать кончиками пальцев правду. Говорят, что живены – сосредоточие всего живого. Так может, и незачем мне карты? Я прислушаюсь к песне ветра, впитаю аромат мокрой земли после дождя, почувствую на коже лица морской бриз и узнаю все то, что скоро наступит… и это не солжет?

Крохи покрывают пальцы, и первые капли с неба покрывают макушку. Смотря на то, как по ладони разносится пятно грязи, будто вижу причудливый образ… Стальное копье, пронзающее землю. Или просто рука, поданная незнакомцем? Я уже ничего не понимаю.

По плечу ударяет дверь.

– Ой! Кто здесь?

Звонкий и громкий голос.

– Здравствуй, Глен, – пытаюсь улыбаться и скрыть наступающие слезы, – я за Инарой. Собирается дождь, ей лучше быть дома.

– Да, конечно, Нили, – кивает бодро, подав мне руку, – зайдешь? У тебя руки грязные.

Она на два года старше сестры, и в ней уже чувствуется какая-то сила. Я гадала на то, что ее ждет, и не могу сказать, что присутствие в жизни моей малышки чем-то навредит. И знаю, что она тоже будет читать шивы – этот маленький и бойкий котенок возьмется за карты через год и играючи расскажет чужую судьбу и ответит на самые интересные в их возрасте вопросы. Вздохнув, встаю самостоятельно и говорю «спасибо» на приглашение.

Инара все еще сидит за столом и радостно улыбается, когда видит меня; я машу ей рукой, но, осекшись, поворачиваю в ванну и смываю грязь, оттряхиваю полы юбки, вытаскиваю из прядок волос застывшие листья. Удивительно, что Глен не рассмеялась, увидев меня – чуткая, наверное. Сразу видно, что случилось что-то ужасное. Хорошо, что Инара этого пока не замечает.

Заперев дверь, прошу стакан воды и беру сестру за руку.

– Спасибо, что дружишь с сестренкой, – вымученно улыбаюсь девочке, – заходи в гости.

– Зайду! Можно завтра, я хочу помочь Инаре с садом.

Удивительно, что она пустит ее туда. Видимо, близкие подруги.

– Да, конечно, – киваю, – тогда будем ждать.

Сестра покрепче сжимает ладонь и все еще улыбается счастливо. Я стараюсь ласково болтать с ней, пока мы идем, не скрываясь от капель дождя – они ведь дают земле почувствовать себя живой и дать новые ростки, плоды. У нас никогда не бывает сильных ливней, которые смывали бы посевы или топили дома. За нами приглядывают боги… все же я не могу отречься от веры в них. Надо держать себя в руках, не раскидываться такими словами… ведь они любят нас, верно? Защищают… предупреждают.

Погруженный в сумерки дом, где весело копошится в глубине комнат Натан; мы обе слышим, как он жужжит невидимыми планерами, продолжая рассказывать какую-то историю; переглянувшись с сестрой, не могу сдержать грустную улыбку.

– Что-то случилось? – сразу же хмурится она, шепотом говоря, пока снимает с ног туфли в брызгах капель.

– Ничего, просто… устала на экзамене.

– Сложно было?

– Да, вымотала меня бабушка Софита.

– Она разговаривает туманно, кого угодно вымотает. Ты будешь сейчас готовить?

Кивнув, ставлю нашу обувь на полку.

– Можешь испечь печенье? Самое лучшее время, чтобы их покушать вместе с вами. И почитать, да?

Чувствую, как к глазам прикатывают слезы, улыбаюсь. Хорошо, что сейчас в коридоре темно. С выдохом и выстроенным спокойным голосом отвечаю, что, конечно, сделаю. Она целует меня в щеку и обнимает, прежде чем ускакать в сторону сада и подвязать цветы. Утерев слезы, включаю свет в коридоре, чтобы Натану было не страшно выйти из комнаты; из его двери пахнет теплом и таким непонятным ароматом ребенка, наивного, искреннего и доброго – иногда я обнимаю его так, что он цепляется за плечи и виснет на мне, а я глубоко вдыхаю трепет его чистых, тонких волос, и не сдерживаю слезинок на глазах, когда чувствую весь тот вес выросшего братца, которого я пеленала много лет назад.

– Натан?

– Да, Нили! – кричит он, не отвлекаясь от игры после стука.

– Скоро будем кушать. Не хочешь почитать, пока идет дождь?

– Хочу, – улыбается, – включи свет, пожалуйста! Уже темно.

Кивнув, выполняю просьбу и закрываю за собой дверь, втянув напоследок этот самый запах детства, мягкой постели и хлопкового одеяла; мягких игрушек, пластиковых машинок, грифельной доски и деревянных стульчиков.

С одной-единственной лампой над кухонным гарнитуром начинаю замешивать тесто; мелодия, струящаяся из комнаты Инары, пытается меня успокоить, и это проходит успешно; невольно начинаю мычать что-то нечленораздельное, пока засыпаю шоколадные капли в миску и пробую на сахар.

Оглядывая руки, невольно вздыхаю: все пальцы поцарапаны. Тесто их обволакивает, от этого щиплет, но не так уж больно. Вымешав тесто, мою руки, посуду; оно пока поднимается под действием дрожжей, а я сверяюсь с рецептом:

«Дрожжи смешать с теплым молоком, до 30˚, довести до появления шапочки. Разбить яйцо в миску, в ней же смешать дрожжи, остывшее растопленное масло, сахар-соль и ванильный сахар, перемешать, всыпать часть муки. Можно добавить что-то от себя; оставить подниматься на 30—40 минут, а затем формовать»

Кивнув своим мыслям, завершаю уборку. Света от лампы уже как будто не хватает, и я включаю остальные абажуры в гостиной, чтобы младшие меня не смогли напугать из темноты, да и глаза не так напрягались. Пока поднимается тесто, подогреваю рагу, поджариваю хлеб на сковородке; из комнаты уже выглянула сначала Инара, потом и Натан. Они вместе занимаются чем-то на диване – то ли играют, то ли что-то высчитывают, а может, просто сочиняют историю.

Я хочу, чтобы у этих детей не было горя, которое должно свалиться; я останусь старшей, и должна буду стать как матерью, так и отцом. Но как? Я еще сама совсем подросток, хоть и понимаю это все… после отрицания и гнева все же пришло принятие, и мне совсем невдомек, как пройти этот этап безболезненно, без мыслей в голове, которые станут навязчивыми и станут бить в самое сокровенное. Мне страшно понимать, что я не знаю, как ответить на наивный вопрос «а когда мама с папой вернутся?», когда понимаю – мамы может и не быть вместе с нами, даже если я поверну судьбу в свою сторону и сейчас она избежит смерти. Эта убийца все равно притаится где-то рядом, и будет выискивать ее, чтобы за что-то отомстить нам всем, за наши прошлые жизни или слишком суровые детские шалости… хотя делал ли кто из нас что-то жуткое и ужасное по отношению к другим? Конечно, нет.

На пергаменте уже разложены заготовки из теста, подготовленные тарелки с нормальной едой; почему-то все еще дрожат руки.

– Идите ужинать. Через полчаса будем читать книгу и кушать печенье.

– Хорошо, – кивает Инара с каким-то расслабленным спокойствием, держа в объятьях брата. Он то ли спит, то ли снова играет с пальцами, – рагу?

– Да.

Противень в разогретую до 180˚ духовку, покрываю яичным меланжем и оставляю до момента, когда зазвенит колокольчик. После стука тарелок о деревянный стол младшие поднимаются, начинают трапезу, и я разделяю с ними кусок хлеба; семечки подсолнечника приятно скрашивают бульон, и по телу разносится тепло.

Как только я вспоминаю про новость, оставшуюся в голове, пронзает лишь леденящее душу осознание. Когда-нибудь рецепт маминого рагу будет воспроизводится только мной, и этот вкус навсегда будет погружать меня в воспоминания, как она меня учила…

Только-только родился Натан, и у мамы было слишком мало времени на домашнее хозяйство, ибо оба главы племени должны работать на благо общине – разведывать территорию, заказывать продукты из других стран, взаимодействовать с кланами и распутывать конфликты… они на все руки мастера, настоящие психологи, трудятся каждый день без выходных, ибо с любым конфузом и проблемой обращаются именно к ним. Я разбирала книги и игрушки на полках, чтобы поддерживать в комнате порядок, как у нас приучают всех детей.

– Жи ва, мое солнышко, – целовала она меня в макушку, пробегая мимо с братом на пузе, закрепленного тканью, – сегодня вечером ужин будешь готовить ты.

– Но мама!

– Извини, радость моя, я буду помогать тебе. Хорошо?

Насупившись тогда, я пожаловалась:

– Я никогда не буду готовить так, как ты. У тебя всегда вкуснее.

– Это потому, что у меня больше опыта. Хочешь, расскажу, что надо сделать для такого вкуса? Много-много любви и несколько хитростей.

– Ты мне их доверишь?

– Конечно!

Она наклонилась ко мне, придерживая брата за спину; ее длинные волосы свесились волнами с вплетенными узкими косичками, наряженными деревянными бусинами. Такие могут носить только главы племени, и тогда для меня это выглядело таким роскошным, красивым и показывающим статус, что я невольно щурилась, глядя на них, будто в глаза светит солнце.

– Знаешь, Нили, – почти с придыханием говорила она, – ты так много делаешь для меня сейчас. Тебе так мало лет, но ты трудишься еще больше, чем мы с папой! Прости меня, дорогая, что твое детство прошло так незаметно. Я знаю, что ты хочешь играть в красивые домики и собирать паззлы, поэтому всегда привожу с собой что-то подобное… но видя, как ты растешь, взрослеешь лицом, не знаю до конца: правда ли это тебе интересно? Неужели такие интересы все еще живут в твоей душе? Не уничтожила ли я ту часть твоего прошлого, о котором можно было бы вспомнить с теплом?

Она положила ладонь мне на щеку, когда я подняла на нее взгляд.

– Может, еще не все потеряно, и ты еще можешь считать себя ребенком?

Я тогда разрыдалась, и, видимо, мама поняла, что у меня есть такая возможность. Каким бы ответственным и взрослым не выглядело дитя, оно останется им до момента, как на его плечи свалится нечто более важное и тяжелое, чем готовка и уборка по дому.

Сглотнув, погружаюсь в воспоминания, и уже не так сильно беспокоюсь. Остается надеяться, что нам уготовано еще встретиться с ними, поговорить, проводить время вместе… хоть недельку, я буду выбираться с ними обоими на патрули, ходить по домам, и будем семьей выбираться на эту работу, чтобы ходить под палящим зноем, вдыхать запах сожженной травы, учиться новому в курсе подготовки и взращивания магии… быть рядом с ними обоими, пока не сойдет последнее слово с их уст. Сейчас я могу только ждать… да, тревоги ни к чему не приведут. Они не подготовят, не смягчат приговор, а мысли о худшем только усилят это все. Надо держаться стойко, чтобы стать опорой. Я всегда ею была, когда начала облегчать родителям жизнь – и это не давит. Давит то, что мне приходится все держать в себе, ведь я – пример.

Вытерев рот, Натан испытывающе поглядел на меня; все еще доедаю суп, когда с ужином заканчивает и Инара. Съев последний тост, киваю.

– Ладно-ладно, идите, выбирайте историю, – улыбаюсь, – позовете потом.

– Ура! – сразу же вскочил брат, задвинув за собой стул. Инара смущенно смотрит на меня исподлобья.

– Что-то не так?

Жмется. Может, что-то нужно?

– Нили… давай… я… помою посуду, – словно выложив сокровенную тайну, она напряженно на меня смотрит. Стараясь не смеяться, ибо выглядит это слишком мило, я протягиваю ей руку и говорю:

– Конечно! Я буду очень рада. Тогда я пока доем до конца, и составлю тебе тарелки.

Она кивает, встав, и я протягиваю ей миски, ложки да вилки; на фоне до сих пор играет мелодия из комнаты сестры, и она довольно улыбается, занимаясь своим делом, пока возле книжных полок шуршит Натан.

Свою тарелку я мою сама, выключаю свет и иду к младшим; они уже уселись на диване с тремя книжками и протягивают их мне на выбор.

– А вы что хотите?

– Мне все нравятся, я же их сам выбрал! – довольная ухмылка. – А тебе что?

– Одна про ведьму, которая живет в городе и приехала учиться, когда на нее свалилась ответственность за парня… – Инара рассказывает, поглядывая на аннотацию, – они, наверное, будут вместе! И там что-то про человеческую мифологию.

– Откуда вы ее взяли?… – удивленно поглядываю на нее я. – Неужели отец принес? Это же контрабанда.

– Конра-что?

Замявшись, объясняю:

– То, что привозят из других мест нелегальным, то есть, противоречащим закону, способом. Но… она выглядит интересной, хотя бы для того, чтобы понять, как живут люди, – оглядываю я обложку, – а остальные две?

– Вторая про члена корабля, который потерял свой экипаж и пытается выжить в обычной среде нашей страны, и начать общаться с другими, но у него постоянные проблемы с этим. Какая-то «комедия».

Отметя вариант, поглядела на следующую.

– А эта… про дворянку Абриоса, которая становится жертвой несчастного случая и теряет зрение, и при этом ее хотят выдать замуж за другого дворянина для поднятия статуса, в общем, дворцовые интриги.

Кивнув, беру отцовскую контрабанду и облегченно вздыхаю, глядя на пропечатанные строчки. Расслабленно льется повествование, слог легкий и приятный как на слух, так и на чтение; погружаясь в сюжет, мне становится как-то спокойно, и, видя, как засыпает Натан от нашего сестринского тепла, я не могу удержаться от поцелуя в их лбы. Мы прочли около трети, и остановились с Инарой на чем-то, что вот-вот разовьет сюжет, когда она сама начала зевать и попросила закончить.

– Давай хоть минутку… вот так посидим.

– Ладно… – укладывается она на бок дивана, – посидим.

Внимая запаху детских волос, теплой одежды и книжных страниц; вглядываясь в лица своих младших – их еще не скоро начнет съедать взросление – и маленькую одежду на их плечах, мне хочется лишь поглубже вдохнуть аромат наступающей ночи, почувствовать, что рядом мама с отцом, и остаться в мгновенье навеки.

На удивление, на следующее утро мы проснулись уже из-за шума за входной дверью; пахло свежим мясом, зеленью орегано, какими-то приправами и ранним картофелем – непонятно, как они его достали так рано, ведь на дворе только-только подошел месяц солнцестояния.

– Не разбуди детей…

– Да, я аккуратно, – слышался игривый голос матери, – вот сюда?

– Можешь и сюда. Пошли скорее, хочу уже улечься в постель и заснуть после этих суток на ногах…

– Надо приготовить завтрак, – вздыхает она, почти прервав череду шепота, – ладно, иди, спи. Приятных снов. Только помойся сначала!

Конец был грозно произнесен и прозвучал почти по всему коридору, пусть и тон минимален. Я часто просыпаюсь из-за внезапных звуков дома, и могу открыть глаза раз пять за ночь минимум. Когда родители дома, это увеличивается, потому что они оба любят говорить за стенкой или заниматься своими делами, а мама еще и ходит покрепиться, когда решит отдохнуть; в общем, одна только я поднялась на ноги в такую рань – совсем недавно защебетал восход. Разочарование от неудавшегося сна прервало появление их вместе: без беспокойства, непредвиденных ситуаций и криков. На цыпочках подойдя к кухне, застаю маму за раскладыванием продуктов.

– Мам? – стараюсь не сорваться на плач.

– Ох, милая, ты опять проснулась из-за нас? Прости, пожалуйста, мы старались быть потише… что такое, золото мое?

Подойдя к ней, просто стараюсь внять каждому ощущению ее тела в моих руках: ниже меня, с тронутыми сединой волосами, пахнущей свежей мятой и хлопком, она такая хрупкая и одновременно сильная, что мне всегда нравится крепко обнимать ее спину и прислоняться к груди, чтобы слышать сердцебиение.

– Жи ва, мама, – улыбаюсь, смахивая слезу о родительский воротник кофты, – доброе утро.

– Жи ва, светик мой! – радостно улыбается она. – Доброе. Что хочешь покушать?

– Без разницы, – зарываюсь в ворох ее волос, – давай я сама сделаю? Отдохнешь после вылазки.

Она помотала головой, отстранившись, и погладила меня по макушке.

– Не переживай. Я не сильно устала, и хочу вас порадовать своей стряпней. Знаешь, что? Сделаю-ка оладьи с мягкой карамелью и кусочками миндаля.

Словно ее только что осенило какое-то озарение, она начала быстро разбираться с продуктами, и я решила оставить ее наедине с собой, уйдя умываться.

Смогу ли я справиться?

– Жи ва, глава, – мне отвесил поклон один из наших священников, – у вас сегодня первый день. Чем я могу помочь?

Я сглатываю подступающий к горлу ком и зажимаю челюсти до боли, дабы не начать ругаться на него. Пожалуй, при должной сноровке мне удалось бы ему врезать незаметно, но не сегодня. Мама и отец не одобрили бы. Он продолжает идти рядом, пока я молчу.

– Что с могилами родителей?

– Для вашего отца уже поставили памятник. Сегодня будет торжественное объявление вашей замены.

Кивнув, пытаюсь скрыть то, как сильно у меня кружится голова. Мне исполнилось восемнадцать несколько месяцев назад, а позавчера отец умер вслед за матерью, которая исчезла и оказалась порванной на куски дикими животными в чаще леса, когда мне было шестнадцать. С того дня мне приходилось во всем полагаться на него одного, совмещать воспитание младших, их обучение, питание, да все, включая мелкие неусобицы Натана и глубокую ненависть к миру у Инары.

Сколько бы мы ни говорили об этом, понятно одно – в нас обеих живет что-то по-настоящему необузданное, и чтобы сорвать последнее препятствие с корнем, надо довести себя до точки. Недавно это почти произошло с сестрой, но я вовремя пришла и успокоила ее, иначе на всю деревню бы прогремела эпидемия или катаклизм. Живены слишком близко связаны со всем миром вокруг, способны немного управлять погодой и внешним состоянием мира, и именно от этого непонятно, почему в нас есть такие противоречащие чувства. Шивы не дают мне ответа, как и собственный анализ; я смотрю на все широко раскрытыми глазами и никогда не смогу понять, что, как, и когда надо сделать, и будет ли это правильным.

Смерть отца стала последней каплей: еле сдержала и себя, и Инару, до ужасного. Точнее, это сделал Натан – пусть он чаще всего смел и весел, когда видит, что с нами неладно, бросается в слезы, и мы никогда не можем злиться ни на мир, ни на друг друга или кого-то из друзей, когда замечаем его слезы на ресницах. Он – единственное, что останавливает нас обеих от полного краха, хотя мне кажется, что с каждым шагом по каменным плитам это приближается все быстрее.

Недавно закончилось летнее солнцестояние, последнее отцовское солнцестояние, в которое никто не подозревал ничего плохого, кроме Софиты, явившейся к нам за неделю. Она предупредила обо всем отца, и тот охотно поверил ей, полностью завершив свои дела и приготовившись к неизбежному. Я до конца не хотела верить в то, на что мы обречены с младшими, и даже поссорилась с ним, но успела разрешить конфликт. Ночью раздался крик, на который я мигом сбежала к нему в комнату; сказал напоследок, что любит нас – как ему не хочется нас покидать, и что он не знает лучшей жизни, чем той, которую прожил с нами. Оставил последние наставления, и в момент, когда я говорила ему последние «люблю тебя, папа», заливаясь слезами, покинул меня с расслабленной улыбкой под густыми усами.

Лекари провозгласили, что были проблемы с сердцем после ухода матери. Это правда, и все мы были готовы к тому, что он уйдет вслед за ней, но… это слово «готовы» никогда не будет правдой.

Сидя на кресле возле молчаливых дев, завязывающих волосы в мелкие косы с бусинами, на глаза снова и снова выступают слезы, которые они не замечают, не считают достойными своего внимания; для них я – просто ребенок, которого они заплетают перед тем, как отправить на пост главы племени. Ничего, кроме русых прядей, их не волнует. Кроме одной – подруги Инары, Глен. Теперь она станет близка и мне, потому что придется вести их курс по подготовке к взрослению. Она выросла также быстро и стремительно, как Инара, но выглядит намного искреннее, что и цепляет… продолжает свое дело, не смотря в стороны, лишь вперед – так слезы катятся по лицу, щекам, капают на деревянный пол и впитываются, как и мои. Она даже не всхлипывает, получив замечания взглядом от остального кошачьего племени.

– Все готово, глава, – отходят от меня, – можете надеть торжественное платье и идти на церемонию.

– Через сколько она начнется? – смазываю слезы с лица, вставая.

– Осталось около получаса, – отчеканила в ответ все та же женщина, – удачи.

Кивнув, я смотрю напоследок в глаза Глен и вижу, как сильно она мне сочувствует. Это даже похоже на жалость, и от этого становится мерзко на сердце. Я должна быть сильной, быть примером, опорой для младших. Отдать все, чтобы они жили и пытались свыкнуться с этим укладом… быть им родителем, который всегда рядом.

Быстро переодевшись, бегом отправляюсь домой, чтобы забрать брата с сестрой. Они оба льют слезы, Натан – в объятьях Инары, а она сама – глядя наверх, прикрыв глаза.

– Золотцы мои… боже, храни вас Живан, – обессиленно падаю на колени подле них на диване, и обнимаю руками оба их содрогающихся тельца, отчего они еще сильнее бьются в истерике. Стирая их дорожки слез, не замечаю, как натягиваю улыбку, смотря в их лица, и глотаю собственные; от этого они словно становятся спокойнее, видя, что мы чувствуем одно и то же.

– Теперь мы есть только друг у друга. Отец с матерью защищают нас, став миром вокруг; они во всем, и одновременно – в нас самих. Мы справимся… если будем вместе.

Всхлипнув, Натан поцеловал меня в лоб, весь красный, сопливый; я вытираю рукавом его лицо, целую в ответ и протягиваю руку обоим.

– Я не хочу идти туда, – снова заливается слезами Инара, – не могу…

– Не хочешь попрощаться с ними напоследок? Я не виню, если не хочешь идти. Ты можешь отказаться. Самое главное, чтобы это решение на тебя не давило, – провожу по ее щеке, – уверена?

Она быстро мотает головой и встает. Сейчас выглядит все тем же ребенком, которым была много лет назад, а не той пятнадцатилетней взрослой девушкой, которая ходит со мной под руку и может нарваться на неприятности из-за своего нрава. Она сильно изменилась – носит только черные брюки и свободный верх, ее гетерохромные глаза словно стали суровее; она еще сильнее погружена в себя, покрасила пряди волос в черный, и я все никак не могу добраться до лекаря, чтобы выпрямить ей спину. Все также быстро ходит, но не размахивает руками, постоянно в карманах. Мне приходится отворачивать взгляд от ее содрогающихся плеч из-за всхлипов, чтобы снова не удариться в истерику, поэтому иду с поднятой головой и прямым взглядом. Мадлен где-то сбоку пробегает в торжественном платье, крепко прижимая к груди Рози; ее длинные зеленые волосы выделяются в объеме леса с сухой корой.

Вдохнув запах сырости, неумело пытаюсь справиться с нарастающей паникой, отчего ветер заставляет дрожать листья; мы с Инарой – двигающая сила плохой погоды, и надо держать себя, чтобы снова не ударить в грязь лицом, хотя бы на похоронах отца выдержать солнечную погоду. Я хочу, чтобы его обелиск подсвечивали солнечные лучи; чтобы сквозь пелену тумана выискивать фигуру, хоть на мгновенье словить миг, когда его душа навсегда нас покинет… сколько бы чепухи не говорили о том, что наши мертвые всегда с нами, это не успокаивает. Их нет рядом, а это – главное, отчего самому не хочется продолжать ходить по земле. Я так и не смогла оправдать их ожиданий… и теперь придется справляться с тем грузом ответственности, к которому я все еще не готова.

Может, сорваться с места, убежать в лес, остаться по макушку в воде, вдохнуть поток течения и также исчезнуть, как и родители? Сорваться, да и оставить это все на них…

На кого? На Инару? О, нет…

Тяжко вздохнув, оглядываю младших.

– Как вы?

– Нормально, – то ли буркнули, то ли сдерживая слезы, ответили они оба, – далеко еще?

– К самому началу кладбища. Туда же, где и мама.

Они кивнули, и оставшийся путь провели за разглядыванием земли под ботинками. Я бы поступила также, но из кустов начинают выходить остальные жители деревни, пока мы идем по главной дорожке. Они скоро практически облепят нас с двух сторон. Только окинув краем глаза их вереницу, горло содрогается от нарастающего кома, и зубы уже скоро начнут трещать. Их голоса – заунывные молитвы Даману, обращение к Шивин за благословеньем новой главы племени, и слова, сетующие Зеневье о своей судьбе.

Да уж, как вам не повезло… бедные, несчастные. Я подавляю в себе фырканье, чтобы не сорваться, не начать все крушить, как бывает, когда я вырываюсь к Софите во двор. Она словно специально оставила там старые доски, камни, ненужные вещи и перьевые подушки, которые я в гневе разбрасываю по всей территории, крича от агонии. Только там мне удается выпустить пар, а потом успокоиться уборкой там же, да и дома у старушки, пока готовлю новую порцию хорошего зелья от шав`ани. В последний раз, когда я совсем озверела, пошел такой ливень, что пришлось остаться у нее. Мы говорили об отце.

– Я не могу поверить, что и его потеряла, – повторяла я почти каждую минуту, – что мне делать, Софита? Что… я варю тебе микстуру, остаюсь на ночь, и все равно никогда больше не вернусь в спокойный мир, где у меня была опора. Я не хочу опять становится ею… теперь уже без поддержки извне. Мне надо держаться каждую минуту каждого часа, день за днем, и так целую вечность…

Опустив плечи, снова начала лить слезы, и такие горькие, что отдавались на языке неприятным вкусом, когда скатывались к губам.

– Не понимаю и не знаю, что делать… мне страшно прикасаться к картам и снова увидеть, что я потеряю кого-то еще. А вдруг следующей уйдет Инара? Натан? Мадлен?

Она еще пару минут назад поднялась, чтобы наконец положить свои сухие, теплые руки, мне на спину. Ее хриплый голос до сих пор отдается в голове:

– Несмотря на все невзгоды, ты вытерпишь… ты сможешь выстоять. Это тяжело, трудно, опасно, да и просто невозможно для кого-то, но ты… ты, как солдат своей семьи, станешь для них домом, когда они так сильно будут в тебе нуждаться. И ты никого не потеряешь. Только найдешь кого-то, кто станет ближе… и со временем боль пройдет, как уходит ночь, и начинается рассвет.

Обойдя меня сбоку, прикоснулась к щеке по-матерински.

– Я осталась у тебя. Старая, дряхлая, – начала кашлять, – кх… но все равно с тобой. Приходи, когда захочешь; когда будет страшно взяться за карты, когда будет не на кого опереться, когда вот-вот и сорвешься, чтобы совершить глупость. Сорвись, но не к отчаянию, а ко мне. И я все выслушаю, потому что я – это я, а ты – это ты, моя малышка Нили. И Инара ко мне приходит, и Натан. Для них я тоже бабушка Софита.

Я повернулась к ней, с мокрым лицом посмотрела в это сжатое лицо, маленькие, но очень яркие глаза, и смогла понять то, что она пыталась донести.

– Ты будешь вечно жить, Софита?

– До того момента, пока вы все не будете счастливы.

– Надеюсь, это наступит не скоро, – смеюсь с грустью, а она промолчала, сместив руку на предплечье.

…

– Нили? – дергает меня за руку Натан. – Нили!

– Да?

– Это тут? Я вижу маму.

Киваю, сделав пару шагов.

– Теперь они вместе. Поздоровайтесь. Жи ва, папа, мама.

Они повторяют за мной, смотря на могильный камень с надписью «главы племени живен, лучший муж и отец, Кенби. Лучшая жена и мать, Вуд. С любовью, поселение острова Жиден.»

Мы оглядываем их статуэтки и пытаемся не отвести взор. Сзади уже начинают обходить другие жители, смотря на наши спины; я чувствую, как они сверлят их глазами, и понимаю, что вот-вот снова небо зальется дождем. Сжав ладонь Инары, протягиваю к ней руку и глажу по голове.

– Все в порядке, милая. Мы со всем справимся, ибо наши родители всегда с нами. Будем приходить и советоваться с ними, с нашими бабушками и дедушками, чтобы стать лучше. Чтобы они смотрели на нас из каждой частички мира, и понимали, что мы в порядке.

– Но если я сделаю ошибку?

– Делай. Без них ты никогда не поймешь, чего стоит успех.

Она кивает.

– Я не собираюсь выходить замуж. Не сильно хочу продолжать учебу… хочу развиваться в сельском хозяйстве и поддерживать наше племя. Мне сложно выбираться отсюда. И мне не нужны стремления дальше нашего острова.

Я киваю.

– Хорошо. Пройдет время, и узнаем, к чему придем.

Судорожно перебирая мысли, стараюсь не выдать беспокойства и нагнетающей тревоги: неужели смерть родителей заперла ее в себе, она никогда не выберется в общество, не сможет наслаждаться обычными вещами, не захочет выбираться из племени? У нее нет желания изучать что-то новое? Что мне делать… что мне делать?

Сглотнув, смотрю на Натана.

– Инара рассказала про свои планы родителям. А ты?

Он кивнул, подойдя поближе, и шепотом говорит:

– А я хочу стать лучшим математиком, открыть свой магазин и суметь общаться с любым падшим!

Я киваю с более смелой улыбкой. Инара гладит его по голове, не сдерживая солнечные ямочки на щеках.

– Ты молодец, Натан. У тебя все получится. И мы тебя поддержим.

Услышав из ее уст такую приятную вещь, мне кажется, я прямо сейчас снова разрыдаюсь: сложно сдерживать слезы, когда ты впервые за долгое время находишь жизнь во взгляде того, кто потухает из-за своего горя. Сглотнув слезы, все же покатившиеся по щеке, вытираю их о волосы сестры, пока целую в макушку.

Мы осматриваем людей за спинами, которые стоят в ожидании. Подошёл священнослужитель, глядя в пол; поднял взгляд на нас с Инарой и кивком поздоровался, только под конец заметив Натана, спрятавшегося за моей спиной.

– Жи ва, племя живен. Можно начинать ритуал?

Кивнув, рукой отодвигаю младших от него; вынув из кармана стеклянный бутыль, вытаскивает пробку и мочит ладони.

Орошая могилу, он молится; заунывный и монотонный шепот давит на мозг. Где-то сзади гулкий звон гонга долетает до ушей, мелодия а-капеллы смешивается с ритмом и молитвенным пением. Я склоняю голову, проговаривая все самое важное: благодарность, прощение, обещания.

Спасибо вам за то, что воспитывали нас; за каждое воспоминание мы благодарны вам. Если мы были жестоки – простите нас. Простите меня. И если вы были жестоки – я прощаю вас. Я обещаю заботится о младших, выстоять в любой битве и стать вашим продолжением. Быть той, кем бы вы гордились. Благослови вас Даман, папа, мама.

Подняв голову, вижу лицо священника; он кивает мне, и я снова склоняю голову, встав на колени перед могилой; отдавая честь родителям, касаюсь лбом плиты и провожу по ней ладонями. Младшие стоят позади, взволнованные и даже испуганные.

– Со смертью глав Кенби и Вуд клан живен остаётся без руководства. Дабы не сеять хаос, работой займётся старшая сестра – Нили, достигшая совершеннолетия. Поднимитесь, глава.

Я встаю медленно и стараюсь держать стан; это хорошо получается, потому что отец учил меня подавать пример все последнее время. Он верил в способности Софиты и понимал, что всему приходит конец; а раз так, необходимо отдать свои обязанности в подготовленные руки. Смотря на священника, сжимаю челюсть, дабы выглядеть сосредоточенной; глотаю ком, слезы, все – внутрь. Никакой слабости, я не имею на нее права сейчас.

– Готовы ли вы делать все возможное во имя племени; стать частью каждый семьи, слушать любого обратившегося, быть той, кто ведает делами духовными и передает слова божеств своим покаянным верующим?

Кивнув, протягиваю руку; вытащив из кармана железную печать, подносит ладонь с огнем и раскалывает ее докрасна. Приготовившись к боли, не закрываю глаза, не отвожу взгляд; боль – ужасное наказание. Но сейчас мне придется за что-то его брать на себя.

Прислонив к коже печать, он сам отворачивается; запах ужасный, и Инара закрывает глаза Натану, отворачиваясь сама. Я продолжаю стоять смирно и дышать ровно.

«Милая, когда нас уже не будет, тебе придется подвергнутся печати главы», говорила мама; «ты не заслуживаешь боли, как и любой другой… но до сих пор святейшество считает, что через боль мы познаем своих божеств. Они не говорили об этом, а священники все равно чтят жестокие традиции. В этот момент дыши ровно и знай, что эта боль – наименьшее, что придется испытать. Главное, чтобы на всем твоём пути были те, кто готов протянуть руку помощи в ответ на твою, и смогли залечить раны. Дыши тогда ровно и не показывай смущения; тебе пришлось стать той, на кого свалится наша ноша, и ее надо нести уверенно, иначе посеется хаос… видя слабость лидера, многие боятся признать, что они не всесильные, и опускают руки вместе с ним. Будь сильной, моя малышка… мы с папой всегда будем с тобой, разделим каждое мгновенье невзгод.»

Когда ритуал закончился, Софита подошла и наложила повязку на тыльную сторону ладони; я с благодарностью кивнула ей, а когда та закончила, повернулась к остальным.

– Жи ва, жители племени острова Жиден. Я с великим горем вступаю в права главы, и всячески постараюсь облегчить вашу жизнь. Ни для кого не секрет, как сильно я и мои младшие сестра с братом зависели от родителей, и как мы любили их, – я останавливаюсь, чтобы не начать плакать при всех, сглатываю и широко раскрываю глаза, – отныне нам придется жить без тех, на ком основывалось все наше существование. Отчего я прошу направлять меня и моих младших в нужном направлении, когда мы потеряемся. Ведь именно племя – то, что приведет нас к солнцу.

Я вижу, как на глазах слушающих собрались слезы; по очереди каждый вытянул руку вверх, скрестив указательный и безымянный пальцы.

– Жи ва, глава Нили!

Церемония закончилась. Мы ещё долго будем стоять здесь, возле могилы родителей, и вслушиваться в шум наступившего дождя; и каждый член племени понимает, что стоит поскорее уйти – чужое горе исключительно интимно. Я подвожу к себе Инару с Натаном, беру их за руки с обеих сторон, позабыв про клеймо. На волосы капает вода, смывая с лица слезы: молчаливые и горькие.

Сидя на крыльце, пока в нос ударяет запах сырого дерева, собираю на ладони горсть воды; всматриваясь в блики, стараюсь хоть что-то начать ощущать. Дверь за спиной скрипнула, и на плечи упало что-то шерстяное и тяжёлое, а маленькие ножки в тяжёлых ботинках протопали рядом, встав сбоку вместе с тонким цокотом каблука.

– Спасибо, Натан. Согрелся?

– Да…

– Выпил сбитень?

– Вместе с Инарой. А ты?

– Сейчас выпью.

Он протягивает мне кружку, и я невольно пускаю слезу, чувствуя тепло от его миниатюрной руки.

– Тебе не холодно, сестра? Заходи домой.

– Не переживайте обо мне, – вздыхаю, и с улыбкой оборачиваюсь к ней, – мы со всем справимся.

Они кивают, все ещё стоят рядом. Я уже заученно спрашиваю:

– Кушать хотите?

– Аппетита нет.

– Хорошо.

Мы снова молчим, пока я не встаю с грустной улыбкой, взяв Натана на руки, поцеловав обоих в макушки.

– Ладно, давайте уже ляжем спать. Был длинный день, а под шум дождя скорее уснем.

Натан бодает меня головой в висок и чмокает в щеку, улыбаясь.

– Ты ведь прочитаешь нам что-нибудь на ночь?

Я киваю, открыв двери.

– Конечно. Сейчас пойдем выбирать.

…

Укрываю их плечи одеялом, гладя по спине; тихий шум дыхания, вздымающаяся грудь, и этот отдаленный запах влажных волос. Невольно мычу какую-то мелодию, перебирая волосы Натана; он расслабляет лицо, дышит спокойнее и медленнее. Да, это колыбельная мамы… я так давно слышала ее, и все равно помню мотив. Инара рядом повернулась в мою сторону, засунув руку под подушку; милое подростковое лицо, которое уже тронула тревога, сейчас так спокойно, что и мне не так больно; прикрытые веки не дрожат от волнения, не колышутся ресницы, она лишь приоткрывает рот и устраиваются поудобнее, позабыв, что принесет следующее утро. Перевязав руку в ванной, возвращаюсь к ним, взяв свое одеяло из комнаты; над головой аккуратно двигается ловец снов, кружась, и я наблюдаю за каждым его движением, смотря в потолок; мама с отцом сами сделали эту поделку, когда родилась Инара, и она долго висела в ее комнате, пока отца не начали мучать кошмары. Они взяли ее, как амулет с силой их родной дочери, а ей сделали отдельный ловец, полностью сосредоточенный на защите родителями. Словно чувствую, как погрузилась в детскую колыбельку, и вот-вот родители появятся рядом. Инара обняла Натана, а я – ее, и, вдыхая аромат волос, тоже задремала. Сердце больше не так истошно бьётся в груди – поглядываю на правую руку с ожогом и сжимаю зубы, снова сконцентрировавшись на боли. Нет, надо обнять их покрепче и понять, что любое страдание будет легче с теми, кого я люблю; и надо вволю отдаться чувствам, чтобы позабыть о самом плохом и стать их опорой, пока они являются моей.

Ещё неделю подряд на улице лил дождь; сколько бы я не пыталась успокоиться, он не становился тише, и только ночью прекращался, когда Инара засыпала глубоким сном, а я сидела и разбиралась с торговлей. Я рада, что до зимнего солнцестояния ещё так долго… ибо не выдержала бы такой суматохи.

Просыпаясь рано утром, готовлю завтрак; пока ем, упражняюсь в магии. Как только просыпаются младшие, веду их на учебу, Натан после отправляется в свои секции, Инара – к племени лир, заведующих сельским хозяйством. Ко мне изредка забегает Мадлен, и чаще всего составляет компанию с маленькой Рози в руках, пока я хожу по домам в просьбах о ремонте, в составлении договоров, проведения ритуалов; скоро похороны, свадьбы, рождения, и глава всегда присутствует на церемонии, а вечером – патрулирование в лесах, дабы отпугивать диких животных и добывать их мясо по просьбе старых падших и в собственный дом. Для меня проблема – орудовать ножом, все получается так криво и неаккуратно, что свежеванием занимается Инара, полностью шедшая по стопам матери: как бы миловидно она не выглядела, как бы любовно не относилась к своим близким, она готова брать на себя мерзкую работу с таким хладнокровием, что я иногда завидую. С двенадцати лет она училась свежевать животных, и это не выглядит страшно со стороны: в племени нет готовых нарезок, которые поставляет город, поэтому все приходится делать самостоятельно, и к этой самостоятельности приучают с детства.

Но, на самом деле, Натан пока этого не касается, и я этому даже рада – он выглядит слишком невинным ребенком, чтобы держать в руках нож и что-то им вытворять.

Каждый вечер я ложусь спать тогда, когда они оба уже видят сны; исправно целую на ночь, но не остаётся времени на сказки – иногда мы читаем вслух, пока я готовлю, и это единственный момент, когда я взаимодействую с ними за день, кроме трапезы. Мне больно смотреть, как они с надеждой смотрят на меня, как только я возвращаюсь после работы; у главы нет ни отпуска, ни выходного, ни перерыва, и сейчас жители присматриваются ко мне, ибо я только начинаю быть лидером – учитывая возраст, это продолжится долго: как бы они не уважали отца, я остаюсь ребенком в их глазах, который рос вместе с их детьми, а от этого уважения не прибавится.

Я должна доказать, что стою этого места. Потому и хожу без меры и отдыха, а когда возвращаюсь в дом, не остаётся сил ни на что, даже на любимое дело. Хотя так ли оно важно, когда я не могу обнять больше пяти минут своих младших…

Она тихо зашла в комнату, оставив дверь открытой; занимаясь письмом, мне не надо скрываться, но это лишь глупое утешение. Усевшись на кресле, она берет мягкую игрушку в руки – шуршание выдает каждое движение, пока она не откидывается на спину с тяжелым вздохом. Я почти выдаю такой же, разбираясь с поставкой сырья из города в Абриосе.

– Что такое, милая? – все еще смотрю на строчки, где вникаю в торговое ремесло и взвешиваю все «за» и «против» в новом контракте, сверяясь со старым – вдруг меня попытаются обмануть?

Она молчит пару минут, и я уже решаю развернуться; сестра сидит, смотря в потолок, и продолжает сверлить его взглядом. Я присаживаюсь рядом, обняв ее за плечо, и целую в макушку.

– Почему молчишь?

– Я скучаю по папе…

Сглотнув, упираюсь лбом в ее волосы. Как мне на это ответить?

– Я тоже, солнышко.

– И по маме…

– Да, понимаю.

– Правда, понимаешь? – неуверенно спрашивает она. – Мне казалось, тебе все равно, как только ты принялась за работу.

Отпрянув, грозно смотрю на нее. Уверенный взгляд остудил пыл.

– Просто я-я-я… я не вижу твоей слабости. Я… и Натан… мы плачем по ночам вместе. Я прихожу к нему, рассказываю истории. Он записывает их. Потом мечтает о том, как создаст магазин… мы продумываем детали. Что он будет там продавать.

На губах возникла призрачная улыбка.

– А ты… ты постоянно занята. Я не знаю, как к тебе подступиться. Мне кажется, что мы отдаляемся друг от друга. И мне страшно… и… еще, кажется, что ты не слишком уверена в моей мечте.

– Насчет того, чтобы приняться за сельское хозяйство? – уточняю. Она кивает, и замолкает. Мне остается только вздохнуть и встать из кресла; перебирая ручки комода, открываю второй ящик и вытаскиваю оттуда альбом; усаживаюсь на пол, подзывая любопытную сестру.

– Почему все фотографии перемешаны?

– Я вытащила их, разложила на ковре, и следила за тем, как вы взрослели. Как рядом были мама с папой… потом только папа.

Она поднимает на меня глаза, но я продолжаю, взяв в руки снимок с нашим общим походом. После предсказания шив о кончине матери, мы часто выбирались на вылазки все вместе.

– И помню все. Помню все факты о мире, который нас окружает; все законы физики, химии, которые рассказывал отец. Все о человеческом искусстве, которое любила мама, и постоянно просила у отца книги оттуда… ей так нравилось рассуждать о жизни, которая столь далекая. Ей нравилось заводить новых друзей, и мне теперь тоже это не страшно делать, – не сдерживаю улыбку, – и каждый раз, когда я это вспоминаю, мне хочется бросить все, как-то отмотать время назад, или застыть в нем, никуда не двигаться, не брать на себя ответственность… Инара, я очень устаю от того, что сейчас на моих плечах. И, наверное, ты права, что я отдаляюсь. Сейчас мне приходится брать обе роли главы племени на себя… заботится о вас, потому что не хочу скидывать ответственность на тебя, как когда-то это сделала мама со мной.

Она округлила глаза.

– Правда?

– А разве ты не замечала? Когда родился Натан, большую часть времени именно я проводила с вами. Родителям приходилось отлучаться из дома на сутки, двое, неделю… и мне скоро тоже придется.

Она потупила взор, видно, как собираются на длинных ресницах слезы. Положив ладонь ей на глаза, убираю их, взяв сестринское лицо в руки.

– Что мне сделать, чтобы быть с вами поближе? Может, будем сидеть в одной комнате, и каждый – заниматься своими делами?

Она, глотая вырвавшиеся эмоции, кивает, и заливается плачем. Упершись в мою грудь, громко всхлипывает, буквально ревет. Натан услышал шум, возник в дверном проеме и тоже расплакался.

Теперь только я есть у них. Они все еще дети… и я рада, что могу дать им возможность остаться такими. Пока совсем не село солнце, мы говорили о фотографиях – что помним, а что – нет. Куда хотим поехать, что сделать. Мы остались одни, без родителей, без родственников. С нами – только Софита. Нам надо держаться вместе, чтобы расти, а потом распуститься и начать цвести, как самые красивые бутоны на свете.

– Нили? – обращается ко мне брат. – А можно мы поспим у тебя?

Поразмыслив, кивнула.

– Мне все еще надо разобраться с бумагами. Принесите одеяла, сделайте себе мягкую постель на полу. Я лягу с вами чуть позже, ладно?

– Пока почитаю вслух, – берет на себя инициативу Инара, – ты как?

– Хорошо! – детская улыбка искренняя и чистая, как утренняя роса. В ней кроется что-то большее, чем просто радость – мне кажется, я понимаю, почему родители так нас любили: в ней чувствуется счастье, передающееся по воздуху, отчего самому становится легче, и хочется стараться для того, чтобы она снова озарила их маленькое лицо.

Когда я закончила, они уже спали. Поцелуй на ночь, шепотом – «спокойной ночи, приятных снов», и я ложусь рядом со своими волчатами, потерянными и одинокими, но у которых есть своя стая. И мне радостно от того, что ее часть – я сама.

Пока я сижу у окна, Мадлен занимается готовкой. Впервые я могу записать что-то в свой дневник:

«За прошедшие полтора месяца Натан вырос на пять сантиметров… я даже не знала, что такое бывает после вспышек роста в самом начале жизни. Со смерти родителей прошло не так много времени, и мы каждые три дня ходим к ним на могилу, чтобы поправить цветы, положить новые подношения, помолиться у свечей… Инара забросила учебу, с головой ушла к лирам, чтобы развивать сельское хозяйство. Она не читает шивы, не занимается зельями, лишь заклинания и труд, который, насколько я вижу, облегчает ей жизнь. Она стала намного спокойнее и смиреннее, когда взялась за дерганье сорняков, дойку коров и создание сыра. А мне самое главное, чтобы младшие были счастливы.

Племя все еще меня не приняло. Глен заходит как можно чаще, гуляет с Инарой, когда она сама ее зовет. Моя малышка даже начала чаще общаться с тех пор, как я поддержала ее выбор идти по другому пути. Чтобы сделала бы ты, мама, или отец? Пустили бы ее жизнь по такому ходу, или настроились против? Теперь я даже не смогу получить ответа.

Софита с каждым днем все сильнее кашляет, но менее энергичной от этого не становится. Я до сих пор прихожу к ней бить весь двор, когда совсем невмоготу; мы молча сидим у камина после уборки, и смотрим на огонь, пока руки греет чашка зеленого чая. Мне страшно, что вот-вот окончится лето, за ним наступит осень. Первая осень без родителей; первая зима и празднование солнцестояния без них. Мы будем готовить мурфы без материнских рук, которые раскатывают тесто; мясное рагу станет моим, а не ее фирменным блюдом. И время будет течь дальше, покуда…»

– Сестра! Смотри, да это же снег! Первый снег!

Вскочив с места, аккуратным объятьем отодвигаю Инару, стоящую возле окна; за ним и вправду летят белые хлопья, оседающие на еще зеленые листья. Глянув на сестру, хмурюсь, пока она разглядывает наступление своего любимого времени года.

– Что-то не так, Нили?

– Он идет слишком рано. Такого раньше не было.

– Разве? Совсем?

Мадлен с салатом в руках забегает в комнату, такая же ошарашенная, как и я.

– Почему вдруг?

Помотав головой, могу лишь пожать плечами.

– Теперь мне даже не у кого спросить об этом.

Мадлен резко прервала меня, мотнув зеленоволосой головой с улыбкой.

– Хэй, что за вздор! Ведь ты теперь связана с Богами.

– Что?

Глупо моргнув глазами, она снова улыбнулась и удивленно вскинула бровь.

– Вы это не обсуждали?

– Эм… не знаю? Нет, наверное, нет. Я знаю, что могу обращаться к Ним, но только о том, что касается баланса вселенной…

– О, да нет, они любят поболтать, – уверяет она меня, – Вуд рассказывала, что часто приходила в гости к Шивин и Зеневье, когда они сами звали ее. Главы племени слишком тесно связаны с небесным порядком, чтобы просто отсиживаться молча у себя в деревне.

– Мама и папа знали Шивин вживую? – удивленно, даже восхищенно, внедрилась в разговор Инара. – Они были настолько могущественны?

Кивнув, Мадлен в последний раз помешала месиво в тарелке и поставила ее на тумбу.

– Проведи ритуал, представься, принеси дары. Можешь даже использовать те, которые преподнесли тебе главы кланов – это будет даже лучше, ибо ты их совсем не знаешь, а так передаешь дары их верующих.

Сглотнув, смотрю на свои руки.

– Ты хочешь сказать, что я могу вот так просто взять, протянуть руку Зеневье, и сказать ему «доброе утро, жи ва»?

Расхохотавшись, кивает. А я все еще не могу поверить своим ушам.

– Давай скорее! Раз этот снег так тебя испугал… надо разобраться с ритуалом, пока у тебя есть свободное время. Что тебе нужно?

– А-а-а… подожди секунду.

Роясь в бумагах, мне все еще до конца непонятно, правда ли я спустя час смогу оказаться в обители богов и спросить их – а черта с два у нас пошел снег?

Сверившись с отцовским списком, разглядываю все, что выстроилось в ряд, и пытаюсь успокоить себя мыслями. Стоя в окружении ритуальных чаш, заполненных святой водой, меня окуривает благовониями Инара с Натаном, идущие навстречу друг к другу с разных сторон; Мадлен, как та, кто принадлежит другому клану, быстро убежала к себе домой вместе с Рози, закончив готовить обед. Она громко пожелала мне удачи, прежде чем распрощаться с поцелуями.

Младшие смотрят на меня с испугом, остановившись с вазами в руках; глянув друг на друга, продолжают жечь благовония и рассыпают на пол золу длинной полосой. Я начинаю петь молитвенную песнь, аккомпанируя щелчками пальцев, стуком шагов в такт; медленно оседая на пол, закрываю глаза, погружаясь в собственный гул голоса и тембра.

«Чтобы выйти к богам, надо совершить ритуал в первый раз, а затем этого уже не потребуется. Ты можешь выйти в комнату, где он проводился, и представить свой поход к ним, дабы переместиться в их обитель»

Зола начинает витать в воздухе, залетает на руки, в лицо, отчего я начинаю закашливаться, но продолжаю пение; не вижу, как себя ведут младшие – они уже должны были уйти, закончив свои роли. Шум шагов, произнесенных вслух слов – все смешивается в единый гул, отдающийся вибрацией по телу, от которой идут мурашки.

По рукам словно течет патока – медленно энергия разносится от кончиков пальцев к плечам, льется, капля за каплей, орошая тело своим светом; я начинаю петь с большей силой, громче, звонче, и так продолжается до тех пор, пока тело не пронзает жаром в груди, отчего я раскрываю глаза и сразу же щурю их от проникновенного света.

Смутные образы… столп света, он отовсюду – с боков, впереди, позади; он такой яркий, что даже через веки проникает. Чей-то разговор вмиг стих, когда я появилась здесь, и больше не слышится голосов, лишь мелкие движения и незаметное шуршание одежды.

Я с трудом открываю глаза, сквозь ресницы вижу, как на меня во все глаза смотрит темноволосая женщина, курчавый блондин, русоволосый крепкий мужчина и худощавый парень со смоляными длинными волосами, стоящий особняком от других.

– Ты кто? – с интересом вопрошает кудрявый. – Ты не Вуд.

От удивления я могу лишь глупо разинуть рот, раскрыв глаза на всю.

– Я…я…

– Может, она с кем-то прикалывалась и случайно попала? – выдает свое предположение девушка. – Больно она растерянная. Хотя… ой, нет, да это же дочь моя!

Сглотнув и еще шире посмотрев на нее, я сразу же поджимаю губы в тревожном испуге.

– Да я не в том смысле, – хохочет она, – я одарила тебя предсказаниями. Ты из рода живен, правда ведь? Старшая от Вуд и Кенби.

– А-а-а-а, – понятливо протянул кудрявый, – ну да, сестра права. Мы как-то тебя сразу не разглядели. Представишься?

– Д-д-да, – киваю быстро и резко, – я Нили. Теперь глава племени… и… вот.

– А я богиня Шивин, – легко подлетев, протянула она руку и сама же ее пожала, – вот эти парни – мои братья.

– Зеневье, – радостно протягивает мне руку кудрявый блондин, активно ее пожимая.

– Живан, – немного свысока смотрит на меня русый, лишь кивнув головой, – а это Даман.

– Я и сам могу представиться, вообще-то, – сетует на него черноволосый, единственный, кто носит темный плащ, – и зачем ты пришла? Просто попялиться?

– Даман! – окрикнула его сестра. – Не забывай о приличиях.

– А на кой черт мне приличия, если она обычная смертная, пришедшая наверняка по какому-то пустяку?

– Я хотела обратиться к вам насчет снега… знаете ли вы?

– А я о чем говорил, – самоуверенно скрестил он руки на груди, – это вообще не наша проблема.

– Снег? В первых числах осени? – нахмурилась Шивин, отодвинув в сторону брата. – Что у вас произошло?

– В середине лета умер отец, – начала объяснять я, исключительно смотря ей в глаза и стараясь не думать о том, что именно она одарила меня, что именно она создала шивы, предсказывающие будущее, и все они – боги, ради которых сжигаются тотемы, воздвигается праздник солнцестояния и многочисленные ритуалы времен года.

– И… вот мы похоронили его. Неделю шел дождь, но в остальном все пришло в норму через время. Я знаю, что мы с сестрой заведуем погодой, но сейчас обе в порядке и пытаемся справляться с горем. У нее появились друзья, она стала счастливее, занимаясь любимым делом…

– Она все-таки бросила учебу? – уточняет Шивин, на что я киваю, и она довольно улыбается.

– И дальше что? – с интересом уселся напротив Зеневье. – Прошло время, вы все в хорошем состоянии, но вдруг… снег выпал! И какие у тебя догадки?

– Зене, – обрывает его Живан, – мы не должны так фамильярно разговаривать с верующими.

– Ну какие вы снобы, ей-богу! – протянула Шивин, хлопнув брата по спине. – Мы и так постоянно работаем, не можем поболтать ни с кем, кроме друг друга. У нас, конечно, каждый день новое кино, но все они такие однотипные. Кроме той истории с демоницей из Гиннеса.

– Да уж, – улыбается Зеневье, – душевно получилось, как я и задумывал.

– Но что по поводу нашей ситуации? – решилась я все-таки их перебить.

– Снег всегда выпадал в середине осени как минимум, – уточняет Шивин, – тогда подумай… что может вызвать такие радикальные изменения в балансе?

Поморгав глазами, осматриваю всех четверых.

– Природа тесно связана с балансом вселенной?

– Ну конечно же! – всплеснула руками она. – В племени сосредотачивается магия, распространяющаяся на мир падших, на весь Вейней. Ваше поселение – как оболочка для нее, сдерживающая порывы и показывающая, что вот-вот что-то изменится. Лишь у вас идут изменения погоды; словно находясь под куполом… ну, или, да, под «оболочкой», вы становитесь частью этой магии и контролируете ее. Именно у вас самые сильные маги, именно у вас – те, кто умеет управляться с нею и влиять на мир посредством нее, а не лично в своих целях. То, как у вас сохраняется баланс, показывает, в равновесии ли темные и светлые силы, которые дают магию всему нашему миру.

– Темные и светлые силы… – задумчиво протягиваю я. – И снег показывает, что происходит что-то не так, слишком рано пришли какие-то темные силы и нарушили баланс?

– Верно, малышка! – отсалютовал Зеневье. – И ты с этим ничего не сделаешь. То, что шалит погода, показывает – в поселении и только в нем есть тот, кто сводит чашу весов в одну из сторон.

– Но кто это? – хмурю я брови. – У нас не появлялось новых жильцов.

Пожав плечами, Шивин посмотрела на Зеневье.

– Кто это? Ты же у нас на судьбы отвечаешь.

– Э-э-э, – потянул он, почесав макушку, – я не могу сказать. Но изменения погоды, как и предсказания Шивин, чаще всего говорят о скорых изменениях и катаклизмах. Не факт, что падший, изменивший все, уже сейчас сидит у вас в деревне. У вас ведь скоро зимнее солнцестояние?

Кивнув, я задумываюсь.

– Тогда любой может приехать к нам на праздник и остаться на столько, на сколько пожелает. Прекрасная возможность появления новых лиц… и того, кто нарушит баланс.

Вздохнув, Зеневье согласился со мной.

– Держи нас в курсе. Мы всегда будем рады, если ты придешь к нам поболтать. Но тебе уже пора идти, иначе не сможешь отдохнуть ночью.

– Хорошо… спасибо.

Шивин улыбнулась и обняла меня на прощание. Остальные братья стояли позади, провожая взглядом. Что же… принесет ли это солнцестояние горе, или же будет хоть что-то светлое, кроме огня свечей на домах?

Даже чужаку доступен дом

Приближается зима. Уже давно на улице выросли сугробы, и в них даже устала копаться детвора, но они все также радостно скачут по тропинкам, устланным хрустящим снегом. С восторгом наблюдая за тем, как приближается главная церемония полугодия, дети часто стоят по десять минут возле своих дверей, над которыми взрослые уже повесили вечные свечи, что не дают пламени угаснуть.

У меня так много хлопот, что приходится весь день тратить на них; думать над собственным декором дома пока не удается, все время – в солнцестояние. Это первый праздник, который я устраиваю самостоятельно; за спиной у меня их множество, но могут ли они сравниться с тем, что предстоит? Постоянная беготня утомляет; уже который месяц не удается выспаться, потому что только под завывание ветра в полной темноте удается закончить с делами.

– Мама, а ты подаришь мне подарки?

– Да, милая, – чья-то мать кивает где-то в глубине толпы со слышимой улыбкой. Я больше никогда не получу подарка от мамы на солнцестояние. От папы. Их никогда больше не получат Натан и Инара, что бьет сильнее всего, и именно это – мотивация к тому, чтобы не покладая рук продолжать этот темп до бесконечности, пока не сядет механизм.

С самого утра хожу по лавочкам; позавтракали младшие без меня, обед – на Инаре, ужин – со мной. И в него мы собираемся как раз-таки украсить крыльцо, если без меня этого не сделают они сами, не сумев выждать нужный момент.

На голову сыплются чужие вопросы – за сколько, куда, как; я теряюсь в бессвязных и глупых разговорах, стараюсь отвечать по существу, но никто меня не слышит. Только под вечер удается выдохнуть. Снова часы забили шесть, а я их пропустила; восемь – только заметила, девять – собралась.

В наступившей тьме видны очертания снегов и блеск его под луной; небо уже полностью погрузилось в беззаботный сон, и, прикрыв глаза, впервые за день сажусь – скамья холодная, безмолвие покрывает всю деревню. Вернусь домой и снова увижу их лица; веселые и совсем не обеспокоенные. Может, будет много шума; может, только тихий шепот.

Мне надо возвращаться, но совсем не хочется; я люблю младших, но выжата, как лимон, а дальше идут уже домашние обязанности, на которые совсем нет сил. Теперь понимаю маму… но и у нее была поддержка – я с отцом. А у меня никого нет.

Ладно, надо вставать. Впереди и вправду много дел, если засижусь – только буду оттягивать момент от неизбежной рутины. Снег под ногами скрипит, эхом раздается по улице; ворвавшийся в тишину звук уже сейчас начинает нервировать. После гула голосов в голове и наяву хочется просто внимать молчанию.

Аккуратно на плечи падает снег. Первые снежинки покрывают ладонь – я стараюсь кончиками пальцев словить их. Нежный холодок овевает кожу, морозный воздух посильнее внедряется в легкие. Становится спокойнее…

Снег почему-то всегда мне нравился. Даже когда завывала метель, а мы потом сбивали с елей маленькие сугробы; даже когда изморозью покрылись все окна, а через них задувал ветер, особенно мне, спящей возле окна. Натан в ту пору приболел только от этого сквозняка, и я выхаживала его в следующие пару дней до полного выздоровления мамиными микстурами, заготовленными заранее.

Нет, зима для меня – все еще пора волнений и непонятных чудес. Ею полностью пропитаны воспоминания: вся семья собирается вместе, мы дарим друг другу подарки под искрящиеся свечи с запахом выпечки; огни на всех домах, навешанные гирляндами, запахи запеченной курицы, яркие бумаги, аромат смолы и кедровых орехов. Карамельные тарталетки с сухофруктами и миндалем, мамин горячий шоколад… чистое белье, весь дом – в сиянии этой чистоты. Запах хлопка, вымытых полов, блеск посуды под последними солнечными бликами перед главной ночью года.

Сейчас это все просто стало повседневностью. Натан все еще радуется солнцестоянию, но видно, как тускнеет Инара – она любила проводить именно с отцом все время на этом празднике, пока они собирали венки, готовили свечи, украшали дом, а мы с мамой – готовили, мыли, занимались подготовкой к празднеству в нашем доме.

Вздохнув, только сейчас понимаю, что уже вся шаль в снегу – не хочется ее убирать с плеч. В волосы вплелись снежинки, стойкий морозный запах покрывает лицо. Зябко.

Дом уже совсем близко – стоит сделать пару шагов. В глубине двора есть чья-то фигура, неужели, Инара?

Нет… кто-то стоит на коленях и смотрит на снег. Голова покрыта плащом, из-под подола выглядывает волчий хвост. К лицу медленно подбираются алые от мороза руки в молитвенном сложении; склонив к ним голову, изо рта вырывается клубочек пара. Опасливо я подхожу ближе тогда, когда он снова возводит взор к небу – капюшон аккуратно соскальзывает с головы, и лунный свет освещает его золотистые кудри с далекими чертами лица: уши отведены назад, видна тень высоких скул, прямой нос и брови; острый подбородок. Прикрытые веки с длинными ресницами, из-под плаща выглядывает ворот футболки и шерстяной свитер, ну, или жилет. Аккуратно шурша по снегу, приближаюсь; он мигом оборачивается ко мне и закрывает лицо.

– Жи ва, – собственный голос звучит незнакомо, – кто вы?

– Я?

Фонарный свет падает на его лицо – видна маленькая бородка и большие ярко-голубые глаза, подсвечивающиеся теплым оттенком.

– Да, вы, – подхожу ближе, – я вас раньше не видела.

– Мы приехали с сестрой сегодня… с корабля.

– О, так вы из Легиоса?

Кивнув с будто бы виноватой улыбкой, делает шажок ко мне, вскочив.

– Это ваш дом? Прошу прощения, что стоял здесь…

– Ничего страшного, – тихо смеюсь, – это не запрещено. Может, лучше, чтобы вы зашли к нам на ужин? Выглядите… одиноко.

Хмыкнув с мальчишеской расстерянностью, закивал.

– Я… я был бы рад.

– С сестрой?

– С сестрой, – кивает, – с сестрой. Прямо сейчас?

– Да, мы всегда рады гостям, – с приветливостью кладу ладонь на его плечо, – вы попали на дом главы племени. Можете в любое время обращаться ко мне, я – опора нашей деревни.

Ошарашенно рассматривая меня, снова кивает.

– Тогда… тогда, я за сестрой?

– Конечно, – киваю, – ступайте.

Он медленной, но подпрыгивающей походкой направился по тропе вглубь домов; правильно ли я сделала? Может, он опасен, а я эту беду обрушу на своих младших?

Глупости. Мотаю головой, состукивая с ботинок налипший снег; скрип двери соединяется с топотом маленьких ног.

Запирая дверь, натыкаюсь на объятье брата; Натан очками упирается мне в бок.

– Нили!

– Жи ва, Натан, – целую его в лоб, – скажи Инаре, что у нас будут гости.

– Гости? – она сама выплывает с несколько возмущенным видом. Вся в черном, хмурая и замкнутая.

– Да, встретила оборотней возле нашего дома. Может, подумали, что тут у нас прекрасная оранжерея.

Хмыкнув, пожимает плечами и, уходя, говорит:

– Мы уже украсили крыльцо, пока тебя не было. И дома – тоже.

– Да, я заметила, – кричу ей в ответ, – молодцы.

Натан наперебой рассказывает мне про свой день; сбивчиво и многословно, как любят все дети. Незаметно проходит время: делаю фрикадельки, рагу, кашу с сухофруктами, достаю шоколадные конфеты и печенья на стол; Инара тоже подключилась к рассказу брата, немного дополняет о себе. Из головы все не выходит мысль, талдычит о себе в мозг: «скоро к нам придут», но когда?

На сердце потихоньку приходит спокойствие, но тотчас же прерывается звонком колокольчиков – сестра помогает с раскладыванием тарелок, пока Натан с опасливым любопытством идет за мной хвостиком.

Из раскрытых дверей тянет холодом; позади двух фигур в плащах не утихает метель. Парень все топчется возле порога, посматривая на сестру; они обмениваются непонятливыми взглядами, упершись практически лбом мне в лоб.

– Можно… пройти?

Киваю, стараясь держать любезную улыбку.

– Вы стоите здесь уже минут пять, почему так неуверенно?

Он мигом спохватился и засуетился, расстегивая плащ; первым делом освободил от тканевых пут свою маленькую спутницу. Она молча смотрит на него, ухватившись за штанину – хрупкая фигура щепочки, полностью седые волнистые волосы, закрепленные в пучки, и словно выбеленные голубые глаза: приятного оттенка, как небо. Выжидаю, стараясь не смотреть на то, как сильно выделяет его фигуру жилетка и собранные на талии брюки; как висят на его крепких, но тонких руках, фенечки чьего-то изобретения… я давно не встречала обворожительных парней, потому что почти все, кто стал моим ровесником, ходил вместе со мной под стол, или летал на отцовских руках «самолетиком». Я никогда не воспринимала их никак иначе, кроме как братьев, отчего незнакомцы всегда привлекали взгляд…

С момента, как я начала участвовать в солнцестоянии, прошло слишком много лет, и каждый год я встречалась с новенькими, которые полностью остерегались нас. Они боялись подойти и поболтать, прямо как и эти ребята, но в моих гостях есть что-то иное.

– Прости, но я не предупредил, да? Ох, Мара! Извините, с нами еще один парень, вы не против?

Навострив уши, расплываюсь в улыбке.

– Чем больше народу, тем беседа будет мелодичней литься.

Застыв в изумлении, тревожное оглядывание застряло взглядом на мне.

– Как ты… красиво сказала.

С одной стороны, приятно, что сразу на «ты», а с другой… я ведь глава. Что должна сказать?

– Проходите. Не стесняйтесь. Привет, малышка, что ты любишь из сладостей? У нас есть много того, что можно положить к чаю.

Она заметно оживилась и сразу же перешла от слов к делу – примкнула ко мне поближе, разглядывая полы юбки с мимолетной улыбкой.

– Правда, можно что-нибудь сладкое?

– Эй, ну ты чего? – удивляется парень. – Мы же утром ели вафли с карамелью. Будешь много сладкого есть, зубки станут болеть.

Умиленно смотря на картину, даже не заметила, как мои младшие тихо посмеиваются, сидя за столом.

– Извините нас, – обращается он к ним, встав, – меня зовут Юнир, а это – моя сестренка Кия.

– Привет! – поднимает руку брат. – А сколько тебе?

– Девять, – гордо поднимает голову, – а тебе?

– Семь, – осунулся, – опять я самый младший.

Похлопав его по спине с улыбкой, Инара обратилась к вошедшим.

– Не переживайте, он это перенесет. Меня зовут Инара, а моего младшенького – Натан. Вы откуда? Присаживайтесь.

Оглядывая сестру с удивлением, спокойно сажусь за стол и начинаю трапезничать, пока снова не приходит пора вставать из-за стука в дверь, а точнее, ее будто собираются выломать.

– Извините! – долетает до меня звук уже знакомого голоса. – Он иногда слишком бесцеремонный!

Смеясь, отвечаю, что уже заметила. В открытую дверь продолжает беззвучно стучать второй юноша, отвлекшийся на оформление крыльца и, видимо, не заметивший, что преграда преодолена.

– Кхе-кхе, – объявляю свое присутствие. Парень медленно поворачивает голову, оглядывая меня. А я оглядываю его.

– Вы… друг Юнира?

– Да, – низкий голос, немного хриплый; щетина идет чуть ли не до шеи, на которой тонкий шерстяной шарф прикрывает острый кадык. Темные волосы такими же кудрями, как и уже известного гостя, вьются; подстриженные виски создают эффект, что только макушка у него длинная и пушистая. Глубоко посаженные темно-зеленые глаза, с прожилками карего цвета, с интересом, но как-то томно, продолжают меня оглядывать, когда как и я сама проглотила язык. Чуть заметная смуглость под лунным светом поблескивает отливом, как у молочного шоколада; он немного горбится, смотря на меня, и протягивает руку.

– Денри.

– Нили, – киваю, пожимая руку, – заходите.

– Да можно и на «ты», – хмыкает, расстегивая спортивную куртку, – ты ведь глава племени?

Я киваю.

– Можно и поуважительней.

– Извините, леди, – с улыбкой исполняет он поклон, – но пока нам лучше друг друга узнать поближе.

Снова кивнув, понимаю, что глупо выгляжу. Заперев дверь на засов, продолжаем обмениваться колкостями, пока не подходим к столу, за которым ведется оживленная беседа.

– И вот, когда мы переплывали море, то на нас налетел шторм… – я сажусь рядом с Инарой, взяв ее за руку, пока наш новый гость уселся рядом с другом. – … и тогда почти все члены экипажа так навострились, что я просто в тревоге бегал от одного к другому, пытаясь понять, чем могу помочь.

– И как? – полностью погруженный в историю, возник Натан. – Смог помочь?

– Да, пришлось лезть на эту… как называется палка посреди корабля, на которую крепятся паруса?

– Мачта, – уточняет черноволосый Денри, – забыл все, чему учили в школе?

– Видимо, – усмехнулся он, поздоровался с другом, – ребята, это Денри. Он мой друг, приехал за компанию, чтобы повидать мир.

– Я как раз был на том корабле стажером, когда только-только вышел в плаванья, – объясняет он, – мы познакомились еще при учебе. Какой там был класс, напомни?…

– Начальные классы, второй год, языковой урок. Ты сидел за третьим столом, кинул в меня бумажку, показал язык, а потом сам подбежал на перемене и спросил, почему я никак не среагировал.

– Точно! Что такое мачта, ты не помнишь, но вот все мелочи жизни – это пожалуйста, – бухнул по спине друга, – в тебе есть записывающий диск?

– Сильно сомневаюсь, – помотал головой Юнир, – расскажи что-нибудь. Я слишком много говорю.

– Можешь еще что-то сказать, я не против, – возникаю я, – мне еще не удалось послушать историю, почему же ты стоял на нашей поляне в полном трансе наблюдая за снегом.

Нервно сглотнув, заулыбался.

– И вправду это выглядело странно?

Я тотчас же осеклась.

– Нет-нет-нет! Я тоже люблю снег, просто ты выглядел так…

– Как?

Пытаясь подобрать слово, отпиваю имбирный чай.

– Искренне, наверное. Понимаешь? Прям такой завороженный, словно с неба упал – рассеянный, но восторженный.

– Поэтому ты не побоялась пригласить его в дом, учитывая, что мы оборотни? – впервые подала голос Кия.

– А что плохого в оборотнях? – насупившись, спрашивает в ответ Натан.

– Нас многие боятся, – совершенно спокойно выдает девчушка, – я уже привыкла к этому.

Посмеявшись, я протягиваю ей мятный пряник и гляжу с улыбкой.

– На вашу удачу, нас тоже все побаиваются. На минус на минус дает плюс, поэтому… мы друг друга боятся не можем.

– Да уж, математика, которую не познали обычные смертные, – с легкой улыбкой окликается Инара, – но это правда.

– Вы ведь главные в деревне? – с непониманием обращается Юнир. – Отчего вас боятся?

Мы оглянулись с младшими, прежде чем ответить. По ним было видно, что они смогли пережить хотя бы частью своей души ту трагедию, которая нас пожирала день за днем. Но вот я…

– Нас считают проклятыми детьми, потому что за два года семью покинули оба родителя, – выдает Инара, покуда я ловлю ком в горле без возможности расслабиться, – поэтому нас остерегаются. Только благодаря сестринским усилиям мы остаемся значимыми фигурами в племени… она много для этого работает.

Юнир бегло посматривает в мою сторону, прежде чем сместить брови на хмурость.

– Я о таком даже и не думал… почему-то считал, что…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Приветствие народа

Вернуться