# Цикличное 20

Виктор Гренёв

Глубокой ночью из тьмы городского парка вышел человек. Пройдя к скамейке, он сел рядом с другим мужчиной, но почти не говорил. Позже он передал мужчине газетный лист и ушёл. В ту же ночь этот мужчина исчез. Как позже выяснится, это событие не было последним. Трагедии одна за другой начинают происходить после той ночи. Почему они происходят? «Если путь зависит от конца, то без конца от пути уже ничего не зависит» – так, где конец этим событиям? Есть ли он? И что же такое «Цикличное 20»?

Дизайнер обложки https://neuro-holst.ru/text-to-image


© Виктор Гренёв, 2025

© https://neuro-holst.ru/text-to-image, дизайн обложки, 2025


ISBN 978-5-0065-5089-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Глава I

> Особая благодарность за помощь в начинании и за всё отстранённое от него:

> Иван Ж.

> Глеб С.

### I. По ту сторону зеркала

Я сидел в плохо обставленной комнате. По сути, в ней не было ничего, кроме дивана и кресла, расположенных друг напротив друга так, будто между ними должен был быть стол или что-то подобное, чего, конечно же, не было. Сама комната была серой. То ли от освещения, то ли от выцветших белых обоев, комната выглядела словно покрытая золой; пыльно было соответственно, и дышать приходилось с усердием. Я сидел на краю дивана с одной рукой на его подлокотнике и постукивал другой рукой по бедру. В комнату вошли. Старая дверь с характерным скрипом сообщила о входящем госте.

– Сидишь? Как у тебя…

Я резко поднял руку, прерывая его.

– Тихо! – громким шёпотом шикнул я.

Кирилл молча сел на другую сторону дивана. Наступило минутное молчание. Я повернул голову направо и устремил взгляд в точку. Луч лунного света мягко ложился на фрагмент стены, а в его сиянии летали мелкие частички пыли, так привлёкшие моё внимание.

– Помнишь день, когда мы сюда въехали? – тихо начал я, отведя взгляд от стены в сторону.

– Да. Уже тогда эта квартира мне была мерзка. Я постоянно задыхался в пыли.

– На протяжении всего времени здесь недвижимыми оставались два элемента: этот диван и это кресло – ты замечал?

– А что в этом такого?

– Я ведь ненавижу этот диван и кресло. Десяток раз зарекался их выкинуть, да всё руки не доходили, и вот остались только они.

– «Слушаюсь и повинуюсь…», – пафосно проговорил Кирилл, пародируя того безумца с радиостанции «Серебряный дождь».

Наступило неловкое молчание. Покрутив головой, я понял, что в комнате почти ничего не было. Исключая окно и кресло с диваном, она была полностью пуста. Также, проводя взглядом вдоль стен, я то и дело терял фокус, в принципе зрение было довольно мыльным.

– Ты разве не умер?

– Умер? – лукаво улыбнулся Кирилл. – Мы все мертвы, Сергей; только для меня я всё-таки жив, а ты, вот, мёртв.

– Мёртв? – Я помолчал. – По-твоему, жизнь по другую сторону?

– По-моему, ты не понимаешь, на какой стороне ты сейчас.

– А с какой ты?

– Меня вообще здесь нет, как и тебя, кстати. Впрочем, из нас двоих ты более реальный.

– О чём ты?

– Ты уверен, что ты правда в комнате?

– Не особо.

– Тебе и не важно. Ты ведь скоро тоже «оживёшь», верно?

Решив пощупать диван вокруг себя, я обнаружил лежащий рядом со мной кусок синего крепкого троса, по ощущениям отрезанного из альпинистского снаряжения.

– Это ты принёс?

– Трупы не ходят, Сергей.

– А я…

– А ты труп?

– Я жив.

– Ненадолго. Петля ведь рядом с тобой лежит, верно?

– Это не…, – я посмотрел на кусок троса. Он был уже красиво связан в элегантную петлю. Оставалось только привязать её, надеть и затянуть.

– Мы ведь не снаружи, верно?

– Мы по ту сторону зеркала.

– А точнее?

– Мы видим то же, что и он, но… – Кирилл кивнул в центр комнаты. На крюке в потолке уже висела откуда-то взявшаяся аккуратно связанная петля.

– Получается, я навряд ли что-то изменю?

– Изнутри зеркало разбить сложнее, чем снаружи. Да и мы только наблюдатели, хоть и твоего разума.

Я снова осмотрел комнату. Внезапно я обнаружил, что не знаю почти ничего об этом месте и в принципе о себе.

– Он отошёл за стулом, я предполагаю, – произнёс Кирилл.

– А как это – рождаться?

– В моём или твоём плане?

– Как тебе удобно.

– Никак. Смерть интересней. Тебе не важно, ты всё равно выдумка.

– А ты?

– Я уже мёртв.

– А мы сейчас умрём или родимся?

Кирилл примолк. Незаметно под петлёй уже появился стул; стало страшно. Спустя мгновение на шее появилось странное ощущение какого-то веса, после чего петля на крюке затянулась, а с ней и усложнилось дыхание.

– Но, в отличии от тебя, я хотя бы не в своём разуме.

Когда отлетел стул, я стал задыхаться, Кирилл же до сих пор сидел рядом.

– Я хотя бы не чувствую то, что я делаю там.

Тело стало дёргаться; я прилип к дивану. Голова резко закинулась к спинке; дышать стало невозможно.

– Если путь зависит от конца, то без конца от пути уже ничего не зависит, – с усмешкой произнёс Кирилл, после чего встал и вышел из комнаты.

Я задохнулся. Серая пыль, освещённая лунным светом, методично перелетала с одного края луча на другой, словно переходя дорогу, одновременно с этим поблёскивая и переливаясь в красках лунного свечения.

### II. Ночь

Луна уже воцарилась на небе, и цикады с расстановкой начали свой концерт. Летняя ночь была удивительно тёплой по сравнению с прошлым годом и отдавала сухим воздухом, пропитанным автомобильным дымом и дымом недавно сгоревшего ТЦ. Я сидел на скамье и попивал кофе из термоса, наблюдая за спокойным течением звёзд, иногда переводя взгляд на мошек, круживших вокруг стоящего рядом фонаря. Небо было чистым, и луну было отчётливо видно. Её освещённая первая четверть ярко сияла, наполняя ночь синим светом. Иногда подувал ветерок, а за ним и листья оживлялись в лёгком шелесте. Где-то мигали фонари, озаряя поддавшеюся освещению часть парка мимолётным светом; где-то за периметром участка скамеек и аллей моментами шумел окружавший его город. В общем и целом, ночь была удивительно успокаивающей.

Последний раз я проверял время перед выходом, где-то двадцать минут назад; был почти час ночи, сейчас, вероятно, уже час. Я нередко приходил на эту скамейку любоваться тьмой, ибо, несмотря на наличие фонарей, бо́льшая часть окружавшего меня парка всегда была сокрыта в аномальной тьме, настолько густой, что даже лунный свет обделял её своим вниманием. Вдруг со стороны одного пучка тьмы раздался короткий, но звонкий и слышный женский крик. Он звучал довольно отдалённо и, видимо, донёсся с противоположной стороны этого теневого препятствия.

– Что… Есть кто? У вас всё в порядке? – Я слегка привстал со скамейки, пытаясь разглядеть тьму, но не вышло.

В это мгновение за спиной появился человек. Он сел на другом конце скамейки за моей спиной, при этом сделав это так тихо, что я даже не сразу ощутил его присутствие.

– Вы слышали крик? – спросил я, повернувшись к мужчине.

Это был довольно высокий мужчина атлетического телосложения. У него была тёмная, гладко выбритая борода, низ которой был похож на конец эллипса; сам он был в огромном пальто, явно ему не по размеру («бездомный» – подумал я), а также в рваной и большой шляпе, в темноте напоминающей те соломенные канотье, которые носят девушки, но гораздо более крупной во всех отношениях. Вместо ожидаемых мной рваных штанов и обуви, на нём были гладко выглаженные брюки, слегка замаранные пылью аллей, и блестящие чёрные туфли, отражавшие в себе свет фонаря. От странности его вида я даже не сразу сел на скамью, замерев на месте, его рассматривая, но быстро усмехнулся про себя его наряду и снова опустился на деревянное ложе скамейки.

– Крик? – вдруг очнулся мужчина, повернув ко мне голову. – Нет, зато слышал выстрел.

– Выстрел?

– Сейчас много стреляют. Вы стреляли когда-нибудь?

– Нет… а к чему вы это?

– Просто спрашиваю. А что хоть за крик-то был?

– Да, наверное, показалось… – Я снова взял в руку поставленный на землю термос и налил в кружку ещё кофе.

Вернув термос на место, я отхлебнул горячего напитка и понял, что наступило молчание. В этот момент я даже начал немного параноить, когда понял, насколько странна обстановка и насколько просто было бы этому мужчине со мной что-то сделать, но странность его нового вопроса быстро вернула меня из моих размышлений.

– Часто сюда ходите? – спросил он, повернув голову в мою сторону.

– Да, иногда прихожу.

– А для чего?

– А вы для чего? – переспросил я, почему-то не желая отвечать на его вопрос.

– Я, видимо, чтобы встретить вас.

– Тем не менее, вчера вас не было.

– Меня вчера в принципе не было.

– О чём вы?

– А откуда шёл крик? – перевёл он тему, взглянув в сторону.

– Из темноты… – я помолчал, повторяя в голове наш диалог, – подождите, что вы сейчас сказали?

– Вот, – мужчина достал из кармана пальто сложенную газету, аккуратно положил её на скамью и ушёл в направлении ранее прозвучавшего крика.

Я развернул газету. В центре единственной не пустой страницы был заголовок: «Пропал мужчина около сорока лет. Мускулистое телосложение, чёрная округлая борода, *** глаза (слово перед „глаза“ было зачёркнуто). В последний раз его видели в парке имени N-ского в 01:30, в большом коричневом пальто и большой фетровой шляпе (вот что это было)». Я, узнав мужчину из описания, оторвал голову от газеты и крикнул во тьму. Так и не услышав ответа, я решил ещё раз осмотреть документ. Всё соответствовало местной газете, которую даже я иногда почитывал, пока я не увидел дату: «Этой газете уже двадцать лет…» – прозвучало у меня в голове. Так и было, судя по дате, эта газета появилась десятилетие назад.

В этот момент я не на шутку удивился, после чего встал и решительно отправился во тьму, в сторону которой ушёл мужчина, чтобы догнать его и задать вопросы. Я быстро подбежал к ней и уже хотел прыгнуть сквозь, но остановился от звука. Это был выстрел – один единственный. Он был не очень громким, возможно, из другой части парка или из района поблизости. «Кто-то застрелился» – подумал я, вспомнив о частых самоубийствах в последнее время. «Кстати, а где этот мужчина?» – я быстро осмотрелся, но никого не обнаружил. Снова вспомнив про тьму, я быстро собрался и прыгнул внутрь, считая, что мужчина прыгнул туда же. Я будто ослеп; внутри было до жути темно. Звуки в мгновение исчезли, а по всему телу наступило сильнейшее онемение. Сердце забилось в скором темпе и в мгновение почувствовался сильнейший холод. Спустя мгновение появился отчётливый стук, потом хлопки, словно выстрелы. Все эти звуки сменялись какими-то возгласами и криками, словно какие-то события быстро проматывались сквозь время, но уже через мгновение все звуки резко стихли, а я упал на траву ночного парка. Упал абсолютно голым. По ощущениям, я провёл в темноте минуты две, но казалось, будто полжизни. Недалеко от места, где я выпал, валялась какая-то куча ткани и тряпок; подойдя ближе, я обнаружил, что это и была моя одежда, исключая помятости, она была абсолютно целой. Одеваясь лишь бы прикрыть наготу, я услышал, как недалеко проходящая девушка вскрикнула и убежала, вероятно, увидев меня и испугавшись.

Вдруг я ощутил чьё-то присутствие: человек за моей спиной вышел из тьмы. Он был странно закутано одет, а его лица не было видно, если оно вообще было. На рукаве его плаща была еле видная белая надпись: «Цикличное 20». Стоя в онемении от какого-то неведомого ужаса, я смотрел на неизвестного. Тот же медленно сделал пару шагов ко мне и вложил мне в руку страницу из газеты, после чего повернулся и ушёл обратно во тьму. Онемение сразу пропало, и я стал разглядывать газету. Это была газета, аналогичная той, которую мне дал тот странный мужчина, но в отличии от той, здесь не было объявления о пропаже, здесь был лишь странный заголовок о каком-то убийстве и самосожжении, которого… которого ведь и никогда не было, то есть… то есть, для меня не было. Посмотрев на дату газеты, я понял, что для меня она будет написана лишь через десять лет, буквально на следующий день после описываемого события. Не понимая ничего, я, устремлённый взглядом в газету, в беспамятстве подошёл к ближайшему фонарю. Подняв голову, я увидел парня примерно моего возраста; он был чуть моложе меня и стоял, привстав со скамейки, вблизи фонаря передо мной. Убрав газету за пазуху, я подсел к нему.

– Вы слышали крик? – спросил он меня, обернувшись.

В это время где-то вдалеке оркестр цикад, освещаемый лунным прожектором, уже начал свою ночную композицию, а летний ветер, столь тёплый в эту ночь, уже начал поражать ветвистые шапки деревьев своими нередкими посещениями, вызывая шуршащий и неспешный шелест листьев. И одновременно с ними старый, настрадавшийся человек, томимый усталостью и слабостью, с пистолетом в кармане приближался к парку. Сейчас он был уже на тропе. Через пять минут он застрелит двух случайных ночных гостей природного уголка города, а после сожжёт себя, с ярким счастьем исполненного долга этого вечного, цикличного 20.

### III. Выстрел

Стояла тёплая погода. Яркое солнце посылало не менее яркие лучи на улицы города, раскаляя асфальт, но при этом почти не нагревая воздух. На улице чувствовалась приятная свежесть и лёгкость: никакой духоты и пота на лице, чистейший, вкусный, как говорят старики, воздух. Приятная небольшая кофейня с типичными столиками у витрины озарилась лучами солнца и тенью рядом стоящего дерева. Слегка подувал ветерок, было видно, как листья, порываемые ветром, блестят на солнце, пока унылые прохожие, проходя под ними, пылят крупноплиточный тротуар. Лишь иногда проезжающие машины нарушали идиллию свежего чуть шумного от пешеходов утра.

Я сидел у витрины в тени дерева и спокойно попивал кофе, иногда проверяя часы в ожидании желанной встречи. Всё навевало успех и порядок: мой синий пиджак с красным галстуком, крепкое кофе, кружка которого с приятным стуком ставилась на гладкий округлый деревянный стол кофейни, мягкий комфортный стул с красной набивкой – всё чувствовалось идеально. Даже газета, обычно наполненная шлаком и бредом, сегодня как специально была очень милой, ну, почти.

– Представляешь, вчера в парке N-ского мужик пропал, – воскликнул я, обращаясь к человеку за стойкой.

– Да? – Молодой бариста, стоявший за стойкой в другом конце кафе, слегка заинтересованно ответил на мою новость.

Я приходил сюда довольно часто, так что успел войти с Владимиром (так его звали) в дружественные отношения. Плюс в кофейне никого не было в такую рань, так что, думаю, ему тоже было скучно. Это был молодой парень двадцати двух лет. У него было чистое и молодое лицо, карие глаза и под стать глазам шатеновые волосы. Он был обычного телосложения и не очень выделялся бы без своего фартука. Кафе принадлежало ему, что зачастую вызывало удивление, так что кроме него здесь никто не работал. Я его о делах не спрашивал, но как я знаю, дела у него идут неплохо. Я стал ходить сюда почти сразу же, как только кафе открылось, и так же почти сразу же сдружился с этим молодым парнем. Он был вполне смешного характера, до сих пор был невинно наивен в душе и напоказ чёрств и бессердечен снаружи, что внушало определённый смех при общении с ним. Тем не менее он часто включал серьёзность и был довольно рассудителен, чем, по ощущениям, иногда даже гордился. На мои нередкие вопросы о том, как он сумел открыть это кафе в столь раннем по моему убеждению возрасте, он отмалчивался или менял тему, благо уже после пяти попыток мой интерес к этому окончательно погас.

Сегодня он выглядел как обычно: та же форма, тот же вид и та же лёгкая скука, всегда нападающая на него в безлюдное для кафе столь раннее время. И правда, по часам было почти семь утра.

– «Молодой мужчина примерно двадцатипятилетнего возраста пропал вчера в парке N-ского. Неизвестный очевидец события сообщил, что мужчина пришёл в парк к часу ночи и пропал уже спустя тридцать минут, также он подчеркнул, что мужчина был одет в…»

– Всё, хватит; ничего интересного всё равно не будет, – Владимир, будто чем-то раздражённый, резко перебил меня.

– Странно, что статья на первых страницах, а бланк «Разыскивается» вообще в конце газеты, так ещё и после нескольких чистых листов, что странно.

– Это всегда так, – сказал он, посматривая в телефон. – Они всегда какую-нибудь статью напихают вперёд, а самое важное прячут. То ли это увеличивает читабельность, то ли они – мудаки, – докончил Владимир, ехидно усмехнувшись.

– Я, кстати, вчера ночью почти в то же время недалеко от себя выстрел слышал, ты нет?

– Это который недалеко от парка?

– Видимо.

– Мне друг-полицейский говорил, что там мужик повесился. Он сначала своего друга застрелил, а потом повесился на куске отрезанного альпинистского троса.

– А откуда он трос взял?

– Говорят, заранее приготовил. Вообще, фиг знает. Лёха (видимо, его друг-полицейский) говорит, мол, мужик особый, какой-то важный, то ли псих, то ли кто. Поэтому в газету и не печатали – запретили. По крайней мере, ему так передали.

– И даже никто не слышал?

– А какое дело? Убил и убил, повесился и повесился. Вчера, вон, мужик пропал, а я об этом только сейчас услышал, и что с того?

– Скучный ты, Володя. Вообще жизнью не интересуешься. Ни своей, ни чужой. Ладно, – покряхтев для вида, я встал со стула, свернул газету, положив её в карман, и подошёл к стойке, – я сегодня на великое дело иду, поинтересуйся хоть раз, да пожелай мне удачи, что ли, – сказал я, положив на стойку 170 рублей за кофе.

– Были бы чаевые, я бы пожелал. Зато раз заплатил, то хотя бы просто промолчу, – дружески рассмеялся Володя, убирая деньги в кассу.

– Эх ты, циник. Ладно, удачи тебе, Вов. Видишь? Вот так это делается, представь себе: не сложно, – сказав это, я направился к выходу из кофейни.

– Желаю вам удачи, господин Даниил Велов, – в шутку произнёс сдавшийся Володя, провожая меня.

Выйдя из кафе, меня сразу же встретила удивительно городская суета так не похожего на город места. Проезжали машины, какой-то мужчина громко разговаривал по телефону, чуть не сбитая на пешеходе дама громко ссорилась с водителем, а завершал картину кричащий откуда-то ребёнок, так звонко разрывающий уши своим звоном. Теперь лёгкий шум с улицы, ощущаемый в кафе, казался полнейшей тишиной по сравнению с этой громоздящей уши улицей. Боясь не сдержать возникающего раздражения, я ускорил шаг, всё мечтая наконец дойти до неё и забыть об этой какофонии уличных звуков.

После где-то двадцати минут быстрой ходьбы я наконец-то пришёл. Передо мной возвышалось десятиэтажное здание, скучные панели которого угрюмо косились на меня с высоты. В них чувствовалась лёгкая неровность, какая-то гадость, которая будто бы искренне пыталась быть красивой, но с каждым рядом ошибалась, постоянно выходя по итогу такой, какая есть, и даже раздражая своим видом. Как и алкаш, усевшийся на скамейке вблизи подъезда и храпящий на всю улицу. После улицы вблизи кафе его храп даже не казался сильно мерзким, большее внимание привлекало окружение, столь, иронично, непривлекательное по своему виду. Вблизи входа в подъезд всё было замусорено бутылками, окурками и чем только ещё, при этом от мусорки, которая здесь явно была, осталось лишь металлическое крепление, абсолютно непонятно как и зачем спиленное. Даже трава вблизи здания казалась серой, настолько унылым выглядело это место. Это раздражало.

Наконец, отвлёкшись от этого и встряхнув голову, я протиснулся внутрь подъезда. Старушка, в этот момент входящая внутрь, славно избавила меня от проблем с чужим домофоном, благодаря чему я уже был в подъезде.

Атмосфера здесь была не лучше. Нередкие граффити заполонили почти каждую стену, оставляя свой гадкий отпечаток подросткового солипсизма и глупости на них. Каждый угол, если в нём не было мусорки, обязательно имел какой-нибудь срач, зато по иронии судьбы в самих мусорках мусора почти не было. Поднимаясь по лестнице, то и дело я слышал ругань или какие-то громкие разговоры из квартир. Я чувствовал своё сердцебиение от нарастающего гнева. Возможно от подъёма, но зрение по краям глаз тоже уже начинало мутнеть, а костяшки пальцев сами белели под давлением сжавшихся кулаков. Раздражение окружением заполняло меня, ещё немного я и бы взбесился, как вдруг… я уткнулся в дверь.

Квартира 73. Классическая обитая дверь с глазком посередине сразу вернула мне хорошее настроение. Я почувствовал лёгкое волнение и это распирание, когда думаешь о чём-то ожидаемом и волнительном. Я уже представил её, открывающую мне дверь и приветствующую меня. Я даже перестал обращать внимание на ругань соседей слева от двери, как и на музыку, раздирающую весь дом и доносившеюся тоже из квартиры рядом. Я просто нажал на кнопку звонка и стал ждать.

Прошла минута. Хоть я и понимал, что пришёл раньше на десять минут, моё терпение всё равно улетучивалось с ещё большей чем прежде скоростью. Я нажал ещё раз, потом ещё, ещё, ещё, ещё, ещё… и, вдавив кнопку внутрь, сломал звонок. Я почувствовал внутри себя бурление, сама ярость пеклась во мне, готовая уже разразиться актом сумасшествия, но, слава Богу, дверь стала открываться.

– Прости, что так барабанил. Ты знаешь, я не очень умею сдерживать… – В этот момент дверь полностью открылась, и я увидел два огромных дула, направленных в мою сторону.

В следующее мгновение я разглядел весь ствол, это был обрез. Потом внутренность квартиры, где в конце коридора уже лежало окровавленное тело Алёны с прострелянным животом. И самым последним я рассмотрел мужчину и сумку за ним (вероятно, ограбление). Он был чуть ниже меня, поэтому в первую очередь мои глаза упали на его фетровую шляпу, позже на его бороду, довольно гладко обритую и округлую, а последним я разглядел его пальто и брюки, видимо, от страха смерти так сильно подмечая и рассматривая каждую деталь. Секунда тянулась словно вечность, и хоть жизнь перед глазами не проносилась, какие-то обрывки памяти то и дело повторялись в голове, словно надеясь, что от этого останутся со мной там, куда я попаду. Я чётко ощутил, как пару раз моргнул, как слегка дёрнулись пальцы руки, и как язык коснулся нёба – каждое действие ощущалось с невиданной точностью, как вдруг он нажал на курок.

Внутренне я уже приготовился к этому, но по какой-то причине его оружие заклинило. Это было не к добру. Я почувствовал, как мои глаза сразу же налились кровью, и необъятная ярость вступила мне в мозг, а руки за мгновение впали в тряску и были готовы раскрошить камень или череп. Сперва я со всей силы толкнул мужика, отчего тот отлетел почти к самому концу гостиной, выронив оружие. Я, как бык, побежал к лежащему телу и на мгновение увидел ужас в его глазах, сравнимый с ужасом едущего на тебя автомобиля. Прибежав, я сел на него и со всей силы стал его избивать. Я бил. Бил сильно и с высочайшей скоростью, моментами чувствуя солёный привкус крови, летящей мне в рот, но я бил, бил и бил…

Я очнулся спустя где-то пять минут. Я взглянул на его лицо: его… не было. Кровавая каша вперемешку с раздробленным от ударов черепом и отдалённо не напоминала голову. Я встал. Весь пиджак и почти вся остальная одежда были в крови насквозь. Руки были будто облиты красной краской с кусками плоти на них и были крайне липкими. Без единой мысли в голове я отошёл от тела и подобрал ружьё мужика. Я отбил ствол и вынул патрон. Повертев его в руках, я снова вставил его, но уже в другое дуло, будто веря, что именно это и было проблемой. Потом сел к тем двум телам (мужчина и Алёна лежали почти внахлёст), поднёс дуло к подбородку и выстрелил. В этот раз осечки не было.

На удивление чистая газета с объявлением о пропаже выпала у меня из кармана. Музыка и соседи утихли, а спустя пару мгновений дверь со скрипом раскрылась, после чего ужаснувшиеся жильцы, крича и молясь от страха, стали скоро вызывать полицию. Во всей суматохе лишь лучик света, столь тёплый и яркий в это время, продолжал светить сквозь окно, наполняя собой комнату и освещая группу тел, так трагично гниющих и сохнувших друг на друге.

### IV. Крик

Уже перевалило за полночь, когда Кирилл пришёл ко мне. Мы отсиживались здесь третий день, изредка выходя либо за едой, либо по делам, стараясь держать дистанцию от сгоревшего центра. Не от страха, скорее, из интуиции. Мы переместили кресло и диван из зала на кухню, чтобы не ходить далеко от места готовки. Сама квартира была довольно обширной. После небольшой прихожей следовала большая кухня, одна из стен которой была со столешницами и ящиками с плитой, но без холодильника. От неё шёл небольшой коридор в зал, а от зала шли двери в маленькую комнату и туалет. Я сидел в кресле и читал книгу – наверное, единственное удовольствие в этой пустой квартире; зашуршали пакеты. Это был последний день нашей «отсидки», уже завтра мы должны были встретиться с заранее проплаченным капитаном одной лодки, милым стариком, чтобы по местной реке переправиться в другую часть города, а оттуда уже на машине в соседний город и из аэропорта на самолёте в даль. Все подготовления уже были сделаны: сегодня утром Кирилл отнёс все наши вещи капитану. В принципе, мы не планировали особо тратиться здесь, но, судя по шороху пакетов, Кирилл решил отпраздновать напоследок.

– Иди помогай разбирать! – крикнул мне Кирилл из прихожей.

Прокручивая в голове номер страницы, чтобы потом вернуться к моменту остановки, я закрыл книгу, встал и направился в прихожую. Пакетов было два, оба были набиты разными продуктами, собранными явно по рецепту. Я готовить особо не умел, готовил у нас в основном Кирилл. Я лишь помогал ему чистить и подготавливать продукты, к чему уже приготовился, раскладывая их по столешнице пыльной кухни.

Почему-то в квартире всегда было пыльно. Один раз, особенно страдая от чиха, я даже решил прибраться в ней, но массивы работы быстро отбили у меня это желание. Вообще, это была заброшенная квартира. Здесь, кажется, кто-то повесился (крюк в потолке, видимо вбитый решившимся, до сих пор висит), и после этого желающих въехать сюда не было. От этого про квартиру забыли и совсем изолировали. До сих пор не понимаю, на каком праве мы тут живём. Кирилл, кажется, говорил, что договорился с управляющим дома или кем-то в этом роде, но верится в это с трудом. В любом случае квартира была неплохая, а соседи на наше присутствие не жаловались, так что и мы не возражали.

– Пир напоследок? – спросил я, разобрав пакеты и снова сев в кресло.

– Можно и так сказать. – Кирилл сидел на диване напротив и смотрел почти в пол.

– Набор как на похороны.

– Похороны? – удивлённо спросил Кирилл, подняв на меня голову. – С чего взял?

– Не знаю. На похоронах бабушки, в 19**, почти такие же продукты были, помнишь?

– Помню. Ты ещё отказывался есть и много плакал, считая, что именно так нужно вести себя на похоронах. А ещё злился на всех, кто хоть немного был весел, особенно на дядю, когда тот громко рассмеялся с какого-то анекдота. Ты его хорошо тогда отчитал.

– Мы были мелкие. Хотя я вот не помню, чтобы ты плакал.

– Я скучал… на другом уровне. – Последние слова были произнесены с задержкой и с выдохом; не стоило поднимать эту тему.

Поняв, что наступила неловкая тишина, я залез в телефон. Я хотел проверить заметки с прогрессом чтения книги и внести в них поправки, как вдруг мне пришла смс-ка. Писал Михаил.

«Вчера вечером приходил Кирилл. Он, судя по всему, знал, что я остаюсь допоздна, и специально пришёл тогда, когда я буду один. Он сдал тебя. Не объясняя причины, он захотел заключить со мной сделку, и я сказал, что подумаю. Я подумал. Тебе нужно убить его. Думаю, он уже догадался, что никто за тобой не приедет, поэтому убьёт тебя сам, как только сможет, так что будь первым». Во время чтения я пытался сохранять трезвость, но, думаю, упустил пару импульсов, так что вполне вероятно, что моё лицо подало признаки волнения. Я резко встал и пошёл на кухню.

– Кто пишет? – вопрос был почти риторический, не думаю, что он не знал.

Я был в лёгком ступоре. Я подошёл к столешнице, достал нож и стал чистить картофель, впрочем, не особо понимая, зачем..

– Кто написал, говорю? – Я не обернулся, делая вид, что непринуждённо занят делом, но по громкости голоса я понял, что Кирилл привстал и сделал пару шагов вперёд.

– МЧС. Пишет, что завтра будет сильный дождь, не думаю, что это помешает отъезду, – сказав это, я положил очищенную картофелину на стол и замер, прислушиваясь.

– Серёг, – голос был очень близко, – я смотрел прогноз… завтра солнце.

В этот момент я резко дёрнулся в бок, увернувшись от удара Кирилла. В руках у него был перочинный нож, по какой-то причине свёрнутый и повёрнутый рукоятью вперёд, как будто для нелетальности удара. После неудачи Кирилл сделал ещё одну попытку: повернувшись направо от столешницы ко мне, он дёрнул рукой перед собой, пытаясь попасть мне в лицо, не раскрывая ножа. В ответ я увернулся назад и попытался вонзить кухонный нож ему в грудь. Он резко схватил руками мою кисть, задержав её от удара, после чего ударил коленом мне в живот, а когда я нагнулся от боли и ослабил хватку, пнул меня, отобрав у нож и откинув меня к стене комнаты. Он уже повис надо мной, но почему-то ждал и не предпринимал никаких действий. Воспользовавшись его ступором, я пнул его в голень, отчего он подвернулся и упал, выронив нож. Я попытался встать, но Кирилл схватил меня за ногу и резко дёрнул, одновременно с этим пытаясь дотянуться до упавшего ножа. Дёрнувшись назад от действий Кирилла, я резко развернулся на спину и пнул ему в лицо сапогом, после чего кувыркнулся в бок и, попутно вставая, побежал в ванную. Кирилл быстро встал, схватил нож и побежал за мной, догоняя. Пробежав в зал, я слегка врезался в стену и успел заметить несущегося на меня Кирилла, но, быстро оттолкнувшись от стены, сразу же нырнул в мелкую ванную. Это был маленький куб места с одним унитазом. Я быстро схватил лежащий за бочком унитаза Макаров и направил на Кирилла, который к этому моменту был уже в центре прохода в зал. Тот остановился.

– Там… хоть… патроны есть? – Кирилл улыбнулся. Пытаясь отдышаться, он стоял, опёршись на колени, на его лице была кровь, она текла из носа.

– Что… что ты, мать твою, делаешь? – Я пытался отдышаться. Всё плыло, но Кирилл был на мушке.

– Ради бога, Серёг, дай сесть. Ты мне в голень так пнул, что, мне кажется, я что-то вывихнул, – сказав это, он развернулся и поковылял в сторону дивана и кресла.

Я медленно встал и, убедившись, что он не шутит, тоже пошёл к креслу. Прошла минута. Я отодвинул кресло к другому концу комнаты и сел в него, не сводя Кирилла с мушки.

– Это, я так понимаю, тебе Михаил писал.

– Да, он написал, что ты меня сдал.

– Хах… – Кирилл медленно встал и подошёл к окну. – Душно, дай хоть окно приоткрою, мне всё равно фокусничать поздно.

Он и правда открыл окно на проветривание и уселся на подоконник, слегка сократив с мной дистанцию. Лунный свет с лёгкость покрывал его спину.

– Зачем? Если тебе не понравилась доля, то пожалуйста. Мы же братья, Кирюх, мы бы поделили…

– Плевать я хотел на эти деньги! И на этот сгоревший ТЦ я тоже плевать хотел… хотел.

– Но расхотел… видимо?

– Не надо было его сжигать. В этой части города это был единственный нормальный магазин. Мы взяли деньги из сейфа, могли спокойно уйти, но ты, – он с криком ткнул в меня пальцем, – решил его, тварь, сжечь!

– Ты сам знаешь, что так лучше! – я тоже крикнул, встав с кресла и не убирая пистолета. – В ТЦ было полно камер, о которых мы не знали, если бы мы не спалили здание, то нас бы уже поймали, идиот!

Наступила двухминутная тишина. Я, приставший, стоял перед креслом, тяжело дыша от крика. Кирилл пустыми глазами глядел в окно.

– Мне мать недавно письмо прислала.

Я был шокирован. Руки стали дрожать, пришлось схватить пистолет двумя руками. Еле выдавливая звуки, я попытался что-то сказать.

– Что ты…

– Она узнала о нас, кто-то ей рассказал. Она написала, как ей больно, как она разочарована, и.… как она просит остановиться и сдаться полиции.

– Кирилл…

– Я хотел сдать тебя, чтобы успеть отправить матери деньги. Не те деньги, которые мы украли, а те, что я получил, работая на стройке в прошлом году, они до сих пор у меня, как единственные честные. Я хотел отправить их, потом, вернув награбленное, с поличным сдаться.

Я уже начал потихоньку опускать пистолет, но вернулся в рассудок и укрепил хватку.

– Послушай, нам нужно собраться, мы всё…

– Знаешь, почему ты не видел, чтобы я плакал на тех похоронах? Меня на них не было. Пока ты зарёванный уходил от её могилы, я продолжал сидеть там и молчать. Я просидел у могилы бабушки до самого вечера, пока ты весь день ревел, и за все это время я пустил только одну слезу. Я был крайне расстроен, ибо очень желал плакать больше, как ты, когда тебя уводили от могилы. Но, вернувшись домой и увидев тебя, я понял, что та моя слеза, пролитая над её могилой, во сто раз превышала все твои выпущенные слёзы. А знаешь почему? Потому что ты был слабаком и вечно плакал. Потому что реветь для тебя – ничего не значит, и я уверен, что внутри себя ты гордился тем, что так сильно плачешь. А я тогда впервые за всю свою жизнь пролил слезу, пролил её с сильнейшей душевной болью, пролил её, желая пролить как можно больше, ибо хотел окупить свою грусть. За всю свою жизнь я не испытывал к тебе больше ненависти и отвращения, чем тогда. Ты никогда не любил бабушку. Ты любил плакать, – Кирилл сделал глубокий вдох. – И убивать я тебя не хотел, максимум – слегка ударил бы, чтобы не сопротивлялся, и знаешь почему? Да потому что мать тебя любит. И меня тоже, наверное… – закончив речь, Кирилл равнодушно перевёл взгляд в окно, не обращая на меня внимания.

Мои руки сильно задрожали. Слёзы были готовы брызнуть у меня из глаз, но я продолжал держать ствол.

– Кирилл… прости меня… я… – Вдруг прозвучал резкий крик с улицы со стороны парка.

Я резко дёрнулся от неожиданности. Кирилл решил использовать этот момент и сделал рывок в мою сторону, желая повалить меня в надежде отобрать пистолет. Очнувшись, я увидел несущегося на меня Кирилла. Я испугался, я задрожал, я… выстрелил. Сам не поняв, как это сделал, я отбросил пистолет и сел к упавшему рядом со мной Кириллу.

– Кирилл, я.… я… прости, я.… – я был в ступоре и еле соображал.

– А всё-таки ты нюня… – Кирилл из последних сил засмеялся, пока травма не прервала его.

Рана пульсировала. Как назло я попал почти в самое сердце. Спустя пару секунд Кирилл уже не дышал. Улыбчивое лицо его расслабилось и успокоилось. Я закрыл глаза Кирилла и встал.

Опустошённый, я сел на диван. В щели между подлокотником и диваном торчал отрезанный кусок альпинистского троса из рядом стоящего магазина спорт товаров. «Вероятно, он хотел меня им связать. Купил, думаю, ещё вчера, отрезал кусок, да спрятал» – промелькнуло у меня в голове. Идея вспыхнула почти сразу. Я достал из столешницы листок и карандаш. На нём я написал всю информацию о наших схронах и тайниках, а также всё о наших преступлениях. Потом на обратной стороне я написал «Простите», свернул листок и положил его на столешницу у раковины. Зазвучали сирены, и телефон издал вибрацию.

«Прости Серёг, но так не пойдёт. Не знаю, жив ты ещё или нет, но, как бы то ни было, план и уговор наш был нарушен. Я не собираюсь подставлять свой зад из-за твоего брата. Я выехал с нарядом. Можешь даже не говорить обо мне, я всё учредил и останусь чист независимо от твоих показаний. Не прощай». Дочитав, я усмехнулся и начал в спешке подготавливаться.

Трос уже был у меня в руке, я сел на диван и быстро свернул из него петлю, а после привязал её к тому самому крючку в потолке. Во время вязания у меня в голове крутился образ комнаты с сидевшими в ней мной и Кириллом. Этот образ был будто самостоятелен и почти не зависел от меня. Вероятно, крыша поехала от шока. Я представлял, что они разговаривали о чём-то, возможно, просто мечтал об ином исходе, но это уже не было важно. Закончив, я быстро сбегал в ту дальнюю комнату за стулом. Сирена уже во всю орала под окном. Я быстро забрался на стул и сунул голову в петлю. Самое ужасное, что я встал не так, как хотел, и смотрел прямо на труп Кирилла.

Я замер. Моя голова уже была в петле, и оставалось лишь откинуть стул. Вдруг я почувствовал боль внутри себя, она прошла по позвоночнику к затылку. Небольшая слеза медленно вышла из моего глаза и стекла по щеке.

– Теперь я понимаю, как плакать. Теперь я понимаю, как скучал ты, – произнеся это, я отбил ногой стул и стал непроизвольно дёргаться. В какой-то момент мне даже показалось, что рот у трупа Кирилла двигался, мне кажется, я даже слышал слова: «…без конца от пути уже ничего не зависит» – но перед тем, как я понял, что сам представляю эти слова в голове, я задохнулся. Последнее, что я услышал, был звук выбитой двери.

Лунное небо, ярко озарённое звёздами, продолжало заменять небосклон своей чёрной пустотой, а окно, как посредник этого общения, пропускало лунный луч сквозь тусклую комнату, озаряя летящую пыль своим ярким светом, заставляя её частички блестеть и серебриться.

### V. Труп

Когда прибыли остальные, я вышел из квартиры и стал спускаться вниз.

– Домой? – спросил Лёха, догнав и остановив меня.

– Да, заеду в участок, пробью мать наших братьев, а потом домой.

– Ну ладно, спокойной ночи.

– Да у кого они сейчас спокойные…

Сев в машину, я завёл двигатель и поехал по дороге. Спустя где-то три минуты езды я свернул в переулок и вышел из автомобиля.

– Избавимся от улик… – Я достал из сумки телефоны братьев и подложил их под задние колёса автомобиля.

Сев обратно в машину, я дал задний ход и, увидев, что от телефонов почти ничего не осталось, проехался по ним ещё раз, после чего выехал из переулка и двинулся дальше.

Спустя десять минут я уже был в участке. Наши узнали по документам в доме имя матери братьев, и оставалось лишь пробить её по базе данных, надеясь, что она в неё входит. Я прошёл по коридору, вошёл в пустую комнату отдыха и сел за компьютер. Включив устройство, я открыл базу данных, ввёл её имя и, о чудо, получил телефон. «Что ж, не откладывай на завтра…» – думал я, набирая номер, высвеченный на экране.

Шли гудки. Судя по информации, эта тётка жила за городом, даже удивительно, что она была так близко к братьям, несмотря на то что, судя по записке на кухне, они довольно много колесили по стране.

Гудки тем временем не прекращались. Я уже хотел бросать трубку, как вдруг гудки резко прервались, и я услышал довольно молодой женский голос.

– Алло? – Он звучал с лёгким надрывом, вероятно, отвечающая плакала до звонка.

– Алло, здравствуйте. Я из полиции и звоню по поводу матери Кирилла и Сергея Крыловых. Дело в том, что они подверглись определённым событиям, и нам нужны показания их матери.

Спустя полминуты молчания, голос, прерываясь, проговорил:

– Она… она мертва.

– Что, простите?

– Я… я её дочь, Анна Крылова. Она умерла этим вечером.

– Простите, я не знал, я… А как… то есть…

– От чего она умерла?

– Да. Простите, если я лезу не в своё дело.

– Ничего. Она умерла от бедности. От крайней бедности. Я сама приехала только что. Меня… меня известили о её смерти, и я сразу же приехала. Жаль, что раньше не было возможности даже навестить её…

– Вы с ней мало общались?

– Я работаю далеко, да и… повода не было, что ли. Последний раз мы общались по телефону неделю назад, я тогда хотела к ней приехать, но появились дела, да и она сама меня отговорила. Она сказала, что узнала о братьях что-то ужасное, кажется, они были преступниками, да?

– Верно.

– Ну и она сказала, что написала Кириллу письмо с просьбой остановиться. Хотя мне кажется, что она надеялась на подаяние с его стороны. Я только недавно узнала о её бедности. Она, оказывается, по какой-то старой государственной ошибке уже долгое время не получала пенсии, и ей никак не могли её вернуть. Она много работала, но, видимо, этого не хватало. Ни разу даже не упоминала об этом, думаю, об этом даже никто и не знал. А что сейчас с братьями? Вы их поймали?

Я онемел. Какой-то горечь скопился в моей глотке и не давал даже слову проскользнуть наружу. Всё внутри стало сжиматься, казалось, сердце вот-вот вывернется наизнанку и выпрыгнет. Жар прошёлся по телу, и лёгкая дрожь окутала позвоночник. Я не мог сказать ни слова.

– Алло, вы ещё здесь? Что с братьями? Я могу с ними поговорить?

– Я… простите! – крикнул я, сбросив вызов телефона. – К черту! Попрошу кого-нибудь другого взять их показания. Надо, блин, домой… надо домой… – Я резво вышел из здания и пошёл домой. Спустя пятнадцать минут я уже спал в постели. Спал…

Последний удар, и звук выбитой двери обегает комнату, отдавая лёгким эхом и тряской. Дежурный отряд СОГ, состоящий из меня и Алексея, входит внутрь. Наполовину сбитая с петель дверь, повиснув на оставшемся креплении звонко скрипит под натиском неслабого сквозняка. Серая комната, окутанная тьмой, окружила наш взор. Спустя мгновение мы заметили лежащий почти по центру комнаты труп, а чуть позже и висящее недалеко от него тело, поддуваемое ветром из открытого окна.

– Мда… – Лёха, видимо ожидавший большего сопротивления, облокотился на стену комнаты.

– Придётся всю группу звать, – заметил я, осматривая комнату.

– Ладно. Давай тогда я в участок, оповещу всех, а ты сиди, сторожи. Муть какая-то творится.

– Ага.

Спустя мгновение Лёха вышел. Убедившись, что он покинул дом, я начал быстро рыскать по квартире. В первую очередь я полез на кухню: в ящиках и столах ничего не было, кроме пыли, а на столешнице лежали лишь нераспакованные пакеты с продуктами и записка, содержание которой меня не заинтересовало. Потом пару раз оббежал все остальные комнаты, осмотрел диван. Наконец убедившись, что я ничего не найду, стал обыскивать трупы. Сперва я подсел к Кириллу. Его лицо ещё не полностью остыло и даже походило на живое. Пуля попала чуть ниже сердца, но, видимо, всё же зацепила орган. Инстинктивно оглядываясь в поиске оружия, я заметил лежащий недалеко ПМ, видимо отброшенный в сторону. Надев заранее взятые перчатки, я стал аккуратно рыскать по его карманам. Найдя телефон, я положил его себе в сумку. Также в другом кармане я нашёл красиво сложенное письмо, которое тоже захватил. Убедившись, что больше ничего не найду, я встал и подошёл к Сергею.

Его труп смотрел прямо на Кирилла, отчего я даже вздрогнул, когда встал и сошёлся с ним взглядами. Он висел безмолвно, даже с особенной тишиной. Разве что порывы сквозняка слегка шатали его из стороны в сторону. Я медленно подошёл к нему и аккуратно стал рыскать по его карманам. Обнаружив телефон, я положил его к предыдущему устройству. Успокоившись, что больше ничего не найду, я сел на диван. Было довольно темно, и комната еле освещалась. Я достал из заднего кармана пачку, вынул сигарету и закурил. Яркий огонь мерцающей сигареты приятно светился во тьме квартиры, а холод новоприбывавших порывов ветра мягко обдавал кожу.

– Да, Серёга… Сдержал бы братца – был бы жив и спокоен, – заметил я, сделав затяжку.

Прошла минута. Я методично наблюдал за весящим телом, как вдруг труп резко покачнулся. Я отложил сигарету, затушив её о подлокотник дивана. Труп опять качнулся, но уже с большей силой. «Ветер дует, наверное…» – подумал я и уже хотел вставать, как вдруг труп поднял руки над собой, схватил верёвку и, держа её, повернулся ко мне. Меня охватил паралич. Я не мог даже пошевелиться. Вдруг искривлённое от спазмов лицо трупа заговорило.

– А ты… спокоен? – Его слова были очень хриплыми, но аномально громкими.

– Я… я… – Язык не поддавался, даже горло онемело, не давая произнести ни звука.

– Ты ведь обещал помочь, помнишь? – Труп начал раскачиваться и дёргать за верёвку, пытаясь освободиться. – Ты взял деньги… – Хватка трупа усилилась, отчего крючок в потолке стал вырываться; в ушах нарастал стук. – Но стоило тебе испугаться… – Вдруг труп прекратил свои движения, оставив крючок висеть на краю. Наступила минутная тишина.

Вдруг в ушах начался сильнейший стук, эхом стали отдаваться какие-то гудки и протяжные звуки, похожие на искажённую волынку. Взгляд трясся и бился барабаном, казалось, что глаза и уши готовы были лопнуть. Труп стал смеяться, задыхаясь от смеха. На глазах моих выступили слёзы, казалось, что даже веки онемели. Я не мог отвести глаз. Вдруг одновременно с этим отовсюду полил красный свет, особенно красным горело окно, как прожектор освещающее комнату. Какие-то мигания ярко красного света, словно брызги крови, стали окружать комнату.

– КАК ТЫ ВСЕХ СДАЛ!!! – Слова то и дело прерывались глубоким смехом, доходившим до самого хриплого писка связок. Уши кровоточили от наплыва звуков, а комната то и дело сужалась и расширялась под действием барабанной дроби глаз. Ещё около минуты раздавалась какофония звуков, как вдруг всё снова замолкло.

Я резко очнулся и оглянул комнату: труп и всё вокруг были на месте. Я сосредоточил взгляд на теле и стал всматриваться в него, ибо не мог точно разглядеть его в этой тьме. Он висел так же, как и был. Сквозняк из форточки обдувал его, то и дело качая труп, но вдруг верёвка резко оборвалась, и только труп коснулся пола, как я проснулся, дёрнувшись от сна.

– Боже! – Резко поднявшись с постели, я сел, перетирая глаза. – Долбанные кошмары, чёрт… Упаси… – Еле проснувшись, я посмотрел на часы. – Вставать пора. Рабочий день, мать твою…

Я встал с кровати. Было около семи утра. Моя квартира, довольно захламлённая грязными вещами и бумажками по работе, наверное, никогда так меня не радовала. Это была небольшая однокомнатная квартира, уже тронутая временем. Спальня ей в этом также соответствовала: отчасти пыльная, она была по одну сторону занята столом, шкафами и полками, в основном используемыми для работы, а по другую – кроватью, занимавшей почти всю и так небольшую стену. Стоящая рядом с кроватью тумбочка и узкое окно по центру этих двух зон так же не создавали в комнате никакого уюта, ибо были не менее старыми и мерзкими, чем и остальная мебель в квартире. В некоторых местах отсутствовали обои, стёртые под тяжестью времён, и даже в этих проблесках кожного отдела квартиры эта кожа была либо отслоена, либо была отсыревшей, постоянно от этого производя под собой новые обрезки опавшей штукатурки. В общем, жил я не богато.

Чуть успокоившись и проведя утренние приготовления, я уже был готов идти в участок. Я предвкушал прекрасную погоду, лучшую, какую может дать влажное летнее утро, свежее и ароматное до запаха цветов. Так что, окончательно собравшись, я глянул в зеркало, вышел из квартиры и запер дверь, после чего зашёл в лифт, удачно стоявший как раз на моём четвёртом этаже, и спустился в подъезд. Собственно, такой погода и оказалась: идеальное сочетание теплоты и холода соседствовали с мягкой влажностью, не дававшей засохнуть под лучами солнца, которое с такой материнской теплотой согревало каждого пробегавшего под ним. Перепроверив в голове, всё ли я взял и всё ли я сделал, я совершил небольшой шаг от двери за спиной и с на удивление хорошим настроением, совсем и забыв про утренний кошмар, потопал в участок, неспешно удаляясь от дома и его потрескавшихся стен.

Спустя двадцать c чем-то минут я уже был в участке. Я пришёл довольно рано и, ожидая коллег, большей частью ещё спавших, решил прочесть письмо, которое вчера захватил. Я вошёл в комнату отдыха и стал заваривать кофе. Наша комната отдыха не была особенно обставлена. Это была небольшая коморка, одну стену которой занимал облезлый кожаный диван, продавленный как только можно, вторую стену занимал стол с компьютером и папками дел, третью стену занимала небольшая группа полок и шкафов с едой и чайником, а последняя стена была украшена выходящим на улицу окном, не сильно, впрочем, украшавшим комнату.

Сев на диван, я достал письмо и осмотрел его: это был почтовый конверт, внутри которого находился аккуратно сложенный лист бумаги. Достав листок и раскрыв его, я стал читать.

«Здравствуй, мам. Я.… сегодня я сделаю это; то, о чём ты просила. Не так давно мы ограбили один торговый центр, но не рассчитали камеры и нам пришлось его сжечь. Прости, что пишу это, но ты должна знать. После того как мы его сожгли, Серёга подкупил какого-то опера, который, кажется, был связан с расследованием пожара, чтобы тот постарался выставить всё случайностью. Вчера я приходил к этому полицейскому и предложил ему сдать Сергея. Дело в том, что если бы я сразу сдался, или сдал бы нас обоих, то украденное нами просто распилили бы, и, в общем, единственный вариант вернуть эти вещи – это чтобы я сам их передал в руки владельцев. У нас в схроне не только вещи из ТЦ, там очень много украденного, но я уверен, что смог бы всё вернуть. Поэтому я хотел, чтобы Серёга сел первым, а я, вернув награбленное, сел бы за ним. Я пишу это уже поздно вечером вне дома и, скорее всего, полицейский не захочет принимать моё предложение, видимо, стоило рассказать ему мотив сделки. В таком случае я приду домой и свяжу Сергея, я заранее приготовился к этому, а когда верну вещи, мы оба сдадимся. Я уверен, что он поймёт, когда узнает, почему я так поступил. Но говорить я ему пока не буду, иначе он захочет улизнуть, захочет… не знаю, как-то спастись. Я скоро пришлю тебе деньги, где-то 200 тысяч всего. Это мои честные деньги. Я заработал их на стройке, когда в прошлом году мы с Серёгой сидели без дела. На них нет ни капли грязи или крови. Они твои, мам. И прости, что мы так поступили. Прости, что не послушали тебя. Твой Кирилл.»

– И ты хотел, чтобы я его остановил? – послышался спереди хриплый, удушливый голос.

Я поднял глаза от письма и увидел сидящего за столом передо мной Сергея. Он был по мёртвому бледен, а его глаза почти не двигались сами. В принципе, у него отсутствовала почти любая мимика, даже рот двигался еле-еле, несмотря на громогласность и хрипоту голоса. Его верёвка с крючком на конце теперь болталась у его шеи.

– У моего брата яйца больше твоего были так-то. – Его искривлённый рот попытался выдать улыбку – не получилось.

– Ты галлюцинация?

– Что это меняет?! – Он залился пискляво-хриплым смехом.

– Вы бы всё равно по итогу сели. Да и… разве он не был убит по твоей вине?

– Это всё та тварь! Крикнула невпопад, рука и дрогнула…

– В этом я тоже виноват?

– Ты бы мог быть сговорчивее с Кириллом, и мы бы могли быть живы. – Он проговаривал слова медленно и со смаком, хотя по голосу казалось, что ему больно говорить.