Истории забытого города
Роман-мозаика
Никита Ковалев

© Никита Ковалев, 2025

ISBN 978-5-0065-4241-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1. КОМНАТА НОМЕР ЧЕТЫРЕ

Глава первая

Есть такие места, о которых не любят говорить. Шрамы от их прошлого не скрыть обоями и не закрасить байками. Обросшие дурной славой, они живут своей жизнью, и время там не бежит, но мучительно струится изо дня в день.

Мне было двадцать шесть лет, когда в моём городе открылся оздоровительный пансионат для стариков. Выглядело это заведение образцово, но, по сути, за его стенами скрывался обыкновенный дом престарелых. С названием не заморачивались и повесили над дверью табличку: «Липовая роща». Липами на участке ещё не пахло, но, видимо, проектировщики смотрели в будущее. Директором заведения был чопорный человек старой закалки, который невзлюбил меня по той простой причине, что я любил его дочь. Он отказывался выдавать её, талантливую скрипачку, за студента-журналиста, а девушка слишком чтила семейные порядки, чтобы перечить отцу. Никто не ставил мне условий, но я и сам понимал, что уважение к себе нужно заслужить. Так меня занесло в «Рощу». Директор всеми силами выказывал на собеседовании недовольство, однако мою кандидатуру на пост смотрителя всё же одобрил.

Хотел бы я соврать, что у меня был колоссальный опыт ухода за стариками, но это не так. Возраст брал своё, я относился к работе слишком серьёзно, и мои маститые коллеги качали на это головой. Такие понятия, как жалость и сострадание, они считали проявлениями слабости, оттого за холодными взорами скрывали не менее холодную деликатность. Советы, какими меня пичкали, сводились к одной мысли: «Отрабатывай зарплату, не ища на свою голову проблем». Что ж, днём придерживаться этого правила было просто; всё менялось с наступлением темноты. В сумерках по тускло освещаемым коридорам витала неопределённость. Кто-то из стариков то и дело просыпался, чтобы отойти в уборную или выпить воды, в остальном же стены спален таили играющие на нервах вздохи и постанывания. Девятое дежурство, проведённое на посту смотрителя, стало переломным в борьбе моих чувств и разума.

После отбоя я тогда по обыкновению совершал обход, как вдруг луч моего фонаря провалился в черноту одной из комнат. Оттуда доносился плач. Вошёл я не сразу, а, давая подопечному время успокоиться, несколько секунд умышленно перебирал в коридоре ключи. Не скажу, что того маленького седого старичка обрадовала моя компания. Чувство было взаимным, но для меня всё сводилось к вопросу выбора: притвориться сейчас или оправдываться после. Я подтащил к койке старика стул – тот с удивлением принялся разглядывать черты моего лица, будто угадывая, с какой стати я к нему заявился. Кроме того, он то и дело поглядывал на мои карманы, ожидая, что я всучу ему успокоительное. В здешних местах это было проверенным средством лечить разыгравшиеся чувства, но вместо таблеток я протянул горемыке платок. От такого у старика перехватило дыхание. Вытерев слёзы, он сел к окну и, не дожидаясь расспросов, начал свой рассказ…

Глава вторая

«В определённый момент Балтинск – город, где я провёл шестнадцать лет жизни, – едва не исчез с карты Калининградской области. Отдельную роль в этом сыграла лежащая невдалеке от него тюрьма, но… начну с того, что моя семья владела гостиницей – двухэтажным особняком на окраине, веранда которого упиралась в море. Планировка здания состояла из восьми жилых комнат, прачечной, двух санузлов, кухни и подвала; на заднем дворе родители держали курятник. Не скажу, что гостиница постоянно изобиловала жильцами, хотя три-четыре комнаты в неделю мы сдавали стабильно. Всё изменилось осенью тысяча девятьсот шестьдесят первого года. В борьбе властей с тунеядством ключевую роль тогда сыграл запуск крупнейшей в области обувной фабрики. Затея обещала обеспечить Балтинск рабочими местами, но лодырям такая политика не пришлась по душе. Для многих тюрьма оказалась предпочтительней честного заработка, и улицы охватила череда протестов, поджогов и грабежей. Как бы цинично это ни звучало, но благодаря начавшимся беспорядкам дело моей семьи пошло в гору.

За считанные дни весь второй этаж гостиницы заполнился квартирантами… Пятую комнату, слева от лестницы, снимал подслеповатый цветочник лет шестидесяти, от которого ушла жена. В свободное от подработок время тот мужчина только и делал, что слонялся по дому, подбирая слова для мемуаров. Он не был душой компании, правда, не упускал случая по вечерам забыться за выпивкой и собиранием сплетен. Как правило, досуг с цветочником разделял квартирант из шестой комнаты. Широкоплечий, полный и рыжеусый, тот мясник не мог прожить дня, никому не насолив, причём делал он это так бесхитростно, что виновником всегда становился кто-то другой. Самым ярким тому примером была привычка торговца пользоваться при стирке чужими корзинами. Естественно, хозяева выбрасывали его вещи, а мясник потом часами ни с кем не разговаривал. О том, что из нашего курятника периодически пропадала птица, я молчу… Этот смутьян не был плохим человеком, но, зная его характер, не удивлюсь, если он так и остался бездетным холостяком. Хотя верить, конечно, хочется в лучшее.

В седьмой комнате проживал средних лет мужчина, который то ли действительно был проклят немотой, то ли симулировал её по причине незнания языка. О прошлом того человека ходило много небылиц. Судачили о разном, но его роскошный рояль, который мы с квартирантами полдня затаскивали на второй этаж, по крайней мере, доказывал состоятельность своего владельца. Многие видели в пианисте пьяницу и неудачника, погубившего карьеру. Я же до сих пор не могу забыть его потухший взгляд, полный особой грусти, какую порождает боль от дел сердечных.

Далее, справа от лестницы, восьмую комнату занимал худощавый почтальон лет сорока, коллекции головных уборов которого могла бы позавидовать любая модница. Не припомню, чтобы тот оптимист хоть раз появился на людях с неприкрытой макушкой. Он выдумал уйму легенд, толкующих ценность его фуражек, но, как говаривал мясник, «никто ещё так не церемонился с утаиванием лысины». Отмечу, что от моих родителей почтальон получал особые жесты симпатии. Связано это было не только с его пунктуальностью в отношении квартплаты: работая от зари до зари, он досаждал нам только после ужина, да и о свежих новостях мы узнавали первыми.

Дольше всех на втором этаже пустовала комната номер девять. Одни возмущались стоимостью тех двуспальных апартаментов, других не устраивал вид на задний двор, однако, повторюсь, «бунт тунеядцев» сыграл моей семье на руку. Супружеская пара, потерявшая в ходе беспорядков квартиру, пожаловала к нам на закате шестнадцатого октября, дату я помню точно. Мужчина выглядел на сорок пять – сорок семь лет, женщина казалась моложе. Продрогшие от дождя погорельцы выхватили у моего отца ключи и, миновав его деньрожденское застолье, удалились к себе.

Не буду гадать, почему, выбегая из полыхающей квартиры, пара спасла именно тот клетчатый бордово-чёрный чемодан, какой мне даже не было дозволено отнести в её спальню. Наверное, каждый брак имеет право на тайны… Всю первую неделю я после школы помогал супругам с перевозом их уцелевшего имущества. Они расплачивались со мной щедро: когда деньгами, когда помощью с уроками. Работала парочка в театре, и зачастую не получалось разобрать, ругаются артисты взаправду или просто репетируют. После их появления гостиница окончательно уподобилась сумасшедшему дому.

Фото автора

Глава третья

Случалось, что наше заведение посещали личности, для которых на первом этаже предусматривалась персональная комната. Она соответствовала своей мизерной стоимости, но заселяющие её пьяницы привередливостью не грешили. С бодуна они кое-как натягивали одежду, а затем, спотыкаясь о пороги, улепётывали восвояси, почему лица их не задерживались в моей памяти надолго. За исключением одного.

Эта история началась спустя месяц после появления у нас четы артистов. В то туманное утро я возвращался из школы, когда у ворот наткнулся на мужской силуэт. Незнакомец стоял ко мне спиной, почёсывая прикрытую шапкой проплешину на затылке; у его ног врастали в землю саквояжи. Он вздыхал, повесив подбородок на изголовье калитки, и не переставал бубнить себе что-то под нос даже после моего оклика.

Измалёванный шрамами и наколками, высокий, худощавого сложения молчун одним видом навевал тревогу. Вся гостиница сразу поняла, кто он и откуда пришёл. Неизвестно, получил заключённый свободу благодаря реабилитации или просто отсидел срок, но вряд ли ему было куда идти. Никто из жильцов не обрадовался такому соседству, да любви к себе бывший арестант и не ждал. Он с благодарностью взял у моего отца ключи от четвёртой комнаты и, никого не трогая, ушёл обустраиваться.

Боюсь представить, почему в свои шестьдесят с небольшим лет наш гость выглядел на все восемьдесят. Ходили слухи, что от рук того человека погибла уйма людей, но, по-моему, те люди убили его в ответ – убили его свободу. Со временем квартиранты смирились с прошлым старика. Кто-то даже баловал его сигаретой и приглашал за стол, правда, чувствовать себя своим среди нас он так и не стал. С наступлением темноты горемыка слёзно бормотал Всевышнему покаянные молитвы. Это длилось почти месяц, и никого в доме не смущало, что окно его комнаты выходит на западную окраину города. Каждую ночь прожектора с тюрьмы мучили бывшего заключённого, а я осмыслил это лишь в день его отъезда, когда занимался уборкой. Старик ушёл так же, как пришёл, – в гробовом молчании. Больше я о нём ничего не слышал.

Глава четвёртая

После того случая комната номер четыре как таковая перестала существовать. Родители забили её барахлом из подвала, превратив в кладовую, самому подвалу решено было дать второй шанс. Отгородив бойлерную от основной части помещения, мы пустили туда проводку, «позаботились» о грызунах и насекомых, освежили покрытие стен, после чего дело осталось за малым – заручиться поддержкой прессы. Объявление о поиске квартирантов не замедлило попасть в газеты. Наш постоялец-почтальон похлопотал – ну, вроде как по старой дружбе. Спустя несколько дней в гостинице раздался телефонный звонок.

Кажется, я не сказал, что был обделён братьями и сёстрами. Кроме того, в нашей обители холостяков да кровопийц я был единственным ребёнком, поэтому заселение в гостиницу молодого боксёра меня осчастливило. Парня ждали к ужину и прождали зря. Он объявился немногим после полуночи. Несколько минут они с моим отцом оживлённо о чём-то переговаривались, но, когда я выглянул за дверь, свет в коридоре уже погас. Мне пришлось ни с чем вернуться под одеяло…

К семи утра гостиница стояла на голове. Очередь в уборную, борьба за последний кусок мыла, негодование мясника от пропажи его носков – всё шло привычным чередом. Переодеваясь к завтраку, я подошёл к окну, – скованный ноябрьской зарёй горизонт был неуютен и тосклив: всё та же скупая растительность, всё те же городские огни, мерцающие в полукилометре от гостиницы. И только наш подвальный квартирант, трусцой наматывающий круги вокруг особняка, казался в пейзаже лишним. Парень на секунду осветил свою смолисто-чёрную макушку у веранды, после чего пропал из виду.

Когда, одурманенный запахом яичницы, я залетел на кухню, мужчина из девятой комнаты уже сидел за столом. Он то погружался в газету, то переводил внимание на вертящуюся у плиты супругу, от очарования которой, признаюсь, я и сам терял голову. К тому времени половина квартирантов позавтракала, а другая половина ждала своей очереди. Это явление описывало важнейшее из правил нашего заведения: «Не трепать друг другу нервы перед началом рабочего дня». Наверное, роняя после томного «до» крышку рояля, музыкант из седьмой комнаты просто выказывал недовольство подобными устоями. Но этим проявления его гордости ограничивались. От мясника отделаться было сложнее. Он не выносил одиночества, и, если в порыве чувств ему не удавалось найти человека, который выслушает, похлопает по плечу и поддержит добрым словом, под раздачу попадали все. А в тот период поводов терять самообладание у лавочника хватало. Трудяги не шли к нему в помощники, опасаясь норова начальника; желающие, в свою очередь, не устраивали его самого. Работать мужчине приходилось на всех фронтах: от привоза и разгрузки товара до исполнения прихотей покупателей, и он уповал на чудо.

Когда однажды за прилавком мясника я заметил нашего соседа снизу, мне стало ясно, что чудо всё-таки произошло.

Глава пятая

Знаете, есть люди, от одного присутствия которых захватывает дух. Они не стремятся произвести на тебя хорошее впечатление, не гонятся за похвалой и чужды притворств, но вселяют какую-то дикую жажду жизни. Невообразимо, как за пару дней тот боксёр умудрился завоевать симпатию всех обитателей гостиницы. Колючий акцент выдавал его происхождение, правда, разговоры о личном литовец любил не больше, чем остальные квартиранты.

Каждый из тех людей хранил секреты и воспоминания, говорить о которых не полагалось. У цветочника они умещались в небольшой зеленовато-бежевой коробочке из-под туфель, актёрская чета прятала их в клетчатом чемодане под кроватью… Все тайны литовца были связаны со стоящей на его тумбе фотографией брюнетки.

По вечерам, после ужина, он частенько, оправдываясь нуждой вынести мусор или иной подобной отговоркой, покидал гостиницу. Однажды я за ним проследил. Что вы думаете, парень просто стоял у обрыва и смотрел на море…

Когда он возвращался, о недавней суматохе на кухне напоминала только сохнущая посуда. Постояльцы разбредались по комнатам, ну а мы с литовцем устраивались на лестнице и, болтая о том о сём, слушали, как музицирует наш сосед из седьмой комнаты. Парень любил музыку, все мы её любили.

По обыкновению неунывающий и чуткий к моим проблемам, придя с работы в тот вечер, боксёр выглядел подавленным. Сначала причиной я посчитал отъезд за город его начальника (мясник уехал навестить родню), но ни усталость парня, ни наитие на него тоски по дому были тут ни при чём. Виной всему стало радио. Кряхтя в чьей-то спальне, оно разносило по гостинице весть о новых кражах в городе, и от каждой реплики диктора лицо моего друга всё больше мрачнело. Я видел литовца последним в тот вечер. Без шуток и неуместных пожеланий доброй ночи я пробубнил ему что-то вроде «Да не волнуйся ты, ничего с вашим магазином не случится» – он даже не попытался возразить, лишь рассеянно потрепал меня по макушке и ушёл к себе.

А поздно ночью пошёл снег. Схваченный лёгким морозцем, он не таял, не смешивался с гравием и не впитывался в землю, а всё валил, уже к утру заметя гостиницу. К тому времени, как мы с отцом взялись за лопаты, площадка вокруг особняка была не расчищена, не протоптана. Это меня насторожило, когда следов присутствия литовца я не нашёл и в доме. Ни родители, ни квартиранты вообще не видели его тем утром. Диван парня был застелен, его спортивная форма висела на трубах (высохшая с прошлого утра), и только раскрытый на столике блокнот наталкивал на подозрения. Я не терял надежды, что у кого-то хватит извилин разобрать намалёванную там литовскую письменность. Но я не успел заняться этим вопросом: в дом ворвался почтальон. Руки у него дрожали, язык заплетался от волнения и нехватки воздуха. Тыча пальцем куда-то в пустоту, мужчина стянул с вешалок одежду и, протягивая её моим родителям, тараторил, что они должны ехать с ним.

Глава шестая

Оставленный за старшего, я стоял на крыльце и смотрел, как грузовик почтовой службы растворялся в метели. Женщина из девятой комнаты тогда чуть слышно шмыгала носом, приникнув к груди супруга; ворчливый цветочник, закусив губу, с сожалением качал головой. А пианист… знаете, когда я погнался за родителями, не имею понятия, что делал пианист и понял ли он хоть слово, коснувшееся тем утром его совершенного слуха.

Чёрные прогалины на желтовато-сером небе постепенно светлели. С выходом на асфальт автомобиль почтальона набрал скорость, однако, срезав путь через знакомый гаражный закуток, я добрался до лавки мясника даже раньше него. Увиденное там нисколько меня не смутило: запертые двери, поблёскивающая за решётками витрина, у крыльца нетронутый снег. Я с недоумением огляделся по сторонам – пролетевшая вниз по улице машина милиции расставила всё по местам. Она застыла в сотне метров от мясной лавки, там же дребезжал грузовик почтальона. В самом сердце суматохи, у покорёженной, но неотпертой двери ломбарда, заносилось снегом бездыханное тело моего друга. Тёмные засаленные волосы его слегка подрагивали на ветру, в глазах отражалась творящаяся вокруг неразбериха, где все только и делали, что злились: родители – на меня, криминалисты – на метель, участковый – на зевак. Молчал лишь я.

Убийц боксёра поймали в течение недели. Двое сдались в больнице, умоляя врачей заштопать их переломанные кости, третий выдал себя по пьяни. Мерзавцев упекли в ту самую тюрьму, лежащую за городом, прожектора с которой каждую ночь били в западные окна нашего особняка. Что до бедного литовца, его отправили на родину, если можно так выразиться. Я слышал, боксёр нашёл упокоение на маковом поле. Под бескрайним небом. Неподалёку от дома.

Глава седьмая

После случившегося продажа гостиницы была предопределена. Родители никого не выставляли за порог, но твёрдо дали понять квартирантам, что им пора искать новое жильё. Тем декабрьским вечером люди, которых я искренне считал семьёй, собрались за столом в последний раз. Впредь наша сплочённость ограничивалась всё менее пылкими улыбками, пока все не стали друг для друга просто соседями.

Мясник съехал от нас первым, снял квартирку неподалёку от своей лавки, хотя регулярно давал о себе знать. Не то чтобы при встречах… скорее посредством слухов и сплетен – такой уж он был человек.

Следом за ним гостиницу покинул загадочный обитатель седьмой комнаты. Он пожертвовал рояль школе, всучил родителям добротные чаевые и, поскрипывая чемоданами, сгинул в сумерках января тысяча девятьсот шестьдесят второго года.

Окончив строчить мемуары, вскоре из нашей жизни исчез и цветочник. Ни с кем особо не попрощавшись, он содрогнул коридор тяжёлым вздохом и ушёл. Видно, жена сбежала от того невежи не напрасно… Что касается расставания с супругами из девятой комнаты, от объятий очаровательной артистки я взлетел на небо. И не смейтесь!

Почтальон разделил с моей семьёй последние дни нашего хозяйничанья в особняке, по обыкновению никому не досаждая, живя любимой работой. Он уехал на рассвете; оставил мне симпатичную фуражку на память, а родителей ограничил расчётом по квартплате и свежим номером газеты, где объявление о продаже гостиницы больше не значилось.

В промозглый мартовский день всё было кончено. Прошлое оставалось там, где ему и место, а отцовский автомобиль уносил нас прочь от заляпанного грязью отшиба, от холодного моря. Прочь из города, которому я отдал шестнадцать лет жизни…»

Фото автора

С этими словами на глаза старика навернулись слёзы. Он приник к подушке и, как мне показалось, сразу уснул. Была поздняя ночь. Находясь под впечатлением, я ещё какое-то время не мог собраться с мыслями, но вот на посту раздался звонок, и мне пришлось возвращаться к работе. В дверях старик тихонько меня окликнул. Он немного помолчал, а затем произнёс фразу, смысл которой я сразу не разгадал: «Как странно, времена другие, а место всё то же. Стены побелили, но память в них осталась». После сказанного этот человек вновь отвернулся к стенке и засопел. Ответить ему мне было нечего. Я на цыпочках вышел в коридор и, разглядев привинченную к двери табличку, ошарашенный, пошёл от той комнаты прочь. Комнаты номер четыре…

2. ИСТОРИЯ О ВЕНГЕРСКОМ ПИАНИСТЕ

Глава первая

Человек в смокинге брёл по улочкам Будапешта. Брёл с отрешённостью скитальца и кротостью ребёнка (как бывает у всякого, позабывшего черты родных краёв, но не разлюбившего их); и сгорбленные фонари, точно раскланиваясь, освещали ему путь. Та ночь была прекрасна. Наверное, столь же прекрасна, как и ночи много лет назад, когда мужчина в чёрном был счастлив. Он витал мыслями далеко от того времени, может, даже от тех мест, и ни усыпляющее сопение пароходов, ни визг электрички не могли стереть с лица мечтателя умиление. Восхищённый каждым жёлто-рыжим бликом на глади Дуная, он проходил набережную, как вдруг ему под ноги опустился клочок афиши. Выискивая поблизости урну, путник, не брезгуя, потянулся к листовке, на ней – поблёкшей за давностью лет – чуть заметно проглядывались слова: «Только сегодня! Ковач Бернат даёт концерт…»

Вытянув от прочтённого лицо, мужчина насторожённо осмотрелся по сторонам. Город окутывало безмолвие, и только полуночники колобродили в закутках, проматывая деньги на выпивку и развлечения. Человек в смокинге не был похож на этих несчастных. Хотя бы потому, что не рвался поспеть за жизнью, а просто наслаждался ею. Белоснежные перчатки элегантно покрывали его не обременённые мозолями руки, костюм идеально сидел, а чёрные, точно гудрон, туфли блестели от гуталина. Но компанию этому джентльмену составлял лишь весенний ветер, смиренно сгребающий с земли фантики, брошенные какими-то невежами. Мужчина кинул досадившую ему листовку в урну, после чего с улыбкой продолжил путь.

Фото автора

Глава вторая

Куранты на ратуше города отбивали за полночь. Двое патрульных в своей каморке лениво раскидывали друг перед другом карты, но вот бурчанию их патефона саккомпанировал звон шагов. Отложив игру, мужчины приникли к окну – по другую сторону площади, в отсветах фонаря на зданиях, растянулась тень. Вскоре она сползла под ноги человека в смокинге, и внимание патрульных обескуражило его. Путник сбавил шаг, в какой-то момент и вовсе остановился. Точно улавливая их мысли, он несколько секунд изучал своих наблюдателей, но, опомнившись, безответно пожелал им доброй ночи и был таков.

Возможно, полицейским стоило затеять погоню или хотя бы подать вид, что их заботит присутствие бродяги, но они оставили всё на своих местах. Тот из них, что был моложе, откинулся на спинку стула и принялся тасовать карты; его седовласый напарник ещё какое-то время поглядывал под фонарь, где в последний раз человек в смокинге дал о себе знать. По рассеянности сержант сдал две партии подряд; на третий раз шарканье отыгравшей грампластинки вернуло ему ясность ума… но масть снова не легла. Сухо выругавшись, мужчина потянулся к чайнику – тот был пуст, и второй полицейский не сдержал смеха. Парень отхватил за это выговор, однако отходчиво закусил губу, когда его наставник занялся патефоном. Сержант не без трепета перебирал их коллекцию винила, а на его губах снова и снова вырисовывались слова «супруги Ковачи», «супруги Ковачи»…

– Есть! «Третья концертная запись супругов Ковачей», – сержант возбуждённо запустил искомую пластинку; от излившихся с неё звуков рояля и женского соло у него под глазами рассыпались морщинки. – Бернат и Эмилия. Да. Так их звали…

– Эй, шеф, они вроде выступали в нашем городе, верно?

Втянув громадный живот, сержант изумлённо рухнул за стол. Даже в тусклом свете керосинки он увидел, как глаза напарника блестят от любопытства, и в его голосе мелькнула наставническая стать.

– Вроде выступали? – склонившись над буржуйкой, сержант усмехнулся:

«Приятель, сейчас это пустые слова, но в середине пятидесятых годов их считали едва ли не самыми известными бардами Венгрии. Он был пианистом, она вокалисткой. Выходцы из кабаков. Однажды Ковачи не отказали богатею, ищущему для своего торжества музыкантов, и после того концерта супругам предсказали, что впредь им не придётся выступать за гроши. Так оно и случилось. Я не забуду, как вечерами мы с женой прогуливались по улицам, а вездесущие мотивы Ковачей составляли нам компанию. Да, это было чудесное время. Но однажды над городом сгустились те проклятые сумерки пятьдесят девятого года…

Говорят, несмотря на славу, пара вела незаурядный образ жизни. Детей у них не было, и пока Бернат проводил свободные минутки за составлением пособий для музыкальных школ, Эмилия преподавала вокал. Тем вечером, после занятий, она задержалась в классе: до последнего ждала, пока за одним из учеников придут родители. Но дверь проходной так и не скрипнула.

Отец-алкоголик мальчишки пересёкся с ними на дороге не в лучшем настроении. Радушно потянувшись к сыну, в порыве ревности он ударил госпожу Ковач, и тем вечером автобус не высадил её у дома. И никогда не высадит.

Бернат был безутешен. Как тяжело ему пришлось после смерти супруги, я и вообразить не могу. Высокая публика, друзья, да и большинство его почитателей отвернулись от бедолаги, когда тот начал ввязываться в скандалы и появляться на людях позеленевшим от выпивки. Известный и уважаемый человек, вскоре Бернат превратился во второсортного музыканта, до которого никому, кроме трактирщиков, не было дела. Продлись это чуть дольше – не знаю, как бы всё обернулось, однако что-то прогремело в голове пианиста. Он переехал на окраину, поселился в каморке бакалейщика, где завязал с пьянством и начал, как прежде, ночи напролёт сочинять музыку. Никто не верил, что без Эмилии ему удастся чего-то достичь, но маэстро пристыдил всех. Не брезгуя ни кабаками, ни школьными вечерами, он просто играл свои шедевры, и уже спустя несколько месяцев Европа аплодировала ему стоя.

Насколько мне известно, последний раз господин Ковач появился на публике в Польше, около полутора лет назад, и с тех пор его судьба остаётся загадкой. Многие считали, что пианист устал от славы, устал от её бессмысленности, потому как Эмилии не было рядом. Он распустил команду, отправил в отставку менеджера, а затем исчез. Ходят слухи, что похожего на Берната человека видели у южных берегов Прибалтики, что там, в забытом приморском городке, звучали его аккорды, но это всего лишь слухи. Я не знаю, правдивы ли они, не решусь угадывать, почему господин Ковач так поступил с нами и вернётся ли домой.

И всё же я верю, что когда-нибудь на вечерних прогулках мы с женой снова услышим его рояль. Хотя бы на одно мгновение».

Глава третья

Сержант закончил историю полушёпотом. Его напарник мирно похрапывал, вытянув ноги к буржуйке, но она уже не спасала парня от весенней прохлады. С улыбкой покачав головой, сержант высыпал в топку остатки угля; очень скоро тепло вернулось на сторожевой пост. Стояла глубокая ночь. Мужчина вышел на улицу, закурил; ветер подхватил и развеял дым от сигареты по площади. Под шарканье винила из каморки полицейских время за её стенами остановилось. Бескрайние полоски улиц терялись вдалеке, серебряный полумесяц разрезал своими концами эхо пустоты. В округе больше не было ни души.

И лишь человек в смокинге бродил по городу, задумчиво разбивая фонарную тишину начищенными чёрными ботинками.

3. ПРОЛЕТАЯ ПОД КУПОЛОМ ЖИЗНИ

Глава первая

Они обескураженно рассматривали гору пепла, на месте которой ещё накануне стояла их гостиная. Женщина тридцати восьми лет и мужчина сорока двух, они пропускали мимо ушей болтовню следователя, а их сосед снизу в истерике вышвыривал из своей квартиры обломки потолка… Погода стояла скверная. Грязно-жёлтые листья уныло перекатывались по асфальту, прилипая к подошвам прохожих; изморось расписывала их лица смиренным оскалом. Природа постепенно умирала, как и маленький городок у моря, который теперь напоминал кладбище ещё живых людей. Автомобили в те дни ползли по улицам черепашьим ходом: патрули попадались на каждом шагу. В те дни вообще никто никуда не спешил, боясь оказаться под подозрением. Разве только домой, после захода солнца, когда воображение заигрывалось до пульсации в висках. Таким выдался конец тысяча девятьсот шестьдесят первого года, время перемен и «бунта тунеядцев», которые запустили горючие смеси во многие окна.

На сей раз они оставили без крыши над головой Марию и Владислава Коробовых…

Уже смеркалось, когда такси высадило супругов на северо-восточном побережье. Там, на отшибе, стояла старая двухэтажная гостиница. Это было самое скромное заведение такого рода, которое они могли себе позволить, и на исходе дня удача, наконец, проявила к паре благосклонность – ей досталась последняя свободная комната. В доме был праздник. Мария и Владислав отвертелись от приглашения за стол, но их квартплата затянула торжество до полуночи. Сами супруги не издали за это время ни звука. Они лежали на кровати, безмятежно смотрели друг на друга, и там, во встречном взгляде, каждый видел отражение собственных мыслей – чемодан, стоящий у стены, запертый и сильно запылённый. Коробов долго теребил на шее миниатюрный ключ от него, прежде чем поцеловал жену и велел ей включить свет.

Глава вторая

Они справили свадьбу в феврале тысяча девятьсот сорок второго года. Прямо на арене цирка, где выступали акробатами. А спустя месяц Владислава призвали на фронт.

Супруги давали представление в составе своей труппы, когда за кулисами появился военный средних лет, лицо которого было им необъяснимо на тот момент знакомо. Директор цирка жал ему руку до посинения; другие артисты не давали мужчине прохода, но его мысли занимали только Коробовы. Визитёр не сводил с дуэта глаз до конца выступления, однако при встрече был немногословен: передал Владиславу предписание о его переводе под своё начало, профессионально оценил их с Марией трюкачество и после поклона удалился. Супруги вновь встретили этого человека на отбитом Красной армией вокзале и не поверили глазам. Облачённый в синий бархатный фрак, с цилиндром на голове и надвинутым на нос пенсне, выбритый и надушенный – персонаж словно сошёл с рекламного плаката. Жмурясь от прожекторов, он воодушевлённо разглагольствовал под сводами медицинского шатра, и детский смех в те мгновения разносился далеко за его пределы.

Теперь Коробовы разглядели в старшине Фёдоре Вяземском «великого и несравненного» Господина Фантазио, о котором тогда писали все газеты. Супруги знали, что в прежние годы он руководил Смоленским государственным цирком, держал за собой авторитет человека образованного, обладающего влиянием, щедрого и обязательного – человека с большой буквы. Знали они и то, что в августе сорок первого почти вся труппа Вяземского сгинула под руинами того самого цирка.

Шоу в лазарете подходило к концу. Шутливо опустив невидимый занавес, Господин Фантазио щёлкнул пальцами, и к нему на поклон публике вышло четверо артистов при параде. Они выглядели беззаботными, словно немецкие военнопленные не косились на них с презрением, а в воздухе не витало амбре гари. Тот вечер выдался мирным. На просторах вокзала то и дело заигрывала гармонь. Впервые за последние дни там не свистели пули, и солдаты, склонившись над горелками, строчили письма… После ужина труппа Вяземского уснула прямо в вагоне-гримёрке их бронепоезда. На большинстве из артистов под гримом алела кровь; на шкафчике некоего Маэстро рядом с лампадой, в вазе, лежали засохшие хризантемы. Фотографии покойника рядом с цветами не было – Вяземский подавленно вертел её в руках, пока разъяснял Коробовым причину их встречи. Он говорил с ними так, как не полагалось личностям его ранга. Никакой формальной обстановки – одна голая правда, от которой лица его людей даже во сне разъедали морщины. Вяземский потерял акробата при обороне станции, и на его вопросительный прищур (без давления) Владислав покорно отдал честь. Он забыл о такте лишь, когда Мария встала рядом с ним.

Старшина не смел просить девушку об этом, однако она раньше мужа поняла, что присутствует за столом не из вежливости. Вяземский поклялся любой ценой оберегать её, и где-то под толщей чувств даже Владислав понял тогда: в условиях войны такие обещания дорогого стоят. Коробовы знатно пошумели, прежде чем заключить мир. Мария что-то шепнула мужу, горячо обняла его, и разбуженные их склоками артисты разразились овациями.

Об этих людях супруги тоже читали в газетах. Компания быстро сдружилась с новичками, первым заговорил с ними молодой человек, назвавший себя Французом. Это был высокий, сутулый стиляга лет двадцати пяти – ефрейтор по погонам и обалдуй по натуре. Он одиннадцать лет проработал крысоловом на пароходах, прежде чем нашёл с грызунами общий язык. Своё прозвище дрессировщик получил на ярмарках, где и начинал солировать. Говорят, там и именно в том костюме королевского прислужника, который Француз выиграл в карты, старшина Вяземский его заметил.

Соседом Француза по шкафчику был тридцатилетний еврей, не устававший разглаживать на щеке багряный от свежести шрам. С правильными чертами лица, дерзко уложенными волосами, грубый и остроумный – тот иллюзионист по прозвищу Фантом не сказал о себе ни слова, хотя подробностей его бегства из гетто хватило бы на учебное пособие. Потерявший жену и дочь при Холокосте, в нацистских некрологах этот снайпер за год службы стал знаменитостью.

Мелькал в колонках «Враги рейха» и подрывник, актёр жестов в труппе – Мимино, невысокий, плотного сложения, мягкий и вежливый. До войны мужчина преподавал театральное искусство где-то под Ярославлем. У него была жена, трое детей, и он очень хотел к ним вернуться.

До Коробовых Мимино считался самым «молодым» участником труппы. Сооснователя же её вызвали из-за стола, прежде чем он взял слово. В вагоне стало пусто после ухода того седеющего башкира с цепями на шее, и его рост под метр девяносто был не главной тому причиной. Салават мало говорил, но от его задумчивой улыбки разговоры становились слаще. Он шёл бок о бок с Вяземским от самого Смоленска – они пережили там бомбёжку. В дивизии Салават числился помощником машиниста и ответственным за улаживание конфликтов. Тем вечером от его руки в лазарет попало четверо дебоширов.

Глава третья

Владислава уже не было рядом, когда на следующее утро Марию разбудил сигнал тревоги – к вокзалу в кольце штурмовиков вермахта приближался бомбардировщик. По земле прошла тряска. Советские перехватчики спохватились быстро, и их радиограмма о подрыве рельсов отозвалась в лагере нестроевыми фразами. Никто в то утро не погиб. Незваные гости убрались, избежав боя, однако из-за их выходки наступление Красной армии осталось без прикрытия бронепоезда.

Рота Владислава ушла в первую очередь, с тех пор Мария не находила себе места. Её закрепили за прачкой, и, как и обещал старшина, об ужасах войны девушка узнавала только по алым пятнам крови на одежде. На исходе ремонтных работ в штаб вернулась разведка. Среди незнакомых солдатских лиц Мария разглядела в отряде Француза. Он еле переставлял ноги, но был улыбчив. Как всегда. Эти двое на секунду пересеклись, и записка от мужа, которую дрессировщик всучил Коробовой, осветила её лицо утешением.

К тому времени огненное зарево на западе заглушало тянущийся с востока рассвет. Покорёженные танки, ещё объятые дымом, чернели на подступах втянутого в бои посёлка, и там рота Вяземского дала немцам прикурить. Всё закончилось на шестые сутки, в здании почты, откуда иллюзионист Фантом достал-таки миномётный расчет неприятеля. Он ещё долго просидел на своём посту, плача над последним рисунком дочери. И брошенный им в небо поцелуй был самым трогательным из всех, какие видела та проклятая война.

Фото автора

Глава четвёртая

Перед марш-броском дивизии в освобождённом посёлке состоялось представление. Скоротечные часы отдыха труппа Вяземского провела на сцене клуба, и Коробовы только тогда осознали, как это тяжело – всегда дарить надежду. Уставшие и израненные циркачи улыбались публике, а весть об их бронепоезде разносилась всё дальше. К освобождению Белоруссии от него мало что осталось, но, как шутили, ангел-хранитель труппы своё дело знал.

В гримёрке после каждого выступления наступал момент, когда все замолкали, опуская глаза в пол. Перед боем артисты расходились без прощаний. Так же немо они ловили дверной скрип, когда долг велел им собраться ещё для одного аншлага. Эти люди здорово себя вымотали, но вот на четвёртый год их бронепоезд перевели в другую дивизию.

На Марию часто падали кокетливые взоры, и её умиляло, как скоро герои-любовники сдавались, стоило грозному Салавату сложить на груди руки. Этот силач выбыл из труппы первым – остался при кочегарке, Коробовы остались при старшине, прочие… после раздела дивизии даже связей Вяземского не хватило, чтобы опекать их всех. Это произошло в жаркие августовские дни. Коробовы шли по руинам завоёванного мира, и солнце над ними светило ярко. Они искренне надеялись тогда, что война скоро закончится, что их товарищи застанут это событие в добром здравии, а потом они вместе…

Как же давно это было…

За окном бушевал октябрь тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Мелкий, назойливый дождь барабанил по кровле гостиницы, а ветер посвистывал в унисон торжеству, имевшему там место. Освещаемый уличным фонарём, в одной из комнат у стены стоял чемодан. Уже отпертый. В нём было многое, чего Владислав и Мария не хотели вспоминать. Образы кровавого прошлого смотрели на них из-под стекла фоторамок; цирковые костюмы свисали с бортов, давно утратившие блеск, но супруги взглянули на эту правду вместе. И им не было страшно. Они знали, что в последние месяцы войны бронепоезд их дивизии разбомбили, а судьба Салавата затерялась за переплётами прессы. Знали, что иллюзионист Фантом дошёл до Польши, вызволил из гетто свой народ, а много позже был убит карманником. Также супругам было известно о ранении неунывающего Француза, с которым он затерялся в Латвии; о том, что подрывник Мимино нашёл дорогу с того света, они тоже слышали. Только о своём директоре супруги не знали ничего. Они разминулись под Кёнигсбергом, когда получили вольную ради якобы помощи тылу – Вяземский замял этот вопрос лично.

В своё время о старшине ходило много небылиц. Его называли мошенником, дипломатом, везунчиком, и лишь немногие верили, что он просто был хорошим человеком. Коробовы не переставали верить в это и тем промозглым осенним вечером. Они лежали на кровати, смотрели друг другу в глаза и чувствовали, как хохот с первого этажа проносит их под куполом такого бездонного жизненного цирка.

В те мгновения пара и представить не могла, что газетчики заинтересуются ими, а почтальон бросит вышедшую статью о погорельцах города в салон не той машины. Спустя полтора месяца Коробовым пришла бандероль. В ней лежали переведённая с еврейского языка книга под названием «Исповедь стрелка с поезда надежды», помеченная маркой Латвии фотография сада, ещё пахнущее степью ожерелье из конской гривы и похвальная грамота «Лучшему педагогу Ярославля». Находка озадачила супругов. В тот морозный день Коробовы ставили пьесу в своём театре, но мыслями витали далеко от его стен. Они были снисходительны к актёрам, не спорили с руководителем, а глухие аплодисменты из ложи не поколебали их рассеянность в первые секунды, пока глаза привыкали к полумраку.

Там, статно поддерживая под мышкой синий цилиндр, Коробовым улыбался старшина Вяземский…

Фото автора

4. СУДЬБА ПОЧТАЛЬОНА

Глава первая

Старенький жёлто-синий велосипед, скрипя и громыхая, продирался сквозь безмолвие улиц. Стояло раннее утро. Одурманенный июньской свежестью город спал, и лишь бездомные псы колобродили возле урн, живя своей жизнью, и никто не смел их обидеть или обругать, потому что никому в тот час не было до них абсолютно никакого дела. Никому, за исключением одного человека…

Серебряные переливы на полумесяце становились всё тусклей. Начинался рассвет, но группа выпускников, устроившая на побережье романтические посиделки, уже не восторгалась его красотами. Некто с газетной сумкой перетянул на себя их внимание, и его беспечность сбивала подростков с толку. Изнурённый педальной волокитой, этот человек не подавал ни признака отчаяния или робости. Трое псов один за другим отставали от его велосипеда, и вот, когда порог запустелой гостиницы уберёг мужчину от последней, самой тщедушной, но назойливой дворняжки грязно-белёсой масти, триумф бедолаги выразился в ухмылке. Ощупывая лысину, он досадовал разве что о потере фуражки, которую, пока он ею отмахивался, бестия выхватила у него из руки. Собачонка вдоволь поизмывалась над трофеем, после чего, прихватив его с собой, убралась восвояси.

Спустя минуту особняк покинул и загадочный человек с лысиной. Он забаррикадировал дверь поддонами и, натягивая уже новую бескозырку то на одно, то на другое ухо, умчался в неизвестном направлении. Мужчина и не представлял, как своими выходками заинтриговал наблюдавших за ним подростков.

Каждый из молодых людей что-нибудь о нём да слышал. Его называли почтальоном, и едва ли кто-то окликал этого гибкого и вытянутого, точно молодой тополь, сорокалетнего мужчину как-либо иначе. Он начинал развозку задолго до зари, и выходило так, что, возвращаясь с гулянок, полуночники уже находили у себя свежую газету. Чем же работяга занимался весь оставшийся день, даже его соседям приходилось гадать. Одни сплетничали, что жил мужчина в крохотной квартире, где в одиночку воспитывал ребёнка, другие – что он был потомком зажиточных эмигрантов, чудаком и шулером. Сказать же достоверно, где, с кем и как, никто не мог. Да всем было совершенно наплевать на правду.

Выпускники скоро восприняли как должное безнаказанность своего любопытства. Побродив по давно не тронутому хозяйской рукой двору гостиницы, они направились к парадной. От лёгкого прикосновения дверь скрипнула, и визитёры провалились в почти кромешную черноту коридора.

Ни отдающей теплом лампочки, ни запаха керосина или тлеющего фитиля – там не оказалось ни следа недавнего присутствия. Особняк был заброшен. Оставшаяся мебель в нём давно заросла пылью, а полотна живописцев свисали со стен, окинутые паутиной, которая теперь выглядела привлекательнее тех картин. Транжиря спички, ребятня обошла оба этажа, но комнаты одаривали их лишь сквозняками. Четверть часа выпускники напарывались на баррикады да торчащие пороги, и никто не следил за временем…

Стоящий в дозоре толстопуз с уже нескрываемой боязливостью призывал приятелей поторапливаться, когда дом сотряс крик. Сначала он был коротким и одиночным, затем повторился затяжной чередой из нескольких голосов. Дозорный предпочёл не выяснять, что там так напугало его подруг. Сверкая пятками, он рванул прочь из страшащей темноты, однако спотыкнулся, едва переступив порог. Несколько секунд парень в забвении провалялся на ступенях, пока один его страх не взял верх над другим. Велосипедный звонок разрезал округу, и трусишка, зажмурившись, ринулся обратно в прихожую.

Его напуганные грызунами одноклассницы к тому моменту взяли себя в руки, но появление почтальона вернуло всё на круги своя. В творящемся балагане только один человек не нарушал царившую в доме тишину: её серые глаза были распахнуты, на лице играли солнечные блики. Лиза в исступлении обходила подвальный этаж, а остальные школьники даже не предполагали, что эта недолюбливаемая всеми умница ещё находилась в доме. Да чего там… девушка сама не до конца в это верила. Обойдя горы макулатуры, какой был забит подвал, она вышла к бойлерной – там возвышался шкаф в полтора её роста. Из замочной скважины торчал ключ, и, взволнованно смахнув со лба завитки бледно-рыжих кудрей, выпускница повернула его до щелчка.

Глава вторая

Фуражки, шапки, котелки – в шкафу лежали десятки головных уборов. «И всем этим владеет один человек?!» – устроив примерку, Лиза не сдержала чувств, но восклицание её осталось без внимания. Предчувствуя взбучку от почтальона, школьники удирали к морю, и никто из них не заметил в фундаменте блеска, перед которым Лиза не устояла. То окно не было заколочено досками, как все остальные. С десяток метров, пройденных от него вдоль пристроек, вывели бы ребят к занавешенному плющом спуску в подвал, но шебаршение гравия за воротами всё усиливалось.

Почтальон явился под гул первых автобусов, на этот раз без сопровождения. Он заметил распахнутую дверь гостиницы ещё у калитки и ругал себя за рассеянность, пока следы школьников на грунте не оправдали его в собственных глазах. Мужчина обошёл дом, после решил для успокоения осмотреть весь участок, правда, махнул рукой на эту затею. Он с безразличием поплёлся к своей лазейке в подвал, но благовоние лаванды у входа подкосило-таки ему ноги. Почтальон узнал те дамские духи. Без сомнения, он узнал бы их, пройди ещё десять или тридцать лет с тех пор, как они обожгли ему сердце. Мужчина стоял напротив своего отпертого шкафа и не видел в нём беспорядка. Грубые черты его лица разгладились, под глазами рассыпались морщинки. Он так рухнул в воспоминания, что не заметил, как у ворот особняка прорычал грузовик. За визгом клаксона последовали скрип калитки, сопение, шарканье подошв под дверью. Однако мечтатель пропустил мимо ушей и это, ответив на оклик «Утро доброе, Тимур!» мимолётной растерянностью.

Визитёр двинулся вниз по лестнице, не дожидаясь приглашения. Он спускался неторопливо, и приметы этого человека, всё более различаемые с каждой пройденной ступенью, гасили во взгляде почтальона блеск. Его гостем оказался коренастый блондин под сорок, аккуратно одетый, но неприлично заросший щетиной и взмокший до пятен на рубашке. Приветственная церемония мужчин ограничилась кивками. Минуту они молчали, каждый о своём: почтальон никак не мог оправиться от лавандовых грёз, а гость с досадой разглядывал висящую под окном газетную вырезку.

«Вот и конец… что же я сделал не так?!» – блондин произнёс это твёрдым басом, но от сказанного плечи почтальона поникли. Он понял, к чему клонит его товарищ, наизусть нашёптывая статью со стены. Лица обоих пестрили там под заголовком «Гордость почтовой службы»; теперь же блондин смотрел на фото, держа в голове другую правду: поджоги шестьдесят первого года лишили его половины редакции, вынудили перенести архив в подвал заброшенной гостиницы, а конкуренция не дала спуску. Во взгляде мужчины не было и намёка на авантюры по этому поводу. Выдержав паузу, он достал из кармана брюк конверт, вытянул оттуда пару билетов и, хвалясь, помотал ими перед почтальоном:

– Один журнал оценил кое-что из моих фотосъёмок. Знаю, ты и без подработок у меня не обеднел бы, но с тобой я достаточно долго продержался на плаву. Это чистая правда, и горевать теперь не о чем. Мы с супругой улетаем, Тимур. Там, у порога, сложен последний номер нашего «Горизонта», и завтра на развозе я составлю тебе компанию. Сделаем это вместе, как тогда, после школы, на побегушках у моего деда, царство ему небесное.

– Он всегда видел тебя на месте главного редактора, а ты просто делал фотографии да ухлёстывал за сотрудницами, – поправив на полу покосившиеся папки с макулатурой, почтальон боднул гостя и побрёл наверх.

– На секундочку, лучшие фотографии, любезнейший! – в голосе блондина заиграл смешок. Он пошёл за товарищем, перенял у него связки газет и, положив их на ступени (как тот наказал), смущённо добавил: – Знаешь, а этому месту идут женские духи…

Глава третья

Убрав ото рта ладонь, Лиза глубоко вздохнула. Семь минут бедняжка просидела за радиатором, подстраивая дрожь тела под звуки мышиного шастанья. Семь минут длиной с вечность. Стыд и страх в равной мере заполняли её мысли, но потом Лиза увидела, как вытянулось лицо почтальона после реплики гостя. При дневном свете черты мужчины показались выпускнице мягкими и моложавыми. Такими они были и на снимке из статьи тринадцатилетней давности, которая висела на стене. Лиза не могла вспомнить, где прежде видела эту газету, но точно знала, что ей не показалось. Девушка без оглядки покинула подвал, затаилась за поливной бочкой во дворе, и, когда море сползало с берега, чтобы вновь на него рухнуть, разговор двух приятелей у ворот был слышен ей.

Мужчины прощались, и вскоре почтальон вернулся на задний двор, вертя в руках всучённую ему блондином коробку. На глазах у Лизы он распаковал её – под запиской «Это тебе в благодарность от моей жены!» внутри лежала очередная фуражка. Мужчина взахлёб рассмеялся: «Никак моя последняя премия…» Оставив головной убор у крыльца, он побрёл к ведущей на крышу пожарной лестнице и у самого её подножья вздрогнул. Подвальная дверь была распахнута и цеплялась за бутоны вьюнов. Глаза почтальона снова заблестели. Многое в них было написано. Многое, совсем тогда непонятное Лизе. Она всё ждала какого-то поворота, осмысленности в происходящем, а мужчина просто взобрался на крышу и стал наблюдать за пробуждением города. Десять, пятнадцать минут ожидания… почтальон не изменил себе.

На море начиналось волнение, и, надув щёки, Лиза окольными путями покинула особняк. Она спустилась к берегу, босыми ногами прошлась по песку и вышла к набережной, где ветер оказался сильнее. Только там Лиза ощутила на макушке тяжесть головного убора. Котелок из подвального шкафа уберёг её причёску от непогоды, и девушка не смогла вспомнить, как умудрилась его надеть. Она испуганно бросила взор через плечо – почтальон, ещё заметный за дальностью расстояния, стоял на прежнем месте и тянул перед собой руки. Тянул не к девушке – к стае чаек, которая кружила в небе, подбирая хлеб от своего благодетеля. Это повторялось, пока кулёк почтальона не опустел. Но и тогда птицы не покинули его, а смирно расселись на крыше.

К тому времени небо полностью заволокли тучи. Мелкий дождь смешивался с брызгами волн, подхваченными ветром, и песок на побережье стал темнеть. Очень скоро гостиница вместе со всей окраиной исчезла в тумане, хотя Лизе уже не удавалось отделаться от ощущения на себе томного взора.

Дома её никто не встретил. В прихожей девушка наткнулась на оставленный матерью список поручений и решила не откладывать с ними. Листок лежал под флаконом лавандовых духов. Лиза капнула их себе на запястье и с наслаждением перевела внимание на там же стоящую фотографию: мать держит её (двухгодовалую) на руках, отец при параде показывает им из терминала свой авиалайнер, а взлётную полосу заметает снег.

Фото автора

К семнадцати часам Лиза подвела под графой домашних хлопот черту. Она погладила вещи, приняла у разносчика морепродуктов не первой свежести деликатесы для кошек, поставила тесто. А ещё она вверх дном подняла семейные архивы, найдя-таки среди документов ответ на свой вопрос. Это была та же статья, что и в подвале гостиницы. За чтением Лиза потеряла счёт времени. Она задремала, и вернувшаяся с работы мать не оставила её без выговора.

– Что за ураган, сударыня, здесь пронёсся и откуда у тебя эта газета? – наведя порядок в кудрях и сняв пальто, женщина нежным прикосновением оторвала дочь от подушки. – Дорогуша, мне повторить?!

– Мам, а кто этот человек из газеты? Вы знакомы? Почему ты о нём не рассказывала? – девушка наигранно зевнула и принялась за уборку. Она наблюдала за матерью, пока вертелась возле зеркала шифоньера, чем выдавала своё возбуждение.

Её родительница не тянула интригу:

– Рассказывала, дорогуша. Много раз, когда ты была маленькой. Но отчего-то лишь тогда…

«Это случилось в день твоего рождения. Я не ждала тебя так скоро, твой отец тоже. Он тогда брал наперёд рейсы, а на город обрушился снегопад. Да такой, что линии электропередач и связи его не выдержали. Было раннее утро. От боли и страха я вышла на улицу, надеясь отыскать помощь, но у калитки мои ноги подкосились. Десять секунд, минута или час – не знаю, сколько прошло времени, прежде чем в лицо мне ударил свет фар. Это был фургон. Он останавливался у соседних домов; водитель выскакивал из кабины и вскоре запрыгивал обратно, продираясь всё ближе ко мне. Наконец, его неравнодушие перекричало рёв бурана. К появлению того человека я уже мало что понимала, но тепло от печки и запах чернил в салоне привели меня в чувства, боль утихла. Незнакомец пообещал обо всём позаботиться – произнёс это твёрдо, не утратив достоинства даже тогда, когда на полпути в больницу наш фургон увяз.

Около километра парень пронёс меня на руках. В какой-то момент я потеряла сознание, а когда после родов вспомнила о своём спасителе, было поздно. Он ушёл на рассвете, тотчас, как утихла метель, никому не назвав имя. Однако и после выхода статьи я не отыскала его – перестала болеть этим долгом. Ситуация-то щепетильная, кому о таком расскажешь, кого спросишь? Помимо всего, наша семья переехала, и здесь о почтальоне знать не знали. Случившееся осталось между нами, и всё та же мысль устыжает меня – мы оба этого хотели, и, выходит, я больше, чем он…»

Глава четвёртая

В тот июньский вечер стемнело рано. Проливной дождь сменился редким, моросящим, но тучи по-прежнему закрывали собой солнце. Лиза лежала рядом с ласкающей кошек матерью, смотрела в окно; их дом наполняли запахи свежеиспечённых булочек. Жизнь по другую сторону стекла шла своим чередом, а девушка всё лежала и думала о почтальоне, представляла, как он ёжится на крыше, щурит глаза от измороси, и птицы гурьбой слетаются к нему, веря, что их ждут. Они летят к гостинице с той же надеждой, с какой служащий смотрит за горизонт, где будущее кажется ему светлым. Он понимает, что следующим утром снова будет колесить по городу, а бродячие псы опять примутся изводить его, и от этих мыслей на лице мужчины застывает улыбка.

Лиза всё обдумала тем вечером, всё решила. Она так и не сказала матери правду насчёт котелка почтальона – отбрехалась чем смогла, лишь бы получить разрешение ещё на одну утреннюю вылазку.

В назначенный час одноклассники не встретили её у калитки, да и не должны были. Лиза увидела их на остановке, обессиленных после гулянок, и отдёрнулась от окошка автобуса. Она не хотела попадаться ребятам на глаза, правда, одна девушка из той компании всё же подсела к ней. Причёсывая шелковистые волосы, красавица сразу взяла слово. Она болтала взахлёб, говорила о соблазне, какой овладел её компанией, когда часом ранее на светофоре им встретился почтальон. Чудак, как девчонка его всё время называла, шёл, катя перед собой велосипед. Чуть отставая, за ним следом двигался его приятель-блондин. У перекрёстка мужчины разговорились. Они были раскованными, друг над другом подтрунивали, и там их дороги разошлись. Блондин уехал в центр города, а почтальон – на окраину. Его путь окончился у маленького частного дома, куда мужчина прошмыгнул по-хозяйски. Подростки изнывали от любопытства. Они неутомимо рыскали вдоль изгороди, улыбались косящимся на них ещё редким прохожим и своего добились – спустя время к воротам того дома подъехал автомобиль.

Почтальон при первом же гудке выскочил на улицу; в свою очередь из машины, деловито натягивая на руки санитарные перчатки, вылез представительный пожилой мужчина. Эти двое недолго любезничали друг с другом. Почтальон передал гостю нечто, обёрнутое холстом, взамен получил деньги да радушный оскал, на чём их свидание окончилось. Служащий вернулся в дом, с задором распахнул окна, и в глаза школьникам ударили все оттенки синевы. Море, чайки, бескрайнее небо – там висели десятки картин. Увиденное озадачило выпускников в большей мере, чем изумило. Немо переглянувшись, они пожали плечами и ушли своей дорогой… А Лиза шла своей (она с восторгом покинула автобус после рассказа одноклассницы и дальше отправилась пешком). Девушка добралась до гостиницы, по пожарной лестнице залезла на крышу; почтальон стоял к ней спиной, мечтательно уставившись на мольберт.

Глава пятая

Облака быстро уплывали за город, касаясь вдалеке морской глади. Стая птиц устремлялась из той дали к берегу, и, выпятив грудь, Лиза не без смущения опрокинула голову на ласкающий её бриз. Она поняла, что чувствовал в тот момент чудак с лысиной, воодушевивший её на такое ребячество. Хлебные крошки горсть за горстью взмывали из его ладони к небу, но на сей раз чайки не поддались гостеприимству. Разражаясь ором, они кружили над крышей, и Лиза, найдя в том свою вину, растерянно сложила на груди руки. Сквозь шелест крыльев девушка поймала на себе встречный взор – он не смутил её. Напряжение в теле почтальона быстро прошло, его глаза остекленели от умиления. Когда он протянул Лизе выпавший у неё из-за пазухи котелок из своей коллекции, с ней случилось то же самое. И только чайки услышали тогда, что эти двое друг другу сказали.

Фото автора

На море вновь начиналась качка. Тучи стремительно заполняли синие проплешины на небе, однако дождь не пошёл до обеда. К тому времени крыша заброшенной гостиницы опустела… А спустя месяц на витрине городского универмага появилась новая картина. Она недолго радовала глаз прохожих, однако, прежде чем представительный пожилой мужчина в перчатках купил её, у магазина то и дело появлялись двое. Они смущённо переглядывались на восторги прохожих, но тотчас уходили, как только в толпе начинали угадывать художника или его кормящую чаек натурщицу. И всякий раз автобус с другого конца города разделял пару, девушка уезжала, а бывший с ней мужчина ещё немного простаивал у витрины, после чего незаметно растворялся в суматохе.

Никем не узнанный, но счастливый.

5. ЗАВЕЩАНИЕ СТАРОГО ЦВЕТОЧНИКА

Глава первая

У многих людей есть такие родственники, которых они видели всего несколько раз в жизни. Из-за этого весточки от них округляют адресатам глаза.

Павлу Никонову было под тридцать, и поезд уносил его всё дальше от городка, где последний раз видели живым и просто видели его дядю. Куча безделушек и ежедневник – младшая сестра Павла ворочалась на соседней койке, изучая наследство; парень же не разделял её озабоченности. Ещё яркое солнце пробивалось в окна, заставляя пассажиров отворачиваться от них, и взгляд Никонова падал на фотографию дядьки. Он подолгу вертел её по столу, но никак не мог запомнить лицо старика. Парень заново узнавал его всякий раз, как возвращался из коридора, прокуренный табаком, и один раз сестра не возмутилась по этому поводу – она спала; из-под ладони у девушки выглядывал дядин ежедневник, вот-вот готовый рухнуть на пол и в итоге свалившийся на голову её брата.

Павел пролистывал ту записную книжку с безразличием, пока бухгалтерские пометки не сменились в ней заголовком «Мои мемуары». Парень машинально пролистал ещё несколько страниц, дойдя до главы, обозначенной там, как «последняя». В тот самый момент койка его сестры заскрипела. Девушка что-то пробубнила себе под нос, и, спровадив вошедшую к ним в купе проводницу, Никонов возбуждённо придвинулся к окну. Он смочил горло чаем, после чего, схватив дядин дневник, провалился в закоулки чужой жизни…

Глава вторая

«Одним сентябрьским вечером меня угораздило вернуться домой раньше обычного. После прибытия в порт (я в ту пору промышлял грузоперевозками) мы с приятелями по обыкновению ломанулись в бар, но всё тогда пошло кувырком. Сначала подвёл диктор на радио, озвучив неугодный нам итог футбольного матча, потом товарищи вогнали меня в карточный долг, и, наконец, по этому поводу у нас случилась потасовка с экипажем траулера. В общем, бар я покинул слишком трезвым, чтобы стерпеть выходку своей жены… Кто бы ни подсунул ей то объявление о продаже цветочного магазина, мне пришлось забыть про мечту заняться яхтенным круизом. Катер да двое оборванцев в помощниках – вот и всё, на что хватило сбережений, после того как Наталья уговорила меня заняться цветами. Пожалел ли я об этом? Ну, по крайней мере, капитанская фуражка досталась мне с катером в подарок.

К собственному удивлению, не совру, сказав, что наше дело пошло в гору с первых месяцев. Магазин пользовался успехом, и этому способствовала хитрость: поставщиком была родня супруги с окраины Литвы. Мы единственные в городе перевозили такого рода товар по морю. Реклама какая-никакая! Цветы попадали на прилавки свежими, а затраты на топливо большей частью оплачивались третьей стороной: восемь лет я катал по Прибалтике одного профессора-богатея. Он был хорошим попутчиком, никогда не путался под ногами, не болтал лишнего. Профессор жил в своём мирке – человек цифр, неприкасаемый и скучный. Наверное, просто наш с ним статус сильно разнился. Когда он получил признание в физике и при событиях осени шестьдесят первого года уехал за границу, это стало очевидным.

Много бед свалилось на Балтинск после усиления властями мер в отношении тунеядства. Желая повысить занятость, они расширили нашу фабрику обуви, и в редкие ночи горожан тогда не будили сирены, запах гари и звон разбитого стекла. «Борцы за безработицу», как шутили газетчики, насолили многим, прежде чем шайку арестовали. Нам с Натальей от них тоже досталось: люди переезжали семьями, закрываться приходилось засветло, а товар часто залёживался до порчи. С какой стороны ни посмотреть, доход падал. Возможно, мне стоило брать подработки, как настаивала жена? Может, имело смысл свернуть цветочную мороку и последовать примеру профессора, но… Наверное, на шестом десятке лет я возомнил себя чересчур старым, чтобы меняться. Мы, корабельщики, ставили на удачу и шулерство. Картёжные посиделки пахли деньгами, правда, нередко среди нас появлялись чужаки с сомнительной репутацией. Иногда они играли, чаще просто отсиживались на складах, никому не доставляя хлопот, а я потом узнавал их на розыскных листовках. Однажды мне выпал куш на таких проходимцах. Ничего особенного для человека в достатке, и всё же досадно было узнать в мерзавцах, спаливших наш магазин, собственных должников.

Тем утром Наталья покинула отделение милиции до окончания разбирательства. Чемоданы с моими вещами стояли у порога, когда я вернулся домой.

У нас бывали ссоры и прежде, но вот плату за снятую мной комнатку в местной гостинице хозяева потребовали во второй раз. Два месяца я пытался наладить с супругой отношения, а её осведомлённость моими азартными забавами всё росла; наш сын перестал отвечать на звонки. Я не сомневался, что рано или поздно это закончится, и попадись мне молодец, убедивший Наталью начать новую жизнь… Без моего в ней присутствия, разумеется. Она как-то зашла в гости, на удивление смирная и сдержанная. Сказала, что всё кончено, что хочет разойтись мирно, и, говорят, когда её теплоход отчаливал, Наталья оглядывалась на город в объятиях какого-то морячка.

Восемь лет супруга посвятила своему цветочному магазину. Совсем ничтожный срок на самом деле, если вспомнить, сколько времени и сил она отдала мне. Юридическая макулатура да один-единственный уцелевший в пожаре бутон белой розы – вот и всё, что осталось у меня от её дела, и мысли об этом не дают заснуть по ночам. Наверное, Наталья всё же перевоспитала меня.

Я не брошу попыток найти и вернуть жену, а потому считаю уместным прекратить эту писанину. Чем бы всё ни закончилось, дорогие племянники, надеюсь, развязку моей истории вы узнаете при лучших обстоятельствах. Надеюсь, правда не будет горькой, и всё это вас чему-то научит. Подвожу черту. С наилучшими пожеланиями, ваш дядя».

Фото автора

Глава третья

Закатное солнце уже не обжигало глаза, когда точка в дядиных мемуарах переключила внимание Павла на окно. Он не обиделся от того, с какой колкостью сестра выхватила у него дневник; исполнил прихоть вояки, заглянувшего в их купе за огоньком, и тут же забыл о нём. Поезд замедлял ход. Огни конечного пункта уже мерцали на горизонте и, лихорадочно расстегнув на рубашке верхние пуговицы, Никонов ринулся в коридор. Холодная вода вернула его лицу краски жизни. Похаживая от одного края вагона к другому, с неприкуренной сигаретой в зубах, парень рассеянно смотрел, как на занавесках играют блики станционных фонарей, а в его мыслях бушевало смятение.

Дядьку Павла долго искали. Весной шестьдесят второго года старик отчалил на своём катере в неизвестном направлении, и выловленная в Балтике оснастка судна решила судьбу цветочника, его признали погибшим. Открытки на дни рождения, желтеющие в шкафу письма, призрачные образы из детства – Павел пытался вспомнить всё о родственнике, но вот колёса поезда заскрежетали, и, теснимый пассажирами, он наткнулся на сестру. Девушка была расстроена. Дневник их дядьки лежал закрытым на постели, и Никонов не сумел вытянуть из себя ни слова в ту минуту. Вздохнув, он с грустью пожал плечами… А спустя несколько недель Павел нянчился с детьми, как вдруг в его квартире запищал дверной звонок. За порогом горбился почтальон; в его руках была бандероль с маркой, какую видеть раньше Павлу не доводилось. Он распаковал посылку и, с недоумением открыв пестрящую в ней зеленовато-бежевую коробочку, улыбнулся.

Там лежал засохший бутон белой розы.

6. СЕРДЦЕ МЯСНИКА

Глава первая

Стояла августовская заря тысяча девятьсот шестьдесят третьего года. По оживающему балтинскому рынку с рёвом нёсся фургон. Он въехал во двор мясной лавки, и супруги-зеленщики, чей магазин стоял напротив, ухмыльнулись, когда из фургона, в спешке надевая фартук, вылез упитанный огненно-рыжий мужчина.

Мясник был не в духе тем утром. На самом деле он был не в духе во многие утра, дни и, как минимум, вечера, чтобы кого-то этим удивить. Шпана растащила колёса с его фургона, заждавшийся поставщик начал привередничать – зеленщиков не волновало, почему сосед так и не починил их скамью, на которую в потёмках наехал. Радио мясника громыхало вовсю, пока тот занимался разгрузкой. Кто-то мог подумать, что в этом не было злого умысла, но от бессилия супругов докричаться до него по лицу торговца скользила ухмылка.

Геннадию было пятьдесят два, и беспардонность давно стала его вторым именем. Заворачивал товар, разговаривал, даже копошился в кассе он так небрежно, как не подобает человеку за прилавком. Но всё же, любил ли мужчина своё дело или дело любило его, он выглядел по-настоящему живым в своей лавке: всегда с красным и запотевшим от суматохи лицом, охочий до болтовни. По другую же сторону витрины пыл в глазах торговца угасал. Такой шумный и грандиозный, он сливался с округой, где только голодные коты да кошки преследовали его любящими взглядами. После работы Геннадия частенько видели в пивной, одиноко сидящего за одним и тем же столиком у выхода и уходящего после первой кружки. По дороге домой он замедлял шаг перед каждой телефонной будкой. Обычно так и не решался набрать заветный номер, однако и в ином случае вешал трубку сразу после встречного «алё!» Говорят, мучимый совестью мясник звонил домой…

Он не на такую жизнь надеялся, уезжая из родительской деревушки. С отцом и братьями Геннадий держал там кузницу, к которой никогда не питал привязанности, и однажды после очередной производственной травмы его осенило, что два развода за спиной – не приговор. Мужчина уже представлял, чему посвятит жизнь. Мясной деятельностью он увлёкся ещё во втором браке. Как ни удивительно, благодаря тестю, бывшему уважаемым в деревне мясником. Тогда, на пятом десятке лет, Геннадий и нашёл своё призвание. Его домочадцы такой перемене не обрадовались, но мужчины в той семье стоили друг друга.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.