# Долгожитель

Татьяна Филатова

Разные истории из разных эпох о разных людях – что их объединяет? Какие-то дорожки обрываются, какие-то, делая круг, возвращают в самое начало, а какие-то переплетаются в один долгий путь, у которого нет конца. Что же может быть общего у современного бизнесмена и хозяина усадьбы XVIII века, или у советского сыщика и парня, что жил на Руси немногим позже её крещения? Один исток? А может, общая охота?

## Часть 1

### Глава 1

Одни из многих

В нос ударил запах ладана и горящих свечей. За окном шумел дождь, гремела гроза, но молнию он видеть не мог – ставни были плотно закрыты. Никаких звуков внутри, ничего, что говорило бы о том, что рядом есть люди. Это замечательно. Пересуды ни к чему. Он тихо выбрался, положил на свое место заранее уготовленные мешки с картошкой и закрыл крышку.


Все горевали по своему барину: женщины тут и там плакали, мужики – обсуждали, какая же дальше судьба их ждет. Барин Андрей Петрович был добрым, честным и справедливым, крестьян не обижал, защищал и заботился о них, насколько мог заботиться человек его положения. Старожилы помнили его отца, который так скоро и загадочно скончался лет двадцать пять тому назад. Тогда-то и приехал его сын – Андрей, так на батьку своего похожий. Приехал и принял отеческое гнездо в свои владения. Надо сказать, что и отец Андрея Петровича тоже был добрым хозяином, а потому люд простой тогда боялся того, что ждет их после кончины барина.

При жизни Андрей Петрович завещал все свое имение внучатому племяннику, которого из домашних никто никогда не видел. Однако хозяин часто рассказывал о нем, говорил, что непременно оставит ему в наследство поместье свое, ведь считает его достойным человеком, хоть и весьма юным. Стоит отметить, что сам молодой барин до того из Москвы не приезжал к дядюшке ни разу, а вот Андрей Петрович нечасто, но ездил к любимому племяннику.

Своей семьи барин не имел. Разные слухи про него ходили, но ни один не подтвердился. А как занемог Андрей Петрович, так отправил письмо в Москву племяннику, причем самолично на почту отвез – видать, хотел напоследок в седле посидеть.

Лекаря принял он лишь единожды. Сказал тому, что сам знает, чем болен, ведь батюшка его от такой же хвори помер. Что это за хворь – доктор так не понял и не узнал, однако Андрей Петрович заверил его, что водится в его роду некая болезнь, которая со временем прибирает к себе всех членов семейства. И барин был уверен наверняка: пришло его время.

Одного лишь хотел: племянника своего дождаться, чтобы лично дела свои ему передать. Да не успел. Утром нашли бездыханное тело Андрея Петровича, помыли его, переодели, положили тело в гроб, им же заранее и приготовленный, да отнесли гроб в часовню. Под часовней барин года два назад велел погреб соорудить да картошку с морковкой там хранить. Не спорил никто – кому оно мешало?

А наутро пришел Григорий. Странное дело: сам пришел. Сперва все удивились, насторожились. Но новый барин показал письмо от Андрея Петровича, ему адресованное, где он просит любимого племянника, сына своей кузины, скорее приехать к нему в усадьбу да со стариком больным проститься. К письму прилагались и другие бумаги, скрепленные печатью и подписью Андрея Петровича. Григорий объяснил отсутствие личных вещей тем, что в грозу повозка сюда бы не доехала, а потому пришлось ее оставить по дороге у добрых людей на сохранность. Сам же молодой барин спешил к дядюшке и очень огорчился тому, что опоздал.

В том, что в усадьбу приехал именно родственник Андрея Петровича, никто не сомневался: Григорий был очень похож на своего дядюшку. Родство не вызывало сомнений, да и все необходимые бумаги при нем имелись. За вещами барин решил ехать уже после того, как предадут покою бренное тело Андрея Петровича в семейном склепе, а пока воспользовался его одеждой. Как ни крути, все, что принадлежало усопшему барину, отныне стало собственностью Григория.

Не менее часа пробыл Григорий в часовне, прощаясь с дядюшкой. Много в тот день в усадьбе слез пролилось, но уже после погребения за поминальным обедом молодой барин предстал перед всеми, кто верно служил Андрею Петровичу, и пообещал им, что будет заботиться об усадьбе так же отвержено.

Барин, как и говорил, через три дня взял лошадь и отправился за своими вещами, а уже к вечеру вместе с ним приехала целая повозка, груженная сундуками. Дворовые шутили между собой, что в таких нарядах барину здесь негде будет красоваться: чай, не столица. Но и барин, нужно заметить, одевался скромно, словно решил отдохнуть от большого города.

Первое время Григорий, по батюшке – Николаевич, вел жизнь затворника: горевал по дядюшке и подробно вникал в его дела. Поверенный оформил все бумаги, отметив, что дела покойного Андрея Николаевича находятся в полном порядке, и Григорий официально вступил в наследство.


***

За окном бушевала гроза. Молния то и дело освещала комнату, ведь он никогда не задергивал шторы. К чему? – его квартира находилась на семнадцатом этаже, рано утром лучи рассвета озаряли кухню, но никак не спальную. Поэтому шторы всегда были раздвинуты.

Он лежал на кровати и обдумывал события минувшего дня. Редко ему приходилось волноваться из-за своего прошлого, но сегодня был именно такой случай. Хотя это трудно было назвать волнением: так, пережитые в момент неприятные эмоции, не более. В письме, что он получил сегодня днем, были слова, которые напомнили ему о том, кто он такой.

«Уважаемый Дмитрий Сергеевич. Выражаем глубокую обеспокоенность Вашим непрофессионализмом: нам стало известно, что в прошлом месяце было обнаружено крупное захоронение человеческих останков за чертой города. Разумеется, идентифицировать тела уже не представляется возможным, что не может не радовать, однако же, в кармане брюк одной из жертв каким-то образом сохранился билет на поезд из Москвы до Воронежа за апрель 1977 года. Это крайне непредусмотрительно с Вашей стороны. Надеемся, что впредь подобная халатность не повторится. С уважением, администрация».

– Какой бред, – сказал Дима сам себе вслух ухмыляясь. – Семьдесят седьмой год… Как это вообще можно связать со мной? Администрация… Вот же придумали название! Секта или кружок по интересам – не более того.

Молния снова осветила комнату и мужчину, что лежал один на широкой двуспальной кровати. Он смотрел на свое отражение на натяжном потолке черного цвета, обдумывая абсурдность ситуации: люди, которых он, возможно, никогда не видел, в письменном виде предъявляют ему претензии по поводу преступления, совершенного почти пятьдесят лет назад. Если верить его паспорту, то Лукьянов Дмитрий Сергеевич родился спустя ровно десять лет после того, как в 1977 году поезд из Москвы до Воронежа отбыл без одного из пассажиров, приобретшего на него билет.

Так при чем тут Дима?

Утром он открыл балкон, и свежесть после ночного дождя ворвалась в комнату. Дима почистил зубы, включил кофемашину и заглянул в холодильник. Там были яйца, молоко и говяжья печень.

– Негусто, – сказал он и достал молоко, чтобы взбить его для кофе.

О письме он уже не вспоминал, переместив его в папку «Спам».

Пробки в восемь утра – обычное дело. Именно в это время Дмитрий Сергеевич привычно листал ленту новостей, чтобы быть в курсе того, что происходит в мире, хотя и знал, что чего-то принципиально нового там все равно не произойдет. Днем на работе на чтение новостей он вряд ли найдет время, а привычка читать по утрам газеты сменилась привычкой листать новостные канали в телефоне.

– «Пропала девочка», – прочитал вслух Дима и стал более подробно изучать новость о пропавшем ребенке. Судя по новости, произошло это относительно недалеко от района, где он живет: девочка двенадцати лет накануне днем ушла из школы, но до дома так и не дошла.

Он не любил подобные истории. Когда пропадает взрослый человек – это одно, но, когда исчезает ребенок, который никак не может за себя постоять – это уже совершенно иная история. Разумеется, Дима знал, что большинство подобных случаев заканчивается благополучно: ребенок нагуляется или же, импульсивно решив уйти из дома, испугается, и через день-два вернется домой, где его будут ждать убитые горем родители, которые, после радости и счастья, испытают желание собственноручно «выбить дурь» из нерадивого дитя.

Но здесь было нечто другое, и Дима это знал.

Подобный случай в этой же окрестности произошел три года назад: связала ли между собой эти два исчезновения полиция – Дмитрий не знал. Возможно, что да. Но девочки этого возраста пропадали недалеко от того места и ранее, Дима не мог вспомнить, когда именно, но был уверен, что за последние три десятка лет в этом и других близлежащих районах было в общей сложности не менее десяти подобных случаев. Тела девочек так и не были обнаружены.

За спиной уже несколько секунд десятки машин издавали противный звук, сигнализирующий водителю впереди стоящей машины, что он вот-вот напросится на неприятности, если сейчас же не начнет движение. Дима отложил телефон, надавил на педаль газа и переместился на несколько десятков метров вперед, чтобы снова на какое-то время там застрять. Утренние пробки давно стали ежедневным ритуалом испытания на прочность нервных систем сотен тысяч человек.

В офис Дмитрий Сергеевич опоздал примерно на полчаса, что было крайней редкостью. Однако иногда он мог себе это позволить, ведь директору компании никто не сделает выговор за опоздание. Штат офисных сотрудников начислял в себе около тридцати человек, примерно столько же – на производстве. Еще десять лет назад, будучи еще молодым, но уже весьма успешным человеком, Дима основал небольшую компанию по изготовлению упаковок, однако уже за пять лет он смог достичь весьма внушительных успехов и выйти в десятку лидеров в этой области по всей стране. Его предприятие принимало заказы у крупных фирм, разрабатывало для них дизайн, подбирало материалы, изготавливало заказ весьма крупными тиражами. Все было налажено и работало как часы, но Дмитрий Сергеевич приезжал в офис и лично вел большинство дел пять дней в неделю.

– Ваш кофе, – с улыбкой зашла в кабинет Наташа – его секретарь.

Шеф поблагодарил девушку, и она, как всегда, в ответ одарила его слишком милой улыбкой. Наталья работала здесь уже три месяца, два из которых, немного осмелев, то и дело пыталась закадрить молодого, весьма привлекательного и холостого начальника. Другие сотрудники лишь посмеивались с нее, зная, что ничего у этой девушки не выйдет – свою личную жизнь Дмитрий Сергеевич никогда не афишировал и уж тем более не заводил отношений на работе. К подбору сотрудников он подходил также весьма ответственно: в большинстве своем все, кто работал в его офисе, были люди семейные, при этом директор старался всячески поддерживать каждого, если в его семье случались какие-то проблемы, будь то тяжелая болезнь близкого родственника или помощь в организации летнего отдыха для ребенка.

Кто-то считал Дмитрия странным, кто-то объяснял его желание помочь другим некой компенсацией собственной совести за отсутствие своей семьи, но все сходились в одном мнении: их директор – это честный и ответственный человек.

Иногда, примерно один раз в два месяца, Дмитрий на неделю уезжал. На время его отсутствия все его обязанности выполнял его заместитель, зная, что в эти дни шефа беспокоить нельзя. Никто уже давно не задавался вопросом: чем занимается их директор в это время. В конце концов, он, как и любой другой человек, имеет право на личную жизнь.

О подобном отпуске он объявил и в этот раз.

– Меня не будет дней пять-семь, может – меньше, – сказал Дима Илье, своему заму.

– Да, без проблем, шеф, – ответил тот. – Я в курсе всех текущих договоров, встречи проведу сам. Не волнуйся, отдыхай, занимайся своими делами…


***

Матвею Демидовичу было уже за семьдесят. Он искренне надеялся прожить еще лет десять и лично испытать: что же такое смерть в глубокой старости. Но не сложилось. Началась война.

Когда в их деревню пришли немцы, Демидович не боялся. Он ждал. Многие в деревне знали Матвея, как старого, но сильного мужика, обладающего отменным здоровьем. Поговаривали, что до революции у Демидовича было немалое богатство, которое дед схоронил где-то в лесу, но правда ли то – никто точно не знал. До того, как немцы изрешетили тело Матвея Демидовича из пулемета, дед и сам успел двоих или троих из своего ружья пристрелить.

– Эх, не судьба мне, видать, своей смертью помереть… – пробормотал он перед кончиной.

Его, вместе с остальными убитыми жителями деревни, сгрузили в общую кучу. Дома немцы сожгли, женщин некоторых угнали с собой и ушли дальше…

Наутро, когда началась гроза и пошел дождь, смывая кровь с горы околевших тел, под мертвым весом кто-то зашевелился. Немцы уже были далеко, а потому не могли видеть парня, что пробирался из-под тел людей, с которыми жил бок о бок в одной деревне. Долго потом копал он под дождем, весь с ног до головы в грязи был, но похоронил всех убитых в общей могиле. А затем отправился в лес вместе с лопатой, туда, где дед Матвей когда-то схрон сделал. Стоит заметить, что на самом деле схронов у Демидовича было несколько: на случай, если один найдут – второй припрятан. И так в разных местах…

Наконец, лопата угодила во что-то твердое. Это был сундук, в каких зажиточные помещики когда-то хранили свои вещи. Но одежды в нем не было. Наполовину сундук был заполнен золотыми и серебряными монетами и другими предметами, выполненными из этих металлов. В углу расположилась небольшая серебряная шкатулка, в которой хранилась всего одна золотая монетка. А поверх всего этого в кожаных чехлах лежало три охотничьих ножа разного размера. Чехлы, как и рукоятки кинжалов, наверняка были когда-то мастерски выполнены на заказ и стоили немало: изящные узоры и зазубрины сразу бросались в глаза. Именно ножи и были изъяты из схрона Матвея Демидовича – то, что может пригодиться одинокому молодому человеку в лесу, в котором можно встретить как дикого зверя, так и немца. Остальное же он не тронул, закрыл сундук и, закопав его, прикрыл то место ветвями деревьев, обломанными от ветра во время грозы.

Когда через некоторое время он встретил в лесу русских партизан, то представился Нуждиным Андреем, рассказал им о своей деревне, о том, что выжил один из всех, а затем и сам вступил в ряды партизан. Не одно фашистское горло за те годы было перерезано теми охотничьими ножами. Андрей прошел всю войну, а затем, выбрав благоприятное время, смог перепрятать все схроны, которые когда-то прикопал Матвей Демидович.


***

Тяжелое время было. Тяжелое и смутное. Русь тогда под ногами своими опору не чувствовала, ибо и земля сама содрогалась. Черные тучи накрывали землю русскую, порабощая города, убивая одних людей, иных – угоняя на чужбину как скот. Простой люд знал, что уж лучше смерть, чем быть угнанным монголами далеко за пределы земли русской.


Все дома были сожжены вместе с людьми, в них заточенными. Девушек юных те нехристи губить не стали – с собой решили забрать. Детей лет от семи и выше также, дабы работать привыкали на новых хозяев в их земле.

Осматривая пепелище, один из душегубов услышал какой-то шум из-под пожарища. Расчистили они то место и обнаружили, что под домом был погреб, в котором сидел чудом выживший мужчина. Посмеялись от души, но вытащили бедолагу. Тот еще не был старым, да только уж больно исхудавшим и слабым.

– За что так с тобой? – спросил один из монголов, что знал русское наречие. Но парень не отвечал. Тогда привели к нему мальчонку лет двенадцати и спросили у него, кто это и за что его в погребе держали без еды и воды.

– Это Борислав, – ответил перепуганный парнишка. – Батька его ото всех схоронил, дабы не срамил себя и его пред людьми и Богом.

– Чем же он посрамил себя?

Мальчик лишь пожал плечами. Борислав стоял перед теми, кто только что сжег его дом и убили его родных, пускай те и держали его в погребе. Зла он на них за то не держал. Он понимал их и простил отца.

– Борислав, – протяжно сказал ему тот, что мог немного говорить по-русски, – свои от тебя отреклись, как же нам поступить с тобой?

Но Борислав с трудом держался на ногах. Глаза его впали, бледные скулы были обтянуты кожей, руки бессильно весели плетями.

– К утру сам подохнешь, – шепнул ему на ухо монгол, плюнул под ноги, громко рассмеялся и оставил стоять около пепелища.

Решено было до утра остаться недалеко от того места, где были сожжены дома, а наутро отправиться дальше собирать дань с несговорчивого русского народа. Но утром перед тем, как выйти в путь, отряд недосчитался двух человек. Искали их не менее часа и нашли: были те у самого леса, повисшие на толстых ветвях, и у обоих были перерезаны глотки и вспорото брюхо до самого верха. Ох, долго ругались и кричали басурмане, проверяли окрестности. Только мальчик в клетке так загадочно улыбался, глядя на страх в глазах нехристей. Улыбался да сестренку белобрысую по головке гладил.

– Правду, значит, тятя про дядьку Борислава мамке говорил, – шепнул сестре мальчонка.

Никого и ничего отряд монгольский не нашел. Да только, сколько бы они дозорных ни выставляли, а один-два басурманина все одно наутро оказывались выпотрошенными.

### Глава 2

Григорий

Григорий Николаевич мало общался с домашними, большинство дел предпочитал выполнять сам. Был барин крепким, статным, высоким и очень сильным. Между собой поговаривали все, что жениться бы ему надобно: вот, Андрей Петрович всю жизнь прожил один, и поместье отдавать племяннику пришлось. А были бы свои детки…

Да только новый барин, как и старый, редко усадьбу покидал. В город ездил сам, с собой никого не брал, гостей практически не звал, сам в гости особо не ходил. Но, как и дядюшка его, страсть, как любил охоту.

– Барин, как так-то? Почему сами? А ежели волки? А медведь? Задерут же… – причитали дворовые. – Не боитесь?

– Пусть зверь меня боится, – отшучивался Григорий Николаевич.

Собаки Андрея Петровича быстро привыкли к новому хозяину и во всем его слушали. И, сказать надобно, без добычи молодой барин никогда не возвращался: то косулю привезет, то оленя. И всегда уже освежеванного, выпотрошенного – бери да готовь!

– Дядюшке вашему в последнее время не так часто на охоте везло, – сказал Прокоп, забирая у барина кобылу. – Раньше всегда с добычей возвращался, а под конец несколько раз мимо выстреливал. Видать, зрение уже подводило, да здоровье… Барин брал меня с собой на свои последние вылазки. И, знаете, что странно?

– Что же? – спросил Григорий.

– Лекарь один в городе барину нашему сказал, чтобы хворь отступала, нужно у только что убиенного зверя печенку съесть. Прям так, пока еще кровь в ней. Вы уж простите, барин, что такое говорю вам…

– И что? Съел Андрей Петрович?

– Съел, прости, Господи, – Прокоп перекрестился. – Один раз съел при мне. Да, видать, не помогло ему… После того как на охоту выезжали, он такого больше не чинил. Да и охота уже была не та… Слаб Андрей Петрович день ото дня. Нам виду не подавал, на людях был весел, хотел казаться в добром здравии, но сам – все больше у себя да в библиотеке… Одно дело – лежит да читает. Есть мало стал, аппетита, видать, совсем не было. И глаза тускнели день ото дня…

По прошествии полугода после того, как дядюшка его преставился, отбыл молодой барин в Москву. Сам поехал, никого с собой не брал, вещей много тоже не взял. Сказал, дела у него там важные, как сделает все, так назад и вернется. Но в его отсутствие наведался в усадьбу некий человек, что представился другом Григория Николаевича.

– Отбыл барин, – сказал гостю Прокоп. – В Москву. Дело у него там.

– Надолго?

– Кто ж знает… Может, на месяц, может, на два. Как дорога будет… Как дела все свои там сделает. А вы что ж это – и не знаете об отъезде-то?

Не доверял Прокоп барину заезжему. И Григорий Николаевич никогда о нем не говорил. Сколько в усадьбе жил – никогда друзья не наведывались к нему. А тут, как только барин отбыл, так и на тебе!

Уехал гость ни с чем, а утром бабы Прокопа, одеялом прикрытого, нашли в конюшне. Сперва подумали, что тот без барина решил к бутылке приложиться, а потом будить его стали – а он уже и околел. Закричали на весь двор, что духу было, весь дом сбежался. Стали мужики тело Прокопа поднимать, а голова у него назад закинулась – чуть не отпала. Бабы по новой кричать стали, когда увидели горло его перерезанное, а затем двое и вовсе чуть Богу душу не отдали: без сознания грохнулись, когда, откинув в сторону одеяло, которым было накрыто тело, мужики обнажили грудь несчастного, в которой зияла дыра – из нее было вырезано сердце. И сердца его так нигде и не нашли…

Вернулся Григорий Николаевич через месяц после отъезда. Недобрые вести его с порога встречали. Рассказали ему все как было: и о барине странном, что другом хозяйским назвался, и о Прокопе несчастном, и о том, что гостя заезжего в смерти Прокопа винят.

– Слава Богу, – сказала одна из женщин, что служила при усадьбе, – вас, барин, дома не было… Он-то, Ирод тот, вас искал… Страшно представить, что было бы, если бы не уехали вы в Москву…

Да только Григорий так не думал, ибо знал, что, будь он в тот день в усадьбе, сейчас сидеть бы Прокопу на печи.

– Я снова должен отбыть, – сказал он на утро. – Ненадолго. Дня на два, на три. Ворота закройте, никого не впускайте. Ежели какой гость снова заявится, то смело отвечайте ему, что барин ваш дал строгий указ без него никому не открывать, даже пускай и сам царь-батюшка пожалует.

Не хотели дворовые барина своего отпускать, боялись за него, чуяли неладное. Но кто ж ему указ-то?

А Григорий собрался, словно на охоту: оделся в удобное, ружье взял с собой да пару ножей охотничьих редкой работы – от дядюшки ему достались. Ничего дворовым объяснять не стал, просил только не волноваться за него, выбрал крепкую кобылку и уехал.


Чуял он его, знал, что и тот его чует. Сперва думал Григорий, что обидчика в городе найдет, но понял, что из города след его уже простыл, хотя и наследил он знатно: пьянчугу одного загубил, женщину, что вызвалась напоить с дороги уставшего барина, да девчонку малолетнюю лет одиннадцати. Наследил и скрылся в лес, дожидаться старого друга.

– Ну здрав будь, боярин, – смеясь крикнул он, когда заприметил приближающуюся к нему лошадь со всадником. – Какими судьбами в наших скромных владениях?

– Как смеешь приходить в мой дом? – суровым голосом, каким ни разу при домашних своих не говорил, спросил Григорий спешиваясь.

– Хочу и прихожу, – продолжал улыбаться тот.

– Зачем я тебе, Владимир?

– А я уж думал, запамятовал ты, как звать меня… Ты живешь, словно царь! И усадьба своя, и крестьяне свои, и полная конюшня! Я сам видел, – он снова засмеялся. – Несправедливо, не думаешь?

– Каждый сам выбирает себе жизнь, и сам вершит свою судьбу, – ответил Григорий. – Я строю свою, ты – свою. Я верю в то, что все зависит только от нас самих и от нашего выбора. Но ты не имел права заходить в мой дом и губить моих людей.

– Отчего же? – удивленно спросил Владимир. – Я свободный человек! Захожу куда хочу, беру то, что пожелаю… А тот мужик был со мной крайне нелюбезен.

– Уходи, и я забуду все, что ты здесь наворотил.

– А если не уйду? – Владимир хитро улыбнулся.

Григорий погладил лошадь, поцеловал ее, похлопал по шее, и та отбежала прочь. Владимир сидел на поваленном дереве рядом с догорающим костром. Подойдя к нему ближе, Григорий увидел за Владимиром связанного мальчишку подростка.

– Живой, – протяжно сказал Владимир, заметив, что Григорий пристально смотрит на мальчика. – Пока живой. Это мои припасы.

– Не многовато ли? – грозно спросил Григорий.

– Ты прав, мой друг! Как всегда – ты прав! Я просто обязан с тобой поделиться! Что ж это я? Ты ко мне в гости зашел, а я не встретил гостя, как подобает! Даже не угостил ничем! Ух, нехорошо, нехорошо… Простите меня, барин, великодушно…

С этими словами Владимир вытащил из сапога нож и уже направился к мальчику, который лежал без сознания, однако Григорий опередил его и уже через мгновение был вплотную рядом с Владимиром: тот и опомниться не успел, как в его грудь по самую резную рукоятку редкой работы вошел охотничий нож.

– Ты не смеешь, – прошипел он Григорию, отчаянно обхватывая его руки и пытаясь притом вонзить свой нож ему в спину.

– Еще как смею, – ответил Григорий и медленно пропорол грудину Владимира до самой шеи, – я же тоже свободный человек: прихожу куда хочу, беру то, что пожелаю…


Когда мальчишка стал приходить в себя, первое, что он увидел, – как какой-то человек огромным ножом отрезает голову другому человеку. Он пытался закричать, но не смог: во рту у него был кусок тряпки, что еще Владимир ему туда затолкал. Мальчишка стал извиваться на земле, пытаясь подняться, и Григорий это заметил.

– Не бойся, – сказал он спокойным, ровным и низким голосом, – я тебя не обижу. Ты помнишь, как этот человек, – он указал на уже отрезанную голову Владимира, лежащую рядом с его телом, – тебя похитил?

Мальчишка утвердительно закивал. Слезы и сопли текли по его лицу, грязь налипала на щеки. Рядом трещал костер, и языки пламени отражались в блестящих голубых глазах мальчика.

– Так вот, – Григорий продолжил возиться с телом Владимира, – этот человек хотел тебя убить, хотел, да не успел. Я ему помешал. Сейчас я закончу с ним, а ты, – Григорий повернулся к пареньку и указал в его сторону окровавленным ножом, – забудешь все, что здесь видел. Мамке скажешь, что заплутал в лесу. И никому ни слова. Понял меня?

Мальчик отчаянно кивал, прекратив извиваться.

– Вот и славно, – улыбнулся Григорий. – Да не бойся ты. Незачем мне тебя жизни лишать. Отвернись лучше. Сейчас закончу, развяжу тебя, да пойдем. По дороге хлеба дам – у меня в сумке два куска больших имеется.

Мальчик, продолжая беззвучно плакать, стал отворачиваться, чтобы не видеть, как именно этот человек «закончит» с тем, кто его самого похитил. Он еще не разобрался для себя: верить ли незнакомцу, ведь он все еще остается связанным, но верить отчаянно хотелось, потому что хотелось жить. Перед тем как полностью отвернуться, он успел заметить, как человек с ножом вытащил из груди мертвеца что-то большое и красное. Через мгновение раздался шкварчащий звук. Мальчишка понял, что сердце мертвеца было брошено в костер, а затем был еще какой-то звук, и вокруг завоняло горелыми волосами – голова была отправлена в огонь следом за сердцем.

– Вот теперь точно он уже никого не обидит, – все тем же спокойным, размеренным голосом сказал Григорий. Он оторвал от одежды Владимира кусок ткани, вытер насколько смог, начисто свои руки, тоже бросил тряпку в огонь и принялся развязывать мальчишку.

– Не бойся меня, – глядя в его голубые глаза, повторил он.

Мальчик дрожал от страха. Как и обещал, Григорий дал парню два куска хлеба, сало и огурец.

– Поди, со вчера голодный?

– Три дня не ел, – ответил мальчик дрожащим голосом, затем поблагодарил барина и принялся наскоро жевать.

Это были единственные слова, которые он сказал Григорию.

На свист прибежала лошадка. Григорий сел в седло, помог парню взобраться на лошадь и вывез его из леса.

– До города час дороги, дойдешь, – сказал он, остановившись на развилке. – И помни: никому ни слова.

Парень снова закивал, вытер нос, молча поклонился, развернулся и побежал в сторону дома. Григорий знал, что он ничего и никому не расскажет. Из страха. А ежели кому и расскажет – так кто поверит?

Лошадь шла медленно, гнать ее Григорий не хотел. К чему? Спешить уже было некуда, дом в безопасности. А Владимир… Сожалел барин о содеянном, но верни он время вспять – поступил бы так же. Владимир был жестоким человеком, зверем, убивавшим не только для пропитания, но и для удовольствия. Страх мальчишки питал его, внушал чувство всемогущества. Григорий знал это и не мог допустить, чтобы Владимир продолжал убивать всех налево и направо. Да еще и где? – рядом с домом самого Григория!

– Зачем ты приходил? – бормотал он себе под нос. – Что тебе от меня было нужно? Лет сто не видел тебя, еще бы столько же не видеть… Так нет же, пришел!

Он ехал и думал о том, будут ли у него проблемы после убийства Владимира. Но шло время, а Владимира никто не хватался. Григорий решил, что это сошло ему с рук, и продолжил жить так, словно ничего и не было. Пару раз в месяц он ездил на охоту и всегда возвращался в добром расположении духа, бодрым, жизнерадостным и довольным.


Примерно спустя год после того, как Григорий Николаевич вырезал из груди Владимира его сердце, отрезал ему голову и сжег все это в огне, он получил письмо, в котором его приглашала весьма знатная семья из соседней губернии на праздник по случаю совершеннолетия их дочери. Григорий хотел ответить отказом, но все же решил принять приглашение.

– Верно, барин, – болтала кухарка, подававшая на ужин одинокому хозяину дичь, им же убитую, – поглядите на юную барышню, глядишь – слюбиться… Не подумайте, что нос не в свое дело сую…

– Суешь, – улыбнулся Григорий.

– Простите, но вы еще молоды, а живете как затворник! Вон, дядюшка ваш, царствие ему небесное, говорю вам: от грусти помер. Негоже человеку одному быть. Жена нужна ему, детишки. Так и вы… Жениться вам пора!

– А откуда тебе знать, – спокойно ответил барин, глядя в тарелку, – может, я уже был женат до переезда в усадьбу?

Кухарка замерла, поставила на стол то, что держала в руках, округлившимися глазами посмотрела на хозяина и трижды перекрестилась.

– Простите, Григорий Николаевич, Христа ради молю, простите меня, дуру. Болтаю, не думаю.

– Ничего, все в порядке. Ступай…


Собирался Григорий Николаевич основательно, знал, что едет не на один день. Взял все и для охоты: наверняка хозяин того дома предложит гостю выехать на косулю, когда узнает, что Григорию это по душе. Из украшений, что хранились под замком еще до его появления в этом доме, выбрал дорогой и старинный гребень работы чужестранных мастеров в подарок юной имениннице. Виды он на нее и ее положение не имел, ему вполне хватало того, чем сам располагал, однако среди людей, помимо крестьян, появляться иногда все же стоило.

Вопреки привычке путешествовать в одиночку, на этот раз Григорий поехал экипажем. Светский визит подразумевал соблюдения рамок приличия.

Как и ожидалось, Григория встречали, как встречают зятя, несмотря на то, что ни он, ни предполагаемая невеста, никогда не виделись. С отцом ее он знаком был: тот приезжал после кончины Андрея Петровича, дабы выразить соболезнования и поприветствовать нового хозяина усадьбы. Видимо, тогда-то еще почтенный гость и присмотрел в лице Григория мужа для своей дочери.

Анастасия, на чей день рождения и приехал Григорий Николаевич, была проинструктирована папенькой везде сопровождать гостя, уделяя ему гораздо больше времени и своего внимания, нежели другим гостям. Григорий понял это, и, в свою очередь, старался, не обидев Анастасию, проводить больше времени именно с ее отцом, а не с ней. Как он и ожидал, общей темой для разговора стала охота.

В какой-то момент беседы Григорий насторожился, как собака на вылазке, повернул голову, словно прислушивался к чему-то.

– Что-то не так, Григорий Николаевич? – спросил хозяин дома.

– Все замечательно, – улыбнулся Григорий. – С вашего позволения, я ненадолго выйду во двор. Хочу немного пройтись.

– Как скажете. Позвольте предложить вам в сопровождающие мою дочь. Она с радостью покажет наш прекрасный сад за домом!

– Благодарю, но мне нужно немного побыть одному, – почтительно ответил Григорий. – Не хочу утруждать юную Анастасию моим скучным молчанием, а мне необходимо обдумать одно важное дело.

– Именно сейчас?

– Увы – безотлагательно, – ответил Григорий. – Я запамятовал… А сейчас на память вдруг пришло. Прошу меня простить…

Стояла теплая майская погода. Сад и вправду был прекрасен: деревья цвели, и благоухание от их цветения разносилось по всему двору этого прекрасного поместья. В саду стояла беседка, в которую, Григорий был уверен, его бы и повела Анастасия для уединенной беседы: девушка, как и ее родители, была настроена решительно. Но сейчас в беседке сидела совершенно иная особа: она-то, вернее, пульсация, исходившая от нее, неуловимая простому смертному человеку, и привлекла все внимание Григория.

– Мы знакомы? – спросил он, подходя к роскошной даме лет тридцати.

– Елена Ржевская, – ответила женщина, протянув свою руку в перчатке Григорию для поцелуя. – Княгиня Ржевская, – уточнила она.

Григорий представился, склонился перед сидящей на скамейке княгиней, поцеловал ее руку, выпрямился и убрал свои руки за спину.

– Что вы здесь делаете, княгиня?

– Вас дожидаюсь, – менее учтивым тоном сказала Елена. – Знаете ли, Григорий Николаевич, забавные вещи происходят. Один мой хороший друг, который был мне близок, словно брат, в прошлом году отправился навестить своего знакомого, да так и не вернулся. Всегда возвращался, а тут раз – не вернулся. Это что ж получается, Григорий Николаевич? Старых друзей со света белого выживаем? Голубчик, так не годится.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, княгиня, – сказал, улыбаясь, Григорий.

– Все ты понимаешь, – весьма грубым голосом ответила та, глядя прямо в глаза Григорию. – Я могла бы всех своих собак с поводка на тебя спустить. Одно мое слово…

– Отчего ж не стала? – перебив даму, лукаво спросил ее Григорий и присел перед княгиней, чтобы поравняться своими глазами с ее. – Страшно стало?

– Ты не имел никакого права убивать Владимира.

– Этот идиот заявился в мой дом, убил моего слугу, затем отправился в соседний город и продолжил без разбору убивать там. А мне это ни к чему. Вот что я тебе скажу, дражайшая княгиня Елена Ржевская. Ежели еще хоть один твой пес сорвется с цепи и прибежит метить рядом с местом, где я живу, его постигнет та же участь – участь безродной дворняги. Я вырежу его сердце, отрублю ему голову и скормлю их своим гончим. Уяснила?

– Тебе этого не простят, – прошипела Ржевская.

– А мне и не нужно ваше прощение, – все так же с улыбкой ответил Григорий и выпрямился, – меня не испугает твой статус. Знать бы только, а князь-то знает, чем промышляет его женушка, пока тот отбывает из дома? Знает ли он, почему наследника она ему подарить не может?

– Прекрати! – Елена была готова сорваться на крик.

– Милая княгиня, – Григорий снова взял ее руку и поцеловал. – Прошу, соблюдайте приличие: не к лицу такой даме столь грубый тон. Был рад познакомиться и пообщаться с вами. Однако лишь самую малость. Надеюсь, что подобная честь мне больше не выпадет. Настоятельно рекомендую испробовать гусиную печень, что здесь сегодня подают: изумительное блюдо! Также осмелюсь рекомендовать не пробовать ничего иного, более свежего. Ибо я, дорогая княгиня Елена, здесь – желанный гость, а значит, ежели потребуется, постою за тех, кто меня пригласил, как за своих. Что же касается вашего друга… Прискорбно, но так, увы, случается, когда животные порывы и дурной характер берут верх над моральными принципами. Ежели наутро хозяева замка недосчитаются кого-то из прислуги или гостей, боюсь, князю Ржевскому придется погоревать какое-то время, пока не найдет себе более юную женушку.

– Вы угрожаете мне? – пыл княгини явно сошел, и она отчаянно пыталась не выдавать страха перед Григорием.

– О, что вы, конечно, нет! Всего лишь говорю вам о моей непоколебимой приверженности порядку. А теперь, с вашего позволения, разрешите откланяться. Меня ждут в доме.


Отец Анастасии предложил Григорию Николаевичу погостить у них несколько дней, дабы непременно отправиться на охоту. Григорий принял предложение, но перед этим счел необходимостью поставить отца девушки в известность, что не намерен жениться на его дочери.

– Не сочтите это неуважением к вам и к вашей семье, – сказал Григорий, – но у меня была любимая. К сожалению, она умерла. Прошло уже много времени, но я все еще не могу оправиться, а потому брак с Анастасией будет несправедливостью по отношению к ней.

Хозяин дома поблагодарил гостя за честность, сказал ему, что передаст сказанное им своей дочери, заявил, что он сожалеет и будет рад, если Григорий передумает, однако отказываться от запланированной охоты в прекрасной компании все же не стал.

Княгиня отбыла уже на следующее утро несолоно хлебавши, Григорий Николаевич же – спустя пять дней в прекрасном настроении.


Дома все было по-прежнему. Григорий неустанно пекся о благополучии усадьбы, иногда уезжал на непродолжительное время, объясняя это семейными делами.

– А у вас из родни кто есть, барин? – спросили как-то его дворовые. За наглость это не счел, ведь чаще всего общался с ними, как с равными себе, или же сам выступал равным им, когда нужно было, к примеру, из-под телеги старика придавленного помогать доставать.

– Да никого, Марфа, – ответил Григорий Николаевич. – Матушка померла, когда сестру на свет Божий порождала, сестра тоже уже Богу душу отдала, а отец… Отца убили. Я тогда совсем юным мальчишкой был.

Охнула Марфа и другие, бывшие с ней, что барину постель перестилали, пока он рядом у окна книгу читал.

– Давно это было. Уже переболело.

– Вы как Андрей Петрович, царствие ему небесное, – Марфа перекрестилась, – тот тоже все сам да сам… И родителей в юности схоронил, и семьей не обжился. Вот только про вас рассказывал все время, мол одна надежда – Григорий мой, племянник. Мы, грешным делом, думали, сейчас приедет к нам из столиц барин молодой, начнет в усадьбе пиры устраивать один за одним, как в городе большом привык, а вы и не такой совсем.

– Это у нас семейное, – улыбнулся Григорий. – Я ценю покой и тишину. А в поместье, что от дядюшки мне досталось, мне спокойно.

– Один только Ирод был, – Марфа сделала вид, что сплюнула, – который Прокопа-покойника загубил. И Прокопу, рабу божьему, царствия небесного.

Григорий Николаевич строго так посмотрел на дородную женщину, что перебирала его перины.

– Он больше не заявится сюда, – сказал он, – никогда.

По спине Марфы холодок пробежал от взгляда барина: нельзя было тому взгляду не поверить. Враз она поняла, куда гость тот подевался и почему второй раз, когда барин вернулся, не заявился. Догадывались об этом все, но вслух сказать ранее боялись. А тут… Не по себе Марфе стало.

– Пойду я, барин, – сказала хозяину и, прихватив грязное белье, удалилась из спальни, когда другие продолжили застилать постель.

### Глава 3

Дмитрий

Он собирался уверенно, спокойно, без спешки. Выйдя из душа, Дима достал из шкафа чистую, белую футболку, с улыбкой в очередной раз взглянул на свое тату в виде медведя на правом плече до самого локтя и стал одеваться. Он очень долго обдумывал: делать ли татуировку, но решил, что хотя бы разок в жизни можно позволить себе подобную вольность. Почему бы и нет? К тому же работа была выполнена великолепно.

Для повседневной жизни Лукьянов Дмитрий Сергеевич использовал удобный, комфортный седан, для других нужд на подземной парковке у него стоял внедорожник. На нем он, как правило, выезжал с коллегами на рыбалку, на платную охоту с ночевкой в специализированных зонах, за город в коттеджные поселки. Заграницу он последние годы летал редко, а вот в русских горах и лесах отдыхал частенько. В основном – один.

Туристический рюкзак, дорожная сумка, охотничье ружье, на которое, разумеется, у Дмитрия имелись все необходимые документы, охотничий нож ручной работы, которому обзавидуется любой коллекционер холодного оружия, берцы, тактические перчатки. Да, Дмитрий Сергеевич собирался основательно, при этом уверенно и спокойно.


Дела о пропажи детей всегда были широко освещены в прессе, ведь они привлекают к себе максимальное количество внимания жителей, практически не оставляя равнодушных. Конечно, чаще всего подростки уходят из дома добровольно, а через какое-то время, разочарованные в столь коротком и в столь неудачном опыте самостоятельной жизни, с поникшей головой возвращаются в отеческий дом.

Но не в этот раз. Дима знал, что это не первый случай исчезновения девочки в этой округе, и провел собственное расследование. Он проверил данные из сети: три года назад примерно в пятидесяти километрах от места, где на днях пропала девочка по имени Вероника, так же бесследно исчезла еще одна: одиннадцатилетняя Даша, которую искали не менее трех месяцев, но так и не нашли. За четыре года до Даши еще немного южнее ушла в школу и не дошла до нее четырнадцатилетняя Марина. Марина была из многодетной неблагополучной семьи, где впоследствии родителей лишили родительских прав, а потому ее искали не так активно. В восьмидесятых годах, и об этих случаях Дима был весьма неплохо осведомлен несмотря на отсутствие в то время интернета, в тех же районах в общей сложности исчезло семь девочек возрастом от десяти до шестнадцати лет. Никого не нашли. Были ли еще исчезновения? Возможно. В девяностые годы была пара подобных случаев, но в сети о них нашлось слишком мало информации, которой было недостаточно, чтобы связать эти исчезновения вместе, а сам Дима, несмотря на то, что неплохо разбирался в сыскном деле, в то время был занят другими делами вдалеке от столицы и не мог слышать о них лично.

У него не было сомнений: за всеми этими делами стоит один и тот же человек. Судя по тому, что девочки стали исчезать здесь более сорока лет назад, сейчас этому маньяку-извращенцу должно быть не меньше шестидесяти лет. И Дмитрий мог поклясться, что он чувствовал его. Чувствовал не так, как остальных, а намного сильнее: тот словно звал Диму к себе, манил его, чтобы похвастаться, показать ему, на что он способен, чего он добился.

Верно ли было его чутье? Дима надеялся, что да. Раньше оно его не подводило, хотя он и давненько его не практиковал. Как бы там ни было, но рюкзак с охотничьими принадлежностями, сумка с ружьем, скотч, веревки и лопата лежали в багажнике внедорожника.


Он ехал не более часа в сторону выезда из Москвы. К подмосковным лесам Дима испытывал особую любовь. Ему было противно от того, что какой-то больной ублюдок оскверняет эти красоты, скрывая в них издевательства и убийства. Убийства детей.

Он чувствовал его вонь, причем это был весьма знакомый запах. Как опытная ищейка, натасканная на определенные ароматы, чаще – весьма неприятные, Дима приближался, почуяв знакомый. Но теперь этот запах действительно стал для него вонью…

Он приехал в небольшой поселок, расположенный в семидесяти километрах от Москвы. Нет, девочка исчезла не здесь – километров сорок западнее, но Дима знал, куда ехать. Это был частный сектор, дома в котором, вероятно, кто-то использовал, как дачи, и приезжал сюда лишь летом, а кто-то мог жить здесь и круглый год.

В лес вела прокатанная дорога и, проехав по ней совсем немного, Дима нашел вполне удобное место, чтобы припарковать машину. Он надел темную кепку и капюшон от куртки, на приготовленной заранее записке сверху он написал: «Жду в лесу». Выйдя в поселок, Дима решил не спеша прогуляться по трем имеющимся там улицам, делая вид, что присматривает участки, выставленные на продажу, а таких он там насчитал четыре. У одного из домов он остановился, прислушался к чему-то и улыбнулся. Подойдя к воротам, он вставил в ручку дверей записку, в которой написал имена всех пропавших девочек, начиная с восьмидесятого года и заканчивая последним исчезновением несколько дней назад. Оставалось только ждать.

Пока он сидел в машине, думал о том, почему же полиция даже не попыталась связать все эти исчезновения и выйти на предполагаемого похитителя и убийцу. Конечно, его чутьем они не обладали, но немного напрячься все же должны были.

– Ничего, – сказал Дима вслух, – разберемся. Не впервой…

Через час после того, как стемнело, со стороны поселка стали приближаться огни: в лес ехала машина. Ружье лежало на заднем сиденье, охотничий нож в расстёгнутом кожаном чехле Дима положил в правый ботинок. Еще один лежал на пассажирском сиденье справа.

Машина остановилась аккурат за машиной Димы, но из нее никто не спешил выходить: двигатель продолжал работать, фары ярко светили дальним светом. Дима заглянул в зеркало заднего вида, поправил свои темно-русые волосы и вышел из машины. Рядом стояла новая «Нива». Дима надел капюшон, убрал руки в карманы куртки и стал ждать. Терпения ему было не занимать, он уже давно привык никуда не торопиться и жить, не спеша. Прошло не больше минуты, когда водитель «Нивы» все же заглушил мотор и вышел из машины.

– Чего ты хочешь? – выкрикнул он, не сделав ни шагу в сторону Дмитрия и не закрыв дверь своего автомобиля. Рассмотреть его было сложно из-за работающих фар, но голос явно не принадлежал молодому мужчине.

– А ты? – спокойно спросил Дима.

– Зачем ты приходил ко мне?

– Ты и сам все понимаешь, – невозмутимо и даже как-то беззаботно ответил Лукьянов. – Не понял бы – не пришел бы.

– Так чего тебе от меня нужно?

– Имена, – сказал Дима. – Допиши недостающие имена в том списке.

– Не буду я ничего писать, – злобно ответил мужчина. – Тебе нужны деньги?

Дима выдавил из себя ироничный смешок, задумчиво оглянулся и на выдохе сказал:

– Прогуляемся?

– Никуда я с тобой не пойду.

– А я думаю, что пойдешь, – он продолжал улыбаться. – Видишь ли, я умею убеждать… Да и ты не в том положении, чтобы пререкаться со мной.

– Ты не из полиции, – более спокойным голосом сказал мужчина. – У тебя ничего на меня нет. А в полиции у меня есть связи, поэтому все, что ты захочешь выставить против меня, я смогу легко обыграть против тебя самого.

– Прогуляемся? – повторно предложил Дима, кивая в сторону леса.

– Куда?

– Туда, где спрятаны все девочки.

Мужчина рассмеялся. Смех прервался кашлем, каким часто страдают курильщики с большим стажем курения. Да, голос явно принадлежал человеку в возрасте.

– Вероника уже там?

– Какая Вероника?

– Которую ты похитил несколько дней назад, – голос Димы оставался все таким же спокойным.

– Знаешь, парень, ты мне изрядно надоел, – ответил мужчина и хотел быстро достать ружье, что лежало на водительском месте, но Дима его опередил: один из охотничьих ножей менее, чем за одно мгновение был извлечен из берцев, еще за одно мгновение глубоко вошел в левое плечо водителя «Нивы».

Мужчина взвыл, потянулся правой рукой к рукоятке ножа, но потом вспомнил, что хотел сделать до того, как нож пробил его плечевой сустав, и второй раз попытался ухватить свое ружье. В этот момент по его затылку пришелся тяжелый удар прикладом ружья Димы. Мужчина обмяк.


– Ты думал об этом месте, – где-то далеко, словно в другой вселенной, послышались чьи-то слова. Голос казался знакомым. – Ты прокручивал в своей голове маршрут сюда снова и снова, пока пытался заговорить мне зубы, думая о том, знакомо ли мне уже точное расположение этого… кладбища?

Глаза открылись. Сквозь мутную пелену они смотрели на молодого мужчину, что стоял рядом. Внимание привлекло то, что теперь на нем были надеты перчатки. Сам же водитель «Нивы» сидел теперь на земле, прислоненный спиной к дереву.

– Чего ты хочешь? – снова простонал он. Правая рука потянулась к левому плечу, что разрывало адской болью. Рука отекала, не слушалась, не двигалась, однако крови не было: на плечо была профессионально наложена повязка.

– Мне не нужно, чтобы ты истек здесь кровью, – сказал Дима.

Эти слова незнакомца со знакомым голосом вселили надежду.

– И я говорил уже тебе, чего я хочу, Александр Степанович, – продолжил Дима. – Мне нужен полный список. Я, конечно, неплохо изучил дела, сопоставил все факты, обнаружил сходства, но, боюсь, что мог упустить кого-то. Теряю хватку… Но, надеюсь, я не прав, и список из тринадцать имен тебе нечем дополнить, однако опасаюсь, что, к сожалению, это не так.

– Андрей Ильич? – удивленно сказал мужчина, всматриваясь в молодое лицо Димы. – Но как?

– Видимо, я слишком сильно приложился к твоей голове, – ответил тот.

– Одно лицо… Только тогда мне было лет, как тебе сейчас.

– Александр Степанович, – Дима присел на корточки рядом с мужчиной, – будьте добры, список…

Он положил перед немолодым мужчиной лист бумаги на планшетке, вставил в здоровую руку ручку и ткнул пальцем в белое полотно.

– Пиши, – сказал он.

Дрожащей рукой тот написал новый список из восемнадцати женских имен.

– Фамилии, – строго сказал Дима.

– Я… Я не знаю, – пробормотал Александр Степанович.

– Моя записка у тебя с собой?

Тот полез во внутренний карман куртки, достал записку Димы и дописал указанные в ней фамилии к тринадцати именам.

– Повторюсь: Вероника здесь? – спросил Дмитрий. Перепуганный дед отрицательно закивал головой. – Она жива? – спросил Дима.

– В подвале, – сквозь слезы ответил Александр Степанович.

– Тебе страшно? – Дима ехидно улыбнулся. Тот закивал головой. – Хорошо… Им тоже было страшно. Они здесь, я знаю, – он указал рукой на обширный пустырь, на котором они находились. – Сюда редко заходят люди, верно? Вглубь непроходимого леса почти четыре километра… Ох, как же я люблю лес! Но только не сегодня, и все благодаря тебе…

Дима из своего кармана достал телефон, принадлежавший Александру.

– Пришлось изъять, пока ты спал, – пояснил он. – Сейчас мы зафиксируем это место. Связь слабенькая, но все же ловится…

Он открыл в приложении карту местности, определил координаты и сделал скриншот.

– Это для твоих бывших коллег. Да, майор? – Дима снова убрал телефон в карман. – Удобно совершать подобные вещи, являясь стражем порядка, пускай уже и на пенсии? Интересно, свои собственные дела тебе выпадало расследовать? Или по этой самой причине их никто и никогда не связывал между собой? Мутим, товарищ майор? Хотя какой ты мне товарищ…

– Скажи, – прохрипел Александр Степанович, – Андрей Ильич – твой дед? Майор Андрей Ильич? Поэтому ты вышел на меня? Но ведь он давно умер.

– Зато я не умер, – злобным голосом ответил Дима, после чего надежда на помилование у майора на пенсии резко испарилась. Дима поднял лопату, что лежала рядом с ним, и бросил ее деду. – Копай, – сказал он.

– Я не смогу, и ты это знаешь. Ты перебил мне плечо.

Дима подошел вплотную к дереву, у которого сидел Александр Степанович, склонился ближе к нему, и таким же голосом, от которого у того мурашки побежали по всему телу, негромко сказал прямо на ухо: