Обновлённая память
Василий Шарапов

© Василий Шарапов, 2025

ISBN 978-5-0065-6008-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Василий Алексеевич Шарапов родился в 1955 году в пос. Алгач Зейского р-на, Амурской области. Окончив Дальневосточный институт искусств (г. Владивосток) по специальности «актёр драматического театра и кино» работал на профессиональной сцене Уссурийского городского драмтеатра им. Комиссаржевской.

С 1980 года проживал в пгт. Магдагачи. Освоив профессию железнодорожника, долгое время трудился на транспорте. Создал народную театральную студию. Как режиссёр является лауреатом Всесоюзного фестиваля народного творчества, как актёр и вокалист неоднократно удостаивался звания лауреата фестивалей Забайкальской железной дороги.

Литературным творчеством занялся в уже довольно зрелые годы. Свои рассказы публиковал в газетах п. Магдагачи, г. г. Свободного и Владивостока. На областном этапе Всероссийского конкурса «Филантроп» был отобран для участия конкурса в Москве. Награждён дипломом.

В 2012 году в литературном альманахе «Приамурье» публикуется его рассказ.

В 2013 году производственно-коммерческим изданием «Зея» печатается сборник прозы.

В 2022 году за участие в Международном конкурсе в честь Дня Победы (в номинации"Художественная проза») удостаивается звания лауреата (диплом 1-й степени). В 2023 году Российский литературный журнал «Дальний Восток» публикует подборку его рассказов.

В настоящее время В. А. Шарапов живёт в селе Тыгда Магдагачинского округа, Амурской области.

СЛОВО О КНИГЕ

Книга Василия первая, небольшая по объёму, но это ли важно? Загляните в неё, на страницы, какие расположили по своим полям его повести, рассказы и очерки. В них жизнь!.. Какую он сам прожил, какую прожили его предки. Да! она такая, сложная, трудная и совсем не гладкая. Такая жизнь подобна речке горной, где поток устремлённый вперёд, бурлит пенится и который постоянно ударяется о скалы. И как бы камни ни пытались сдержать его, он находит своё русло, пробивает его и не сдержать, не перегородить… Такая и жизнь в текстах Шарапова. Вчитаешься, войдёшь непредвзято в них, и на тебя повеет и временем прошлого, и запахами трав, и воем шакалов и живым русским слогом, который вбирает в себя всё огромное вместилище запахов, цвета, воображения и вдруг! почувствуешь в них преклонение перед поступью его поколений, что прошли до и он в ответе за них. Автор низко склоняет голову перед ушедшими его предками и смотрит с надеждой и верой в будущее.

О его текстах так сказал другой писатель – Валентин Лебедев:

«Прекрасные темы… Хочется и мне оставить свою реплику. Каждый нормальный человек задумывается над происходящим вокруг, старается анализировать его. И самый подробный и выверенный анализ, это в конце жизненного пути. Это как исповедь. Нет, не перед Богом, скорее, перед самим собой, взгляд на себя со стороны, с высоты прожитых лет. Возможно это и есть мудрость? Кто-то несет её в себе, кому-то хочется просто поделиться накопленными впечатлениями, поговорить о них. А кто-то и вынести на обсуждение. Изначально, с молодых ногтей, человек начинает задумываться, кто он, откуда, зачем нам дана жизнь? И нет другого варианта, как найти точку отсчета, того момента, когда ты родился. Как чистая матрица, твой организм начинает вбирать в себя окружающий мир. Приходит осмысление. Мир разбивается на две временные половинки – до твоего рождения и после. Отсчет времени ДО, это жизнь твоих предков, которым ты обязан своим появлением. ПОСЛЕ – это настоящее, уже с тобой. ДО начинается со слов МАМА, ПАПА и дальше дедушки, бабушки, прадедушки, прабабушки и дальше в глубину веков, к ПРАщурам. ПОСЛЕ – это уже твоя жизнь, которая не могла быть без ДО.

Это Род твой, твой рок, твой родовой крест. Увидеть всю цепочку своего Рода удается не каждому, тем более осознать его предназначение и понять себя, свою сущность, осознать, что на тебя возложена миссия продолжения Рода. Попытка проанализировать жизнь Рода – задача не легкая. Человек, как существо мыслящее, подвержен стрессам, страстям, нервным срывам, метаниям и неудовлетворённости. Подводя итоги, он с надеждой смотрит в будущее, оглядываясь на прошлое. Кто-то верит в себя, кто-то устремляет взгляд в небо и произносит шёпотом: «Господи… дай…!»

И «… крестик родовой нательный», переданный по наследству, как осознанный итог, говорит много хорошего о Вас и Вашей семье, о трудностях жизненный перипетий, и дает осязаемую, не надежду, а великую уверенность в нескончаемости Рода человеческого.

Спасибо Вам!.. С искренним Уважением…»

ПОВЕСТИ, РАССКАЗЫ, ОЧЕРКИ

«БРИГАНТИНА ПОДНИМАЕТ ПАРУСА»

«Прощай и будешь прощён».

Христианская истина

Вместо предисловия

В виноделии есть важный момент – декантация вина, когда в процессе созревания происходит переливание из бутылки в специальный графин для насыщения кислородом (аэрации), очистки от осадка на дне и создания торжественной атмосферы дегустации.

Авторский замысел подобен метафоре с выдержкой вина – в набросках под зелёным сукном терпеливо ждёт своего часа воплощения в печатном слове. Этот процесс ожидания может длиться годами. И какое же удовлетворение получает пишущий человек, когда наступает это космическое озарение, когда с еле сдержанной радостью чеканит он по слогам гагаринское «Поехали!»

Способ общения с героями предстоящего повествования я выбрал опосредованный. Места действия, имена изменены, но страна осталась узнаваемой для многих из нас. Это наше прошлое, наша боль и радость, наша опора в жизни настоящей.

Итак, отправляемся в путешествие. Двадцатый век. Начало восьмидесятых годов.

Получив от отца долгожданное письмо, Виктор обрадовался и встревожился одновременно. Радость и облегчение вызвал у него оптимистичный тон весточки: «У меня всё нормально. Питаюсь хорошо. Не пью. Поправился. Одним словом – порядок в танковых войсках! Собираюсь на операцию глаза. Жду вызов из области». Встревожило желание отца срочной встречи. Что случилось? «Передай, сынок, сестре своей Надежде, что папка и её шибко ждёт в гости… На звонки она не отвечает. Видать обиду на меня, старого дурня, за маму держит. Уж, потрепал я нервы всем вам… Хочу, чтобы простила меня: дюже тяжко».

Мама Виктора, Мария, угасала долго и в муках. После нелепой гибели старшего сына отчеканила страшный приговор себе: «Скоро и я уйду». Из цветущей улыбчивой голубоглазой красавицы вмиг превратилась в сгорбленную с посеревшим морщинистым лицом, с бескровными в складку потрескавшимися губами старуху. Начали сыпаться один за другим некогда жемчужной белизны зубы. Когда-то пышные густые каштановые волосы клочьями выпадали, оставляя на голове спутанные редкие седые пряди. Закончив в войну курсы медицинских сестёр, повидав страдания на госпитальных койках тяжелораненых красноармейцев, Мария категорически запретила больничным медсёстрам ставить ей обезболивающие уколы, когда коварный рак яростно пожирал её плоть: «Хочу уйти при памяти. Всё вытерплю».

Надежда при грудном младенце разрывалась между отцом и матерью. Самой бы отдохнуть – дочка шибко беспокойная: чувствует крошечка всеобщую тревогу. Надо и матери вовремя поменять постель (в больнице сиделки не оказалось) да и отец чудить стал – запил то ли от страха неминуемой потери жены, то ли оттого, что стал слепнуть.

Когда всё свершилось, сын и дочка неуверенно предложили родителю перебраться к ним в соседний район, на что тот резко отрубил: «Здесь мой дом, здесь мама… Не смогу я сидеть колодой в ваших пятиэтажках. Езжайте с Богом! За меня не переживайте: и не то перенёс за жизнь свою». Хотел, видать, детям послабление сделать – умаялись они сильно за это страшное время.

Позже от своих земляков Виктор узнал об отцовских страданиях. Оказавшись в обнимку со своим горем, Афанасий КушнИров свалился в штопор – сутками не вылазил из-под одеяла. Прикладываясь к очередной бутылке, стоявшей под кроватью, проваливался в липкую бездну беспамятства, выл от горя, страха и одиночества. Вскакивая со своего лежбища среди ночи, босиком (благо середина мая по-летнему была уже тёплой) вдоль заборов по тёмным безлюдным проулкам, иногда и на карачках (когда покидали силы) добирался до кладбища. Обнимая и целуя не успевший затвердеть и остыть могильный холмик, страшно голосил по Марьюшке своей. Потом до дна выхолощенный слезами и болью, возвращался в осиротевший дом и валился в опостылевшую без простыней и наволочек вонючую постель, тупо устремив взор на пробивавшиеся сквозь полузашторенные нестиранные занавески настырные лучи восходящего солнца, слушал последние известия об очередной послебрежневской правительственной чехарде, доносившиеся из стоявшего у изголовья на тумбочке транзисторного приёмника «Альпинист»…

Отработав ночную смену в локомотивном депо и уходя на 48-часовые выходные, Виктор укладывал в рюкзак гостинцы от себя и сестры, преодолевая мучительную тоску и тревогу, садился на мотоцикл и за двести километров мчался проведать отца.

Каждый раз по приезду в родительский дом (после смерти матери) Виктор сильно нервничал: батя, закладывая от горя за воротник, не соображал – какого сыну смотреть на его небритую опухшую от самогонки физиономию. Из крепкого сильного, некогда здорового духом и телом мужика Афанасий превращался в безвольное животное. Глядя на стремительно деградирующего отца, сын произносил внутренний монолог: «Я ведь тобой гордился… Ведь твои же слова: «Мужик тогда остаётся мужиком, когда проходит, не согнувшись, через все испытания. И что же? Трепло ты, батя». Чуть не плача от обиды и бессилия, Виктор хватал за грудки Афанасия, вытаскивал из «берлоги» на свет и окатывал холодной водой из бочки у крыльца. Тот, мыча и матерясь, пытался отпихивать сына ослабевшими руками, но Виктор, скрипя зубами и покрывая в ответку батьку отборным матюгом, доводил дело до положительного результата.

Наскоро приготовив обед, усаживал умытого и выбритого отца за стол и насильно заставлял его есть. Афанасий занудно клянчил пятьдесят капель для поправки пошатнувшегося здоровья.

– Всё, батя, никаких пятьдесят грамм! Ведь от запоя ласты завернёшь! Подумай о нас с сестрой, наконец, о внучке своей! Надежда с ума сходит от твоих вывертов, у неё от нервов и молоко пропало, а ребёнка кормить надо. Пожалей ты их, наконец!..

Получив от родителя это срочное послание о встрече, Виктор в очередной раз внутренне напрягся, растревожился и, как ни удивительно, в нём проснулся странный азарт от предстоящей встречи. Будет ли спокойно, не суетно обоим им – отцу и сыну?.. Ой, как хочется этого покоя и раскованности, желания как можно дольше быть в родных стенах – как это было, когда жива была мама…

Сворачивая на родную улицу, Виктор ощутил резкую барабанную дробь в висках: на лавочке у дома под широким шатром щедро цветущей черёмухи увидел фигурки двух сидящих. Один – отец. А рядом… Кто эта женщина?

Уперев колесо «Восхода» в забор у калитки, заглушив мотоцикл, наш герой распрямил с хрустом затёкшую спину; от длительной езды покалывали кончики пальцев рук, да и ступни ног легонько треморили. Афанасий стремительно шагнул навстречу, обнял сына и прижался губами к его небритой и пыльной щеке. Вздрогнули плечи.

– Всё, всё, пап! Ну, ты что? Всё нормально. – Виктор, сконфузившись от собственного радостного порыва встречи, старался успокоить отца.

– Худенький ты, папка, какой! А голова-то вся белая… – Он крепко прижал к себе родителя.

– А кулаки по-прежнему – кувалды! Быка свалить сможешь! – Раскатисто засмеялся.

– Богатырь!

– Да, куда там… Был да весь вышел. – Вытерев огромной ладонью с узловатыми фалангами пальцев слёзы счастья, отец отстранился от сына и представил стоявшую в напряжённом ожидании маленькую женщину в цветастом по-деревенски повязанном под затылок платке.

– Знакомься, – волнуясь, подбирая нужные при данной процедуре слова, чтобы не смутить Виктора, да и самому быть убедительным в своём представлении, Афанасий, сделав резкий выдох, выпалил:

– Это Устинья Дмитриевна, моя… это… короче, мы порешили быть вместе. Вот.

– Всё нормально. Я рад за вас.

Опешив от батькиного признания, Виктор осторожно пожал протянутую маленькую, слегка дрожащую холодную ладонь женщины. Соврал – радости-то не было. Было смущение. Но надо брать себя в руки и принимать ситуацию достойно, не расстраивая ни отца, ни его избранницу.

Войдя первым в дом, Виктор увидел посреди небольшого зала круглый стол, покрытый не успевшей отлежаться свежей, пахнущей клеёнкой с изображёнными белыми подсолнухами по фиолетовому полю – знать, готовились к встрече. Вокруг иконы Богородицы в потемневшем медном окладе был повязан полотняный рушник с красными, как на вышиванках, гладью рисунками. Над зеркалом, как и при матери, глядели старательно ретушированные портреты молодых и красивых родителей, а рядом, чуть ниже, – портрет той, с кем сейчас отец…

Устинья Дмитриевна заметно волновалась, суетливо расставляя на столе яства. Присаживаясь на краешек стула, конфузилась, отвечая на вопросы о здоровье, погоде, стесняясь своего западно-украинского говора. Слегка пригубив из стопки, вновь улетала на кухню за очередной порцией съестного, а через полчаса и вовсе покинула двух мужиков, сославшись на срочность прополки грядки с луком. Афанасий в знак согласия кивнул головой, не стал настаивать на её непременном присутствии за столом. Да, и то – стесняется шибко, не привыкла ещё к новой родне.

Наступила напряжённая пауза. Опустив голову, Афанасий начал медленно выстукивать вилкой по краю столешницы в такт тикающим часам-ходикам, висящим у серванта рядом с отрывным календарём двухлетней давности, успевшим пожелтеть от времени. Майская цифра «26» на листе календаря была обведена жирным чёрным кругом…

– Ты это, пап, спрятал бы его, – кивнув в сторону календаря, тихо произнёс сын.– Чего душу рвать-то?

– И то верно… Забыл убрать. Я щас.

Виктор придержал за плечо отца.

– А она тебе нравится?

– Кто?

Афанасий съёжился в ожидании следующего вопроса, с тревогой взглянув на сына.

– Да, ладно, папка, расслабься, – улыбнувшись, Виктор легонько похлопал по плечу отца.

– Заботливая она у тебя. И слава Богу!.. Держи пять! – Звучно приложились ладонями.

– А твоя лапища ещё больше моей! – Афанасий неожиданно громко рассмеялся. Через мгновение его осенило. Прищурив серые глаза, уперев свой лоб в лоб сына, обнял его за шею, озорно подмигнул и заговорщически прошептал: «А не рвануть ли нам… му-зы-каль-ны-е картинки?» «А давай!» – Виктор решительно принял вызов бати.

Кинулись к комоду. Скинув накидки с гармошки и баяна, разобрали инструменты по своим грудям: Афанасий – гармошку, Виктор – баян.

Пробежавшись гаммами по ладам (помнят ручки!), выйдя на дворовый простор, уселись на верхней ступеньки крыльца. Обдало майским мягким теплом, перемешанным со сладким запахом цветущей черёмухи.

– Пап, с чего начнём? – Виктор застыл пальцами в стартовой позиции.

– «Саратовские переборы!» Пойдёт? – Афанасия разбирало от предстоящего подзабытого музыкального состязания с сыном.

Определив «в мажоре» тональность, начали медленно расправлять меха. Словно играя в поддавки, предоставляли друг другу лидерство – соло. Обоих начинало распирать восторгом от совместного музыкального действа. Иногда переглядываясь, с улыбкой подмигивали – давай теперь ты первый, а я в погоню! Достигнув апогея музыкального повествования, словно лыжники с крутой горы – отец и сын пустились в такие переборы, что пальцы обоих заплясали, словно муравьи в порушенном муравейнике. Тут уж не до уступок – кто кого! И вот финиш! Короткое «тремоло» правой рукой и двойной коронный щёлчок пальцами левой руки по инструменту. У-ух!

– Молодцы – засланцы! – Афанасий, сияя от радости, ухватив Виктора за шею, упёрся своим лопатистым носом в такой крупный сыновний предмет физиономии.

– Устинья! Бросай ты эти грядки! Сидай з намы!

– Та я тут пороблю трохи… – Оцепенев от увиденного и услышанного, стояла она, держась за приоткрытую калитку, не решаясь присоединиться к компании музыкальных виртуозов.

Долго ещё, до самого заката, когда полулетняя прохлада начала ласково укутывать прогретую за солнечный день землю, отец с сыном состязались в игре и вокале: была тут и «Рябина кудрявая» – любимая песня матери (пели в «терцию»), блатная «Как-то по проспекту с Манькой я гулял» – солировал Афанасий, а напоследок рванули «Идёт солдат по городу». С придурачиванием прошлись строевым до калитки, ведущем в улицу, развернулись и, барабаня пальцами по инструментам, ещё раз, акапела, громко повторили припев солдата, идущего по городу. Затем, ещё раз перейдя на строевой шаг, закинув инструменты за спину, вошли в дом и с грохотом плюхнулись на диван. Заржали как жеребцы!..

– Ну, что, сын, давай ещё тяпнем по одной: праздник всё-таки – ты вот приехал!.. А мы вот с Дмитриевной переживаем… – вдруг не приглянемся… А ты молодец! Прости, сынок, тяжко одному-то – вот и сошлись. Да и мама твоя во сне приходила с советом. – У отца вдруг приподнялись плечи. Сдерживая всхлип, он резко опрокинул в рот рюмку водки.

– Всё хорошо, батя, я очень рад, что ты сейчас под присмотром… – Виктор взглянул на лик Богородицы и увидел… мамины глаза – спокойные, красивые, ласковые, любящие…

– Ты это давай, закусывай! Да втроём чайку попьём. – Афанасий заботливо придвинул сыну глубокую тарелку с уже остывшей картошкой и почти не тронутыми громадными котлетами с подливом.

– Пойду я, пожалуй, прогуляюсь… Всё было очень вкусно. Спасибо. – Виктор обнял за плечи подошедшую к столу Устинью. Та, застеснявшись, с благодарностью коротко чмокнула его в щёку.

– Ладно, развейся. Мы закроемся на крючок, а ты, как придёшь, стукни в стенку пару раз. ЛадЫ? – Афанасий и Устинья, проводив гостя до калитки, ещё некоторое время смотрели ему вслед, пока тот не растворился в густом сосняке, окружающем сельский клуб.

Проходя по обезлюдившему окунувшемуся в вечерние сумерки парку, Виктор впервые за минувших два года был спокоен. Долгий пресс переживаний сиротства наконец-то перестал сжимать сердце. И, как тяжело больной, оправившийся от изматывающего тело недуга, наш герой чувствовал лёгкое головокружение, вдыхал с долгой задержкой ароматы, словно в хороводе обвивающие его, – родные ни с чем не сравнимые запахи сосновых майских иголок и зарождающихся на мощных ветвях молодых зелёных шишек.

На улице Центральной у лесопунктовской конторы Виктор разглядел сидящую на пачке ошкуренных столбиков небольшую фигурку человека с гармошкой. Пьяненький заплетающимися пальцами пытался выводить «Когда б имел златые горы».

– Здорово, дядя Миша! Не признал? – Тот откинул слегка наклоненную голову к забору.

– Это же я, Витя, Афанасия Кушнирова сын! Ну, узнал?

Миниатюрное цвета печёного яблока лицо, испещрённое мелкими паутинками-морщинами, засияло в широкой улыбке. Полутусклая лампочка на столбе осветила ровную гребёнку верхних железных зубов.

– Витька, сынок! – Сдёрнув с щупленьких плеч гармонь, дядя Миша ткнулся головой в грудь присевшему рядом Виктору. Дыхнув плотным перегаром, шибко расчувствовавшийся, попытался облобызать нежданного собеседника.

– Ты молодец! Папку не забываешь! Приехал… А батя у тебя – во! Мужик что надо! А играет-то как! Не то, что я… «ты-на, ты-на у Мартына что-то там болтается». А ты-то не забыл гармошку? С отцом, небось, рванули переборы?

– Было дело… Пробежались маленько, – Виктор дружелюбно похлопал по плечу этого маленького человека.

– А вы-то как с тётей Дусей?

– Ушла Евдокия… Вслед за мамой твоей ушла, – дядя Миша коротко всхлипнул и полез во внутренний карман мятого с драным локтём пиджачка. Вынув ополовиненный шкалик «Московской» и звучно выдернув зубами газетную затычку, протянул Виктору.

– Давай, сынок, помянем наших мамок… Тяжко одному. Ох, тяжко… Давай ты – первый, а я потом… – Виктор коротко выдохнул и сделал большой глоток. Занюхав тыльной частью ладошки, протянул остатки дяде Мише. Опорожнив чекушку, тот катнул её ногой в канаву. Закурили.

– Знаешь что, Витёк, – затянувшись до ногтей, а затем затушив замусоленный окурок о кожаную подошву хромача на медной подбойке-гвоздиках, совершенно трезво и рассудительно вымолвил:

– Время подходит, уходим мы – старики, а вам жить. Да… Ты вот в отца – цепкий, со стержнем. Я ведь всё про тебя знаю: с артистов ушёл и не спился. Профессию имеешь сурьёзную: на «железке» -то балбесов не держат. Денежная, небось, работёнка? Да… И с женой разбежавшись, не рассопливился. Стало быть, усёк, что не твоя была баба. А вот мой недотёпа по своей всё ноет – любовь, мать их ити… А батьку своего прости. Мать уж не вернуть, хоть и любит её до сих пор. А жить-то надо. Одному мужику на старости ну никак нельзя: переломит как ветер тростинку. А вот вдвоём – оно как-то крепше. Да и не так скучно. А любовь – одна бывает, единственная. Да… Каждому – свой срок. А пока жив, то и думать нужно об ей – об жизни. И папка твой вот выкарабкался – сошёлся, и вам покойней с сестрой. Не осуждай батьку, Витя.

Помолчав, дядя Миша встал с нагретого и отполированного не одним его задом столбика, собрав меха гармошки, засунув трёхрядку под мышку, протянул Виктору маленькую с тонкими пальчиками ладонь. Сказал напоследок:

– И меня прости, что маленько хряпнул… Тебя вот увидел и полегчало. Ты уж не забывай родной угол, почаще приезжай… Тебе когда на работу?

– Да послезавтра в день.

– Ну, бывай. Пошёл я. А отцу привет.

Обнял Виктора. Потоптавшись на месте и растерев свободной рукой отсиженную ногу, дядя Миша быстро удалился в проулок. Входя во двор своего дома, крикнул вслед удаляющемуся в темноту нашему герою:

– А гармонь, Витёк, не забывай! Она как мать – и согреет, и успокоит! Слышишь?..

Лягушачий мощный хор, небо, усеянное миллионами подмигивающих звёзд, запах парного молока из каждого подворья… Хорошо. Присев на лавочку у родной калитки, упёрся ладонями в штакетник изгороди. С хрустом потянулся… Всё. Пора на боковую. Стукнув в стенку и услышав ответное «тук-тук», поднялся гость по высоким ступенькам крыльца, разувшись у порога на веранде, вошёл в открытую отцом дверь.

Не включая свет, сел на краешек приготовленной ему кровати. От отцовского предложения попить чайку Виктор отказался: поздно уж, да и тётю Устинью будить не хотелось – умаялась ведь от дневных переживаний.

Мерно тикали в доме часы-ходики; сквозь щель задвинутых цветастых штор пробивался острый лучик от горевшей над крыльцом лампочки. Вокруг неё в стремительном танце кружили мошки и пушистые мотыльки. У изголовья на тумбочке по-прежнему стоял приёмник «Альпинист», вручённый военкомом района отцу в честь Дня Победы.

Раздевшись, Виктор окунулся в мамину перину. Перевернулся на живот, согнув левую ногу в колене и, обняв громадную в свежей наволочке подушку, мгновенно провалился в крепкий без напряжений и тревог сон.

Войдя утром в спальню, Афанасий нагнулся к похрапывающему сыну, осторожно сомкнул его ноздри носа. И как в детстве (вопрос-ответ) прозвучала утренняя побудка:

– Чей нос?

– Савин. – Не открывая глаз, гнусавил Витька.

– Что делал?

– Славил.

– Что выславил?

– Копейку.

– Что купил?

– Конфетку.

– С кем съел?

– Сам.

– Зачем сам съел? – Смеясь, отец легонько крутанул кончик раскрасневшегося носа, затем резко выдернул из-под головы измятую тёплую подушку.

– Подъём, гулеван! Всё проспишь! Глянь – какая красота на дворе! И завтрак остывает. Вставай, вставай!..

Тщательно выбритый, подстриженный «под бокс»… Когда только успел? Видно, Дмитриевна с первыми петухами озадачила отца привести себя в порядок, а он и не возражал. Не пожалел и «Шипра» – выпрыскал полфлакона и «разил как восемь парикмахерских!» От этого «букета», шебанувшего в нос, Виктор вскочил с кровати, впрыгнул в штаны и выпорхнул на свежий воздух. На крылечном козырьке деловито трещала воробьиная компания, катая клювами по ложбинкам шифера многочисленных гусениц.

– Рядом с крыльцом стоял плотно упакованный рюкзак с прошлогодними закатками – пупырчатыми, словно только что с парника, огурчиками и коричневыми «ноготками» – маслятами в поллитровках. Сверху банок красовались два целлофановых пакета, набитых краснопузой, размером в олимпийский рубль, ранней редиской.

Плотно позавтракав, отец с сыном громко гаркнули хозяйке «Спасибо!». Вошли в гараж через дверь внутри рубленой кухни.

– Вот что, сынок, Сегодня у нас экскурсия на мою родину: мне кое-что показать тебе и рассказать надо. Драндулет свой оставь здесь, поедем на «Урале», понял?

Афанасий переобулся в начищенные с вечера яловые сапоги, притопнул, сделал складки на голенищах. Вынув из внутреннего кармана кожанки портмоне, сунул в ладонь Виктора сложенную вдвое красную десятку.

– Это тебе на мелкие расходы. С первой пенсии отдашь потом. – Лукаво подмигнул.

– Да, чуть не забыл, – сняв с гвоздя «тревожный чемоданчик» – небольшой саквояж с печниковским инструментом (мастерком, молотком и уровнем), отец упрятал его в нос коляски.

– Давай, сынок, открывай ворота. Пакуемся и – в путь. Дорога не близкая, а делов – куча!

Прогнав на малых оборотах мотоцикл, усевшись за руль, Афанасий напялил на голову севшего в коляску сына каску. Сам же пристроил на свою – чёрную фетровую щегольского вида шляпу. Ребром ладони ударил сверху, чтоб сидела крепче. Обернувшись к Устинье, с улыбкой спросил:

– Ну, как? КрасавЕц?..

– Да уж езжайте с Богом! Парубки!

Подойдя к мужчинам, поочерёдно поцеловала в щёки обоих путешественников и, перекрестив стремительно удаляющийся от двора экипаж, поспешила в дом.

Миновав развалины бывшей лесопунктовской пилорамы с почерневшими полуистлевшими кучами опилок и ломаного закрученного штопором горбыля, притормозив перед выездом на трассу, отец снял шляпу и передал сыну. С глазами всё было в порядке. Операцию сделали успешно. Значит, без опаски можно поддать газку.

– Ну, что, рванём? – Пригладив коротко стриженый седой чубчик, Афанасий подмигнул Виктору.

Дорога была свободная. Встречный плотный поток воздуха заглушал рёв двигателя. Передняя вилка и торсионная подвеска коляски мягко гасила поперечные (как на стиральной доске) гребни-выбоины. Широкая полоса отчуждения увеличивала простор движения, скорость не ощущалась. И, только когда по ветровому стеклу коляски со шлепком размазывалась зазевавшаяся козявка, Виктор с возбуждением отмечал, что несутся они на пределе. Афанасий не сгибался и не прятался за ветровое стекло, сидел прямо, расправив плечи. Руки без напряжения лежали на руле. Казалось, что одними кончиками пальцев правил он железным конём. Виктор, обернувшись на отца, восторгаясь его статью всадника, вдруг расхохотался: мочки крупных оттопыренных ушей трепали на ветру, словно габаритные флажки грузовиков, участвующих в ралли. Афанасий, завороженный стремительным движением, вдруг запел: «В флибустьерском дальнем синем море бригантина поднимает паруса!..»

У отца был хорошо поставленный лирический баритон. Натянув полог на нос, сын с удовольствием слушал отцовскую «бригантину», подрёмывал, с улыбкой предаваясь воспоминаниям детства.

Работая на вывозке, Афанасий иногда брал сына с собой в рейс. «Зилок» резво гнал по глубокой колее ледяного маревого зимника. Снежная пыль курчавилась за подпрыгивающим на полустёртых колёсами кочках пустым прицепом. Стойки прицепа на тросовых растяжках звучно хлопали. Не сбавляя скорости, Афанасий усаживал маленького немного испуганного сынишку меж своих колен. Тот, визжа от восторга, хватался ручонками за отполированный чёрный руль и выпученными глазками, сжавшись в щенячий комочек, смотрел, как отец медленно убирает свои руки с руля:

– Не дрейфь, сын! Папка с тобой!.. «В флибустьерском дальнем синем море бригантина поднимает паруса!»

– Просыпайся, флибустьер, приехали!..

Заглушив мотоцикл, Афанасий откинул полог коляски. Картина, представшая нашим путешественникам, не предвещала мажорного настроения, да и для минорного состояния души не было никаких предпосылок: мотоцикл остановился у полуистлевшего сруба колодца-журавля. От прежнего источника питья мало что пригодного осталось. Перевес журавля, как и «баба» (толстый столб с развилкой), был до трухи изъеден прожорливыми мелкими рыжими муравьями, противовес в форме вагонеточной колёсной пары давным-давно сдан в металлолом. Единственный предмет, который пощадило время, – это полутораметровый кусок цепи для ведра под воду. Здание, на крыльцо которого осторожно вступил Афанасий, было в ещё более удручающем состоянии: одранкованная некогда кровля крыши зияла огромными дырами, через которые пробивалась к свету молодая поросль берёз и ив. В пустые глазницы окон влетали поодиночке и парами противно каркающие вороны.

– Узнаёшь? – Спросил Афанасий Виктора, когда тот оказался рядом с ним.

– Это же клуб – тихо выдавил из себя сын.

– Давай заглянем, что там внутри.

Вставшее на дыбки ветхое крыльцо не позволяло полностью открыть входную дверь. Кое- как протиснувшись в узкую щель, наши герои оказались внутри.

В конце сороковых годов в этом построенном недавно здании – в пристройке располагалась колхозная контора. С начала марта 1950 года председателем всеобщим голосованием колхозников в этом самом клубе был избран молодой фронтовик Афанасий Кушниров. Мало кто рассчитывал даже из районного руководства, что колхоз преобразуется в передовую единицу. За год с небольшим в область и выше начали поступать положительные сводки о выполнении и перевыполнении плана сдачи в закрома зерновых культур, значительного повышения удойности коров, заготовки мяса. Страна требовала высоких показателей: нужно было кормить горожан и все категории тружеников, героически восстанавливавших страну. Афанасий дневал и ночевал на работе. Жена Мария и двое маленьких детей неделями не видели его дома. А беда кружила где-то рядом подобно воронам, сидящим на заборе в ожидании падали.

Объявились однажды в колхозе проверяющие из области. Серьёзные товарищи. В кожаных регланах в пол, в чёсанках и каракулевых шапках. Оба в очках, со сдвинутыми бровями и надутыми щеками. Весь день ворошили колхозную бухгалтерию и прочие документы. К вечеру поняли – придраться не к чему – каждая запятая на месте. По предусмотренной сверху традиции решили отужинать в доме председателя. Чем богаты, тем и рады. Мария, как могла, старалась угодить высокому начальству (хотя сами всей семьёй жили на подсосе). У Афанасия для подобного случая была припрятана бутыль со спиртом. Изрядно откушав спиртяшки, незваные гости решили пойти ва-банк, подсунув на подпись председателю липовую сводку – как в том анекдоте: «Свинья опоросилась пятью поросятами, в район доложили – десятью, в область телеграфировали – пятнадцатью, а в Москву – свинья-рекордистка с двадцатью поросятами! Ура! Перевыполнение плана!»

У прочитавшего эту мерзость Афанасия заходили желваки и скрипнули зубы. Бросило в пот.

– Товарищи, но это же туфта!

– Николаич, тебе-то какая разница, тем более там стоит наша подпись с гербовой печатью. Ты подмахни пером, а мы тебе дырочку на пиджак – под орденок! Ну, давай!

– Мужики, пошли на улицу, перекурим это дело, – вышли на крыльцо.

– Как же я смотреть буду в глаза своим землякам, суки вы вербованные!

Не успели те и рта раскрыть, как председатель схватил их за шкирки и резко долбанул лбами да так, что проверяющие минут пять лежали в глубоком нокауте.

После этого инцидента над головой Афанасия стали сгущаться грозные тучи.

1951 год стал урожайным на колхозные беды. С весны зарядили проливные дожди, которые не прекращались до самого снега. Кое-как отсадившись и отсеявшись, председатель настойчиво начал требовать от района разрешение на строительство овощехранилища, но реакции никакой не последовало – как об стенку горох. Да и с МТС деловые отношения не заладились – ГСМ не отпускались, хоть соплями трактора заправляй. Монополисты долбанные! Вот и выкручивался Афанасий, попав в кабалу к перекупщикам… Итог оказался плачевным – трактора вязли в месиве под самые крыши, а то и вовсе простаивали без горючки. Срочно созванная комиссия определила «козлом отпущения» Кушнирова Афанасия Николаевича. 25 тонн картофеля было похоронено в мёрзлой земле… А в начале декабря 1952 года в клубе при полной заполненности и активном… безмолвии впаяли Афанасию «червонец» по знаменитой статье за хозяйственные преступления, инкриминируя ему ещё и нецелевой расход финансовых средств. И ведь никто из односельчан не замолвил слова в защиту Кушнирова! Страх сковывал людей. Время было такое… Что чувствовал наш герой в тот момент, когда в наручниках запихивали его в кузов полуторки?.. Обречённость и безнадёга – какой не было под городом Калининым, когда он, водитель-красноармеец, контуженный и с осколком в затылке лежал на дне глубокой воронки рядом со своей вдребезги разбитой машиной. Ещё долго в ушах Афанасия, пока он колотился в холодном кузове, стоял душераздирающий, словно по покойнику, вопль молодой жены Марьюшки.

Первые полгода было особо тяжко – тюрьма, небо в клеточку. Затем – этап и зона. Пахал, как раб, на кирпичах. Не жаловался, молчал. Спасала фронтовая закваска да мысли о семье. Как они там без кормильца?.. После смерти Сталина Афанасий получил режимное послабление переводом в гараж механиком, да и гармошка выручила. В неволе ведь тоже люди – слушать его виртуозное исполнение нравилось сидельцам, да и тюремному начальству показатель повышался по культработе. В августе 1954 года состоялась долгожданная встреча с женой – приехала на «свиданку». После тщательного осмотра и прочих унизительных процедур выделили супругам комнату с суточным пребыванием – без надзора.

В колхозе в это время творилась председательская чехарда: за три года сменилось четыре руководителя. Производственные показатели балансировали на нижней отметке, как в бензобаке у горе-водителя. И никакие дутые сводки наверх не спасали от бесхозяйственности и руководящего пофигизма. Расслабились. Диктат сгинул. Выползала «Оттепель».

Мария трудилась на ферме дояркой – вставала затемно и возвращалась по темноте. Дочка с сыном были на попечении матери Афанасия. Частенько, далеко за полночь, засиживалась у окна, уперев взгляд в бескрайнюю темноту. Не было сна, да и с аппетитом были качели, что не ускользнуло от пытливого взгляда свекрови. Уж, не на сносях ли голуба?.. Хотела было попытать, да прикусила до поры язык: не время ещё.

А деревня потихоньку начинала бурлить: бабы по своему «телеграфу» отстукивали по ушам друг дружке новость – «Наша-то скромница-председательша нагуляла!.. Была шкидлой пучеглазой, а тут, глянь, округлилась пышкой!»..

А в декабре пятьдесят четвёртого к полуночи в родном доме объявился Афанасий! Худой, поросший густой щетиной и с серебряными висками… Подхватив с порога подкошенную в ногах жену, наш страдалец крепко обнял своё сокровище. Обвив шею супруга, Мария застыла, вжавшись в грудь родного-долгожданного. Постанывала. По щекам ручьем безостановочно текли слёзы. Детки испуганно выглядывали из-за спины бабушки на незнакомого в замызганной фуфайке и чёрной цигейковой шапке дядьку…

Долго задерживаться в некогда родной деревне не стал Афанасий: тошно было за прошлое, да и Марию поедом ели бабы. И об этом сыну доложила мать нашего героя.

В двадцати километрах открылся новый лесопункт. Туда-то и отправился наш Афанасий с семьёй своею…

…Вставая по ночам, на цыпочках подходил к люльке, где мирно посапывал сынок-последыш. Родился недоношенным, слабеньким, но благодаря крёстной матери, стойкости, любви и терпению самой Марии преображался малыш в крепкого розовощёкого карапуза.

– Всё сомневаешься? Да, твой это, твой!.. Вон и ямочка на подбородке и нос лопаткой, – прыснув смешком, тихо произнесла подошедшая жена.

– Да, я это просто так… давно не видел. Даже не верится – лягушонок лягушонком! А глянь в кого растёт!

– В тебя, в тебя. Тоже гармонистом будет. Всё. Пошли спать.

Из немногочисленных игрушек для маленького Вити самой любимой стала… гармошка. В пять лет он уже начал состязаться с отцом в «музыкальных картинках» – публичных выступлениях на лавочке перед домом. А, учась в первом классе, впервые появился на клубной сцене посёлка с гармонью на груди. И тут у Афанасия в голове созрела задумка, о воплощении которой мечтал он несколько лет…

Накануне восьмого марта у клуба колхоза, где когда-то председательствовал Афанасий, остановился лесопунктовский автобус с юными артистами-школьниками. Зал был полон. Публика, состоявшая в основном из принаряженных женщин, с нетерпением ожидала представление юных соседей.

На «ура» принимались акробатические этюды, выступление хора с полюбившейся песней «То берёзка, то рябина». Звучали стихи о Родине, о войне, о партии, о мамах…

Афанасий Кушниров стоял у запасного выхода в сильном напряжённом ожидании, сцепив кисти рук мёртвой хваткой.

Без объявления, на сцену решительным шагом выходит маленький мальчишка, стриженный «под бокс» с продолговатыми оттопыренными ушами, в вельветке, тёмных брючках и черных ботинках с крючками под шнурки. Спокойно поправив ремни, для форсу тонкими длинными пальчиками пробежав по клавиатуре, делает музыкальное вступление.

Надоело говорить и спорить
И любить усталые глаза.
В флибустьерском дальнем синем море
Бригантина поднимает паруса

У хлопчика сильный ровный голос, уверенный взгляд. Музыкальное сопровождение не глушит пение, а придаёт ему особую окраску восприятия притихшей публикой.

В момент проигрыша мальчик обращает взор на человека у запасного выхода и, улыбнувшись, подмигивает ему.

…И в беде, и в радости, и в горе
Только чуточку прищурь глаза.
В флибустьерском дальнем синем море
Бригантина поднимает паруса.

Закончив выступление под громкие аплодисменты и восторженные крики, мальчишка не покидает сцену. Появившийся юный конферансье торжественным голосом делает объявление:

– С песней «Бригантина поднимает паруса» перед вами выступил ученик второго класса Витя Кушниров!

В зале на минуту наступила абсолютная тишина. После неожиданного ступора несколько зрителей повернули головы к запасному выходу.

По побледневшему лицу Афанасия текли слёзы, а сомкнутые в замок руки мелко подрагивали.

– Так ведь это же нашего председателя сынок! Глянь, как похож – и уши, и нос, и поёт, и играет как – заслушаешься!.. Ну, ты и дура, Матрёна, – нагуляла Марья, нагуляла! А мы-то, бабы уши растопырили! Срам-то какой! Бабёнку ославили почём зря!

Расходились зрители по домам молча, стараясь не глядеть на председателя. Да ему сейчас уже было всё равно. Главное достигнуто – амнистирована Марьюшка!..

***

Художник Елена Вилкова. Забытая песня

Выйдя из клуба на свежий воздух, наши герои опустились на сохранившуюся у крыльца скамейку.

– Дай, сынок, закурить.

– Ты ж не куришь, батя.

– Да я так, просто пыхну пару раз…

– Да… История, – тихо сказал Виктор, бережно похлопав отца по плечу.

– Давно собирался рассказать тебе об этом. Вот – время пришло.

– И ты простил их? – сын пристально посмотрел на отца.

– Понимаешь, Витя, тяжко мне было носить этот груз. Вот ты тогда мне здорово помог… А ещё горше быть в злобе: разъедает эта зараза изнутри, покоя душе не даёт. А когда находишь в себе силы к прощению – вроде как очищаешься. Легче дышится, и спишь крепче. Не каждому дано, а мне вот повезло… – Афанасий задумался на мгновение, затем, встретившись взглядом с сыном, с грустной улыбкой произнёс:

– В дорогу мне потихоньку собираться надо – к маме нашей. А встречаться с ней там нужно просветлённым, с чистою душой. Так-то, дорогой мой флибустьер!

Подойдя к мотоциклу, вынул из коляски свой саквояж.

– Я тут обещал дружку своему старинному печку подшаманить. Пару-тройку дней здесь побуду, потом автобусом – домой. Провожать меня не надо: он тут рядом живёт. А ты давай садись на этого коня и через Зею мчись к себе… Тебе же завтра на работу?

Крепко обнявшись в последний раз, отец перекрестил сына.

– С Богом!

26 ноября 2023г.

НАТЕЛЬНЫЙ КРЕСТИК РОДОВОЙ

Малая повесть

Зима тысяча девятьсот пятьдесят пятого года выдалась суровая, она трещала не отпускающей стужей. Морозы стояли крепкими… Земля повсюду зияла глубокими, неприкрытыми снегом, трещинами. Измождённые жутким холодом и бескормицей косули, тетерева-косачи, рябчики, забыв природный страх, жались к людским домам в надежде получить мало-мальскую поживку, чтобы не сгинуть от голода. Но не всем диким несчастным животным и птицам выпала удачи остаться живыми. То там, то тут, вдоль пыльных троп обнаруживались окоченевшие козьи трупы и размётанные птичьи перья. В долгие ночи улицу вдоль большой реки нередко оглашал высокий волнообразный вой шакала, обнаружившего падшую косулю. И тут же возникал хор стаи, дававшей согласие на желанное «застолье». На жителей набережной улицы, стоявшей особняком, этот часто повторяющийся шакалий шабаш, сопровождающийся неистовым воем, да ещё и при полной луне наводил страх и бессонницу.

А утром по темноте, в сторону нового посёлка лесозаготовителей в сопровождении двух вооружённых взрослых мужчин отправлялась группа школьников. Километровый путь до школы пролегал через широкую с высоким кочкарником марь.

Небольшая стая рыжих остромордых зверей в отдалении семенила за группой ребятишек, ограждённой коптящими солярными факелами. Огня шакалы боялись, побаивались и присутствия взрослых с ружьями. Это заставляло хищников держаться на расстоянии. Вскоре они, потеряв интерес к людям, растворялись в морозном тумане…

Начало же марта выдалось щедрым на снегопады. Падал и падал снег, много насыпало… С его обилием и началась жизнь нашего героя, столь же обильная на события и перипетии…

Художник Тимошкин Евгений

Не жилец!

В маленьком щитовом домике шофёра Антона Коренева с утра начался переполох. У Антонины, жены Антона, внезапно начались роды. Не по сроку.

Елена Михайловна, свекровь роженицы, уложила невестку в свежую постель на широких деревянных нарах, поставила на горячую спозаранку печку бак с водой. Укутав в отцовский тулуп возбуждённых внуков—погодок, Таню и Толю (шести и пяти лет), вывела из дому и усадила на лавку, под навес у летней дворовой печурки, сама же бросилась за помощью к бабке—повитухе, жившей в конце короткой улицы. Не прошло и пятнадцати минут, как свекровь и маленькая повитуха колобком вкатились в Антонов дом.

Ребятишки, прижавшись друг к другу, раскачиваясь из стороны в сторону, болтали ногами и смотрели на широкую реку, скованную мощным льдом. Лохматые крупные снежинки, бесшумно кружась, опускались на стылую голую землю, укрывая её лёгким покрывалом. Снегопад усиливался. Таня и Толя, выглядывая из-под навеса, ловили ртом мягкие холодные пушинки. Они хихикали, когда снежинки попадая на веснушчатые носы, мгновенно таяли…

– У вас родился братик! – подошедшая сзади баба Лена обняла детей и поцеловала их в разрумяненные щёки.

– Баба! Баба! А посмотреть можно? – в один голос радостно вскрикнули ребятишки.

– Конечно, можно! – обняв детей, бабушка повела их в дом.

На пороге предупредила.

– В доме не шуметь: мама устала, и маленький может испугаться. Договорились?

– Дааа, – шёпотом выдавили из себя Таня и Толя.

Убранство дома было весьма скромно. Нары, наскоро сколоченные Антоном, предназначались для всей семьи, кроме бабушки. Место ей было отведено в зашторенном углу за печкой. У входной двери, рядом с вешалкой под одежду, располагался рукомойник с ведром. Тут же висело вафельное полотенце. Справа у окна стоял стол, покрытый синей клеёнкой, на подоконнике – керосиновая лампа с закопчённым стеклом. Пара табуреток и длинная лавка.

В доме было натоплено. Антонина полулежала в высоких подушках с младенцем, туго укутанным во фланелевую пелёнку. Увидев на пороге детей, провела языком по шершавым сухим губам. Улыбнулась.

– Ну, вот, принимайте пополнение, – тихо произнесла мать, обращаясь к детям. Усталые голубые глаза повлажнели, – Идите сюда, с братиком познакомьтесь.

Подойдя к нарам, Таня и Толя уставились на нового члена семьи.

Непропорциональное большеголовое тельце вызвало у детей удивление на грани испуга. Тёмно-красное морщинистое лицо было покрыто густым пушком.

– Мама, а можно мне… подержать его в руках? – нерешительно попросила Таня.

– Можно, – улыбнувшись, ответила Антонина, – Но только не урони.

Таня посмотрела внимательно на малыша, улыбнулась, обведя искрящимся взглядом маму, бабушку и стоявшего рядом сопящего в нетерпении Толю.

– А он красивый! – тихо захихикала.

– Дай мне братика! – подал голос Толя и решительно потянул свёрток себе.

– Да вы сдурели что ли?! – вскрикнула Антонина и резко вскочила с нар, перехватив из рук детей малыша, – Чуть не уронили! А ну, марш на улицу!

На веранде раздался грохот. Дверь открылась, и на пороге объявился с головы до ног заснеженный пьяненький Антон.

– Ну, и где мой сынуля? – с порога радостно забаритонил отец, окружённый старшими детьми. Хотел было ринуться к жене, но был решительно остановлен матерью.

– Так! Ребятишки, обметите батю веником!

– ТОнюшка, а я тебе подарок справил! – пытаясь отмахнуться от веника, полез за пазуху полушубка, – Щас найду… Да где же он? Нету…

Сняв полушубок, потряс его. Хмыкнул, почесав затылок. Скинув валенки, пошарил в них рукой. И там нет! Расстегнув молнию зимнего комбинезона, засунул руку в одну штанину. И там нету!.. Сидя на табурете, надул щёки, соображая и опасаясь совать руку во вторую штанину: вдруг и там ничего не окажется. Но всё-таки решился… Широкая довольная улыбка расплылась по покрасневшей от волнения физиономии.

– Лежит и молчит. В прятки решил со мной поиграть? – Антон громко рассмеялся и, запихав в рот найденный свёрток, с радостным мычанием пошагал на карачках к жене. Это тебя, дорогая! Разворачивай!

– Артист! – с лёгкой укоризной покачала головой Антонина, слегка шлёпнула с улыбкой по загривку мужа и развернула свёрток. Там оказался отрез китайского крепдешина голубого поля с белыми цветами. Улыбнулась и чмокнула в небритую щёку цветущего от счастья Антона.

Сидя на полу, отец смотрел на малыша. По щекам текли слёзы. Попытался поцеловать сынка, но был остановлен Антониной.

– Тоша, не надо! от тебя перегаром прёт, задохнётся пацан.

– А он на меня похож. Нос, вроде, мой – лопаткой…

– На тебя, на тебя! Не сомневайся, – с улыбкой тихо произнесла Тоня, – Иди переодевайся, умывайся и за стол. Получку-то хоть донёс?

– Да вот она, в целости почти и сохранности, – Антон вытащил из внутреннего кармана комбинезона увесистую денежную пачку и положил рядом с маленьким сынишкой…

Младенцу определили место в оцинкованной ванне рядом с печкой, укутали плотным одеяльцем и накрытым тюлем. Получилось вроде инкубатора для недоношенных.

…Тревожно было на сердце у Антонины. Уж которую ночь не смыкала глаз, прижимая к груди малыша. Питался тот плохо. Постанывал еле слышно, не открывая глазок. Не плакал. Не изворачивался. Угасал малец… А мать плакала…

Не хотела рожать Антонина третьего. Ой, как не хотела!

Первая жена Антона словно с цепи сорвалась.

Когда Антонина была уже на шестом месяце беременности, из Хабаровска, где проживала прежняя кореневская жена с сыном, отцом которого являлся Антон, пришло страшное по содержанию письмо – с проклятиями в адрес Антонины, детей и свекрови.

Если бы она, Антонина, знала, чем обернётся сватовство Коренева, никогда бы не дала согласие на брак, когда тот после долгого отсутствия вновь объявился в родной деревне.

Недолго ходил в «городских» Антон Коренев. Узнав из письма, что её сын женился на хабаровчанке, Елена Михайловна вскоре появилась на пороге квартиры, где стал проживать её любимый Антоша с какой-то городской «фифочкой».

В течении месяца она умудрилась настроить против себя Клавдию, жену Антона. Та долго терпела придирки матери мужа, её постоянное недовольство городским шумом, большим людским скоплением и прочими благами городской жизни. А заглядывания в кастрюли и указания, что ей готовить Антоше, довели молодую, будучи на сносях, женщину до исступления, и она выставила мужа и несостоявшуюся свекровь за дверь с пожеланием жить – не тужить в своей дремучей деревне. Антон повёл себя телком на привязи: ни слова не сказал в защиту молодой жены. Струсил, боясь материнского гнева. Да и перспектива стать городским не особо радовала его, деревенского мужика, – простора мало!

Вот и сейчас, после требования жены (которой нельзя было волноваться) припечатать Клавдию крепким словцом, чтобы та не распускала поганый язык и оставила их в покое, Коренев соскочил с нар, прихватил с подоконника пачку папирос, впрыгнул в валенки, накинул на плечи фуфайку и выпорхнул на крыльцо.

Сидел на табуретке, тупо уставившись в кромешную тьму, скрипел зубами, пыхтя папироской. Он тосковал по сынишке, которого ни разу не видел от рождения. Да и Клавдия не была на задворках его памяти. Любил он её по-прежнему, до мурашек любил!

А то, что так скоро решил женился на Антонине – попробовал клин клином вышибить!

Женское чутьё не подводит. Антонина видела и чувствовала старания мужа создать крепкую семью, чтоб жилось в любви и согласии, изо всех сил и сама старалась вытащить Антона из трясины мучительных дум о прежней неудачной женитьбе. Да не получалось как-то.

Этими тревожными мыслями Антонина поделилась со своей старшей сестрой Александрой, проживавшей в соседнем районе, на большой узловой железнодорожной станции. Та и узнала из письма, что у Кореневых не всё гладко. Приехала вскоре, чтоб поддержать младшую.

…Было далеко за полночь. Антон был в рейсе. Елена Михайловна и старшие дети крепко спали. Антонина подошла к столу и присела на краешек табуретки напротив сестры. Александра была на пять лет старше Тони. Похожа она была на Нонну Мордюкову и ликом, и фигурой. Да и поведением схожа была со многими мордюковскими героинями: такая же волевая, бескомпромиссная, страстная.

– Да, сестричка, не знаю даже с чего начать, – скрестив руки под грудью, склонив голову к плечу и прищурившись, протянула старшая сестра. Пристально, не мигая, посмотрела на Тоню.

– Не любишь ты его, Тонька. Не любишь… И детей без любви родила. И третьего, – кивнув головой на округлившийся сестрин живот, резанула, как серпом по горлу, – Готова выплясать до сроку.

– Кого любила, того в войну убило, – уперев взгляд в тёмное окно тихо произнесла Антонина.

– Бревно ты бесчувственное, а не баба. Мужикам нужно отдаваться на полную катушку, со страстью. Тогда и дети рождаются желанными и любимыми. А у вас что? Каждый сам по себе. А Танька с Толькой?.. Если бы не твоя свекровь, были бы они сиротами при живых родителях… Ты хотела слышать правду? Я тебе ответила.

Последние слова Александры болью отозвались в сердце Тони. Скомкав побелевшими пальцами край клеёнки и резко повернув голову к старшей сестре, со злом прошипела:

– Ты у нас зато ой, какая страстная! Вон аж «выставку» распёрло – того и гляди, кофтёнка треснет, и пуговицы разлетятся!

От неожиданной сестриной прыти Александра начала хватать ртом воздух, не зная, что ответить.

– А ты…, а ты…, сама не ам и другой не дам! Мужик красивый. Работящий. Руки-ноги целы. Живи и радуйся! А ты выкобениваешься! – Александра отвернулась от Тони и с горечью, чуть не плача, выдохнула. – Да если бы твой Антон тогда, до войны ещё, хоть бровью повёл, я бы, не раздумывая, с великой радостью нарожала ему кучу детей.

– А вот это нюхала? – Александра увидела перед носом Тонькин кукиш. Нагнувшись над сидящей сестрой, Антонина больно вцепилась в щёки Александры.

– Знаешь, Шурка, я не посмотрю, что ты старшая! Да, я собака на сене. Но за своё счастье буду биться в кровь! Он мой и я смогу тебе все волосы выдрать, если посмеешь тронуть Антона! У тебя есть свой, «полушпалок» культяпый, вот с ним и «стругай» со страстью футбольную команду!

– Какая ж ты жестокая! – уронив голову на руки, всхлипывая и размазывая по столу слёзы, прерывисто говорила Шура. – Да, мне очень нравился Антон, но не я ему. А как перед войной его забрали в армию, я с обиды и вышло за то, что осталось. Да, мой Лёнька – метр с кепкой… Не красавец, как твой… Но он добрый. А то, что ему румын под Севастополем руку отстрелил, так… зачем ты так, сестрёнка? Он же её не специально подставил!..

Шура плакала. Тихо, чтоб никого не разбудить. Тоня со своей табуреткой придвинулась к Александре, обняла её и расцеловала в мокрые щёки.

– Прости меня, Шурочка, дуру бестолковую. Ты моя самая любимая сестрёнка!.. Давай с тобой попьём чайку и ляжем спать… Ты завтра уезжаешь?

– Да. Мой-то один там. Наверно, голодом сидит. Печку протопить – протОпит, а вот сварить – даже и не знаю…

На следующее утро Александра уехала домой…

…Антон по-прежнему надолго уезжал в дальние рейсы. Надо было кормить семью. Часть зарплаты «улетала» в Хабаровск. Деваться некуда. Домой возвращался усталым, но не с пустыми руками. То смесь белковую для маленького раздобудет, то для жены яблок прикупит, а для Толи и Тани – банки с абрикосовым компотом.

Часто семейство Кореневых посещала медсестра.

Разворачивая малыша, скорбно сдвигала брови при виде полуживого существа, и на немой вопрос устремлённых на неё тревожных глаз матери неопределённо со вздохом пожимала плечами: нужно ко всему быть готовым.

А за окном уж который день бушевала метель, с завыванием и хлёстким плотным снегом. Старалась природа-матушка оправдаться за бесснежье лютой зимы.

В воскресенье после девятого дня от рождения малыша порог дома Кореневых вновь переступила Александра. Шумно появилась, нарушив печальную атмосферу дома. Следом за Александрой в дом тихонько вошла светловолосая женщина с тонкими, испещрёнными мелкими морщинками чертами лица. Переселенка из Латвии – Нина Юрьевна Лейтер. Её родители с детьми ещё в начале века приехали осваивать дальневосточные земли, да и обрусели. Всей большой семьёй приняли православие.

Баба Лена, тревожась за маленького и слабенького внука, попросила латышку быть крёстной матерью. Нина Юрьевна вначале отказывалась, боялась, что ребёнок не выживет. И ей, крёстной, придётся нести ответ перед родителями, но потом всё-таки с трудом дала согласие на обряд.

Расцеловав младшую сестру и все остальное семейство, сидевшее у стола в безмолвии, Александра, сбросив с головы на плечи шаль, подошла к ванне с ребёнком и откинула тюль.

Все присутствовавшие застыли в ожидании, что скажет родственница. Звенящая тишина внутри дома нарушалась биением наружных ставней окна под неутихающим снеговоротом. Распрямившись, Александра приподняла широкие брови, обведя медленным взглядом людей, поиграла губами, глубоко с задержкой вздохнула и, махнув рукой, отчеканила: «Не жилец!»

Истошный крик, переходящий в протяжный, как по покойнику, вой вырвался из груди Антонины. Началось шумное движение внутри дома. Антон, стукнув кулаком по столу, уронил голову на грудь. Дети с визгом бросились к матери.

И вдруг, о чудо! из глубины ванны, заглушая вопли полубезумной матери, раздался звонкий крик мальчишки!

Ветер внезапно стих, и через плотную завесу свинцовых туч, стремительно прорвались лучи вожделенного солнышка!..

На сороковой день со дня появления на свет в чистеньком домике Нины Юрьевны состоялось крещение сынишки Антона и Антонины. Под образами стояла небольшая деревянная купель с тремя зажжёнными восковыми свечами, установленными в прикреплённые к купели подсвечники. Антонина была в крепдешиновом платье. Голову, плечи и грудь покрывал большой белый платок с кистями. На руках у отца мирно посапывал малыш, усердно чмокая пустышку. Личико разгладилось от морщин, округлилось и стало розовеньким. Да и весь он значительно прибавил в весе и размере.

Распеленав ребёнка, Нина Юрьевна подвела Антона с малышом к купели, наполнила ковш с освящённой водицей.

«Крещается раб Божий Михаил во Имя Отца, – крёстная берёт в руки кропило, окунает его в ковш и окропляет малыша, – Аминь. И Сына, – второе окропление, – Аминь. И Святаго Духа, – И в третий раз кропило касается ребёнка, – Аминь.

Обтерев влажное тело мягким полотенцем, мать пеленает Мишу в байковую пелёнку.

Теплый и солнечный апрель завершал свой земной путь, уступая дорогу спешащему маю. Природа ликовала! Счастливые и спокойные родители в сопровождении Елены Михайловны, Тани и Толи, обходя журчащие ручейки, спешили к своему дому. Предстояло ещё одно приятное событие – переселение в добротный из бруса дом на новую улицу в посёлке…

Один дома

Минул год, как большое семейство Кореневых перебралось в новое жилище. Супруги всё свободное время с упорством обустраивали дом и усадьбу. В двухстах метрах от дома Антон раскорчёвывал большой участок под второй огород. Спилив вековой сосняк, закладывал в пеньковые ямы с обнажёнными мощными корнями пожоги, затем, вооружившись ломами и топорами, вместе с Антониной расчищал метр за метром землю. Одолевал гнус и жара, но, несмотря на усталость, дело спорилось. В короткие минуты отдыха после перекуса, обнявшись, затягивали полюбившуюся из «Кубанских казаков» – «Каким ты был, таким ты и остался», смеялись, шлёпали друг друга ветками, отгоняя назойливое кровожадное комарьё. Потом вновь впрягались. А к осени, поставив в борозду пару лошадей с колёсным плугом, Антон и Антонина сделали первую в зиму вспашку, вывернув остатки корней и кочек. Тоня правила лошадками, а Антон упирался в плуг.

Благодаря хорошему детскому питанию Миша из «неведомой зверушки» превратился в упитанного, румяного с двумя подбородками карапуза, в разы обогнав своих по сроку рождённых сверстников.

Гастрономический интерес к детским смесям, от употребления которых младшенький из заморыша превращался в неподъёмного богатыря, проявлялся и у старших, Тани и Толи. Поскольку мать с отцом постоянно были в работе, бремя ухода за мальцом возложили на сестру и брата.

Во время кормления Миши брат с сестрой, сглатывая слюни, с завистью и раздражением смотрели на братика, уплетавшего без перерыва ложку за ложкой яблочное пюре. Чтобы прервать этот конвейер обжорства, в какой-то момент «воспитатели» решили обдурить ненасытного братца: наложили в ложку вместо сладкого пюре – соль. Потом, доедая спешно желанную вкуснятину, покатывались со смеху, смотря на физиономию Миши. Проглотив соль, тот широко раскрыл голубые глаза. Крупные слезинки ручьём побежали по пухлым щекам. Он с укоризной, не моргая, переводил взгляд на сестру и на брата, глубоко вздыхая. Таня и Толя ожидали пронзительного рёва, но Миша стоически выдержал пытку, не проронив ни звука…

Художник Бруно Амадио

Шло время. Таня и Толя уже учились в школе. Антонина трудилась на кирпичном заводе. Антон шоферил на дальних маршрутах. В зимнее время по замёрзшей реке возил на золотые прииски в крытом кузове грузовика взрывчатку. Имея при себе для охраны карабин, иногда выгружал дома подстреленных косуль. Да и домашней живности было в избытке: корова, телок, поросята, куры. Огороды давали отличный урожай. Проблем с питанием не было. А вот на детей времени не хватало: уезжал – они ещё спали, приезжал – они уже подушки обнимали.

Баба Лена с утра трудилась на огороде, а как солнышко поднималось в зенит, отправлялась на поиск и сбор лечебных трав. На веранде в зиму возникали сухие гирлянды всевозможного пёстрого разнотравья, средства от всяких болячек. Антонина и Антон не препятствовали этому увлечению матери, потому что та знала толк в этом деле: будучи девчонкой, проживала с родителями и трудилась в Рязанской губернии, в поместье Вершина Пронского уезда, у Ивана Владимировича Мичурина. Навыки, полученные от великого ботаника, селекционера и садовода, пригодились в дальнейшей трудной наполненной невзгодами и испытаниями жизни нашей героини.

Елене Михайловне уже шёл седьмой десяток, когда после разрушительного наводнения пятьдесят третьего года, её с небольшим сохранившимся скарбом забрал к себе из соседней деревни старший сын Антон. Младший сын Василий покинул мать двумя годами ранее, подавшись на речной флот.

Высокая, с прямой спиной и натруженными длинными руками, с чистым лицом, прямым спокойным взглядом небольших серых глаз, прикрытых нависшими шалашиком верхних век, тонкими сомкнутыми губами небольшого рта, в неизменном белом платочке, повязанном под затылок, в тёмной кофте с рукавами до локтя, коричневой юбке и синем переднике… Такой запомнилась бабушка Мише.

Родом баба Лена была из Черниговской губернии, из деревни с шумным названием Сваромля. Семья была бедная и немалая. Земельный надел семьи Кушнир (девичья фамилия Елены Михайловны) был очень малым и убыточным. Глава семейства – Михайло вынужден был продать его, отправившись с женой, детьми и родителями за лучшей долей на восток Российской империи. Первой промежуточной остановкой долгого путешествия и стала усадьба Мичурина под Рязанью.

В начале девятисотых годов семья бабы Лены в компании других земляков- переселенцев отправилась в долгий путь в железнодорожных теплушках по строящемуся Транссибу. Потом был сплав по рекам Аргуни и Шилке, пока однажды наши путешественники не оказались на дремучем левобережье близ Зейской Пристани (с 1913 года сменившей название на город Зею)…

Время неумолимо двигалось вперёд. Старшие дети Кореневых подрастали. У них появились друзья – сверстники и подружки. Подтягивался и Миша. Но для Тани и Толи он стал явной обузой, «хвостом». С крайней неохотой и неприкрытым раздражением брали они его с собой по землянику и на сбор орехов.

Скорым шагом, наполнив банки пахучей ягодой и, без умолку треща языком, возвращались они домой, подгоняемые грозовой тучей. Оборачиваясь назад и видя плетущегося в ста метрах от них сопящего и хмурого младшего брата, дуэтом «включали» дразнилку: «Мишка косолапый по лесу идёт, шишки собирает, песенку поёт!»

– Давай быстрее, увалень! Навязался ты на нашу голову! – Толя хватает отставшего братишку за руку и волочет за собой. Миша не сопротивляется, падает. Вновь поднявшись, семенит за старшими…

– Сынок, ты чего грустный такой? – мама, пришедшая с работы, целует Мишу и садится рядом с ним на лавочку перед домом, – Тебя кто-то обидел?

– Нет, у меня всё хорошо.

– А что ты ел сегодня?

– Баба Лена сварила кашу с тыквы… И с рисом.

– Вкусная?

– Очень! – Миша заулыбался. Обняв маму, посмотрел на неё снизу вверх, со вздохом спросил:

– А можно я завтра не пойду за орехами с Танькой и Толькой?

– А что ты один дома будешь делать?

– Я… Я буду изучать муравьёв, – насупив брови, серьёзно произнёс сын.

– Учёный ты мой! – рассмеялась Антонина и протянула Мише руку, – Ну, идём сейчас вместе изучать нашего поросёнка. Слышишь, как визжит? Голодный, небось.

Бабушкины уроки

На солнечных плешинках под густыми кронами больших сосен то тут, то там появлялись усыпанные прошлогодними иголками бугорки. Баба Лена, вооружившись палочкой, осторожно ворошила игольчатые «шапочки», из-под которых появлялись оранжевые шляпки приземистых грибов. Миша шёл рядом с бабушкой, держа в руках, плетёную отцом из ивовых прутьев небольшую корзинку. Наклоняясь к земле, Елена Михайловна неспешно очищала шляпки, срезала маленьким складешком, внимательно разглядывала внутреннюю поверхность среза, затем аккуратно укладывала в корзинку.

«Мать моя барыня, отец капитан; сестра моя Розочка. А я шарлатан…», – тихо, улыбаясь, напевала бабушка непонятную песню.

А корзинка всё пополнялась и пополнялась. А бугорков было всё больше и больше…

Не прошло и часа, как с небольшого пятачка близ кореневского огорода наши герои набрали полную с горкой корзинку ярких грибов.

– Баба Лена, а кто такой шарлатан?

– Ты про что, внучек? – утирая лицо краешком платка и сохраняя улыбку от удачной тихой охоты, переспросила Елена Михайловна присаживаясь на берёзовую валежину.

– Ну, этот, как его, шарлатан? – усевшись рядом с бабушкой, Миша вновь задал вопрос.

– Да, это старая песня на язык приклеилась – тихо засмеялась баба Лена. – От деда твоего в память досталась…, – обняв внука и сдвинув брови, шёпотом произнесла, – Шарлатан – это нехороший человек. Обманщик… А ну его! Давай, я лучше про грибы тебе расскажу.

– Какого цвета этот грибок? – спросила Елена Михайловна, положив на ладонь внука верхний гриб.

– Ну, он как солнышко, рыжий, – не раздумывая, ответил Миша.

– Правильно! Он рыжиком и зовется. Они очень вкусные. Их можно жарить с картошечкой. Сегодня мы так и сделаем, как придём домой. А если посолить, так и за уши не оттащишь! А ещё их в банках маринуют. Вообще – объедение!.. Я смотрю, у тебя аж слюни побежали! Это хорошо: нагоняй аппетит!.. Отвар рыжиковый от простуды и ангины спасает. Для кожи полезны эти грибочки – чтоб всякой сыпи не было. А витаминов в них – целая телега! Вот.

Широко раскрыв голубые глаза и затаив дыхание, Миша слушал бабушкин рассказ про грибы. Ему было томно и уютно с этим близким и родным человеком. Так и для Елены Михайловны присутствие рядом внука сглаживало её одиночество.

– А в сентябре мы с тобой обязательно пойдём за лисичками. Тут недалеко я знаю одно местечко. Они такие же рыженькие, как и эти. И не червивые. И очень полезные, вкусные.

Теплые лучи августовского солнца пробивались сквозь плотные сосновые ветки, оставляя на земле яркие узоры-картинки. Миша шагал впереди, прищурив глаза. Сквозь подрагивающие реснички наблюдал за собственной тенью, неотступно следовавшей за ним. Попытался убежать от неё.

Споткнувшись о трухлявый пенёк, шмякнулся на землю. Мишина рука по локоть оказалась в большом муравейнике.

– Ой! А они кусаются! – вскрикнул Миша и резво отпрянул к бабушке, ища защиты. Та, смеясь, смахнула облепивших Мишину руку муравьёв.

– Ты их рассердил, вот они и кинулись защищать свой дом, – спокойно вразумила своего внука Елена Михайловна.

Присев с внуком на корточки, бабушка продолжила свой урок: «Сам Боженька велел поведать тебе об этих разумных козявках. Ты видишь, какой они себе дом соорудили большой? А потому что у них и семья большая».

– И что, у них есть и папа, и мама? – удивлённо спросил Миша.

– И не только они. Мамы с папами – они большие и с крыльями. Есть и няньки – сиделки, они заботятся о маленьких мурашиках – детках, воспитывают их. Вроде детского сада. Есть сторожа-охранники, охраняют муравейник от всяких непрошеных гостей, прочих букашек и защищают личинки и их царицу. Есть ещё и пастухи. И много-много рабочих, которые делают самую тяжёлую работу. Вот как сейчас. Ты их дом немного порушил. Они и носятся, как угорелые, чтобы до захода солнышка отремонтировать своё жилище.

Немного подумав, Елена Михайловна, выпрямившись, с улыбкой продолжила:

– Всё, что ты видишь вокруг себя, – деревья, траву, небо, вот этих муравьёв, речку нашу… Звери всякие, птицы, моря, горы, люди, наконец – всё это Господь Бог создал.

– Баба Лена, а где живёт Бог?

– Он, внучек, на небесах.

– А он не упадёт?

– Нет. А потому что он могучий. И он всех людей любит.

– И даже наших Таньку с Толькой? – с сомнением переспросил Миша.

Баба Лена с нежностью погладила по голове внука, прижав к себе.

– Ты не обижайся на них. Им интересно со своими сверстниками, потому и бегают от тебя. Вот ты скоро пойдёшь в школу, и у тебя появятся друзья, с которыми тебе будет интересно.

– Правда?

– Правда. А теперь быстро идём домой, а то нас потеряли, небось.

До самой калитки Елена Михайловна с увлечением рассказывала внуку о пользе муравьиной кислоты и о том, как после зимней спячки голодный медведь трётся спиной о муравейник, пытаясь избавиться от полчищ блох, засевших в его густой шерсти.

Вечером за круглым столом во дворе всё семейство с аппетитом уплетало жареную картошку с рыжиками, запивая холодным молоком. Миша, сидевший между родителями, с увлечением рассказывал об увиденном им и услышанных от бабы Лены рассказах про лесные красоты. Брызжа слюной с непережёванной картошкой и грибами (за что получал строгое замечание мамы), порою вскакивал с места, с возмущением сообщая, что противный медведь после зимней спячки бессовестно ложится на муравейник и «чухается», чтобы вычесать своих блох. А муравьи – полезные козявки! Они делают кислоту, которой лечат болячки! Вот!..

Сидящие напротив «заведённого» Миши брат с сестрой были в подавленном состоянии: домой пришли пустыми, без орехов: их пуганул медведь, пришедший в то же место и в тот же час.

– Ботало! – хмуря конопатый лоб, сквозь зубы процедил Толька.

– Писатель!.. Пришвин! – подперев руками подбородок, иронично протянула Таня…

Битки

Настоящей мукой для Тани была проверка домашних заданий по арифметике, которые делал первоклассник Миша под строгим её контролем.

«Мама купила 10 яблок. Одно дала сестре…»

– Тебе, что ли? – насупив брови, поинтересовался братец.

– Ну, допустим, мне. Одно ты отдал брату.

– Тольке? – последовал ещё один вопрос.

– Дааа! – еле сдерживая себя, прошипела сквозь зубы Таня.

– Одно ты съел сам. Сколько осталось яблок?

Громко сопя и с тревогой поглядывая на своего неотступного надзирателя, Миша, скрипя пером, часто обмакивая его в чернильницу, выводил арифметические действия.

– Вот, – пододвинул тетрадку Тане.

– Сколько? – глаза у сестры полезли из орбит, увидев на странице жирную цифру «восемь».

Открыв ответ задачи, Таня с остервенением ткнула носом в страницу братца.

– Здесь написано «семь», тупица!

– В учебнике неправильно написано, – еле сдерживая слёзы, тихо проговорил Миша.

– Почемууу? – возопила побагровевшая сестра.

– Я Тольке не дал яблоко, – всхлипнув и утерев покрасневший нос, отчеканил Миша, – Потому что он обзывает меня.

– Кккак? – заикаясь и погружаясь в ступор, выдохнула Таня.

– Недоноском.

Выскочив из-за стола, расстроенный Миша бросился на улицу и на пороге столкнулся с бабой Леной.

– Бабенькин сынок, – тяжело выдохнув, Таня грохнулась на стул…

Художник Власова Клара. За уроками

…Прошёл год, прошёл другой. Миша Коренев из рыхлого увальня преображался в быстро растущего поджарого пацана. К школьным занятиям имел прилежание. Усвоив бабушкин наказ к терпению и незлобливости, спокойно стал сносить всякие ребячьи каверзы. А если иные забияки особо напрашивались, незамедлительно получали затрещину. И никогда не жаловался ни брату, ни родителям, если приходил домой с разбитым носом или фингалом под глазом. Сколько ни пытали родные – кто и где, следовал однозначный ответ: «Шёл. Споткнулся. Стукнулся о дерево». И ни слова более. Таким стойким, бесстрашным и несгибаемым сделал Мишку его старший брат Толька.

В компании своих сверстников старшой слыл отчаянным драчуном. В свои четырнадцать лет имел уже накачанные мышцы. Без особого напряга выжимал шестнадцатикилограммовую гирю и выталкивал над головой тяжеленную штангу с разновесовым набором шестерён от отслужившего свой срок дизель-генератора. Невысокий крепыш был словно пружина, готовый молниеносно распрямиться и вступить в бой не с одним соперником, нанося резкий удар, от которого тот оказывался распластанным на земле.

На крыше дома Толька соорудил площадку наподобие ринга с брезентовой грушей, набитой песком и привязанной к стропилам. Боксёрскими перчатками служили отцовские рукавицы. Нередко и малой оказывался супротив старшего братца. Толька особо не церемонился с Мишкой, приучая того не пасовать, уворачиватья от ударов и самому наносить ответку. И если младший всё-таки оказывался сбитым, тут же, стиснув зубы, вскакивал на ноги и принимал бойцовскую стойку.

Баба Лена, глядя на Толькины выкрутасы, за которые тот не раз был битым отцовским ремнём, сокрушённо качала головой и, вздыхая, повторяла одну и ту же фразу: «Вылитый дед Коренев!» На Мишину просьбу, рассказать о дедушке, которого он никогда не видел, уклончиво отвечала: «Попозже, ещё не время»…

А время бежало вперёд и вперёд. Вот и ещё один год стремился к финишной черте.

Сидя у окна, Миша, прислонив палец к стеклу, закованному толстым слоем льда, пытался проделать лунку, чтобы разглядеть, что творится на улице.

Брат с сестрой были в школе на новогоднем утреннике. Мать с отцом уехали в соседнюю деревню к родне, а Мишку, объевшегося на холоде мороженого и подхватившего ангину, оставили дома под присмотром бабы Лены.

Елена Михайловна, обметя тротуары от навалившего снега, вошла в дом. Скинув у порога валенки и повесив на вешалку фуфайку, подошла к плите, сняв с неё алюминиевую кружку с отваром. Попробовав губами – не горячий ли, приблизилась, к сидящему к ней спиной скучающему внуку.

– Ну, что болезный ты мой, грустишь? Ничего, сейчас мы тебя подлечим. Вот тебе микстура. Выпей пару глотков и пойдём ко мне разговоры разговаривать.

Сегодня Елена Михайловна в отсутствии остальных членов семьи решила-таки поведать любимому внуку тайну своей прошлой жизни, чтобы удовлетворить любопытство Миши. А кому, как не ему, самому близкому и доверчивому, рассказать о своём прошлом, которое, нет-нет, и ковырнёт под сердце ноющей тоской и болью.

Елена Михайловна, перекрестившись, подошла к сундуку, возле которого на табурете сидел притихший внук.

– А здесь всё моё богачество памятное, Мишенька, – тихо произнесла бабушка, открыв крышку сундука.

На внутренней стороне крышки были наклеены пожелтевшие от времени картинки с изображениями венценосных особ – царя Николая и царицы Александры Фёдоровны. Чуть ниже помещались уменьшенные копии агитационных плакатов из «Окон РОСТА» – о периоде гражданской войны.

Погрузив руку на самое дно сундука, Елена Михайловна достала круглую металлическую коробку из-под монпансье. Там оказалась размером в половину альбомного листа свёрнутая ассигнация «екатеринки», обручальное кольцо, дутые золотые серьги, золотой червонец, на аверсе которого был изображён самодержец всея Руси Николай Второй и маленький золотой фамильный крестик с распятием.

Задержав свой взгляд на свадебном кокошнике с фатой, бабушка вынула из сундука плоский пакет и подошла к столу. Скинув тюлевую накидку, укрывающую старинный граммофон, вынула из пакета пластинку. Обтерев её ладошкой, поставила на диск. Несколько раз крытанув ручкой, опустила мембрану звукоснимателя на быстро вращающуюся пластинку. Из раскрашенного рупора-трубы донеслось долгое шуршание, потом стал слышен мужской голос, доносившийся словно из-под перевёрнутой вверх дном бочки:

Мать моя барыня,
Отец капитан,
Сестра моя Розочка,
А я шарлатан…

…Анатолий Коренев был единственным ребёнком в семье, проживавшей в городе Томске. Окончив классическую гимназию, директором которой был его отец, и где давали гуманитарное образование, в основу которого было положено преподавание древних («классических») языков: латинского и греческого, по настоянию родителя поступил в университет на юридический факультет. Однако не суждено Кореневу-младшему было получить высшее образование по причине драки. И это случилось накануне выпускных экзаменов. Избившему своего однокурсника, сына богатого купца, грозил ещё и тюремный срок. И только ценой неимоверных усилий отца Анатолия судебное делопроизводство было прекращено. А самого забияку было решено в добровольно- принудительном порядке отправить в ссылку на Дальний Восток для «прочищения мозгов». Так решил строгий родитель, репутация которого была безупречна: помимо директорской работы он был ещё и депутатом городской думы.

В сопроводительном письме, адресованном своему давнему приятелю, становому приставу Зейского уезда, отец Анатолия просил пристроить своего непутёвого сына на полицейскую службу.

Вот таким образом Анатолий Коренев оказался на земле дальневосточной. И это произошло накануне первой мировой войны…

Внимательно прочитав письмо от Коренева-старшего, пристав долго, изучающе, глядел на Анатолия, покручивая пышный ус. Без лишних вопросов усадил младшего Коренева подле себя в бричку с резвой лошадкой в упряжи и рванул в то село близ Зеи, где уже основательно обустроились недавние переселенцы – семья Кушниров.

Переговорив с сельским старостой, не собирая схода, определили нашего несостоявшегося юриста на полицейскую службу с выдачей тому индивидуальной для ношения медной бляхи с двуглавым орлом, на которой был выбит номер уезда и надпись «Сотскiй»…

Помимо надзора за соблюдением общественного порядка на селе, соблюдения противопожарной безопасности и санитарного состояния, предупреждения преступных деяний местных жителей, Коренев принимал участие и в этапировании каторжан до места отбывания срока. Особой деликатностью и хладнокровием на этапе не отличался. Наоборот, был жесток и дерзок, избивая до крови закованных в кандалы и наводил «шмон», выворачивая карманы и вещи каторжан. За что и получил прозвище «зверь».

С урядником, своим непосредственным начальником, не пререкался, был сдержан и с большим рвением выполнял все его указания. Неоднократно удостаивался похвал от своего наставника в присутствии уездных проверяющих. Одним словом, был на «дружеской ноге».

Сидя однажды после рабочего дня в доме урядника за столом, уже в изрядном подпитии, посетовал Коренев на опостылевшую жизнь холостяка. Положив на плечо своему подчинённому руку, урядник пообещал в ближайшие дни решить вопрос с женитьбой. Есть, дескать, на примете одна крепенькая в хозяйстве семейка, у которой давно застоялась «в девках» дочка. На том и порешили…

В солнечный сентябрьский день на пороге дома Михайло Кушнира появились нежданные гости. В руках урядника был большой хлебный каравай, в петлице выходного пиджака торчала бумажная бутоньетка розы, а через плечо была завязана широкая белая льняная лента свата. Редкие с проседью волосы были расчесаны на прямой пробор и щедро набриолинены. Рядом с ним стоял невеликого роста, переминающийся с ноги на ногу поджарый рыжеволосый с глубоко посаженными острого напряжённого взгляда карими глазами Анатолий Коренев. В руках Анатолия было два букета астр.

Слегка обескураженный от появления у него полицейских, да в таких нарядах, Михайло пригласил их к столу.

– Я щас-с! – произнёс хозяин и быстро шмыгнул за шторку. А вскоре появился перед гостями со своей женой Устиньей.

Разговор начался о погоде, урожае, а потом в иносказательной форме урядник донёс до Кушниров цель своего визита:

– У вас товар, у нас купец! У вас девица, у нас молодец!..

Хоть и невзрачным предстал женишок Михаилу, однако, поразмыслив, решил всё-таки дать согласие на брак: младшая дочь и средний сын были уже давно при детях, а вот старшенькая Елена, которой уж двадцать восемь годков стукнуло всё была не при деле. А-а!.. Быть по сему!

Приняв от гостей каравай, Кушниры надломили его и кликнули к гостям Елену.

В розовой кофте, длинной тёмной с оборками юбке, в переднике и покрытой белым шёлковым с кистями платком головой предстала пред «купцами» Елена. Высокого роста, широкоплеча, с крупным подбородком и выдающимися скулами, редкобровая, с длинными чуть не до колен руками… Далеко не красавица.

Коренев, зажмурив правый глаз и скривив лицо, повернулся к уряднику.

– Дурень. Тебе ли ерепениться: ни родины, ни флага, – шепнул тот на ухо Анатолию. – С лица воды не пить. Зато вон какое хозяйство. Стерпится-слюбится.

Взяв с тумбочки два букета цветов, немного сконфуженный подошёл Коренев сначала к матери Елены, а затем и Елене вручил букет белых астр…

Венчание в сельском приходе, да и сама свадьба, было тихими и немноголюдными.

Поселили молодых на заимке Михаила, а через полгода Анатолий с Еленой перебрались в новый дом, построенный и подаренный новой семье отцом и братом Елены.

Раздираемый внутренними противоречиями частенько по ночам просиживал Коренев у тёмного зашторенного окна. От отца он так и не получил благословения, как и материальной поддержки. Ещё более осерчал старик, узнав на ком женился его непутёвый сынок. Мало того, что выбрал в жёны неграмотную простолюдинку, так ещё и на три года старше себя! А с другой стороны он, Анатолий, был свободен от отцовского диктата, как ему вести себя, о чём думать, с кем поддерживать нужные связи.

В своей жене его раздражала тупая покорность и постоянное желание угождать во всём. Кругозор Елены и интересы ограничивались ведением домашнего хозяйства и заготовкой в зиму продуктовых припасов. Кулинарной изобретательностью она не обладала. А спросить у своего учёного мужа, чтобы он желал бы видеть на столе, побаивалась.

Амбиции карьерного роста из-за бытовой рутины с вечерним чаепитием и с одним и тем же примитивным меню – картошки в мундирах, окунаемой в постное масло, напрочь улетели в трубу вместе с дымом. Да и с детьми как-то не получалось. «Нетеля безрогая!» – сквозь стиснутые зубы возбуждённый Коренев бросал обидный упрёк плачущей в подушку жене…

С один из февральских вьюжных дней радостный Анатолий влетел в свой дом и бросился обнимать опешившую жену.

– Еленушка, мне светит повышение! – расцеловав супругу и усадив на табурет, продолжил, – Нашего урядника переводят в уезд, а меня метят на его место! К вечеру у нас будет в гостях сам становой! Ты, пожалуйста, подсуетись с угощением и приготовь куриных битков! Всё. Я побежал…

– Вы, ваше благородие, отведайте этих солёненьких грибочков! Моя половина уж постаралась! – с почтением обратился к судебному приставу Анатолий, одной рукой пододвигая к почётному гостю глубокую чашку с грибами, а другой наполняя стаканчик с горячительным.

– Хороши! Ой, как хороши! – раскрасневшийся пристав смачно захрустел.

– А сейчас – коронный номер нашей программы! – Коренев, захлопав в ладоши, предчувствуя одобрение и восхищение со стороны начальства кулинарной изобретательности Елены, повернулся к зашторенному у печки углу, – А подай-ка нам сюда куриных биточков!

Разрумянившаяся Елена буквально выплыла из-за печки, держа в руках накрытый полотенцем поднос.

– Отведайте, ваше благородие! – сделав глубокий в пояс поклон, сдёрнула полотенце.

На подносе лежало с десяток очищенных от скорлупы, сваренных вкрутую, куриных яиц!

Побледневший Коренев резко заморгал глазами, обращёнными к жене, чтобы та немедленно смылась с глаз. Елена, возбудившись от важности момента, восприняла жест мужа как требование потанцевать с подносом.

Пристав, громко захохотав и покрутив опущенной головой из стороны в сторону, начал хлопать. Елена, слегка приседая, стала приплясывать вокруг стола, держа на вытянутых руках кулинарный «шедевр».

– Это что такое? – вцепившись в Еленин локоть прошипел разъярённый Анатолий.

– Как ты просил… Битки, – недоумевая, тихо прошептала жена.

– Ну, я пожалуй, отчалю – громко крякнул становой пристав, направляясь к выходной двери, – Спасибо за хлеб-соль… Дела, господа, дела… Провожать меня не надо.

Обескураженная Елена, втянув голову в плечи, медленно ушла за шторку.

Наполнив стакан водкой и опрокинув в один глоток, Коренев подошёл к граммофону и поставил пластинку. Через шум и потрескивание в трубу полилась каторжанская песня Сеньки Щербатого:

Прощай, моя Одесса,
Прощай, мой карантин,
Нас завтра отвозят
На остров Сахалин…

Плеснув ещё разок в стакан, Анатолий, резко выдохнув, медленно выпил.

«Погиб мальчишка, погиб навсегда – не унимался певец Ефим Гиляров – А годы проходят, Проходят лета…»

Сняв с гвоздя тугую сыромятную плеть, Коренев стремительно двинулся за печь. Схватил за волосы жену, пинком открыв дверь, молча выволок на стужу. Приставив лицом к стене дома, резко хлестанул по спине Елену. Та, вскрикнув от жгучей боли, рухнула на колени. Анатолий вновь схватил её за волосы и вернул в прежнее положение.

– Стоять!.. – заорал озверевший муж. И вновь плеть прошлась по спине жены.

– Это тебе за приём! – удар, – Это тебе за битки! – ещё один удар, – А это за то, что ты дура безграмотная!..

Истязания продолжались до тех пор, пока Елена не сползла по стене и не уткнулась в бесчувствии лицом в окровавленный снег.

Войдя в выстуженный дом, Коренев бросил на пол плётку и, сделав несколько неверных шагов, рухнул в заправленную кровать…

Перед мысленным взором Елены Михайловны словно в немом кино (в шестнадцать кадров) промчалась последующая полная невзгод её жизнь.

Революция. Бег Анатолия по таёжным дебрям от белых и от красных. Его промысел золотишком в вольных старателях. Иногда, словно вор, по ночам появлялся дома, а с темнотой вновь уходил в неизвестность. У Елены следом за Антоном родилась дочь Надежда. Сельчане знали от кого дети, но не доносили. Жалели Елену.

Потом и вовсе сгинул Коренев. Где сложил свою непутёвую головушку, никто не ведал.

Родителей Елены отняла гражданская война: погибли от японской пули за связь с партизанами.

Потом коллективизация, организация колхозов… Голодно было, а дети подрастали. Надо было чем-то кормить. Выручал мичуринский навык собирательства. Сушила на зиму листья малины и земляники – на чай. Варила щи из крапивы и лебеды. На трудодни в 30 копеек покупала хлеб и постное масло. По ночам после работы вязала из собачьего и козьего пуха носки и варежки. Этим и приторговывала.

Наконец наступило кратковременное облегчение: сошлась с бездетным вдовцом и родила от него ещё одного ребёнка. Сына назвали Василием.

В тридцать девятом на службу в РККА ушёл Антон, а Надежда, выйдя замуж за речного капитана, уехала на родину мужа.

А вскоре пришла большая беда, война с немцем. Второй муж по мобилизации ушёл на фронт. В сорок втором Елена получила похоронку на него…

В пятьдесят третьем году большая вода поглотила дом Елены Михайловны.

Страшное было наводнение. Почти весь колхозный скот сгинул в мощном потопе, да и своя животина у многих сельчан потонула. По разбушевавшейся реке стремительно неслись крыши домов с взывающими на них о спасении кошками и собаками.

Обустроившийся в новом посёлке старший сын Антон вскоре перевёз мать к себе…

– Как твоё горлышко, внучёк? Не болит? – бабушка наклонилась к Мише и потрогала лоб губами, – И головка не горячая. Это хорошо!

Взглянув на часы-ходики, Елена Михайловна засуетилась.

– Пойдём, Мишенька, на стол накрывать: сейчас должны подъехать твои родители.

Портрет

У Антона Коренева в отношении сыновей существовало правило «Без спросу ничего не брать!». Он требовал неукоснительного соблюдения этого условия. В противном случае следовало незамедлительное наказание провинившихся. Иногда наказания в зависимости от тяжести проступка объединялись в одно «гармоничное» целое: порка бритвенным ремнём и долгое стояние в углу.

Но, как известно, запретный плод всегда сладок! В таком случае в ход вступала «тяжёлая артиллерия». К стоящим в углах пацанам шло грозное, не предвещающее ничего хорошего отцовское обращение: «А ну-ка несите свои дневники!».

Толька, был старшим и хитрым. Редко свой дневник давал учителям для выставления оценок. «Забыл дома!» И точка. А в конце недели сам себе выводил четвёрки и ставил подпись «Учком». И тут же, получая отцовское помилование, с торжественным видом покидал место своего «заключения».

Мишка был простофилей. Дневник по первому же требованию учителя вынимал из портфеля.

Отец, увидев на странице младшего отпрыска тройку или соскобленную бритвочкой, переправленную двойку, тут же одаривал обманщика дополнительной порцией ремня.

– Папка прости, я больше не буду!

– Что не будешь?

– Скоблить двойки.

– А получать?

– Нет! Нет! И получать тоже не буду!

– Ладно, выходи, – смягчался Антон, – Но чтобы это было в последний раз!

– Понял! Понял! – Мишка пулей вылетал с места экзекуции.

В особо торжественные случаи, например, в дни рождения кого-нибудь из членов семьи, вынимал Антон из тумбочки большую чёрную коробку с довоенным фотоаппаратом «Фотокор-1». На крышке футляра была прикреплена медная табличка в форме ромба: «В подарок красноармейцу А. А. Кореневу от комдива Звездина В. П. 1943 год». Установив фотоаппарат на деревянный штатив и раскрыв откидную доску, Коренев старший наводил фокус на застывших в ожидании щелчка затвора группу фотографируемых. Затем без суеты медленно вынимал рамку и вставлял плоскую металлическую кассету с плёнкой. Зафиксировав кассету защёлками, Антон поднимал вверх заслонку и взводил затвор. Поставив его на временной режим срабатывания, подбегал к группе и – «вылетала птичка»!

Пацанам очень хотелось самим поупражняться в фотографировании, без отцовского надзора. Ходили взад и вперёд возле тумбочки. Взять – не взять. И всё-таки искушение побороло строгий запрет батьки.

Открыв фотоаппарат, начали с сопением крутить головки, выдвигая и заправляя меха с объективом. Поочерёдно заглядывали в сам объектив, показывая языки. Смеялись, завидев свои перевёрнутые рожицы.

– А ну-ка быстро на место ставьте! Отец пришёл на обед! – Появившаяся баба Лена громко предупредила увлёкшихся внуков. Те начали лихорадочно закрывать фотоаппарат, забыв убрать распорки откидной доски. Раздался хруст и одна из распорок надломилась! Не успев добежать до тумбочки, «преступники» вместе с бабушкой были застигнуты врасплох у стола вошедшим в зал отцом.

– Вы что там за спиной прячете? – строго спросил Антон, раздвигая остолбеневших сынов.

– Чья работа? – заскрипев зубами и побагровев, еле слышно произнёс отец, увидев стоявший на столе раскуроченный фотоаппарат.

Не ожидая ничего хорошего, внуки прижались к бабушке.

– Моя, сынок. Моя…, – обняв дрожащих внуков, глядя прямо в глаза сыну, спокойно вымолвила Елена Михайловна, – Я скоро помру. Вот решила на память тебе партрет сделать.

От таких материнских слов у Антона перехватило дыхание. Рванув на груди ворот рубахи и выпучив глаза, он истошно заорал:

– Да ты мне!.. Да ты мне!.. Да на кой… я буду на твой портрет пялиться? Тоже мне – защитница!!!

Стукнув кулаком в косяк и хлопнув дверью, не пообедавши, умчался на работу…

С шоферов Коренев ушёл. Точнее – его «ушли». Забраковала медкомиссия: желудок стал пошаливать. Предложили работу на лесопилке. Согласился: всё-таки работа и дом – рядом и мотаться не надо за тридевять земель, и горячая пища с печки – не шофёрская сухомятка! Согласился…

Шух! Шух! Шух! Шух! – шумно работала пилорама. Рамщик Степан Вербицкий, с головы до ног усыпанный свежими колючими опилками, принимал на станок от Коренева для распиловки на брус очередное четырёхметровое листвяное бревно.

– Антон! Ты чего такой хмурый? Не обедал что ли? – Вербицкий старался перекричать грохочущую машину.

Коренев, махнув рукой, оттаскивал от станка пустую тележку для того, чтобы уложить на неё очередное бревно.

Работали молча. В короткие минуты перекура Степан изредка поглядывал на Антона, неподвижно сидевшего на ровных торцах свежего штабеля. Вид у него был унылый. Вербицкий впервые видел Коренева в таком подавленном состоянии. С расспросами не лез. Ждал конца смены.

Первым заговорил Антон.

– Стёпа, у тебя выпить есть?

– Дома есть. А что случилось?

– Потом.

– Тогда потопали?

– Пошли.

В просторной зимней кухне было натоплено и вкусно пахло. Евдокия, жена Степана, стояла у плиты, переворачивала на сковородке шкворчащие размером в ладонь свиные котлеты, утирая с раскрасневшегося лица крупные капли пота концами клетчатого платка.

Степану и Евдокии было уже за сорок, а деток так и не нажили. Точнее, дети рождались, но вскоре умирали. Вербицкие не унывали, с упорством в любых условиях стараясь зачать потомство.

…В июльский зной метали стог сена. Штук двадцать плотных копён окружали высокое из сухих стволов и веток бузины остожье. Степан утрамбовал низ будущего стога ближними копнами и подсадил наверх Евдокию. Подавал жене на вилах с длинным черешком сухое сено. Та граблями и ногами придавливала его, чтобы не сползало за землю. Степан для связки подкидывал ей под ноги несколько навильников.

Красивый выстраивался стог – бочонком! Отойдя на несколько шагов и приложив ко лбу козырьком ладонь, любовался Вербицкий своим творением. Особенно нравилась ему стоявшая на вершине в белом платье улыбчивая жена, его Евдокия.

– Что, Стёпушка, нравится? – звонко смеялась сверху разрумянившаяся жена.

– Очень! Особенно ты!

Степан резко рванул к почти завершённому стогу и граблями стащил с него опешившую испуганную Евдокию. Та с визгом стала хлестать руками очумевшего от избытка чувств мужа. Но было поздно. Степан сграбастал супружницу в свои объятия и в крепком поцелуе повалил на землю. И тут же парочку возлюбивших друг друга Вербицких с шумом накрыла половина уложенного в стог сена!..

– Евдокия! А ну-ка подай с подполу нашу домашнюю «заманиху»!

Та быстро юркнула в подполье и выставила мужикам двухлитровую бутылку самогонки…

И только после третьего стаканчика Вербицкие сумели разговорить хмурого Антона.

У того развязался язык, и поведал он сидевшим в обнимку напротив него Степану и Евдокии свою грусть-печаль.

Жалко было Вербицким этого красивого, весёлого по жизни мужика. И рукастый, и дом добротный, и живности полон двор и трое деток, и жена красавица. А гармонист – такого и не сыскать за сто верст! На гулянках пляшущие и поющие бабы круги нарезали вокруг Коренева в мечтах поприжать его, Антона, к себе! Какая же пакостная кошка пробежала между ним и Антониной?..

– Нет ладу у нас с матерью. И давно нет… Она ещё в Хабаровске разлучила меня с первой, с Клавдией… Сын у меня там остался, Володька… Я его так и не видел… Без меня родился пацан. А-а-а…, – Антон размазал по лицу брызнувшие слёзы, – А я слабаком оказался. Нет бы! цыкнуть, чтоб не лезла в мою жизнь, попёрся с ней обратно в деревню, на родину свою. Дурак. Какой же я дурак!.. Степан, плесни ещё чуток!

Выпил, не закусывая. Замолк, опустив голову. Потом, встрепенувшись, продолжил:

– А на Тоне женился, чтоб досаду заглушить. Старался забыться… А она баба умная, сердцем чувствовала, что мои думки не про неё… Старались оба. Но, видать, одних стараний мало… На детях вот свою злобу вымещаю. Как с цепи срываюсь: ни за что, ни про что наказываю. Отдалились они от меня. Зверьками затравленными глядят…

Смотрел Коренев замутнённым взором на Степана с Евдокией и с грустью думку думал пьяную: « Какие они всё-таки счастливые! Вроде и ребяток Бог не дал, а глаза светятся. В радость друг для дружки живут. Потому что любят друг друга, и никто им не указ. Хорошо с ними. Так бы и сидел и сидел…»

Голова пошла кругом. Стены закачались. Вербицкие начали удаляться, превращаясь в серые контуры…

Степан с Евдокией, подхватив под руки опьяневшего гостя, с трудом уложили на топчан, укрыв стареньким покрывалом.

Прости меня!..

На пристани в ожидании теплохода стояли уезжающие и провожающие. Среди них была Елена Михайловна, её дочь Надежда. Невдалеке – молчаливые и хмурые Антон и Антонина. На большом бабушкином сундуке, рядом с укрытым клеёнкой граммофоном сидел задумчивый Миша. Таня и Толя соревновались в искусстве, кто больше «съест блинов». Наклонившись к воде, с азартом пускали по водной поверхности плоские камешки. Те резво прыгали, оставляя после себя небольшие всплески, пока не исчезали в глубине реки.

Надежда приехала к Кореневым неожиданно, чем сильно встревожила Антона и Антонину. Сыновья Надежды повырастали и разъехались в разные концы от родительского дома, кто в поисках работы, кто на учёбу. Мужа схоронила. Осталась совершенно одна. Вот и приехала получить от матери согласие на переезд к ней. В разговоре с дочерью Елена Михайловна ни словом не обмолвилась о конфликте с сыном. Согласившись жить с ней, начала потихоньку собираться в путь-дорогу…

Из-за длинной песчаной косы тёмной реки вниз по течению быстро приближался белый теплоход.

Подойдя к Антону, Елена Михайловна отвела его в сторонку.

– Ну вот и всё, дорогой сынок. Пришла пора прощаться. Чувствую, что больше не увижу тебя.

От этих слов матери у Антона по всему телу пробежала дрожь.

– Да что ты говоришь такое, мама! Поживешь у Надежды, успокоишь её и вернёшься домой.

Художник Мусин Ирик

Елена Михайловна коснулась морщинистыми холодными ладонями лица сына и пристально посмотрела в глаза. Медленно перевела взгляд на лоб, седеющие виски, подбородок с глубокой ямочкой. Коснувшись руками Антоновых плеч, уронила голову на его грудь. Тихо заплакала.

– Прости меня, окаянную, что исковеркала жизнь твою, – шептала мать. Ноги не держали. Елена Михайловна начала медленно сползать по телу сына.

Антон крепко прижал её к себе, не позволив упасть.

– Мама, мама!.. Успокойся!.. Всё будет хорошо!.. Ты вернёшься, ты обязательно вернёшься!..

Мертвенно бледное лицо матери выражало глубокую скорбь. Она уже не плакала, продолжала тихо говорить, глядя в повлажневшие глаза растерянного испуганного сына.

– Так всем будет лучше. Я ведь, как клещ, присосалась к тебе. Не давала продыху… И с Клавдией разлучила тебя, и со второй женой из-за меня у тебя разлады. Не обижай её, Антонину. Она у тебя хорошая. Переживает за тебя. И хозяйка, каких немного встретишь. И с детьми будь не так строг. Поласковей будь с ними, повнимательней. Им нужен пример. С кого ж им брать пример-то, как не с вас, родителей. Они повырастают, и у них тоже будут детки. Род-то крепить нужно, а иначе беда – сгинет кореневский род. Слышишь?

– Слышу, мама… И ты прости меня за моё бессердечие, за всё прости.

– Ну вот и хорошо, – Елена Михайловна улыбнулась и сухими губами коснулась сыновней щеки, – Долгие проводы – лишние слёзы… А вот и кораблик наш поспел!

Теплоход плавно взрезал носом влажный песок. Расторопный матрос опустил сходни, по которым спустились несколько прибывших в посёлок пассажиров.

Антон с Толей внесли на верхнюю палубу сундук, граммофон и пару узлов.

Елена Михайловна поочерёдно попрощалась со всеми провожающими, обняв и поцеловав каждого. Подойдя к Мише, вынула из-за пазухи завязанный в узелок платочек. Развязав его, вложила в маленькую ладонь внука золотой крестик. Обняв его, поцеловала в темечко. Перекрестив, с тёплой улыбкой вымолвила: «Пусть хранит тебя Господь, любимый мой внучек!».

Судовой ревун подал протяжный сигнал отхода. Медленно поднимающийся трап заскользил по водным бурунчикам, разбегающимся из-под днища судна. Стал накрапывать мелкий дождь, впиваясь в воду тысячами острых иголок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.