Ирина Лазаренко
Драконов не кормить!

– Не существует в мире, чёртова мать, золотых драконов. Я-то знаю, о чём говорю!

– А что же в таком случае сидит на холме?

(Анджей Сапковский «Предел возможного»)

Глава 1

Холмы Айялы, первый месяц сезона сочных трав по эльфскому календарю

Верный способ потерять лицо навсегда и отнюдь не фигурально – получить по нему драконьей лапой.

Эфирный дракон Куа распластался по стене в совершенно не драконьей текучей позе, так что с десяти шагов его можно было принять за тень дерева мельроки. Тёмная чешуя не то пропускала, не то растворяла в себе звёздный свет, почти не вздымался живот при дыхании, и только горбилась, горбилась тень по мере того как приближались шаги человека из-за поворота. Легкие, словно танцующие, посторонний мог бы спутать их с эльфскими – но только не Куа, нет. Куа узнает эти шаги из тысячи. Раз, два, три, шорох травинок под ногами, уже почти слышно дыхание человека, который сейчас покажется из-за угла, четыре, пять, шесть…

Лунный свет выплеснул блики на золотистые волосы, тоже чисто эльфские, и Куа ударил человека в лицо с короткого замаха, вложив в него всю свою ярость…

И, увлекаемый силой этого замаха, едва не растянулся на траве: в последний миг Илидор ушёл из-под удара.

Куа приземлился на четыре лапы, как кот, тут же хлестнул Илидора длинным хвостом под колени, и почти успел, почти – свет ярче солнечного ударил в глаза, отчего те едва не лопнули, время загустело, как оформленный в заклинание эфир, и хвост замер на полдороги. Почти тут же сияние потухло и время потекло свободно, как прежде, и хвост Куа хлестнул-таки Илидора, но что толку: эта тварь уже стояла напротив в облике золотого дракона и утробно рычала.

Куа пригнул голову и зашипел, сделал шаг вперёд и вправо, а Илидор тут же – назад и влево, сохраняя дистанцию.

В одной из башенок бухнуло, открываясь, окно – драконы не услышали, до окна ли им было! Ещё шаг, ещё два, низкое грозное рычание и ядовитое шипение. Они кружили друг против друга по траве, залитой лунным светом, а над ними возвышалась северная стена драконьей тюрьмы Донкернас.

Драконы были похожи: невеликого размера, крепкие, длинношеие, длиннохвостые, четырёхлапые, морды вытянутые, челюсти широкие, клыки оскаленные. Тела перетекают по траве, как ящериные, а над ними трепещут полуразвёрнутые крылья, трепещут будто сами по себе, подвластные больше пронзительному ночному воздуху, чем драконам.

– Ты что, взбесился? – прохрипел Илидор.

Чешуя Куа – чёрная с голубым и сиреневым отливом, не вдруг и разглядишь его среди ночных теней, а чешуя Илидора – золотая, как весеннее рассветное солнце.

– Я тебе крылья переломаю, – прошипел Куа. – Ахасс!

Стремительным движением отбросил голову назад и опять вперёд, плюнул-клюнул в Илидора сформировавшуюся в глотке молнию и почти успел, почти: мощной пощёчиной золотой дракон сбил его движение и тут же сильно, коротко врезал плечом по челюсти снизу.

Куа поперхнулся собственной молнией – ощущение было как от удара коленом в лицо, дракон задохнулся, закашлялся, замотал головой, разбрызгивая слюну и слёзы, оглушённый звоном и болью. Илидор воспользовался моментом и запрыгнул на спину Куа, под звук «кх-х» распластал его на траве, словно прикроватный коврик, прижал передней лапой его шею, задними – крылья, второй лапой наступил между лопаток.

– Ты, придурок, – выдохнул он со взрыком, – что тебя покуса…

– Илидо-ор! Какого бзыря?! Слезь с него сей миг!

Рычание смолкло, как топором отсечённое, Илидор замер с полуоткрытой пастью, и только когти рефлекторно впились в чешую Куа ещё сильнее. Кашель тоже прекратился – Куа проглотил его, прикинулся смиренной тряпкой и попытался слиться с травой.

Перед сцепившимися драконами, сложив руки на груди, стоял эльф. Высокий – по подбородок сидящему дракону – тощий, как копьё, и высокомерный, как… ну, как эльф из Донкернаса. Эльф, привыкший командовать драконами. Распоряжаться их действиями и судьбами. Знающий, что в любой миг может испортить дракону настроение если не навсегда, то очень надолго.

Куа, кажется, всерьёз рассчитывал смешаться с ночными тенями. Золотой дракон смотрел на эльфа в упор и подёргивал губой, наклонив голову, словно готовая к броску собака. Глаза у него тоже были золотыми, похожими на горсть начищенных монеток.

– Илидор, я что сказал? – процедил Ахнир Талай, упёр руки в бока и стал похожим на знак «∱», означающий двойную гласную «эа».

Золотой дракон, по-прежнему сгорбившись, как для броска, и глядя на эльфа в упор, стёк с распластанного на траве Куа – просто мягко перебрал лапами и оказался на земле. Ахнир бы ухмыльнулся, прими он браваду Илидора хоть сколько-нибудь всерьёз – но лишь едва заметно поджал губы.

Кому ты пытаешься дурить голову, глупый дракон? Я вижу, как прижимаются к телу твои крылья.

– В машинную. Оба.

– Да какой кочерги, – Илидор вскинул голову, – он первый начал, чуть нос мне не сломал…

Ахнир сделал полшага вперёд, и золотой дракон едва не попятился, в последний миг впился когтями в землю, только чуть отклонил голову на длинной шее.

– По какой причине драконьи стычки запрещены правилами Донкернаса? – обманчиво-спокойным голосом спросил Ахнир, и стало ясно, что дело плохо.

Если бы он начал с «Да вашу ёрпыль» или «Шпынь тебе в ухо», то всё могло бы закончиться небрежным взмахом руки и разрешением «убрать отсюда свою чешуйчатую задницу». Но когда Ахнир Талай начинает говорить такими словами, будто сам себе диктует официальное письмо, – значит, нет никакой возможности отвертеться.

Не то чтобы это когда-либо останавливало Илидора…

– Как физические столкновения, – медленно, будто наслаждаясь каждым слогом, уточнил Ахнир, – так и магические. Куа?

– Для нашей безопасности, – пробубнил дракон, разглядывая чёрные тени травы под своими лапами, – и безопасности Донкернаса.

Ахнир Талай держал паузу достаточно долго, чтобы Куа занервничал, припоминая, что он там мог забыть, хотя даже самый тупой драконыш уже к исходу третьего года жизни запоминал нехитрые донкернасские правила… или бесследно пропадал в южных башнях, где держали Плохих Драконов.

А может быть, даже в лабораториях.

– Верно, – Ахнир Талай наконец соизволил медленно кивнуть. Тень его длинного носа взрезала губы и шею, ткнулась в стоячий ворот серой рубашки. – Мы не можем позволить вам вредить друг другу, вас и так слишком мало…

Ну да, конечно. От тысяч, населявших горы и подземья Такарона, осталось несколько десятков. После войны с гномами. И после первых лет в эльфской тюрьме Донкернас.

Илидор прищурил глаза, и в окружающей темноте было хорошо заметно, как на миг вылиняло их золотое сияние, стало бледно-жёлтым.

– А сейчас вы причинили друг другу вред, – ровным голосом продолжал Ахнир Талай. – Или причинили бы, не вмешайся я вовремя.

Илидор и Куа родились уже здесь – не очень давно даже по человеческим меркам, оба были ещё почти драконышами. Они выросли в Донкернасе и прилегающих к нему холмах Айялы, они никогда не знали иной жизни – но ни один из них не считал себя имуществом эльфов-учёных. Если в чём-нибудь Илидор и Куа могли бы согласиться, так это в том, что никакого эльфа не касается их желание и право бить друг другу морды. Или лица, если они пожелают драться в человеческом облике.

– Поэтому, – Ахнир заложил руки за спину, – вам полагается наказание. В машинную, оба.

Куа испустил длинный вздох и медленно подошёл к Ахниру. Разумеется, он с самого начала понимал, чем закончится появление этого эльфа. Голубой и сиреневый отливы на чешуе Куа, до того едва заметные в темноте, сейчас бликовали: дракона переполняло так много чувств, что эфир у него внутри бурлил. В воздухе пахло озоном.

А золотой дракон, не спуская глаз с эльфа, медленно опустил зад на землю.

– Илидор, – с едва уловимой досадой проговорил Ахнир Талай, – ты ведь не желаешь, чтобы я позвал сподручников или чтобы я выразил Моран своё недовольство.

Недовольство Моран, старшей эфирной драконицы, Илидора не пугало, хотя он и появился на свет в кладке эфирного семейства. Эльфы едва ли понимали, в какой степени Илидор желал плевать на недовольство Моран.

Вот сподручники с палками – это плохо, конечно, но не то чтобы Илидора когда-либо это останавливало.

– Не я начал драку, – проговорил он сквозь зубы и переступил передними лапами. – Ты не можешь отправить меня в машинную за то, что я не позволил сломать себе нос.

– Илидор! – Ахнир шагнул к нему.

Золотой дракон издал тихий, угрожающий горловой рык. Куа смотрел на него как на сумасшедшего, да и как ещё было смотреть: ясно же, что Ахнир Талай не отвяжется, вопрос только в том, отделаешься ли ты остатком ночи в машинной либо вдобавок нарвёшься на трёпку и запрет выходить из замка в ближайшие дни. А может, тебе вдобавок крылья свяжут, чтобы дошло получше. Или прикажут сподручникам поколотить тебя хорошенько – те только рады будут.

Когда-то Илидор спросил: почему драконы не могут бить друг друга, но их могут бить какие-то дурацкие эльфы с дурацкими палками? Поскольку ни у кого из эльфов не нашлось ясного ответа на этот вопрос, Илидора продержали в машинной два дня – чтоб неповадно было задавать сложные вопросы.

Не то чтобы Илидора это остановило, разумеется.

Ахнир протянул руку. Золотой дракон тихо клацнул зубами.

– Идиот, – скорбно заключил эльф и отрывисто, пронзительно свистнул сквозь зубы.

Звук был таким неожиданным, что Куа отшатнулся, Илидор же фыркнул и вдруг легко, по-кошачьи оттолкнулся от земли, громко хлопнул крыльями и заложил короткий вираж, едва не чиркнув по лицу эльфа кончиком хвоста. Ахнир ничего не сказал, лишь поджал губы и стиснул в кулаки заложенные за спину ладони. Два взмаха крыльев – и золотой дракон растаял в темноте.

А из темноты с другой стороны, от Донкернаса, подошли три эльфа.

Они отличались от Ахнира разительно – более плотные, с размашистыми движениями, одетые в мешковатую, не слишком опрятную одежду. Рядом с Ахниром Талаем они выглядели как затасканные деревянные барабаны рядом с новенькой арфой.

– Илидора нужно отвести в белую машинную, – сказал им Талай, не поворачивая головы.

Он смотрел в ночь, в которой растворился золотой дракон.

Эльфы переглянулись и тоже потопали в ночь, сопровождаемые тусклым светом фонаря.

Искать дракона в холмах Айялы можно до самого утра, притом безуспешно, но все знали, что Илидор не улетел далеко. Ни один дракон не может улететь из Донкернаса: их держит Слово, данное старейшими драконами. Нарушь его – и лишишься своей магии, окажешься запертым в человеческой ипостаси, ни на что не способный в огромном и страшном мире за пределами тюрьмы Донкернас. И будь уверен, эльфы тебя разыщут.

Потому Илидор сейчас сидит у ближайшего озерца, изрядно пересохшего этим дурацким летом. Не пытается прятаться: какой толк?

А какой толк был в том, чтобы снова улететь от Ахнира?

Талай поморщился и ускорил шаг. Куа, воняя озоном, трусил следом. Неужели он и впрямь пытался сломать Илидору нос? Беда с этими молодыми драконами, да и только! Может, и неплохо, что их мало?

Впрочем, от Куа хоть какой-то толк есть: он может выплюнуть молнию или изменить свойства материи, или… За двести лет учёные Донкернаса мало приблизились к пониманию магии эфирных драконов, но её хотя бы можно изучать! А в Илидоре даже изучать нечего.

Да, он умеет искать под землёй руды и драгоценные камни, эта его способность появилась уже принесла Донкернасу немало денег и неплохие перспективы, однако от золотого дракона, который своим появлением на свет когда-то переполошил весь Донкернас, поневоле ожидаешь чего-то более…

Странного. Значимого. Необычного.

Да сами драконы всех пяти семейств ошалели ничуть не меньше учёных, когда в эфирном семействе появился этот мутант! От него ожидали, что он удивит.

Но то прежде. А сейчас все знают, что золотой дракон Илидор может искать в горах руды и камни, а ещё – что он очень упёрт. Упёртость на грани тупости присуща всем эфирным драконам, но у Илидора она граничит с идиотизмом.

Все знают, что Илидор – бестолковый дракон. Такого только на ярмарках показывать.

***

Илидор дождался сподручников, не меняя ипостаси – так им было проще его найти. Потом последовала обязательная часть общения, в которой эльфы грозят намять дракону бока, а дракон на них рычит. В машинную Илидор отправился уже в человеческом облике, с таким видом, словно весь вечер мечтал там оказаться и очень рад, что добренькие эльфики наконец отведут его туда.

Илидор шёл к замку на полшага впереди троих сподручников, сунув руки в карманы, тихонько напевая под нос нечто бравурное и бессловесное.

Сторонний наблюдатель мог принять Илидора за ещё одного эльфа, притом скорее похожего на Ахнира, чем на этих троих. В человеческом обличье золотой дракон был грациозен, скуласт, подтянут и золотоволос – чисто эльф, разве что ростом ниже, с человека. Глаза – золотые, каких никогда не бывает у людей. У эльфов, правду сказать, тоже не бывает, но другие необычные оттенки радужки встречаются у них часто, вот у того же Ахнира, к примеру, глаза чёрные с яркими оранжевыми полосами – как будто языки пламени облизывают уголь.

Но со второго взгляда становится ясно, что Илидор – не эльф. Он ниже ростом, крепче, коренастей тонкокостных тощих эльфов, взгляд у Илидора совсем другой – прямой, живой, пытливый. И уши самые обычные, разумеется. А если присмотреться очень-очень внимательно, то можно понять, что две короткие полы плаща, свисающие из-под гривы золотых волос, – это крылья, хотя их легко принять за самый обычный непромокаемый плащ дурацкого кроя.

Сподручников, разумеется, не мог обмануть бодрый вид Илидора. Все драконы боятся машин и ненавидят их: в Донкернасе делали всё, чтобы панический ужас закрепился в драконышах с первых лет жизни, а истории старших драконов про войну с гномами и с их разумными машинами раздували этот страх, как пожар.

Илидор стал напевать громче, чтобы заглушить шершавую жуть, нарастающую в животе.

Нет, машины хуже пожара – это постоянное, выматывающее душу ожидание пожара, который неминуемо нагрянет и с рёвом выжрет всё, что тебе дорого.

И тебя тоже выжрет. Оставит лишь слабо дымящуюся пустую шкурку.

– Интересно, кто придумал, будто огонь не может убить дракона? – весело трепались за его спиной сподручники.

Как будто подслушали мысли Илидора, как будто вытащили из его головы неожиданно сформировавшуюся там связку «машина – всепожирающий огонь».

Когда дракон видит машину, у него слабеют руки и ноги, леденеет хребет, почти отнимается голос – даже если машина не делает с драконом ничего плохого. Даже если она ничего не делает, а просто стоит в своём домике – машинной комнате, холодной, гулкой, воняющей смазками и маслами, с бесконечно высоким потолком, крошечными окнами и недвижимым воздухом. Голова дракона сама додумает всё остальное: как вот-вот схлопнется потолок, двинутся к нему машины, растопят в себе душные запахи масла, стальные валики стиснут ногу, холодные спицы вопьются в плечи – словом, голова дракона непременно придумает, почему даже при виде машины ему должно сделаться дурно, и почему потом будет только хуже…

– Драконы бывают разные! Синие, белые, красные! – громко декламировал один из сподручников.

Илидору не нужно было оборачиваться, чтобы знать, кто это там веселится: гнусавый голос принадлежал прыщавому эльфу с длинными клочкастыми бакенбардами.

– Бывают драконы в пятнышку! Бывают драконы в крапушку! – Голос разносился в ночи, путался в высоких травах Аяйлы, разбивался о стены приближающегося замка Донкернас. – Но если дракон в клеточку – точно, тварюка, крашеная!

Заставлять себя двигаться свободно. Даже немного задирать нос, делать вид, будто незаслуженное наказание не очень-то тяготит, будто он с лёгкостью переживёт эту ночь…

– Эй, Илидор, – не унимался сподручник с бакенбардами, – а ты знаешь, какой лучший способ уберечь здоровье дракона?

– Да, – ответил тот, чуть повернув голову, – мыть эльфов перед едой.

За это Илидор получил едва намеченный тычок палкой под рёбра. Другие два сподручника принуждённо рассмеялись и дальше перебрасывались шутками уже вполголоса, между собой: всерьёз злить дракона, даже такого безвредного, как Илидор, никто не станет без особой нужды. Всякий, кто проводит в Донкернасе дольше месяца, ясно понимает: с драконами, как с огнём, долго играть нельзя.

Они прошли через символически очерченную булыжниками границу призамковой территории, мимо западного и юго-западного крыла каменной громадины, провожаемые редким дрожащим светом фонарей из нескольких длинных узких окон. Мимо тяжёлых деревянных листов-задвижек, которыми закрывался на ночь зимний сад таксидермиста. Мимо груды валунов, которая что-то там символизировала, как уверял один из старейших магов Донкернаса. В дверь и по каменной лестнице на второй этаж, по тихим коридорам замка, который сегодня решил встречать золотого дракона безмолвием.

Подойдя к машинному крылу, эльфы перехватили палки поудобнее, и золотой дракон склонил голову, пряча ухмылку. В прежние врема при попытках затолкать его в одну из машинных Илидор устраивал сподручникам ещё то веселье, у них потом по многу дней не сходили кровоподтёки, потому как рука у золотого дракона была тяжёлая, а вёрткость – истинно змейская.

Но если эльфы отделывались синяками, то Илидору сопротивление стоило то рассечённой брови, которую потом приходилось зашивать, то сломанной руки, то крови в моче, то треснувшего ребра.

Кто знает, почему эта машинная называлась белой – ничего белого в ней не было. Зал на двадцать шагов в длину и на десять – в ширину, по двери в каждом его конце, под одной стеной стоят основательно проржавевшие стеллажи со всяким хламом, у другой – несколько машин в ряд и по углам. Манекен с палками и цепями вместо конечностей, которые начинаются шататься и вертеться, если нажать на кнопку. Вращающаяся клетка. Небольшой конвейер. Запах металла и страха.

Илидора втолкнули в машинную сильным пинком и на всякий случай добавили тычок палкой в поясницу. Руки стянули за спиной верёвкой, колючей и лохматой. Можно подумать, она очень нужна тут, среди машин, когда в хребет Илидора от страха словно впился ледяной штырь, а ноги стали тяжёлыми и неповоротливыми, как колонны в залах.

– Отгадай загадку: без перьев, а летит! – напоследок искромётно пошутил сподручник с бакенбардами, хохотнул и чувствительно приложил Илидора по плечу.

Расслабился, сволочь с ушами.

Золотой дракон старался дышать глубоко и ровно и думать о небе над холмами Айялы. О том, как здорово быть драконом и летать, и что уже утром он снова сможет распахнуть крылья и упасть в это прохладное небо, как в воду. Он принялся напевать, не размыкая губ. Заставил плечи расслабиться, кулаки – разжаться. Он переживёт эту ночь, не первую и не последнюю.

Один эльф остался с ним и маячил позади мрачной тенью, двое других за чем-то вернулись. Оставшийся эльф вроде как не возражал, что Илидор издаёт звуки. Во всяком случае, палкой в дракона не тыкал, что уже можно считать небольшим успехом.

– Оч-чень интересно, – произнёс вдруг дребезжаще-звучный голос, и золотой дракон поперхнулся своим пением.

За стеллажами прошаркали шаги, и в слабом мерцании фонаря появилась старейшая из ледяных драконов, Хшссторга. В облике дракона она выглядела как узкий, давно окостеневший сугроб, а человеком была высока, как эльфка, и столь же худа. Длинный нос смотрел на собеседника укоризненно, седые волосы Хшссторга носила связанными в низкий пучок. У неё были строгие, очень неудобные с виду наряды прямого кроя, длинные загнутые ногти и пронзительные белые глаза со зрачками-звёздочками. Кто считает, что белый цвет не может быть пронзительным – пускай полюбуется на искрящийся под солнцем снег.

– Очень любопытно, золотой дракончик, – повторила старуха, подойдя к Илидору.

С Хшссторгой был эльф – разумеется, не могла же драконица ходить одна по машинному крылу, но эльфа Илидор едва заметил.

Он смотрел на Хшссторгу снизу вверх и чувствовал себя не то что «дракончиком», а совсем маленьким драконышем, который сейчас, наверное, получит взбучку. Кочерга знает по какой причине, но получит. Старухам вроде Хшссторги не очень-то нужны причины, и старухи вроде Хшссторги не очень-то жалуют шумных драконышей.

Искристо-белые глаза впились в лицо Илидора, ощупали и обнюхали его, и морщины на лице старой драконицы сложились в слегка разочарованное выражение.

Эльф нетерпеливо цокнул языком, Хшссторга сделала вид, что не услышала.

– Ты не понял, чем владеешь, – продребезжала она Илидору, поджала тонкие губы и прошла мимо золотого дракона, как мимо тумбы. – Что же, я всегда говорила, что ты туповат. Впрочем, это не так важно для тебя, ведь золото самодостаточно.

– Эй, не уходи, – воззвал к узкой брюзгливой спине Илидор, – ты так очаровательно подходишь этому безумному месту, зачем тебе быть где-то ещё?

Драконица фыркнула и пропала за дверью вместе с эльфом, – а ведь Илидор на самом деле предпочёл бы её общество этой глухой тишине, запаху холодного металла и машинного масла.

Что делала тут Хшссторга, навещала кого-то в соседней машинной? Или ходила к кому-нибудь из Плохих Драконов? Они жили в камерах недалеко от белой машинной, но все остальные обычно избегали этого места, да и этих драконов тоже. В одной из тех камер держали даже одного из патриархов – слышащего воду Арромееварда: это был вредный и буйный дракон, с которого никогда не снимали цепи, а пол в его камере был присыпан землёй, прокалённой в огне. Это гасило его магию, насколько можно погасить магию дракона без настоящих, живых гномских машин.

Через машинную сподручник определённо повёл Хшссторгу из чистой вредности, чтобы доставить драконице неудобство, ведь сподручник наверняка считал, что ей отнюдь не обязательно было тут шастать, даже если кто-то из учёных и приказал ему сопроводить драконицу.

Едва закрывшись за Хшссторгой, дверь открылась снова, впустила двоих эльфов-сподручников. Илидор всеми силами сдерживал себя, но получалось не то чтобы хорошо, и мысли его были подобны ускоряющемуся речитативу с нарастающей громкостью: «Не паниковать, не-па-ни-ко-вать, непаниковать, НЕПАНИКОВАТЬ!».

Почти невыносимо сложно было Илидору прийти в машинную в сопровождении этих эльфов, страдающих приступами ослоумия, и при этом понимая: в любой момент, пока они шли, можно было перекинуться в дракона, убить всех троих до того, как они поймут, что им это не снится, и улететь из Донкернаса… Если, конечно, удастся преодолеть стены, а стены преодолеть едва ли удастся.

В холмах Айялы воздушные потоки создают природную «крышку», которая не позволяет взлетать достаточно высоко, чтобы перелететь горы. И если бы не эта «крышка», то всех драконов, наверное, держали бы в замке.

Потому улетать из Донкернаса можно лишь через замковые стены, а преодолеть их без сломанных крыльев, без сожжённого кислотой хвоста, без жидкого огня на боках – не так это просто. Раз в несколько лет кто-нибудь из драконов всё-таки пытается улетать, потому стражие эльфы на стенах не отходят от своих машин далеко, особенно по ночам.

Не то чтобы Илидор считал, будто всё это должно его остановить, разумеется.

В конце концов, иногда драконы сбегают из Донкернаса.

Другое дело, что умные драконы сбегают не из Донкернаса, а по пути в какое-нибудь другое место, когда их везут на задания, – где нет стен, утыканных машинами и обвешанных заклинаниями сращения: машина и жидкий огонь, машина и камень, машина и машина помельче. Эльфы, конечно, используют в пути драконоустойчивые клетки, но ведь рано или поздно драконов приходится доставать из них.

А самые умные драконы не сбегают ниоткуда, потому что жить им после этого остаётся дней пять. В лучшем случае – семь. Изредка – месяц. Слово, данное когда-то старейшими, держит надёжней машин на стенах замка.

Илидор не знает мира за пределами Донкернаса, он просто не выживет, не спрячется от эльфов, которые будут его искать.

Потому ему нужен план. А пока – пока ему нужно молчать в тряпицу и терпеть, терпеть, – да, это было очень разумное решение, очень взвешенное, но когда эльф с бакенбардами звякнул цепью, тело Илидора вырвало управление у головы, врезало эльфу коленом в нос, боднуло второго эльфа в плечо и почти успело пнуть третьего, но из-за связанных за спиной рук его занесло, и оно с грохотом рухнуло на пол, едва не сломав себе крыло и ключицу.

Третий эльф тут же напрыгнул на дракона, прижал его локти к полу и, поскольку руки оказались заняты, попытался лягнуть его, но Илидор был быстрее, потому эльф хрюкнул, скрючился и временно выбыл из строя, жаль только хватку на локтях не ослабил.

Впрочем, другие двое уже очухались. По лицу и голове драконов бить избегали без особых на то причин: кто знает, что в этой голове сдвинется от удара, но пинков по рёбрам Илидору досталось изрядно, а он сумел ещё несколько раз лягнуть эльфа, который так с него и не слез. В конце концов дракона угомонили, застегнули на его лодыжках кольца вмурованных в стену кандалов с длинной цепью – ходи по машинной сколько влезет, как будто дракон только и мечтает, как бы подойти к машинам поближе и потрогать их. Отвесили ещё несколько пинков.

Руки развязали. Обездвиженный дракон наедине с машинами может и умом рехнуться, а кому нужно такое счастье? Несколько лет назад после ночи в машинной спятила снящая ужас Граххарат, причём она повредилась умом так тихо, что это обнаружили лишь через несколько месяцев, когда множество магов и учёных было вымотано до состояния полной невменяемости – кто ночными кошмарами, кто постоянной сонливостью, а кто, наоборот, бессонницей. Всё это начиналось настолько исподволь и развивалось так медленно, что эльфы даже не заподозрили вмешательства, а обвиняли то пасмурную погоду, то полнолуние, то слишком пряные специи из последней поставки, а потом проблемы со сном настолько всех измотали, что отупевшие учёные и маги даже не пытались что-то сделать, кроме как выспаться или проснуться, и не очень-то понимали, насколько Донкернас не в порядке.

У обезумевшей Граххарат нарушилась связь с родовой магией, и драконица не потеряла голос вместе с драконьей ипостасью, что должно было случиться со всяким нарушившим Слово драконом. Илидору совершенно не хотелось вспоминать, что произошло с Граххарат, когда всё вскрылось.

…Уходя, эльфы забрали фонарь. Глаза золотого дракона постепенно привыкали к темноте, из стен и потолка понемногу прорастали детали машин.

Какой кочерги, думал Илидор, тоскливо глядя на висящий под потолком ковш. Какой кочерги эльфы не хотят просто договориться с драконами как с равными? Конечно, по доброй воле никто не позволит проводить на себе опыты и не станет выжигать ядом целые поля просто потому, что это в интересах донкернасского домена, но ведь далеко не все драконы нужны для опытов или выполнения каких-нибудь мерзких заданий, а шпыняют эльфы всех одинаково. К чему этот бессмысленный расход энергии, верёвок и эльфских зубов?

От стены справа отделилась шипастая пластина и начала медленно надвигаться на Илидора.

– Ерунда, – сказал ей золотой дракон. – Ты не можешь двигаться. Это всё в моей голове.

Пластина замерла и принялась покачиваться, словно решая, как же ей теперь поступить. Илидор закрыл глаза. Просто не нужно смотреть на машины, они ничего ему не сделают, они ведь не живые, как те, другие, которые делают гномы–механисты в горах Такарона. Если сидеть вот так, с закрытыми глазами, то можно представить, что здесь вообще нет машин, и можно даже подремать до утра. Ничего страшного, просто неудобно, но совсем не страшно.

Золотой дракон поёрзал, пытаясь устроиться так, чтобы стена под его плечами и крыльями сделалась не очень холодной, а пол под задом – не очень твёрдым. Печальный звяк цепей сопровождал каждое его движение, и от их тяжести ноги казались чужими.

Завтра утром он найдёт Куа и оторвёт ему хвост, а потом выбросит оторванный хвост и всего остального Куа в Далёку, самое глубокое озеро Айялы, чтобы их никогда не нашли… хотя нет, озеро Далёка в этом году почему-то больше похоже на канаву, страдающую повышенным грязеобразованием. Илидор прикинул, получится ли зарыть Куа в грязь достаточно глубоко, чтобы его не обнаружили, и чтобы вонь от разлагающегося дракона не перебила вони от самой грязи. По всему выходило, что не получится, и тогда Илидор начал думать, как бы оторвать Куа хвост, а потом попросить его принять человеческий облик: закопать в грязь человека ведь проще, чем дракона.

Из-за дверей послышался приглушённый рык, не очень громкий, но пробирающий до вибраций внутри хребта, – в какой-то камере не спал дракон – и от неожиданности Илидор открыл глаза.

Шипастая пластина теперь висела в воздухе почти вплотную к нему, у левого плеча, а вместо стены за ней выросла огромная машина, к которой пластина была приделана целой системой толкающих сочленений.

– Чушь, – сказал этой конструкции Илидор и сам себе не поверил.

Дракон вдали глухо выл. От машины отделилась многорядная проволочная сетка, рывками поехала к Илидору. Он стиснул зубы и смотрел на её приближение, не мигая. Сетка мелко дрожала и звякала, пахла холодным металлом и чуть-чуть – ржавчиной.

Илидор знал, что она не сможет коснуться его, её вообще нет рядом, она не так близко. Это игра его воображения, звёздного света из окна и, быть может, отголосков магии всех тех драконов, которые живут в камерах южного крыла. И ещё, наверное, хаотической магии драконышей, которые пока не умеют менять ипостась на человеческую, – детское крыло не так уж далеко.

Словом, чушь.

Звёздный свет перетёк по ячейкам, когда сеть нависла над Илидором, пара хлопьев ржавчины упала то ли на пол, то ли ему на штаны, в темноте не разобрать. Потом всё затихло: машины, дракон за дверью, шум крови в ушах Илидора, и он вдруг понял, что уже кочерга знает сколько времени не дышит, только затравленно смотрит на металлическую сетку, распластавшись по стене. Крылья плаща так плотно обхватили бока золотого дракона, что он едва мог пошевелиться.

Сделал жадный вдох и заставил свою спину отлипнуть от стены. Крылья по-прежнему обхватывали его, стесняя движения, но в человеческом облике крылья всегда жили собственной жизнью. Следя за тем, чтобы не касаться подрагивающей сетки или пластины с шипами, которая так и торчала рядом, ничего не делая, золотой дракон вытянул ноги.

Сверху раздался скрип, ковш качнулся, раз, другой, сильнее и сильнее, словно его раскачивал кто-то невидимый, Илидор рефлекторно пригнул голову, и тут же пришли в движение и сеть, и пластина с шипами, краем глаза дракон успел заметить, как они падают на него, рухнул на пол и откатился в сторону. Ковш скрипел всё громче и качался так сильно, что того и гляди оторвётся, дракон за дверью выл, рыдал и хохотал, шипастая пластина качалась к Илидору и обратно, жутко скрепя крепежами, а сетка распласталась по стене в том месте, о которое только что опирался золотой дракон.

– Пошла вон! – шёпотом рявкнул Илидор, врезал по сетке кулаком и взвыл: кулак впечатался в каменную стену, потому что никакой сетки там, конечно же, не было.

От боли рука почти тут же потеряла чувствительность, Илидор лизнул одну костяшку и выругался: разумеется, разбил руку до крови. Давать машинной кровь – это очень, очень паршивая идея, особенно ночью, особенно когда на небе столько звёзд, а неподалёку воет и хохочет другой дракон.

О камень, ну почему он такой идиот, почему он не может просто держать себя в руках и сидеть ровно на заднице, зачем нужно всё довести до самого паскудного состояния?

Впрочем, нет. Паскудней всего станет, если он ещё и заорёт.

Скрип оглушил, запах металла плеснул на язык железный привкус, ноги отнялись, тело напряглось так, что впившиеся в него крылья ощущались каждым нервом.

Взвыл, запускаясь, конвейер. Сейчас он привезёт из недр жидкий огонь, а потом крючья, а потом… Илидор не успел додумать, потому что прямо перед ним опустился из теней ночи манекен с болтающимися на цепях палками вместо рук и ног.

…только не кричать, не кричать, не давать машинной ещё и свой голос, хватит того, другого, который воет и хохочет в своей камере…

Заскрипела, отлипая от своего места, дубилка. Илидор не видел её, но знал, что она там. Много лет назад, когда он укусил идиотского сына Ахнира Талая, Ахнир схватил Илидора за хвост и так шваркнул об эту дубилку, что едва не вытряхнул из него все кишки. Сейчас она снова идёт за ним, она хочет показать, что золотой дракон стал взрослым, но для неё, дубилки, это ничего не меняет.

Дыхание перехватило, тени плясали перед глазами, собираясь в части машин, другой дракон за дверью уже не выл, а плакал и храпел.

…не кричать, не кричать, не кричать…

Машины затихли, и тогда Илидор услышал своё громкое, сбивчивое дыхание. Он стоял у стены, распластавшись по ней спиной и крыльями, кровь с разбитых костяшек стекала по пальцам на камень, правой ладони он не чувствовал. Но порадовался хотя бы тому, что стоит на своих двоих, а не забился в угол тугим клубком ужаса. И не кричит. Нет уж. Не кричит.

Если сейчас закрыть глаза, то скоро станет легче. Если не видеть тени, которые превращаются в части машин, то их запах ослабнет, а скрип станет далёким, ненастоящим, совсем не страшным.

Невозможно закрыть глаза, когда вокруг машины.

Вдох. Медленный, глубокий, со всхлипом.

Чушь. Машины спокойно стоят у стен. Конвейер выключен. Ковш не качается. Дубилки в этом зале вообще нет.

Вдох. Медленный и глубокий.

Илидор вжался в стену спиной ещё сильнее и медленно закрыл глаза, словно задвигая над собой крышку гроба.

Ему нужно продержаться совсем немного, пока взбудораженное сознание не угомонится, не перестанет доставать из памяти звуки, запахи, тактильные ощущения. Главное – не видеть, тогда всё остальное немного помечется и потухнет само.

Кожу на щеках обдуло жаром жидкого огня, таким горячим, что если бы у драконов росла борода – волоски бы опалило.

Ерунда, сказал себе Илидор, скрипнув зубами. Если бы тут было жарко, у меня бы трещали брови, волосы, ресницы. Ничего такого нет, ничего.

Запах палёных волос защекотал его нос, волоски на левой брови затрещали. Илидор сглотнул, потому что от близкого жара в горле пересохло, заставил себя поднять руку, провести по брови, но не понял, в порядке она или действительно опалена.

Через закрытые веки он видел огонь, разгорающийся в машинной. Это самоубийство – стоять, закрыв глаза, когда по машинной растекается расплавленный огонь и вот-вот сожжёт твои ноги. Кто придумал, что огнём дракона не убить? Огненного, может, было и не убить, но все огненные драконы погибли во время войны с гномами. А Моран говорила, что огонь убивал любых драконов точно с тем же успехом, с каким эльфийский кулак разбивает нос другому эльфу.

Щекам было невыносимо горячо. Хоть бы имел смелость открыть глаза и посмотреть на то, что убьёт тебя, глупый золотой дракон! Крылья, обхватывающие бока, мелко дрожали.

Илидор скрипнул зубами, задрал подбородок, впечатывая затылок в камень. Здесь ничего нет. Ничего нет.

С пронзительным скрипом, от которого прервался храп дракона за дверью, над Илидором склонилась какая-то машина, а может быть, опустился сверху ковш. Надо бы поднять руку и помахать ею над собой, убеждаясь, что там ничего нет, но Илидор не мог сделать этого, как в детстве не мог набраться смелости, чтобы вылезти из-под защитного одеяла крыльев, если ему казалось, что над лежаком стоит кто-то большой и чужой.

Храп дракона из-за стены заглушил скрип машин – всего на миг, но Илидор тихонько выдохнул. Получается. Отпускает.

Сварливо рыкнул конвейер, замедляя свой бег. Ослаб запах металла и ржавчины. Звякнул ковш, поднимаясь под потолок. Обмякла хватка крыльев на боках золотого дракона.

Пульсирующая головная боль обрушилась на Илидора, как пыльный мешок, и дракон медленно сполз по стене на пол. Посидел ещё немного, прислушиваясь к тишине, в которой теперь лишь изредка недовольно позвякивала какая-нибудь деталь машины.

Улёгся на пол, холодный и твёрдый – это уже было неважно, потому что силы золотого дракона закончились, и ему хотелось одного: куда-нибудь уложить трещащую голову и опухшую руку. Свернулся клубочком, и крылья обняли его, как одеяло. Устроил руку так, чтобы случайно не лечь не неё, если перевернётся.

Едва не открыл глаза, чтобы посмотреть на звёздное небо, перед тем как заснуть – ведь сегодня он собирался ночевать в холмах Айялы. Попытался представить, что сделай он это – и пришлось бы пережить сражение с машинными призраками заново.

И уснул, не успев додумать эту жуткую мысль.

Глава 2

«Драконыши, которые мнят себя большими и страшными драконами, – самые проблемные».

Драконья воспитательница Корза Крумло

Двадцатый день сезона сочных трав

Холмы Айялы заливает солнечный свет, в траве тарахтят кузнечики. Сладко-кисло пахнут созревающие ягоды палянии, едва уловимо несёт тиной: водоёмы этим летом всё мелеют.

Вдалеке, над северо-западными холмами, кувыркается в воздухе эфирная драконица Балита – взлетела размяться, высиживать яйца – дело утомительное.

В другом далеке, в юго-западной части Айялы, трое сподручников вразвалку идут к драконьему кладбищу с лопатами и небольшим свёртком, за ними нога за ногу идёт эфирный дракон Коголь, умеющий менять свойства материи.

На лужайке в центральной части, недалеко от пересыхающего озерца, собралось несколько ядовитых драконов – все, кому разрешено выходить в Айялу, и кого не увезли на какое-нибудь задание. У одного из них не хватает ступни задней лапы, у другого вырван кусок крыла.

– Расскажи о людских долинных селениях, Рратан, – просит Вронаан и по-собачьи опускает голову на вытянутые передние лапы.

Ядовитые драконы выглядят неуклюжими и неброскими: у них короткие шеи, массивные тела и лапы-раскоряки, серая чешуя с прозеленью и большие головы с квадратными челюстями. У старых драконов на хребтах вырастают длинные крючковатые наросты, и кажется, будто их спины скованы диковинными кольчугами. Миндалевидные глаза Вронаана подобны покрытой ряской воде: никогда не знаешь, что скрывается под слоем мутной зелени.

Его семейство перебирается поближе: все любят слушать истории Рратана: он умеет видеть красоту в самых обычных вещах и заплетать слова уютными кружевами, из которых не хочется выбираться.

Илидор устроился за валуном поодаль, ему всё хорошо будет слышно.

Вообще-то золотой дракон шёл к озерцу, хотел отмыться от ночи в машинной, а эльфы какой-то кочерги закрыли все умывальни. Но искупаться он сможет и потом. Никогда не известно, что пригодится в будущем, и Илидор собирал всю информацию, до которой мог дотянуться. Илидор мог бы подойти к ядовитым драконам и слушать в открытую, но он не хочет, чтобы их косые взгляды кололи ему щёки. Другие драконы сторонятся Илидора.

Он осторожно, не до конца, сжимает-разжимает кулак с окровавленными костяшками и морщится. Правая рука здорово опухла, особенно мизинец.

– В долинных селениях пахнет тёплой пылью, горькими травами и сладким молоком, – звучный голос Рратана накрывает поляну, как тяжёлый бархатный полог.

Илидор закидывает руки за голову, ёрзает спиной на прогретом солнцем камне, пошире разбрасывает крылья плаща. После гулкой, холодной машинной, воняющей ужасом, Айяла особенно прекрасна.

– В этих селениях строят лёгкие деревянные дома на высоких подпорках, чтобы их не подтапливало по весне снегами, сходящими с гор. Горы в тех местах толстые и приземистые, грубо обтёсанные ветром и пылью.

Илидор никогда не бывал в людских долинных селениях Декстрина, и это несправедливо: мир так разнообразен и прекрасен, так интересен, а Донкернас давит на него своей малостью, как давит тесная рубашка, золотой дракон мечтает её сбросить и двигаться свободно.

Он так мало знает даже об Эльфиладоне, в который входят эльфские домены, что уж говорить о землях людей! Илидора иногда возят в людской Уррек, но из закрытой повозки многого не увидишь.

– Жители долинных селений загорелы и светлоглазы, они носят самые яркие одежды из тех, что мне доводилось видеть. Эти люди шутят, что в ярких одеждах труднее потеряться среди зелёных холмов, покрытых цветами, травами и коровьими стадами, а коровы у них сплошь бело-коричневые, чёрно-белые или бело-рыжие.

Вронаан, патриарх ядовитых драконов, закрывает глаза, подобные покрытой ряской воде, и слушает Рратана, чуть покачивая головой, словно сам себя убаюкивает. Вронаан никогда не покидает холмов Айялы. Он говорит, ему это ни к чему: Вронаан нелюбопытен, а если эльфам зачем-нибудь требуется использовать силу ядовитого дракона за пределами тюрьмы Донкернас – так всегда найдётся кто-нибудь помоложе, кто для этого подойдёт.

Вронаан – один из пяти старейших драконов, которые закончили войну с гномами в подземье Такарона. От имени своих семейств заключили с гномами сделку-капитуляцию, получив от них разрешение уйти в надкаменный мир и дав гномскому королю Слово никогда не возвращаться в подземья.

Кто знает, что сказал им на это отец-Такарон.

В солнечном мире старейшие драконы пяти оставшихся родов дали эльфам новое Слово – не понимая, что этим обрекают себя и своих потомков на почти безусловное подчинение эльфам и жизнь в тюрьме Донкернас.

– Каждое утро, лишь солнце высушит росу на траве, жители долин выводят коровье стадо на выпас, и тогда зелёные холмы покрываются цветными пятнами, а мычание коров и пение людей заглушает жужжание пчёл, которых в тех краях великое множество. Пчёлы собирают нектар и делают мёд, а люди добавляют мёд в молоко, и оно становится сладким.

Быть может, Вронаан, как и другие старейшие, не покидает Донкернаса лишь потому, что не желает видеть этот большой, прекрасный и удивительный мир, которого он лишил своих потомков, не вовремя открыв рот. Но никто из драконов не винит своих старейших за то, что те дали эльфам роковое Слово. Двести лет назад драконам неоткуда было знать, что представляют собой эльфы, и никто не мог оценить их коварства.

Гномы, с которыми драконы знались под землёй, тоже были рождены от камня – они так же прямолинейны, как и драконы.

Доживут ли старейшие до того времени, когда драконы снова станут свободными и смогут вольно выйти в тот мир, о котором говорит Рратан? Кто знает. Но другие драконы наверняка доживут. Рано или поздно род эльфов перестанет существовать. Когда-то под землёй, в недрах Такарона, водились, к примеру, ядовитые четвероногие карлики-пахрейны – и где они теперь? Просто перестали быть.

Правда, к их исчезновению основательно приложили руку гномы…

– Долинные жители всё время поют, – продолжает Рратан. – Они поют, когда пасут коров, когда собирают хрустящие розовые яблоки в своих садах, когда вымешивают тесто для пряных пирогов. Когда собираются по вечерам на длинных лавках у домов, и женщины вышивают яркие одежды, а мужчины что-нибудь мастерят, детишки играют в прыгалки и камешки. И они поют песни, провожая день и готовясь встречать следующий.

Илидор за своим валуном улыбается. Илидор тоже любит петь. Пожалуй, ему было бы хорошо там, в селениях Декстрина.

– Мне нравится жизнь в долинах, – с едва уловимой грустью говорит Рратан. – От неё веет умиротворением и воодушевлением. Я бы хотел узнать её лучше, но разве они дадут на это время?.. А город Декстрин ещё интересней долин, хотя в городе мало кто поёт песни, и пахнет там вовсе не мёдом и не молоком. Но он яркий и шумный, от этого немного кружится голова после просторов и тишины долин, однако это приятное головокружение. Декстрин сбивает с толку, но туда хочется возвращаться. Дома там невысокие, серокаменные, и все – с двускатными черепичными крышами, а под крышами живут ласточки и воробьи. На рынки привозят диковины со всей округи, говорят, туда приходят даже гномы из Такарона…

Другие драконы в один голос ахают.

– И ты видел там гномов из Такарона? – Вронаан поднимает голову, ряска уходит из водоёмов его глаз, и в глубине вихрятся чёрные омуты, бездонные, жадные. – Видел диковины из такаронских недр? Ты должен был почувствовать их так, как если бы… Если бы…

Патриарх ядовитых драконов не договаривает, досадливо взрыкивает и мотает головой. Он не знает, как описать чувство близости Такарона дракону, который вылупился из яйца вдали от гор, породивших его вид.

– Я думаю, что нет, – ответил Рратан после недолгой паузы. – Никогда не ощущал ничего особенного в тех вещицах, которые продавали гномы в Декстрине. Я думаю, это были вершинники, из тех, которые навсегда уходит из гномского города Гимбла и теряют связь с камнем. Но Декстрин не становится от этого хуже! В харчевнях играют на лютнях и дудках, пекут хлеб с луком и делают к нему соус из кислых ягод…

Рратан ещё что-то говорит, но Илидор уже не слушает. Он задумчиво напевает себе под нос, разглядывает пушистое облако и прикидывает: как бы исхитриться попасть в Декстрин?

Что может заставить эльфов отвезти золотого дракона в юго-восточные людские земли? Что может заставить эльфов вывезти его туда не в обычной драконоустойчивой клетке под пологом? Как, спрашивается, дракон должен бежать из Донкернаса и выжить, если ему не дают узнать мир, в который он собирается бежать? Как он поймёт, куда именно хочет бежать и что там делать?

У Илидора нет ответов, только неуёмное любопытство, от которого подрагивают крылья плаща, да ещё готовность думать, ждать и пытаться столько, сколько будет нужно.

У него впереди сотни лет… Но Илидор не проживёт в Донкернасе сотен лет, он просто лопнет!

Погрузившись в свои мысли, Илидор не сразу понимает, что ядовитые драконы умолкли, а через миг слышит бесцветный голос, от которого стягивает кожу на затылке:

– …в дорогу. Воды не хватит. На всех.

– Но слышащие воду… – начинает Вронаан.

Теландон, верховный маг донкернасского домена, перебивает тем же ровным тихим голосом:

– С водой. Очевидно. Проблемы. Вронаан.

Солнечный звонкий день как будто меркнет и становится тише от тусклого голоса Теландона. Илидор сползает по валуну, едва не распластываясь на земле, хотя понимает, что это глупо: Теландон его увидит, если пойдёт к замку. Но Теландон беззвучно пропадает где-то в другой стороне, это вскоре становится понятно по тому, что ядовитые драконы начинают тихо и встревоженно переговариваться.

Поняв, что упустил нечто важное, и не желая себя обнаруживать теперь, Илидор покидает своё убежище за валуном и тихо растворяется в высоких зарослях камассии и дербенника. Они основательно пожухли за последний месяц.

Нужно найти кого-нибудь, кто объяснит, что тут происходит, думает Илидор. Кого-нибудь знающего и не очень противного.

Возможно, некто могущественный и обладающий скверным чувством юмора подслушал мысли Илидора и решил всё сделать наоборот, потому что за поворотом тропы золотой дракон едва не налетел на Куа.

***

У человеческого обличья Куа была нервная злая челюсть, глубоко сидящие беспокойные глаза и голос, подобный придушенному горному обвалу.

Сейчас трудно поверить, но когда-то они с Илидором были почти приятелями: два драконыша из одной кладки, которые досадовали на дурацкие верёвки, связывающие их крылья, желали больше никогда не оказаться в машинной и думали, что впереди их ждут какие-нибудь удивительные открытия и события.

А разве можно ждать от жизни чего-то иного, если ты – дракон?

Каждый день они думали, что вот сегодня с них точно снимут наконец верёвки, ведь всякому ясно, что драконы должны летать, и если кто-то этому мешает, то не иначе чем по недоразумению. Еще Илидор и Куа были уверены, что в машинные попадают только Плохие Драконы, а ведь всякому ясно, что эти двое – Хорошие.

Дело в том, что драконы, первые и любимые дети Такарона, вылупляются из яиц совершенно не с тем взглядом на мир, который подходит для жизни в Донкернасе.

Илидор понемногу убедился, что его ожидания никак не согласуются с действительностью, и для него это означало, что ожидания нужно менять.

Куа тоже понял, что ожидания не согласуются с реальностью, и для него это значило, что нужно подождать, пока реальность придёт в себя.

Это стало первым неразрешимым противоречием между драконышами, и оно ужасно мешало им преодолевать трудности, стоя крылом к крылу, – нельзя оставаться рядом, идя разными дорогами. Куа по-прежнему топал напрямик, Илидор искал обходные пути, прыгал по кочкам, делал подкопы, то и дело спотыкался, промахивался, оказывался под завалами. Постепенно одна маленькая непонимательная трещина выросла до провала глубиной в бесконечность, и два драконыша на разных его сторонах смотрели друг на друга всё с большим непониманием, а потом и с неприязнью, с какой любое существо смотрит на нечто такое, что ему чуждо.

Куа действовал и мыслил ровно так же, как любой другой эфирный дракон, потому через какое-то время Илидор обнаружил, что на одном краю бесконечного провала он стоит один, а с другого края на него неодобрительно глядит всё семейство.

Не то чтобы Илидора это остановило, разумеется. Но расстроило.

Вид у Куа был паршивый: лиловые круги под глазами, искусанные губы, короткие тёмные волосы взъерошены. Он шёл, припадая на одну ногу, а увидев Илидора, остановился и впился в него таким яростным взглядом, словно это он провёл из-за Илидора ночь в машинной, а не наоборот.

Куа был в человеческой ипостаси – значит, золотой дракон не мог оторвать ему хвост, потому Илидор воспользовался случаем, чтобы узнать:

– Какая муха тебя вчера укусила, придурок?

Куа некоторое время злобно смотрел на Илидора, с присвистом дыша через оскаленные зубы, а потом процедил:

– У тебя ничего не выйдет, ясно?

Колени Илидора ослабли, в ушах зашумело. Откуда Куа узнал, что он собирается сбежать? Как? Илидор никому не мог проговориться, он был в этом совершенно уверен – ну а как иначе, если он почти ни с кем и не разговаривает? Но догадаться этот чурбан не мог бы никогда, он слишком эфирный дракон для того, чтобы ему в голову вообще пришла мысль о побеге, и…

– Нарочно ходишь человеком, да! – продолжал Куа, и поводил влево-вправо лобастой головой. – Положил свой змеежопый глаз на Даарнейрию!

– Чего? – обалдел Илидор.

– Показываешь ей, что готов! – не слушая его, цедил Куа. – Только и ходишь всюду на двух лапах, мозолишь ей глаза, чтобы она увидела, какой ты весь из себя, чтобы пожелала тебя!

Илидор недоумённо моргнул раз, другой, а потом расхохотался. О небо, надо же было так перепугаться! Нет бы сразу сообразить: у тупых драконов вроде Куа не рождаются сложные мысли, как, к примеру, снящий ужас дракон не может вылупиться из яйца, снесённого ледяной драконицей!

Конечно, и яйцо в чужую кладку, и мысль в чужую голову может положить кто-то другой.

Но если что-то и тревожит подобную лобастую башку всерьёз, то это наверняка какая-нибудь очень простая мысль: о еде, о безопасности или о драконице.

Куа, такой впечатляющий и роскошный в форме дракона, в человеческом обличье походил на страдающий бессонницей коренастый гриб. Неудивительно, что он не прельщал Даарнейрию, только непонятно, с чего Куа решил, будто её прельстит Илидор, или что Илидор вообще думал про Даарнейрию.

Не думал. Пока Куа не открыл свою пасть.

А теперь вдруг осознал: ведь Даарнейриа чудо как хороша, и драконицей, и женщиной – и от этого осознания Илидор тут же смутился, как будто Куа мог подсмотреть его мысли, но мысли всё равно неслись дальше сами по себе, наплевав на какие-то там смущения.

У снящих ужас драконов тела тонкие, змеиные, покрытые мелкой-мелкой чешуёй, тонкой, цветастой и блестящей. Защиты и маскировки от неё никакой, зато ни одной другой породе драконов не снилась такая лёгкость. Передних лап у снящих ужас нет, крылья растут не из спины, а из плеч, и верхняя их часть заканчивается тремя когтями. Головы треугольные, ящериные, обманчивую массивность им придают хрящевые короны и воротники. Когда снящий ужас дракон двигается – кажется, будто на земле или в небе танцует огромная лента, расшитая бисером.

Даарнейриа-драконица – лента кроваво-красная, гибкая и воздушная, она не летает, а парит в воздухе, почти не взмахивая крыльями, и кажется, вот-вот спикирует тебе на голову. Она пугает, да, но и завораживает.

Даарнейриа-женщина сохраняет хищную красоту: тонкое, словно текучее тело, пухлые губы, порывистые движения, заразительный смех, тёмно-розовый ободок радужки, который в сочетании со светлыми ресницами выглядит хищно и, опять же, завораживающе.

В голове Илидора начал складываться отличный план, включающий Даарнейрию и удобную развилку на третьем ярусе его любимого дерева бубинга, но план не успел оформиться – разбился о кулачище Куа.

– Да твою кочергу! – заорал Илидор звёздам, вспыхнувшим в глазах.

Ушёл из-под следующего удара, даже не видя замаха, просто понимая, что Куа попытается врезать снизу второй рукой, слишком далеко шарахнулся в заросли камассии, зато благодаря этому третий удар Куа пришёлся по виску вскользь, а потом Илидор наконец немного проморгался и сам бросился на размытое лобастое пятно, да так удачно, что повалил его наземь, вышибив дух из обоих.

Схватил Куа за горло, второй рукой врезал ему в ухо, едва не завопив от боли в разбитых вчера костяшках, в мизинец шибануло так, что прострелило до плеча, крылья плаща с громким хлопком развернулись за спиной, Куа двумя руками пытался оторвать от своего горла пальцы Илидора и хрипел, золотой дракон шипел и тряс второй рукой, а потом на них выплеснулось ведро воды, и два дракона, как ошпаренные коты, раскатились в стороны.

На тропинке с пустым деревянным ведром стояла Даарнейриа – всё как полагается: гибкое тело, пухлые губы, невероятные глаза, которые сейчас были ошалело вытаращенными.

– Вы что, – голос у неё был негромкий, с хрипотцой, – взбесились?

– Немного, – проворчал Илидор и одним прыжком оказался на ногах. Пострадавшую руку держал на отлёте. Полуразвёрнутые крылья слегка подрагивали за спиной.

Куа морщился, сглатывал и трогал горло, на котором проступали сиреневые пятна. На Даарнейрию глаз не поднимал. Драконица же с большой досадой смотрела на ведро.

– Теперь мне достанется, – проворчала она и оглянулась в ту сторону, откуда пришла: от главного колодца, сообразил Илидор. – Воды сегодня совсем мало, а Корза велела полить огурцы в теплице.

Илидор потупился. Корза Крумло, конечно, не самая противная эльфка Донкернаса, но за экзотические огурцы, привезённые из людских земель, может и руки повыдергать. И впрямь вышло неловко. Наверняка Даарнейриа сейчас жалеет, что не позволила драконам избивать друг друга, раз уж им так этого хотелось.

Ей-то что, в самом деле. За драку ей бы не попало, а вот за теплицу может здорово влететь. Если она сейчас вернётся к колодцу с пустым ведром и встретит Корзу…

Куа сидел на земле и отчаянно думал, собирая на лбу впечатляющей глубины складки.

– Давай помогу, – Илидор потянул к себе ручку ведра, но Даарнейриа вырвала его и спрятала за спину.

– Ты что!

– Сама ты что, – по-детски огрызнулся золотой дракон, и полуразвёрнутые крылья его хлопнули. Даарнейриа прыснула. – Я пойду к колодцу и наберу ещё воды. Корза же не настолько больная, чтобы запомнить ведро, с которым ты ушла?

Даарнейриа посмотрела в золотые глаза, похожие на горсти маленьких монет, улыбнулась странной улыбкой, словно увидела там что-то, не предназначенное для посторонних.

– Это будет честно, золотой дракон, – и протянула ведро таким изящным жестом, словно это была какая-нибудь драгоценность.

Куа медленно поднялся на ноги, а Илидор подумал, что если этот эфирный придурок вякнет хоть слово, он наденет ему на голову ведро, прыгнет сверху и будет скакать, пока не вколотит Куа в землю по уши. Даарнейриа то ли не поняла взглядов, которыми обменялись два дракона, то ли плевать на них хотела. Похлопала Илидора по плечу, невзначай потрогала полурасправленное крыло. Каждое её движение, даже самое незначительное, было похоже на начало танца, и тело драконицы двигалось так, словно танцем для него была сама жизнь.

– Ну что же, пойдём, Илидор. Я подожду тебя у ограды. А ты расскажешь, из-за чего вы с Куа дрались?

– Да ни за что. Лучше ты расскажи, что происходит с водой, – попросил Илидор и зашагал по тропинке, изо всех сил желая пропасть из поля зрения Куа раньше, чем тот соберётся с мыслями.

Глава 3

«Когда я крикнул: “Выходи и сразись, гнусный трус!”, я ещё не знал, что он дракон».

Из воспоминаний мастера мечного боя Домина Ястро

Первый месяц сезона восточного ветра

– Ами’яр, – с языка ядовитой драконицы Шеварры стекла ярко-синяя капля.

Рратан ловко поймал её пушистой метёлкой травы чумиссы и принялся выполаскивать метёлку в маленькой бадейке, на четверть наполненной водой. Драконица нависала над бадейкой, почти втянув голову в короткую шею, и рассматривала воду с большим сомнением – та была мутной и пованивала болотом.

– Да, можно просто полить их этой водой, они и так сдохнут, – согласился с её невысказанной мыслью Рратан и потряс метёлку, сбрасывая с неё остатки воды.

– Адун-нэр, – Шеварра поморщилась, как от чего-то жутко кислого, и Рратан поймал ещё одну каплю, бледно-жёлтую.

Когда метёлка окунулась в бадейку, над водой вспыхнули и тут же потухли искры цвета книжной пыли. Шеварра покачала головой и тоже сменила ипостась на человеческую. Взяла и себе пушистую метёлку чумиссы.

В человеческом облике эти два дракона были похожи: смуглая кожа, прямые и длинные бронзово-каштановые волосы, узкие лица с тонкими носами, крупные узловатые локти и суставы пальцев. Человек бы сказал, что Рратан и Шеварра похожи, как брат и сестра, но драконы никогда не знают, кто кому приходится братом, сестрой, отцом и матерью, ведь все яйца в кладке одинаковые. У дракона есть всё его семейство сразу, одинаково родное.

Рратан и Шеварра медленно шли вдоль ряда молодых деревьев мельроки. Нужно было хорошенько смочить отравленной водой из бадейки основания нижних веток, чтобы отпугнуть земляных плодожорок. Засуха там или не засуха, а пожирания плодов афродизиака-мельроки эльфы допустить не могут.

– Когда ты наконец уедешь? – спросил Рратан, не глядя на Шеварру. – Как обычно, внезапно, или есть какие-нибудь вести?

– Терпи, – равнодушно ответила она. – Тарис тянет змею за хвост, ждёт какой-то кочерги, писем написал столько, будто самим процессом упивается. Решил собрать для Цедды целый драконий зоопарк, мы ездить с ней будем целый год, наверное.

– Семья будет год от тебя отдыхать? – не поверил Рратан. – Это стоило засухи!

Ядовитые драконы просто не могут не капать ядом в свои речи, если только поблизости нет их старейшего. Это ничего не говорит об отношении дракона к тому, с кем он ведёт разговор, но из-за этой своей особенности ядовитые драконы обычно возвращаются из поездок с эльфами основательно помятыми.

– Тарис сказал Теландону, что четверых Цедда заберёт точно, и ещё двух ответов он ожидает.

Рратан фыркнул:

– Жаль, я не увижу, как она вас повезёт. И сколько сподручников ей на это потребуется. Небось свалит вас в повозку грудой, кто выживет – тот и молодец. Не знаешь, там будет кто-нибудь из ледяных? Если да, то у тебя нет шансов.

– Тогда прольёшь обо мне скупую слезу. Может, Теландон ещё выставит нас с Цеддой отсюда, не дожидаясь тех двух ответов, он уже говорил Тарису, сколько воды на всех нас уходит, пока мы тут. Я с удовольствием поеду куда угодно, только бы подальше отсюда и ваших мерзких рож. У Цедды тоже мерзкая рожа, но она всего одна.

– Знаешь, куда вас повезут?

Она покачала головой. Рратан вздохнул:

– Ну и как тогда я приду плюнуть на твой могильный холмик?

Если Цедда Хамло берёт с собой четырёх драконов – это надолго. Едва ли все четверо нужны в каком-то одном месте, вернее всего, им придётся колесить по эльфским доменам долго, быть может, месяцы.

Впрочем, не этого ли добивался Теландон, высылая эльфов с драконами из Донкернаса, вытаскивая из дальних ящиков стола письма с просьбами, которые прежде считал слишком мелкими для того, чтобы снаряжать в дорогу драконов, а также учёных, ответственных за работу драконов на местах, и сподручников для помощи и охраны.

Например, привезти ледяного дракона в одну из больниц соседнего домена, Варкензея, где находятся шахты стеклянного корня. Он вызревает летом, и в это время больницы заполоняют эльфы с суставными и мышечными травмами. Таких страдальцев можно было бы значительно быстрее ставить на ноги и возвращать к работе, если б летом удалось раздобыть где-нибудь лёд, так что не одолжит ли Донкернас ледяного дракона или даже двух?

Ах нет, перебивало это воззвание письмо из людских земель Чекуан, это нам нужен ледяной дракон, ибо наша сиятельная правительница Алтея, дочь Хоронуса, станет ещё более сиятельной после курса обтираний фруктовым льдом. Понимая, как далеко придётся везти дракона, сиятельная Алтея заплатит вдвое и, кстати, будьте добры захватить ещё снящего ужас дракона, а то почтенная матушка Алтеи в силу возраста стала дурно спать.

Сейчас, когда требовалось услать как можно больше драконов и эльфов из охваченного засухой Донкернаса, Теландон вытащил из дальнего ящика стола целую стопку подобных просьб, которые в нормальное время называл не иначе как идиотскими. Но Донкернас протянет тем дольше, чем меньше здесь останется живых существ, потребляющих воду, потому для Теландона не стало слишком мелких или слишком сложных запросов, чрезмерно далёких мест, странных, глупых, нелепых обращений. Годилось всё. Даже мастер мечного боя Домин Ястро куда-то уехал с толпой сподручников и двумя драконами, которые были обучены этому самому мечному бою – разумеется, эльфы никогда бы не дали в руки дракону настоящее оружие, но куда-то и зачем-то Домин их увёз.

Однако оставшихся драконов по-прежнему было слишком много, чтобы долго протянуть на той воде, которую удавалось собрать на своей территории и привезти из соседнего домена. Не могли сняться с места двое драконов, которые высиживали яйца: в северо-западной части Айялы расположилась эфирная Балита, а в северо-восточной кладке ледяных драконов обосновался Сххеакк, недавно сменивший Яэлошшту. Оставались в южных камерах Плохие Драконы, и Теландон, будь он хоть трижды противником бессмысленного насилия, скорее позволит большинству из них умереть от жажды, чем выпустит из камер надолго.

Оставались в Донкернасе почтенные маги и учёные, драконий и эльфский лекари, стражие эльфы и сподручники, обслуга и таксидермист. Несколько драконов, над которыми велись опыты, должны были остаться в лабораториях, а вместе с ними – эльфы, которые эти опыты проводили. Нельзя было снимать с места самых пожилых эльфов, вечно бормочущих старичков, проводящих почти всё время в библиотеке. Недопустимо выпускать из замка младших драконышей и пятерых эльфов-воспитателей.

Изнывал в ожидании Илидор, у которого ещё не зажила треснувшая кость мизинца. Илидора должен был вскоре везти в Уррек Ахнир Талай. Но сначала Талай должен встретить мага воды, нарочно выписанного из соседнего домена Хансадарра. Теландону пришлось спешно уехать к владыке домена, и вернуться он должен был только через несколько дней, а его помощники оказались буквально погребены под ещё более срочными делами, чем встреча новоприбывшего.

За пределами замка ходили разговоры, будто вода испортилась из-за слышащих воду драконов. В воздухе носились тревога, ожидание и безумные догадки.

– Смотри, там Ахнир с каким-то хреном ушастым, – заметила Шеварра, как раз когда они закончили обрабатывать последнее дерево. – Давай сливаться отсюда, не хочу видеть ещё больше мерзких рож, достаточно твоей.

– Поздно, они нас уже увидели, – поморщился Рратан, мимолётно взглянув в ту сторону, куда указывала драконица. – Я бы мог, конечно, бросить в них тебя и убежать, не будь ты такой жирной.

– Ты бы мог, не будь таким задохлым, – отбрила Шеварра. – Все знают, что яйцо с тобой подбросила в кладку курица.

Новый эльф был невысок – ростом с человека или Рратана, лыс, как обглоданная кость, и довольно коренаст, что сильно бросалось в глаза, когда он шёл рядом с худым длинноногим Ахниром, и ещё больше подчёркивалось длинной голубой рубашкой навыпуск, пошитой из какой-то текучей ткани. При ходьбе рубашка безжалостно очерчивала складки, намеченные над слишком широким ремнём, целью которого, очевидно, было скрыть выступающий живот. Эльф, судя по всему, считал, что это ему удалось, вышагивал браво и молодцевато, хотя несколько суетливо, грудь выпячивал колесом, а руки, словно не зная, куда их ещё девать, заложил за спину. На узкие штанины налипли шарики чертополоха. Жёлто-коричневые ботинки годились для прогулок по мощёным дорожкам во дворе замка, но не для Айялы, и сейчас были густо запорошены сухой землёй. Кончики ушей и макушка покраснели от солнца.

Драконы сделали вид, что очень заняты изучением листьев мельроки. Те выглядели скверно: подсохшие по краям, утратившие обычную глубокую зелень, они, казалось, только и ждут повода оторваться от черенков.

– Вот здесь у нас был родник, видите? – доносился до драконов голос Ахнира Талая. – Иссяк в один день, около месяца назад.

Маг воды ответил что-то неразборчивое. Высунувшись из-за дерева, драконы увидели, что он сидит на корточках на камнях над родником и бормочет, поводя над ним раскрытыми ладонями.

– Вода была солоноватой, – заключил он, поднимаясь и зачем-то отирая ладони о штаны.

Ахнир зыркнул на мага исподлобья: скажи, дескать, что-нибудь, чего я не знаю, и маг, то ли заметив и правильно истолковав этот взгляд, то ли просто так, добавил:

– С небольшим избытком костности. Полагаю, хм, это не очень хорошо для таких долго живущих существ как драконы, за исключением самых юных.

Талай снова зыркнул хмуро, то ли имея в виде «Поучи нас ещё с драконами обращаться», то ли досадуя, что сам он понятия не имеет, какая там вода для них хороша или плоха, и почему.

– Пойдём уже отсюда, – прошипела Шеварра, но тут Ахнир повысил голос:

– А вот и драконы. Вы хотели их увидеть.

– Ну да, да, – засуетился маг, нервно оглядывая небо, – нужно же понимать, нужно же знать, как они могли воздействовать… Пока не представляю, с чего нужно будет начать, я только один раз видел дракона, да и то издалека, хм-хм, когда ездил по Варкензею, кто-то из ваших привозил его в столицу…

Оглядывая небо, маг не замечал, что Талай ведёт его к деревьям мельроки, пока тот не произнёс с насмешкой, так изящно скрытой, что её мог уловить только тот, кто давно и хорошо знал Ахнира:

– Что же, тогда первые драконы, которых вы увидите вблизи – ядовитые. Рратан, Шеварра, запомните этого эльфа: Льод Нумер, маг воды. Во время пребывания в Донкернасе выполняйте все его указания и держите рты закрытыми, если Льод вас ни о чём не спрашивает. Указаний насчёт выездов пока не имеется.

Поскольку Льод ни о чём не спрашивал, Рратан и Шеварра стояли перед ним молча. Льод разглядывал драконов так обалдело, словно они раздевались перед ним, и всё порывался что-то сказать. Возможно, хотел спросить Ахнира, не шутит ли тот, но, оглушённый потоком информации и близостью драконов, не мог найти подходящие слова. Пауза ощутимо затягивалась, и Ахнир Талай заговорил снова:

– Через некоторое время, Льод, вы привыкните легко определять вид дракона по его имени, если, конечно, ваши изыскания будут как-то связаны с драконами. Если же вы решите не встречаться с ними – достаточно просто озвучить это пожелание сподручникам, и они займутся обездракониванием ваших маршрутов.

Льод не слушал Ахнира. Теперь он смотрел в глаза Шеварры, травно-зелёные с пульсирующими зрачками, и лицо эльфа приобретало глуповато-добродушное выражение.

– Гм, – сказал Ахнир Талай, и Льод Нумер едва заметно вздрогнул, оторвался от глаз Шеварры.

– Удивительно, – произнёс он. – Я слыхал про человеческие ипостаси драконов, но не ожидал, что они такие… такие… И часто вы разгуливаете здесь в облике человека, милая?

– Лысина твоя милая, – Шеварра упёрла руки в бока, – и в каком виде я разгуливаю…

– Захлопнись! – велел Ахнир, и драконица умолкла.

На Льода было жалко смотреть: из молодцевато-бодрого эльфа он в одно мгновение превратился в оплывшее и одновременно высохшее эльфское чучело.

– Ядовитые драконы – вероятно, наиболее неприятные в общении, – как ни в чём не бывало заговорил Талай, бросая мрачный взгляд на Шеварру. – Впрочем, ледяные тоже весьма специфичны. Не считайте их злыми, это просто особенность строения, такая же как хвост или гребень. Если подумать, то вы согласитесь: отравлять ядом слова – самое безобидное, что могут делать такие драконы, однако требуется определённый навык, чтобы взаимодействовать с ними, не теряя самообладания. Если пожелаете что-то узнать у ядовитого дракона – я советую говорить с ним в присутствии их старейшего, Вронаана, я покажу вам его, когда мы доберёмся до во-он той лужайки с мятликом. Вронаана обыкновенно можно найти в соломенной хижине за холмом, но вам не нужно ходить туда самостоятельно – просто озвучивайте сподручникам, с кем из драконов хотите поговорить, и его будут приводить к вам. Но, конечно, если пожелаете прогуляться, то сподручники сопроводят вас.

– Хм, – Льод издал этот звук, не поднимая глаз.

Шеварра и Рратан делали вид, что поглощены разглядыванием листьев мельроки.

– Как я уже сказал, – увлекая Льода дальше, бодро говорил Ахнир, – род дракона можно определить по его имени. Если слышите бойкое слово, которое звучит так, словно вас прокляли горным обвалом – скорее всего, это имя ядовитого дракона. Если имя подошло бы эльфу или человеку, но отзывается на него не эльф – наверняка это дракон из эфирного семейства: к примеру, Моран или Коголь.

Льод Нумер, всё ещё втягивающий голову в плечи, покорно шагал вслед за Ахниром Талаем. Спина у него была напряжённой, точно в любой миг он ожидал, что Рратан запустит в него бадейкой.

– У ледяных драконов имена такие, словно кто-то подавился костью, нарекая драконыша, и хрипение приняли за имя: например, Хшссторга или Сххеакк. Имена снящих ужас немного на них похожи, но менее шипящие и более звучные – как будто кто-то сквозь зубы желает вам недобрых снов: Оссналор, Яшуммар.

Шеварра и Рратан провожали эльфов взглядами, и взгляды эти были задумчивыми. Голос Ахнира звучал всё тише:

– Со слышащими воду всё просто: вы слышите набор звуков, который трудно повторить без практики, и сразу понимаете: это имя дракона, потому как что ещё это может быть? Их старейшего зовут Арромеевард, и это одно из самых простых имён.

Ахнир и Льод уже почти выбрались из зарослей мельроки, голос Талая звучал спокойно и бодро, и оба эльфа делали вид, что ничего неловкого здесь не происходило. И они просто желают как можно скорее покинуть это тенистое местечко, выбравшись под палящее солнце, хотя по тени можно было дойти почти до самой лужайки с мятликом.

– Но иногда драконы одного рода высиживают яйца драконов другого рода – обычно в качестве платы за другую услугу или по договорённости, если яиц не хватает для полной кладки. Тогда драконыша нарекает высидевший род, и для драконов вполне понятно, почему, к примеру, снящую ужас драконицу зовут Даарнейриа, хотя это имя больше подходит слышащим воду… Если вы задержитесь в Донкернасе, то со временем привыкните к драконам, их именам, видам и поведению. Пока же просто запомните: драконы разумны лишь условно, и пусть вас не обманывает их человеческий лик. Драконы ленивы, ибо концепция осмысленности жизни чужда им, они не стремятся приносить пользу миру или служить науке. Нам часто приходится их заставлять. Мы – вечные наставники и опекуны этих удивительных созданий…

– Ну, и что ты можешь прошипеть об этом Льоде? – с любопытством спросил Рратан, когда голос Ахнира окончательно потерялся за стеной дрожащего от жары воздуха.

– Мерзкий эльф, – Шеварра пожала плечами и нога за ногу направилась по тропинке в сторону замка. – Ничего нового. Надеюсь, Ахнир его не предупредит насчёт межвидовых связей, тогда этот огрызок точно схватит за задницу какую-нибудь драконицу и очень удивится. Хотела бы я это видеть, а ты?

– Шеварра! – Рратан шутливо махнул на неё бадейкой, несколько капель воды взлетели в воздух, задорно блеснули и упали на иссохшую траву. – Я уже жалею, что жрал салат с улитками за завтраком: эти улитки были умнее тебя!

– Зато они не могли в тебя плюнуть, – не растерялась Шеварра, – Кэс'сой!

Рратан легко увернулся от струи зелёной слюны, та упала на ковёр спорыша и с шипением выжгла в нём чёрное пятно.

– Я же говорю: улитки умнее! – дракон покрутил пальцем у виска. – Ты сейчас просто слила полчашки воды!

Шеварра дёрнула плечом:

– Всё, Рратан, самый правильный в мире дракон, прекрати меня бесить и скажи: что ты такого заметил в этом Льоде?

– Да не в нём, – Рратан ещё раз неодобрительно посмотрел на выжженный спорыш и пошёл по тропе дальше, – а в том, как его Ахнир готовит, ты же видишь, обстоятельно так, серьёзно.

– Ну и что. Ему тут работать.

– Но, – поднял палец Рратан, – на кой Ахнир нам сказал, что про выезды с этим Льодом пока нет распоряжений, куда нам с ним выезжать? Зачем ему рассказывать, как определять виды драконов и как обездраконивают маршруты, если сейчас все разъезжаются?

– Значит, он тут надолго, – поняла наконец Шеварра, – и эльфы это точно знают. Значит, с водой всё очень плохо.

– Какая сообразительная драконица, – мрачно восхитился Рратан. – Неужели я в тебе ошибся, и ты умнее улитки из моего салата?

***

В тот день Илидор и Даарнейриа вместе дошли до колодца, и Даарнейриа рассказала, что, по словам слышащих воду, под Донкернасом иссякли подземные водные жилы, хотя одна гнутая кочерга знает, как такое возможно. И что из другого домена, то ли из Хансадарра, то ли из Варкензея, в Донкернас едет маг воды, который, быть может, во всём этом разберётся, а пока он не разобрался – драконов отправляют кого куда.

Илидор тогда слушал Даарнейрию вполуха: его куда больше занимали текуче-танцующие движения драконицы и мысли об очень, очень удобной развилке на дереве бубинга, ну а потом, когда Даарнейриа и Илидор пошли обратно по тропе с наполненным заново ведром, их догнали сподручники, посланные Корзой Крумло на поиски «этой захухрой драконицы, которая давно должна была вернуться». Среди сподручников оказался и давешний прыщавый эльф с бакенбардами, специалист по зажигательно смешным шуткам – как будто Корза его послала за Даарнейрией нарочно, зная, что он встретит заодно и золотого дракона, и желая как следует рассердить Илидора.

Илидор действительно разозлился. Какой кочерги, придурочные эльфы, зачем вы нас нашли так легко, почему бы вам было не заблудиться в холмах Айялы или где-нибудь в соседнем домене, а?

Сподручники увели Даарнейрию, по дороге осыпая шутками вроде «Не всё то чудище, что дракон». Даарнейриа невозмутимо шла-плыла между ними, настолько невозможно прекрасная, насколько может быть невозможно прекрасной снящая ужас драконица, а Илидор смотрел им вслед, обхватив себя крыльями, и бешеным усилием воли сдерживал желание разломать ведро о голову бакенбардистого эльфа и ещё воткнуть дужку ему в ухо.

Потом под звук бурлящего в горле низкого рычания Илидор отправился поливать злосчастные огурцы, и большая удача для Куа, что он к тому времени куда-то убрался, а то бы, пожалуй, огурцы получили ещё и удобрение.

Но в следующие несколько дней Донкернас и впрямь обездраконел столь быстро, что Илидор и Даарнейриа не успели даже толком поговорить, не то что сделать нечто такое, что расстроило бы Куа окончательно.

Замок покинули не только многие драконы. Чтобы договориться с соседними доменами о постоянных поставках питьевой воды, уехали Теландон, его первый помощник Тарис Шабер и вторая помощница Альма Охто. Можно было порадоваться отсутствию всей донкернасской верхушки, но замок остался на попечении мстительного Ахнира Талая и старших драконьих воспитателей, Флёда Жирая и Корзы Крумло.

Иногда Илидор навещал в кладках эфирную Балиту и ледяного Сххеакка – тем сейчас не с кем было дружить кем, поскольку других драконов в Донкернасе почти не осталось, и они не возражали пока что дружить с Илидором.

Балита говорила в основном о яйцах и драконышах, а Илидор в этом мало что понимал – его просто забавляло, как бьются разрядами четыре чёрных яйца с голубыми и сиреневыми пятнышками, он не отказывался покараулить их, пока Балита разминает крылья над Айялой, и он любовался полётом гибкой серо-голубой драконицы. На самом деле яйца не нуждались в присмотре, пока Балита летает, просто она не любила оставлять их «на произвол судьбы». Такая уж она была, Балита, – тревожная.

– Как ты думаешь, они не обижаются, что я их оставляю? – взволнованно спрашивала драконица и подрагивала крыльями, словно сдерживалась из последних сил, чтобы не обнять яйца и не засюсюкать над ними. – Как ты думаешь, им не вредно такое жаркое лето? Тебе не кажется, что они сегодня не настолько чёрные, как были позавчера?

В человеческом облике Балита выглядела как сбежавшая от роскоши дочь владыки домена: высокая, тоненькая, длиннорукая и длинноногая, с королевской осанкой и копной блестящих светлых волос. У неё было чуть вытянутое скуластое лицо, аккуратный нос с веснушками, бледная кожа, тонкий рот и синие глаза со светло-зелёным ободком вокруг радужки. Илидор помнил, как поначалу, когда он только познакомился с семейством, ему всегда казалось, что тревожность Балиты – исключительно проявление странного чувства юмора драконицы. Никак не вязалась с её обликом эта постоянная взвинченность.

А Сххеакк, высиживавший яйца ледяных драконов, безостановочно ныл. Ныл из-за пересохших прудов и обмелевшей руки Буянки, страдал из-за того, что его семейство и приятели разъехались, и даже из-за того, что оставшимся в Донкернасе драконам велено находиться в человеческом облике, чтобы расходовать меньше воды. Менять ипостась, чтобы размять крылья, разрешалось один раз, в полдень. Сххеакк, как большинство драконов, не любил подолгу оставаться в ипостаси человека, но именно от него никто этого и не требовал, ведь Сххеакк высиживал яйца, а это невозможно делать в облике человека. Однако не было предела негодованию этого дракона.

Золотой дракон считал дни до поездки в Уррек – там предстояло изучить заброшенную шахту на предмет ценных ресурсов. Заброшенная шахта – это скучно, но впереди – новые места, новые лица, и рядом с Илидором останется только один из этих троих эльфов повышенной мразотности – Ахнир Талай. Илидор ждал предстоящей поездки, несмотря на то, что ему предстояло путешествие в клетке, в закрытой повозке – всё равно Илидор ждал. Всякий раз, когда золотой дракон подолгу не покидал Донкернас, ему казалось, будто жизнь снаружи утекла уже очень-очень далеко, он безнадёжно отстал от неё и никогда не догонит. Подумать только: три года назад он вообще никуда не ездил, весь его мир состоял из замка и Айялы, и тогда Илидору казалось, что Айяла – это почти бесконечно много!

***

Из-за Льода Нумера в Айялу выпустили всех семерых драконышей-подростков. Льод решил, что ему позарез нужна помощь слышащих воду и ледяных драконов, а все взрослые либо разъехались, либо…

Конечно, был старейший слышащий воду Арромеевард, но выпускать его из камеры никак нельзя: он натворит таких дел, что ещё месяц заикаться будут все, а Льод Нумер с визгом сбежит из Донкернаса в свой Хансадарр, и все эльфы этого домена ещё сто лет будут пугать детей огромными бешеными драконами.

Арромеевард был злобной тварью, которую никто не любил и которая тоже не любила никого. Это чудовище могло пнуть даже драконыша из собственного рода, если считало, что драконыш слушает его недостаточно внимательно. А столкнувшись в коридоре с драконом другого рода, Арромеевард мог погнаться за ним, злобно хохоча, изрыгая угрозы и звеня цепью, вырванной из рук эльфов. Лет десять назад эта злобная тварь так пнула Илидора, что тот впечатался лбом в открытую дверь машинной и потом несколько дней слушал отчётливый и мерзенький звон в ушах. Арромееварду тогда досталось от стражих эльфов, конечно, но этой истрёпанной туше нипочём были несколько лишних шрамов. Старый дракон хохотал, как ненормальный, и трубил, что золотую шкуру Илидора нужно положить у входа в его камеру, дескать, это его развеселит. С тех пор Арромееварда выводили из его камеры только обездраконив предварительно его маршрут: эльфы решили, что он спятил достаточно сильно, чтобы всерьёз навредить какому-нибудь драконышу. Совсем не выводить из камеры старейшего дракона было, к сожалению, нельзя.

С ледяными драконами всё было не столь бесконечно ужасно, но тоже нехорошо: перед Хшссторгой Льод терялся до оцепенения, и мало кто мог бы его в этом упрекнуть, а Сххеакку нельзя надолго покидать кладку.

Потому эльфам пришлось подтянуть подростков-драконышей, ещё не умеющих менять ипостась, притом всех семерых сразу: разлука с привычной стаей плохо повлияет на подростков. У юных драконышей сильны отголоски обострённой детской тревожности.

Эльфы нервничали не меньше тревожных драконышей-подростков и каждый миг ожидали какой-нибудь подлянки, но при этом в Донкернасе образовался такой бедлам, что драконышей умудрились оставить без присмотра.

– Что тут было, вашу ёрпыль, драконы подрались?!

Пятна сожжённой ядом полыни и гномьего зева невыносимо смердят тухлыми тряпками. Трава с другой стороны усеяна ледяными иголочками, они уже подтаивают и печально сползают к земле, оставляя слёзные следы на сухой сероватой траве. Там-сям выворочены комья земли. Поверх неё висят в жарком воздухе ленты зеленоватого дыма.

Конечно, тут подрались драконы. Что ещё оставляет такие следы, полёт медоносной пчелы?

Ахнир Талай стоял возле выжженного ядом пятна травы и громко желал знать, кому из драконов нужно надрать чешуйчатую задницу за загубленный гномий зев. За спиной Талая по-медвежьи переминались два сподручника с палками в руках. Илидор, улыбаясь до ушей, наблюдал за эльфами из своего излюбленного укрытия в ветвях старого дерева бубинга. Широкие и толстые густо растущие листья способны скрыть внутри целый отряд золотых драконов, вымахавшая по пояс крапива на десять шагов вокруг дерева надёжно защищает от нежелательных гостей, а в давешней драке Илидор участия не принимал, и это любой дурак поймёт, только лишь взглянув на следы. Потому сегодня у Ахнира Талая не должно возникнуть желания наорать на Илидора или «вырвать к шпыням заросли крапивы вместе с деревом и стащить с него эту наглую чешуйчатую жопу».

Корчевать крапиву и стаскивать с дерева чешуйчатую жопу Илидора не разрешал верховный маг Донкернаса Теландон. Не то чтобы Теландон был прекраснодушным ревнителем созидания и всяческого добра – просто считал, что нет смысла множить ненависть у себя на пути, ибо это удлиняет любую дорогу. Дерево бубинга растёт в холмах Айялы уже сотню лет, а драконы любят растения, потому их расстроит уничтожение дерева, пусть даже никому из драконов оно нашпынь не сдавалось до того, как несколько лет назад его облюбовал Илидор.

Потому дерево бубинга продолжало стоять где стоит, крапива продолжала расти всё выше и гуще, а Илидор продолжал ухмыляться из ветвей.

– Кто это сделал? Кто, вашу шпыню?!

Ответом Ахниру был вялый стрёкот кузнечиков и преданное молчание сопровождавших его сподручников, и Талай начал заводиться, как охранная машина на стене замка.

– Кто, я спрашиваю! Кто-о?!

Сподручники опускали головы, разводили руками.

– Где старейшие? – наливался краснотой Ахнир и упирал руки в бока, становясь похожим на знак «∱» с пылающими ушами. – Где эти шпынявые драконы, жвару им в захухру, кто должен следить за драконышами? Где Вронаан?

Сподручники дружно указали на замок. Илидор нахмурился. Вронаан в замке? С чего бы это?

Ахнир запыхтел – вероятно, с этим звуком в нём боролось стремление немедленно наорать на Вронаана и нежелание возвращаться в замок, особенно с учётом того, что орать на старейшего дракона – всё равно что орать в никуда. Спина эльфа напряглась. Илидор стал отползать по ветке обратно. Кажется, Талай постепенно движется к состоянию ледяной ярости, и у золотого дракона не было ни малейшего желания в этот момент попасться Ахниру на глаза, вне зависимости от того, виноват Илидор в чём бы то ни было или нет.

Дело было, конечно, не столько в загубленном гномьем зеве, сколько в нагляднейшей иллюстрации, как весело всё в Донкернасе катится в бездну вверх тормашками и насколько эльфы не в силах сейчас это контролировать. Вот даже драконы дерутся неподалёку от замка и им за это, кажется, ничего не будет.

А Илидор, конечно, искренне злорадствовал.

И потому, что Донкернас куда-то там катится, и потому, что свидетельство этого, пованивая жжёной травой, раскинулось именно перед Ахниром Талаем, а не каким-нибудь другим эльфом, и потому что Теландона и его помощников нет на месте, потому драка и её последствия – проблема именно Ахнира, а не кого-нибудь другого.

Наверное, теперь Ахнир Талай отдаст сподручникам указание разобраться, кто именно, шпынь его в бзырю, виноват в непотребстве, а сподручников хватит на то, чтобы задать по паре вопросов нескольким подвернувшимся драконам, ничего не выяснить и растащить всех подвернувшихся по малым машинным на ночь.

Малые машинные – это не очень страшно. Особенно когда ты подросток-драконыш. Когда ты ещё цепляешься за иллюзию, будто просто не разобрался до конца, как работает мир вокруг тебя, а как только ты разберёшься, мир тут же станет лучше и справедливее.

Маленькие драконыши совершенно в этом уверены. К подростковой линьке, когда они вступают в половозрелый возраст и получают возможность менять ипостась, от этой уверенности остаются главным образом лохмотья, но иногда эти лохмотья спасают от царапучей реальности.

И на кой Ахниру Вронаан? Он никогда не ходит к драконышам, которых растят в замке. Скорее всего, тех драконов, что подрались сегодня, Вронаан видел один раз в жизни – когда они вылупились на свет, и теперь понятия не имеет, кто их них мог подраться, а кто не мог. Скорее, спрашивать об этом нужно Хшссторгу и, быть может, кого-нибудь из эфирных драконов. Они точно приходили к драконышам много раз за эти годы, знали в лицо и по именам подростков, которых выпустили из замка сегодня.

Ахнир молчал и понемногу переставал походить на взъерошенную курицу, всё больше становился привычным собой: внешне спокойным, занудным и сдержанным эльфом – перемена видна была даже по его спине, и это страшно не понравилось Илидору.

– Драконов не кормить, – сухо бросил Талай, заложил руки за спину и как ни в чём не бывало зашагал по тропе дальше, к теплицам, – ни сегодня, ни завтра.

Илидор едва не сверзился с ветки. В каком это смысле не кормить, вы что, ополоумели от обезвоживания?

Сподручники переглянулись, бакенбардистый аж икнул.

– Но Теландон такого не… – начало было другой сподручник, чуть повысив голос: Талай уже успел отойти шагов на семь.

Илидор отполз по ветке ещё дальше. Ахнир остановился, медленно обернулся к подавшему голос сподручнику и уставился на него, едва заметно изогнув одну бровь.

Этот смуглый лысый здоровяк появился в Донкернасе зимой и, видимо, тоже ещё не успел толком разобраться, что такое Ахнир Талай. Лысый здоровяк был смугл, кошачье-гибок, лицо его словно вытесали из пористого камня, а завиток правого уха был сплошь увешан серёжками. С острой верхней части уха к мочке спускалась витая цепочка. Удивительно, что никто из драконышей не оторвал эту цепочку вместе с ухом.

– Чайот Гарло, выразился ли я достаточно ясно? – скучным голосом осведомился Ахнир.

Здоровяк скривил толстые губы и неохотно пожал плечами.

– Драконов не кормить, – повторил Талай. – Всех. Они все наказаны за драку.

Степенно развернулся и зашагал по тропе дальше. Сподручники, исподлобья косясь друг на друга, последовали за ним на отдалении.

– Чтоб тебе на ежа упасть, – от души пожелал Илидор удаляющейся спине Ахнира. Подумал и добавил: – Три раза.

Золотой дракон, в отличие от сподручников, прекрасно понял, что последняя фраза Талая предназначалась не им. Эльф знал, что Илидор затаился в своём любимом убежище, в густой кроне дерева бубинга и рассчитывал, что услышанное одним драконом очень быстро станет известно всем остальным драконам.

Ахниру и в голову не приходило, что Илидор мало о чём рассказывает другим драконам, даже если те его изредка о чём-нибудь и спрашивают.

Глава 4

«Неважно, как быстро бегают наши сподручники. Драконы летают быстрее»

Из памятки для магов и учёных Донкернаса, выезжающих из замка

Людские земли Уррек, двадцать девятый день сезона восточного ветра

В повозке было душно и темновато – «даже для дракона», сказали бы некоторые, но на самом деле драконы видят в темноте не лучше людей или эльфов. В пути Илидора укачало, и сейчас, когда телега давно уже не двигалась, на дракона продолжала накатывать тошнота. Долгая дорога после двух голодных дней в Донкернасе – то ещё удовольствие, да и в пути Ахнир Талай частенько «забывал» сказать сподручникам, чтобы покормили дракона. Так что в животе у Илидора болталось только несколько кружек воды и тоскливые голодные кишки, основательно разболтанные ухабистой дорогой. Запах прелого сена вызывал дурноту, голова кружилась от качки и голода – как во время первого полёта, подумал вдруг Илидор и радостно улыбнулся, несмотря на дурноту и сварливое урчание в желудке.

…наконец-то золотой драконыш сумел выбрался на стену, которая выходит на самую тёмную часть Айялы. Золотая чешуя блестит в свете звёзд, шея вытянута вперёд и вверх, ноздри жадно ловят ночной воздух, он наполняет грудь ужасом и восторгом.

Сегодня с крыльев Илидора сняли верёвки, и он знает, что теперь может летать. Другие эфирные драконыши – не такие, как он, другие эфирные драконыши думают, будто дело было вовсе не верёвках, а в запрете эльфов, другие эфирные драконыши не смогут взлететь, пока эльфы этого не позволят. Так говорит Куа.

Илидор подпрыгивает, цепляется четырьмя лапами за стену между зубцами, перевешивается наружу, голова идёт кругом. Если он не взлетит, то переломает себе кости, а то и разобьётся насмерть.

Но он взлетит, потому что он дракон, и его крылья уже развернулись в нетерпении, наполнились воздухом. Голова кружится сильнее, кажется, будто звёздное небо сейчас окажется сбоку или под ногами, но Илидору совсем не страшно: сердце сильно-сильно колотится в грудь изнутри и восторженно кричит ему, что самое лучшее на свете – быть драконом и лететь!

Сильно оттолкнувшись задними лапами, золотой драконыш отбрасывает от себя каменную стену и, хлопнув крыльями, падает в звёздное небо, как в воду…

– Эй! – полог разошёлся, в повозку заглянула круглая голова с двумя вихрами на макушке. – У вас тут человек в клетке! Вы в Урреке, эльфы, здесь такое не считается нормальным!

– Это дракон, джа, – донёсся сквозь полог негромкий голос Ахнира Талая, прибитый пылью долгой дороги.

Пауза.

– А. Ну ладно тогда. А точно дракон?

«Цок-цок» ногтем по металлу: Ахнир стучит по знаку Донкернаса на дорожной куртке.

Илидор знает, что такое «джа»: одно из обращений к людям, принятое в землях Уррека. Только Илидор ещё не сумел разобраться, почему одних людей Ахнир Талай называет «джа», других «ра» третьих «до» или «кей».

Сейчас будет проверка документов. Никто не может просто так рассекать с драконами где ни попадя, то есть за пределами донкернасского домена. Это правило можно понять, а вот чего Илидор понять не мог – как бы все эти люди и эльфы узнавали, что в повозке сидит дракон, если бы сами донкернасцы об этом не сообщали.

Если бы они с Ахниром ехали, положим, верхом, то кто бы узнал?

Впрочем рано или поздно какие-нибудь стражники в каком-нибудь поселении всё равно спросили бы о дорожных грамотах, да и ездить верхом Илидор, разумеется, не умел.

С улицы доносились обрывки фраз Ахнира, бормотание сподручников, ещё какие-то незнакомые голоса. Потом повозка дрогнула и куда-то потащилась.

Илидор сделал глубокий вдох, отчасти чтобы прогнать дурноту, отчасти – пытаясь различить запахи этого места, которые должны были просочиться через неплотно задёрнутый полог. Должны же?

Всё растворялось в вони гнилой соломы, пота, долгой дороги. А всё, что можно было разглядеть через недозадёрнутый полог – это жёлтый солнечный день. Золотой дракон жадно смотрел в эту полоску солнечного дня, в которой плясали пылинки и временами мелькали силуэты людей, переходивших дорогу за проехавшей повозкой.

Золотой дракон знал, что это место, этот большой посёлок людей называется Кваф.

Какой он, Кваф? Людный, яркий, тесный, шумный? Чем он пахнет – свежим хлебом, степным ветром, деревом, дорожной пылью, жареным салом, сапожной смолой, лошадиным навозом? Какие дома вокруг, глиняные, кирпичные, из соломы, чурок или камня? Как держатся люди, как разговаривают, одеваются, что носят в руках, как приветствуют друг друга? Во что играют дети?

Илидору хотелось ходить по посёлку и впитывать его в себя, подмечать всякие мелочи вроде расписных кувшинов на подоконниках, уличных котов диковинной расцветки, странных словечек, которые, услышав, повторяешь про себя, едва заметно шевеля губами. Хотелось жмуриться от солнца и посильнее топать ногами, следя, как клубится и оседает пушистая дорожная пыль. И ещё, конечно, хотелось срочно съесть всё, что готовят в этом поселении, вместе с посудой и ложкой.

Но нет, он лишь доедет в закрытой повозке до какого-нибудь спального дома, и его клетку вытряхнут на сеновале или в пустом сарае, или в другом месте, где сподручникам будет удобно за ним присматривать и где он не увидит решительно ничего интересного. А может, его и из повозки доставать не посчитают нужным, если отъезд к шахте запланирован на раннее утро. Просто бросят в клетку краюху хлеба или холодный початок варёной кукурузы, а может, печёную репу – и баиньки, Илидор.

Из Донкернаса вывозили только Хороших Драконов, то есть таких, которые не попытаются сбежать при первом удобном случае, ну или при втором. И это кое-что говорило о судьбе Плохих Драконов.

От близкости интереснейшего мира и от невозможности преодолеть последние разделяющие их шаги Илидор раздражался и расстраивался. А потом принимался напевать, поскольку долго оставаться раздражённым и расстроенным золотой дракон не умел, а от пения ему делалось немного легче. Вот и сейчас он сидел на полу клетки, положив одну руку на согнутое колено, прикрыв глаза, и довольно громко напевал только что придуманный мотив. В мелодии было много воздуха, свободы, воодушевления и ожидания открытий, щекочущих любопытный нос, и постепенно дракону делалось не так обидно из-за того, что он снова увидит одни ошмётки вместо огромного и прекрасного мира.

Как будто мало того, что золотого дракона не возят через города. Почему не дать ему в своё удовольствие изучить хотя бы посёлок? Хотя бы одну улицу? Да хотя бы что-нибудь помимо сеновала, сарая или конюшни! Ну что плохого от этого случится?

Илидор так увлёкся пением, что не заметил, как к повозке подошёл Ахнир Талай и стал смотреть на дракона через отдёрнутый полог. Смотрел, смотрел с непривычной задумчивостью, прислушивался к его голосу, а потом окликнул, раз, другой и почти рявкнул в третий раз:

– Илидор, твою захухру!

Золотой дракон вздрогнул и умолк, но глаз не открыл и позы не изменил. Ахнир мимолётно поморщился.

– Сегодня переночуешь в доме. Попытаешься что-нибудь выкинуть – пожалеешь про тот день, когда вылез из яйца, понял?

Илидор, разом превратившись из расслабленного, полного пренебрежения дракона в дракона очень внимательного и удивлённого, медленно кивнул, поднялся и подошёл к решётке.

– Ты чего это такой добрый, Ахнир?

Эльф не ответил, поджал губы с видом бесконечного презрения и пропал из виду, и до дракона донёсся его голос, совершенно ледяной голос, который Талай использовал, чтобы дать понять: «Я знаю, что тебе не нравится моё указание, но даже в пасть дракона не поместится тот хрен, который я кладу на твоё мнение по этому поводу».

В повозку влезли сподручники, два коренастых и очень мрачных эльфа, которым, собственно и предназначался Ахниров тон. Илидор был настолько взволнован неожиданным послаблением, что у него кровь шумела в ушах, и он даже не осознавал, что стоит в клетке, вытянувшись в нитку, вцепившись в прутья решётки так, что немеют пальцы, а крылья плаща, наполовину развернувшись, трепещут за его спиной, как голодные коты при виде колбасной шкурки.

Замок звякнул. Впервые – не для того, чтобы Илидор отправился из клетки прямиком на задание или спать на каком-нибудь соломенном коврике в амбаре, пока эльфы по очереди несут караул. Его отведут в самый настоящий дом! Он увидит что-то помимо Донкернаса, шахт, каньонов и обрывков солнечных дорог, которые можно разглядеть из-за неплотно задёрнутого полога повозки!

Дверь клетки открылась, и Илидор, едва веря своему счастью, отпустил прутья решётки, шагнул наружу. Он даже не подумал, что, выходя из клетки без ясно высказанного эльфского разрешения, вполне может получить тычок под рёбра, но сподручники смолчали и не тронули его, только смотрели исподлобья, тоскливо и свирепо, как цепные псы, которым хозяин скомандовал «Место».

И что им не нравится? Им же легче, если дракон будет ночевать в доме: не нужно нести караул, можно спокойно отоспаться – ведь не подстилки же они охраняют, когда по очереди бодрствуют в ночи.

Полураздёрнутый полог чуть покачивался от движения нагретого солнцем воздуха, а за пологом был новый удивительный мир, и, если бы Илидор не боялся, что всё это – дурацкая шутка, он бы сейчас орал, пел и вприпрыжку летел навстречу этому чудесному миру, и плевать, что там думают об этом сподручники.

Но дракон не мог поверить в своё счастье до конца и всё ещё думал, что это может быть шутка. Пусть даже Ахнир Талай никогда в жизни ни с кем не шутил, насколько Илидору было известно.

По мнению золотого дракона, это являлось верным знаком однобокости умственных способностей Ахнира, но сейчас Илидор очень одобрял эту однобокость.

Дракон медленно делал шаг за шагом к пологу, запоминая это ощущение ожидания и предвкушения, от которого дрожало в животе, учащалось дыхание. Крылья трепетали, словно на сильном ветру, рот наполнялся слюной, а в воздухе чудился запах булочек с корицей.

Золотой дракон упивался этим моментом, обмазывался им, пил его взахлёб, так, чтобы было о чём вспоминать, даже если его сейчас с гоготом поволокут обратно в клетку.

С улицы донёсся радостный взвизг ребёнка, лай собаки, потом что-то с хрупаньем упало. Илидор наконец дошёл до полураздёрнутого полога, и его никто не остановил, хотя плечи чесались от тоскливых взглядов сподручников.

За пологом виднелась дорога с колейками, продавленными колёсами, и плетень вдоль неё. Потом дорога виляла влево, а взгляд упирался в стену неизвестных Илидору деревьев. На них висели парами небольшие ягоды, похожие на вишню, но почему-то оранжевые, а листья у деревьев были другие, более светлые и с ребристой каёмкой.

Затаив дыхание, в любой момент ожидая окрика или тычка, Илидор протянул руку и погладил полог. Плотная, магически укреплённая ткань невнятно-бурого цвета, покрытая пылью сотен дорог. За два года, что прошли с тех пор, когда его начали вывозить из Донкернаса, эта ткань была и тюремщиком, ограждающим золотого дракона от мира за пределами повозки, и сообщником Илидора, то и дело позволяющим увидеть хоть что-то там, снаружи.

А может быть, это была другая ткань. Все эти повозки одинаковы, кочергу им в оглоблю.

Илидор развернул плечи так, что в спине хрустнуло, решительно вздёрнул подбородок, отбросил полог и тут же спрыгнул наземь, пока не успело случиться чего-нибудь ещё.

Его схватил в объятия солнечный вечер, напоенный запахами, звуками, красками и удивительнейшими открытиями! Оказалось, повозка стояла у большого дома, выстроенного в форме повёрнутого на ноги знака «ᴝ:», означающего звук «й-о». Точнее, несколько двухэтажных домов были выстроены вплотную друг к другу и соединены переходами таким образом, что получался этот знак. Образовавшуюся в середине тенистую площадку занимали столики торговцев. Возле них ходили туда-сюда женщины, одетые в светлые платья и платки, которые прикрывали головы и плечи, спускаясь до лопаток. На торговцах были длинные, до середины икр, подпоясанные рубашки из тёмной ткани и тёмные же штаны, на головах – тоже платки, но короткие и свободные, скорее даже не платки, а капюшоны. Илидор жадно ощупал глазами людей и переключился на здания: краснокирпичные, с четырёхскатными черепичными крышами и небольшими частыми окнами в обрамлении деревянных рам. Трубы основательные, квадратные, частью своей вынесены наружу, и выглядит это так, словно они дают домам дополнительную опору.

Илидор знал, что всё вот это нагромождение – и есть гостинный дом. Ему не раз доводилось видеть подобные, но всегда или в темноте или пробегом.

Жилые домики на другой стороне улицы были другие, глинобитно-соломенные, под соломенными же крышами, с низко утопленными окошками. Их закрывали от улицы низкие, по пояс, плетни. В один из дворов сутулый мужик закатывал двухколёсную тележку. Голова у мужика была простоволосой, ноги – босыми. Во дворе его встретила равнодушным гавканьем собака, звякнула цепью.

В изумительное буйство звуков, красок и человеческого мельтешения воткнулся иглой скучный голос Ахнира Талая:

– Илидор, шпынь тебе в ёрпыль, иди уже сюда.

Странно, что дракон, оглядываясь по сторонам, умудрился не заметить Ахнира. Он стоял между Илидором и навесами, прикреплёнными на здании в левой части знака «ᴝ:» – навесы дракон почему-то тоже увидел только теперь. Люди, иногда косясь на эльфа, проходили мимо него, а Ахнир Талай торчал прямо посреди дороги, уперев руки в бока. Одетый в ярко-зелёную рубашку, короткую, приталенную, и штаны с завязками на лодыжках, высоченный и костлявый, среди людей он был заметен, как указательный столб, воткнутый в корыто.

Но Илидор увидел его только сейчас. И только сейчас понял, что позади него стоят сподручники, тоже вылезшие из повозки. Стоят на расстоянии, не дышат в затылок, но по-прежнему давят взглядами.

Солнечная красочность нового места слегка поблекла.

– В дом, – разлепил губы Ахнир.

Илидор сверкнул улыбкой и, едва не приплясывая, отправился к двери здания в левой части знака «ᴝ:», на которую подбородком указал эльф.

Тот смотрел на дракона с подозрением и непониманием: что тут, дескать, весёлого, бзыря ты захухрая? – и где ему было понять, почему Илидор улыбается во весь рот и сверкает золотыми глазами так, что в них больно смотреть.

Потому что ему не снится, что его всё-таки выпустили из клетки, тупая твоя эльфская башка!

***

Этот человек пришёл на закате, когда Ахнир Талай листал за столом старую книжицу, а золотой дракон растянулся на полу перед камином, где едва тлели угли. Илидор смотрел на них, жмурил золотые глаза и тихо урчал.

Гость был могуч и горделиво нёс на колонноподобной шее буйно заросшую голову с упрямым изломом рта.

– Одолжи своего дракона, кей, – без предисловия попросил он Ахнира Талая.

Гость, осанистый и хорошо одетый, хотя явственно простого происхождения, определённо был человеком, не привыкшим получать отказы, и Ахнир не отказал. Вообще не удостоил визитёра ответом, мазнул мимо него ледяным взглядом и перевернул страницу книги.

Солнце, невесть как пробившись красным лучом через грязненькое оконное стекло, щекотало пузико мутной картины на стене комнаты. В отличие от эльфов, которые при помощи магии стремились творить удивительную и монументальную красоту, люди использовали магов для решения сугубо практических задач. Например, чтобы сделать крепкие оконные стёкла. И никому потом не приходило в голову их помыть.

– Детишкам на праздник, – сказал гость, переступив с ноги на ногу. – В степи. Я Фезимий, сын Акаты, водырь степного племени, под моей рукой – самая большая овцеводческая община по эту сторону Катарки. Через четыре дня у нас праздник грядущего приплода, кей, я пригласил много людей из других общин. Мы делаем лучший праздник в степи и хорошо заплатим за дракона.

Илидор едва заметно повёл плечами.

– И чего ты хочешь от дракона, джа? – спросил Ахнир.

Человек, не знавший Талая, наверное, ничего не мог прочитать по его нейтрально-вежливому лицу. Но Илидор ясно видел – по резиновой улыбке, покрасневшим крыльям носа и старательно-неподвижным пальцам – что Талая это предложение интересует, хотя и смущает.

Ну ещё бы, потащи дракона туда, не знаю куда!

Степные племена людей – они не то чтобы дикие, но достаточно буйные, нравы у них предельно простые, и даже среди других людей мало найдётся таких, которые рвутся подходить близко к степнякам, особенно во время гулянки… Но этот человек был одет и говорил как обычный житель небольшого городка или крупного посёлка, хотя сколько-нибудь намётанный взгляд легко определил бы в нём степняка: по тёмному от загара лицу, привычно прищуренным жёлтым глазам – не золотым, как у Илидора, а именно жёлтым, как у кота, – и сложенному из шрамов рисунку, который стекал из рукавов и разбегался по кистям рук.

Однако этот человек не выглядел диким. А оказаться рядом с рекой для эльфов очень даже желательно: под шумок можно будет наполнить водой бочки, которые увезла каждая повозка, уехавшая из Донкернаса. Наполнять не по одной в каждом из мест, под бдительным взглядом рыбаков или скотопасцев (ими отчего-то кишит любой удобный подъезд к реке!), а сразу все – под шумок гуляния, когда никто ни за кем не будет следить, а если и будет, то всё забудет наутро. И, конечно, это хороший повод ещё немного дольше не возвращаться в Донкернас. И, быть может, заключить ещё какой-нибудь уговор.

Но тащить дракона в степи, где как бы и подчиняются общим законам Уррека, а на самом деле законом являются сами степняки…

– От дракона я хочу, чтобы он красиво полетал над стадами, – ответил гость невозмутимо. – И тогда ещё полвека все вокруг будут говорить, что сам отец-солнце хранит и защищает наши стада, раз даже дракон их не сожрал. Он же не станет их жрать? А также я хочу, чтобы дракон побыл среди детишек, ну, просто посидел или походил там, как другие дивные зверушки. Быть может, покатал кого-нибудь, кто посмелее.

Горло Илидора само собой исторгло очень тихий и очень низкий рык, и гость заметно взбледнул, метнулся взглядом по комнате, не понимая, откуда исходил этот звук. Илидор невозмутимо смотрел в камин. Рык вырвался у него случайно. За возможность увидеть степное поселение, да ещё во время праздника, он готов был покатать целую кучу человеческих и даже эльфских детей.

Эх, скорее всего, Ахнир откажется: слишком много свободы для дракона, которого нежелательно доставать из повозки. Но кто знает, кто знает, Талай в этой поездке непривычно лоялен к золотому дракону. Илидор закрыл глаза, сделал глубокий вдох, пытаясь справиться с волнением, и принялся тихо-тихо напевать. Если Ахнир позволит ему поучаствовать в празднике степняков, то завтра во время исследования шахты он будет самым Хорошим Драконом на свете. Самым внимательным и старательным.

Ахнир с интересом смотрел на гостя.

– А если этот дракон умеет делать что-нибудь красивое, к примеру, огнём дышать, так это ещё лучше, джа, – нарочито бодро закончил тот и отёр ладони о штаны. – Если согласен – так можем поутру заключить уговор у местного стряпчего. Меня хоть в степях, хоть в Квафе каждый знает, и каждый скажет: слово Фезимия, сына Акаты, так же крепко, как племя, что стоит под моей рукой. Ты и твой отряд сможете провести у нас до трёх дней, если вам этого захочется. Будешь моим личным гостем, джа, устроишься на самых удобных местах в тени навесов, будешь кушать самых сочных ягнят под соусом чимай, пить самую сладкую степную настойку и плясать с самыми бойкими девками! А когда настанет время отправиться дальше – мои сыновья проводят твой отряд до границы наших пастбищ, и все в степи будут знать, что Фезимий, сын Акаты принимал вас в гостях на празднике приплода. В степях это значит немало, джа.

На Илидора, который зажмурился и почти неслышно напевал, не разжимая губ, никто даже не взглянул.

– Хорошо, джа, – решился Ахнир Талай. – Я привезу дракона на твой праздник. Только скажи детишкам, чтобы не вздумали дёргать его за хвост. Эта паскуда может и руку оттяпать, и не говори потом, что я тебя не предупреждал!

Глава 5

«Драконыши, которые вылупились здесь, в солнечном мире, не знают, что такое близость Такарона, и я не уверен, что лишённое этого чувства существо имеет право называться драконом».

Вронаан, старейший ядовитый дракон

Горный Уррек, тридцатый день сезона восточного ветра

Илидор чувствовал себя немного прибитым после ночёвки в спальном доме, после огромной тарелки горячей каши с жареной морковью на ужин и лепёшек с молоком на завтрак. Спать ему пришлось на шерстяном ковре у камина, но Илидор не возражал нисколько. Даже Чайот Гарло, который устроился на ночлег под дверью, мрачно сверкая серьгами в ухе, не испортил дракону настроения. Скорее, наоборот – немало повеселил, поскольку глядел на Илидора с такой тоской, словно больше всего на свете мечтает его сожрать, но не приучен есть руками.

Илидор так и не сумел придумать, с чем был связан приступ доброты Ахнира, на кой он потащил дракона и сподручника ночевать в комнату – другие эльфы Донкернаса так делали, когда ездили с драконами, с которыми вполне свыклись, но сказать, что Талай свыкся с Илидором или просто захотел его порадовать?

Вечером и утром Ахнир был слегка задумчив, то и дело чесал затылок, кривил губы, отчего его лицо приобретало брюзгливое выражение, косился то на Илидора, то на сподручников, но в конце концов всё покатилось как обычно: дракон в клетке, клетка в повозке, повозка – на дороге.

Ехали они долго, с рассвета и почти до полудня, и в тёмной повозке было отчаянно скучно. Обычно Илидор дремал в пути, но этой ночью он прекрасно выспался, и теперь ему хотелось побегать, попрыгать, полетать и поорать. Так что он даже почти обрадовался, когда с особо противным, каким-то издевательским скрипом повозка наконец остановилась на уклоне – это было понятно по тому, как Илидора повело вбок.

Дракон подумал, что площадка, где стоит повозка, должна быть плотно утоптанной, с желтовато-серой землёй. В Урреке много таких мест: невысокие горы и вьющиеся между ними извилистые дороги, будто случайно сотканные ветром и пылью пару мгновений назад и через мгновение готовые снова рассыпаться в пыль.

Полог отдёрнули, Илидор привычно зажмурился, не дожидаясь, пока из глаз брызнут слёзы от солнечного света. Даже из-под закрытых век он видел, какой этот свет яркий и жёлтый.

Рратан, бывавший в приморском домене Зармидас, как-то говорил, что горы Уррека выглядят точь в точь как рельеф морского дна. А Хшссторга, услыхавшая это, фыркнула и ответила, что тут нет ничего удивительного, ведь меняется всё, даже камень, так почему бы горам Уррека не оказаться бывшим дном морским. Потом Хшссторга и Моран степенно спорили, могут ли сегодняшние горы быть когдатошним морским дном, и Хшссторга говорила:

– Разумеется, да, ведь всё может измениться до неузнаваемости, если дать ему побольше времени – скажем, десять тысяч лет или сто.

А Моран отвечала:

– Ну конечно же нет, ведь море – это море, а гора – это гора.

Хшссторга снисходительно улыбалась:

– О нет, дорогая, ведь никакой предмет не одинаков всегда – мир живёт и дышит, живёт и то, что находится за его пределами. Даже солнце спустя сотни лет светит не так, как прежде.

Моран фыркала:

– Но ведь Уррек очень далеко от моря, милая, если он прежде был под водой, то под водой был и Донкернас, и Варкензей. Знаешь что, ведь и Хансадарр тогда тоже был дном морским, а раз так – Такарон должен был оказаться под водой, ведь он севернее всех этих мест и заканчивается как раз у моря! Но если бы Такарон был на дне морском, то он создал бы нас яйцами рыб, а не драконов!

Слегка сбледнувшее лицо Хшссторги делалось подобным подтаявшему сугробу, и ледяная драконица отвечала:

– Но ведь мы не знаем, каков был весь Такарон, дорогая. Быть может, в его северной части и водились рыбы, а может быть, они обитали в его глубинах. Я вовсе не удивлюсь, если эти мерзкие огромные хробоиды прежде были морскими червями, а вовсе не сухопутными. Быть может, отец Такарон был погружён в морскую пучину, но его каменные ладони защищали нас от солёной воды, а нос его возвышался над волнами, и через этот нос отец Такарон вдыхал и вдыхал воздух, которым мы жили, даже не подозревая, что ладони отца укрывают нас от чуждой стихии!

Илидор вспоминал о нём всякий раз, когда ему доводилось видеть горы Уррека. Всякий раз, глядя на скальные зубцы и поросшие лесами склоны, он пытался представить, что всё это когда-то было чашей, заполненной водой и рыбами. Получалось плохо, потому что столько воды Илидор не видел никогда, а рыб – только изредка, в варёном виде.

Не обращая внимания на ворчание сподручников, он дождался, пока глаза привыкнут к свету, и вышел из клетки, подошёл, отдёрнул полог пошире, вдохнул запах трав, металла и пыли. Несколько мгновений стоял, оглядывая местность из повозки: голые горы вокруг и зелёная гряда вдалеке, утоптанная площадка с серо-жёлтой землёй, жужжание мух и щекотное покалывание солнечных лучей на щеках.

Дракон спрыгнул наземь и тут же увидел в отдалении, справа, вход в шахту: наполовину заваленный мусором, с полуистлевшими деревянными рамами и покосившимися подпорками. Перед сырым зевом входа стояли Ахнир и незнакомый Илидору мужчина – почти такой же высокий, как Талай, почти такой же худосочный, разве что в плечах пошире, ещё более надменный и кислый. Это удивило дракона: никогда прежде ему не доводилось видеть человека, который бы перенадменил и перекислил эльфа.

Видимо почувствовав его взгляд, человек повернул своё длинное бледное лицо с крючковатым носом и уставился на дракона. Илидор, чуть склонив голову, с любопытством, как неведому зверушку, разглядывал мужчину. Ясное дело, это знатный человек – его словно веками вытачивали из самого важного камня человеческих земель. И одежда на нём странная, Илидор такой не видел никогда: в высокие сапоги заправлены штаны мягкой ворсистой ткани, полностью облегающие ноги, плотная приталенная рубашка до колена застёгнута на пять крупных блестящих пуговиц, а под её вырезом видна ещё одна рубашка, тонкая, светло-голубая. Непонятно, как важный человек не изнемогает на такой жаре во всей этой одежде, высоких сапогах и при распущенных длинных волосах, да ещё и чёрных – жиденькой аккуратной гривкой они возлежали на его плечах.

Ахнир, стоявший, скрестив на груди руки, нетерпеливо перебрал пальцами по предплечью. Илидор сделал вид, что не понял – он знал, что Ахнира это бесит. Стоял в двадцати шагах от эльфа и человека, улыбаясь безупречно тупой улыбкой.

– Хватит торчать столбом, Илидор, полезай в шахту, – Талай повысил голос. – И скажи нам, что хорошего есть внутри.

– Ничего.

Это подал голос толстый брыластый человечек, которого Илидор до этого и не замечал. Человечек совершенно терялся среди рослых эльфов, затмевался сиянием надменного мужчины, заглушался шелестом трав, жужжанием мух, взвизгами горячего ветра. Теперь же оказалось, что человечек есть, более того, это какой-то значимый человечек, поэтому он потрясает бумагами и бесит всех остальных.

– В этих шахтах давным-давно нет ничего, ничего и быть не может, все разведано, всё разработано, и я говорил вам, кей, что ваша надежда поправить…

Надменный мужчина лишь чуть повернул голову в сторону человечка с бумагами, и тот мгновенно умолк. Но надменный мужчина после этого невнятного выступления стал выглядеть изрядно прибитым пылью и жизнью.

– Илидор, – Ахнир пока умудрялся говорить тихо и веско одновременно. – В шахту.

Дракон неохотно подошёл к раззявленному входу – тот отнюдь не внушал доверия, и Илидору совершенно не хотелось покидать уютный солнечный день, чтобы залезть в эту дыру. Крылья плотно обхватили бока и бёдра дракона, он поёжился, словно от зябкого дуновения.

– Ну, давай, Илидор, это просто заброшенная шахта! Что плохого может произойти в заброшенной шахте?

Интересно, сколько подобных вопросов слышали драконы Донкернаса перед тем как безвозвратно сгинуть или лишиться конечности, или отказаться выполнять самоубийственное задание и получить все вытекающие из этого последствия?

Интересно, если золотого дракона завалит в этой шахте, Ахнир сумеет организовать разбор завала?

Все-таки запасного золотого дракона у донкернасцев нет, они, наверное, расстроятся, если лишатся его, – но, может быть, Талай всё это затеял, как раз надеясь навеки оставить Илидора в заброшенной шахте земель Уррек, и в случае чего даже не попытается вытащить дракона.

Илидор сделал ещё шаг вперёд и обратился чувствами к камню. Прежде ему для этого требовалось говорить: всё равно что, ведь магия драконов заключена в их голосах, и голос золотого дракона входил в резонанс с голосом камня сам по себе – лишь издай хоть какой-нибудь звук, золотой дракон. Так Илидор и обнаружил свою способность – случайно, просто подав голос у каменного разлома в северо-восточной части Айялы.

А сейчас золотой дракон вдруг обнаружил, что ему не нужно даже издавать звуков, чтобы почувствовать камень, – достаточно лишь слегка напрячь горло, будто только собираясь что-то сказать.

Глубины шахты отозвались на его зов так мощно, что Илидор покачнулся и сам не заметил, как его потащило внутрь, словно на верёвке.

Ахнир Талай и его собеседник-человек, и эльфы-сподручники, и птицы высоко в небе, и мухи рядом с землёй – все замерли в удивлении, все стояли и смотрели, как золотой дракон, ярко блестя глазами, протягивает руку к сырому каменному зеву, который скалится ему навстречу покосившимися зубами-подпорками. Как дракон делает шаг, потом ещё шаг, лицо его – вдохновлённое и заворожённое, пальцы чуть подрагивают, но он продолжает тянуть руку туда, к неведомому и непонятному, чего не могут ни услышать, ни ощутить эльфы, люди, птицы или мухи.

Другие драконы тоже не могут. Другие драконы – не золотые.

Илидор делает ещё несколько шагов, потом закрывает глаза, запрокидывает голову, золотые волосы ярко блестят на солнце, а потом сырая тьма провала съедает дракона, как искристую пылинку.

Илидор идёт в глубину, не открывая глаз, он даже не понимает, что движется. Он слушает нечто совершенно удивительное: похоже было, что там, в глубине, камень многие годы ждал именно его, золотого дракона, и теперь камню не терпится вывалить на дракона все свои секреты. По плечам Илидора бегают мурашки: никогда прежде он не ощущал часть гор как нечто живое и разумное. От удивления дракон даже не может разложить этот поток на отдельные голоса: руды? вода? драгоценные камни? – его просто захлёстывает и тащит, как мощным ветряным потоком, не позволяющим сделать вдох.

От мощного голоса этого камня у Илидора вибрирует в животе и в горле. Да, в первый миг ему было страшно – он принял мощный отклик за предостережение непрошенному гостю, за негодование, за которым, возможно, последует обвал, – но почти тут же понял, что голос камня вовсе не угрожающий, он… каким-то образом связан с ним, с золотым драконом, и в звучании этого камня есть нечто понятное, близкое и правильное.

Зов этого камня вовсе не громкий, так просто показалось в первый миг, поскольку на него отозвалось всё существо золотого дракона.

И окончательное понимание бьёт Илидора с сокрушительностью кулака Куа: в глубине этой шахты звучит Такарон, гора, которая когда-то породила всех драконов.

Это голос родителя отзывается эхом в голове дракона, в его животе, в его крови.

Кто-то мог бы сказать, что это ощущение похоже на возвращение домой после долгих скитаний, но у Илидора никогда не было никакого «домой».

Конечно, здесь не может быть самого Такарона, он далеко-далеко-далеко на северо-востоке. Наверное, в недрах шахты просто лежит нечто, принесённое из Такарона и потому пропитанное его силой. Может быть, камень, невесть зачем притащенный в такую даль. Или брошенный кем-то инструмент, который принесли на продажу гномы из подземного города… как называется последний подземный город, переживший войну с драконами? Илидор остановился, потирая лоб – ему казалось, что вспомнить название очень важно.

Гимбл.

Последний город гномов называется Гимбл. В этой шахте могут быть инструменты, выкованные гномами Гимбла в недрах Такарона из руды, которая родилась в Такароне. Торговцы из города гномов едва ли заходят так далеко на юг, но созданные ими инструменты могли многажды менять хозяев и в конце концов оказаться здесь, в заброшенной людьми шахте.

А может быть, там лежит не камень и не инструмент, а скелет гнома, который покинул свой подземный город и решил попытать счастья в солнечном мире. Вронаан говорил, такое бывает: гномы иногда уходят из Такарона навсегда. Никто из драконов не понимал, как можно по собственной воле уйти навсегда от своего отца, но никто из драконов и не подвергал сомнению слова старейших.

Что бы ни находилось сейчас там, в глубине заброшенной шахты в людских землях Уррек, прежде оно принадлежало Такарону, оно отзывалось в крови Илидора, и она так шумела в его ушах, что дракон не сразу услышал вопли за спиной. А когда услышал, то лишь досадливо мотнул головой и приблизился к камню, чтобы лучше расслышать, что же он хочет рассказать золотому дракону.

Илидор ощущал удивление камня – тот никогда прежде не видел золотых драконов! – ощущал его любопытство и радость от того, что камень встретил дракона, ведь он не встречал драконов уже очень много лет… и тут же Илидора грубо выдернули из этого единения, схватив за плечи и пару раз хлестнув по щекам.

Дракон в ответ лягнулся. Кто-то взвыл. Дракон лягнулся снова. Кто-то другой тоже взвыл. Потом Илидора схватили за горло и жарко дохнули в ухо:

– Ну, давай, подрыгайся ещё, ёрпыль жопоглазая!

Не то чтобы дракона это остановило, разумеется, – он дрыгнулся, ещё как, дёрнулся и выгнулся дугой, приложился обо что-то затылком и наконец очнулся. Он стоял в небольшом тупичке, заваленном мусором и обломками породы, упирался затылком в стену и смотрел в потолок с грязевыми натёками, который оказался почти у него перед глазами. Ощутил рядом присутствие ещё нескольких живых существ и последним обнаружил эльфа-сподручника, державшего его за горло. Пальцев тот не сжимал, но выглядел так, словно мечтает об этом больше, чем о повышении. В свете фонаря, который покачивался в руках у кто-то из стоящих позади, блеснули серёжки, увешивающие ушной завиток. Чайот Гарло.

Илидор решил слов не тратить и ещё раз молча лягнул его. Эльф в ответ от души врезал ему под дых, и вместо потолка с натёками перед глазами дракона оказались его собственные башмаки. Попутно он ударил Чайота лбом, правда, не в нос, как хотелось бы, а в плечо, как получилось, так что ещё неизвестно, кому от этого стало хуже, но Гарло сердито рявкнул – и тут же всех угомонил ледяной голос Ахнира Талая:

– Не ссорьтесь, девочки.

Илидор глухо рыкнул на Ахнира. Камень отозвался на его голос, но уже спокойней, тише, отозвался почти как обычный камень, в глубине которого, конечно, есть много занятных вещиц, которые любят люди или эльфы… но которому сейчас нечего сказать дракону, старшему и любимейшему из своих детей.

Ведь это неразумно – делиться сокровенным с тем, кто не принадлежит себе.

…Илидор понимает это и досадливо мотает головой, хлопают крылья плаща, время на миг застывает, нестерпимое золотое сияние заливает заброшенную шахту, забытую людьми. От драконьего рёва идёт трещинами стекло фонаря и дрожит пламя внутри него, Чайот Гарло, выпучив глаза, отлетает, отброшенный ударом драконьей лапы, ударяется о стену и сползает наземь безучастным кулем. Ахнир Талай принимает самое верное решение в своей жизни и во все лопатки несётся к выходу, но теряется в переплетении подземных нор и никогда не сможет выбраться наружу. Эльфы-сподручники орут от ярости, потому что никакой дракон не смеет вести себя так, они бросаются к Илидору, потрясая палками, и отлетают один за другим со сломанными руками, ногами, шеями. А эльфы, которые добегают до дракона и начинают его мутузить, вдруг соображают, что если они вправду хотят отмутузить дракона, то им бы не помешали хорошие мечи, а лучше – булавы или молоты вроде гномских.

О да, гномы-то знали, чем нужно бить драконов – впрочем, гномам тоже не слишком помогло это знание. Помогли им машины, живые, мерзкие, напоенные гномской магией и лавой Такарона, глушащие магию драконов и дающие гномам безусловный, неперешибаемый перевес. Теперь победившие драконов гномы могут сколько влезет обниматься со своими машинами на площадях Гимбла, последнего из гномских городов. И зачем, спрашивается, им нужна была эта война, зачем им нужно было так много места в подземьях, если они не смогли восстановить даже другие гномские поселения? Да что там восстановить – гномы не смогли даже добраться до них, потому что осиротевший без драконов Такарон изменился страшно и странно, и теперь даже гномы, его младшие дети, не чувствуют себя в безопасности за стенами своего последнего города.

Золотой дракон выгибает шею, смотрит на человека и оставшихся эльфов-сподручников. Те медленно пятятся к выходу. Дракон внимательно следит за ними и всё время кажется, что в следующий миг он бросится на отступающих, но нет – Илидор остаётся на месте, и только несколько эльфов со сломанными шеями да бесчувственный Чайот Гарло лежат рядом с ним, когда тупичок пустеет, и теперь голос камня расскажет золотому дракону историю этой шахты и работавших в ней людей, а возможно, даже позволит встретиться с несколькими призраками. Даже с тем, который прежде был шахтёром, принесшим сюда такаронское кайло, выигранное в «Раскидалу» у недотёпистого гнома-вершинника…

Илидор сделал долгий вдох. Не хлопнули крылья плаща. Никуда не отлетел Чайот Гарло и не побежал Ахнир Талай. Золотой дракон не услыхал историю шахтёра, выигрывавшего кайло в «Раскидалу», не поговорил с призраками и даже не узнал, что они есть в этой шахте.

Нет, Илидор, тихо скрипя зубами, сосредоточенно дыша, подошёл к Ахниру, выдернул у него из рук план шахты, уселся прямо на холодный пол и принялся ногтем продавливать на бумаге крестики, сухо поясняя: здесь, здесь и тут – железная руда. Вон там, недалеко, у поверхности – большая водная жила, если её расковырять, то можно сэкономить на доставке воды. Далеко за границей рукотворных нор – небольшое месторождение топазов, стоит ли оно того, чтобы копать дальше – дело владельца.

После этого у Илидора разом закончились силы. Как будто на него наступил чей-то гигантский башмак и выдавил эти самые силы наземь, осталась только пустая шкурка золотого дракона, едва ли способная даже передвигаться самостоятельно.

Ахнир Талай был очень доволен тем, что рассказал Илидор, доволен отметками на плане шахты, эльф одобрительно качал головой, разглядывал в свете фонаря продавленные на бумаге крестики и в кои-то веки не выглядел брюзгой, который только и ищет, что бы тут подвергнуть порицанию. Наверное, то, что шахта не пуста – очень, очень важная новость для того кислого человека, а кислый человек чем-то важен для Донкернаса.

И только сейчас Илидор понял, что люди не последовали за ним под землю. Только эльфы, притом далеко не все. И в самом деле – а зачем им всем тут быть?

То есть вздумай он на самом деле сменить ипостась и всех их убить или разогнать – вполне могло получиться. А потом на выход, а оттуда в небо, пока не опомнились ждущие снаружи сподручники – и всё, поминай как звали.

Если бы это и был счастливый финал, то драконы именно так бы и поступали. Сбежать от эльфов – не фокус, фокус – выжить после этого. Золотой дракон не имел представления, как провернуть нечто подобное – но не то чтобы он считал, будто это должно его остановить. Разумеется, нет…

Просто ему казалось, что он – самонадеянный драконыш, который затеял глупую и опасную авантюру, не имеющую ни одного шанса на успех, – затеял даже не всерьёз, а умозрительно, обманывая и развлекая себя, рассказывая себе сказку о побеге и свободе, лишь бы не смириться хотя бы на миг с тем, что он проведёт сотни лет в точности так же, как любой из других драконов Донкернаса.

***

Очень довольный успехом Илидора в шахте, Ахнир Талай позволил оставить полог повозки незадёрнутым. Золотой дракон по-прежнему ехал в клетке, но ему неплохо было видно всё вокруг, и любопытство оказалось в нём так сильно, что перебило пришибленное после шахты состояние.

А впереди была дорога в степи, праздник в племени Фезимия, сына Акаты, и новые края, которых дракону ещё не доводилось видеть. Когда сподручники раздёрнули полог повозки, впуская внутрь весёлый солнечный свет, от тревожно-скрипучего бедлама в голове Илидора осталась только тень, которая нарисовала морщинку между бровей золотого дракона.

Морщинка эта была едва заметной, но она уже никогда не стиралась с лица Илидора полностью.

На протяжении почти всего пути в земли степняков золотой дракон стоял, распластавшись по решётке, вцепившись в неё руками и вдавив лицо между прутьев так, что на щеках потом остались две длинные полосы.

Повозка ехала через приречные селения, подобных которым Илидору ещё не приходилось видеть. Он бы так хотел выйти из повозки и прогуляться по этим извилистым улицам с утоптанной землёй и низкими, чуть выше колена, плетёными оградами! Пройтись вдоль обрывистого берега ленивой серебристой реки, найти спуск, войти в воду. Какое дно у этой речки: илистое, песчаное, каменистое? Вода на самом деле такая холодная, какой выглядит? Плавают ли возле берега мальки? Можно ли найти на дне хоть самую завалящую раковину?

Река текла по правую сторону, а слева, далеко и в то же время совсем близко, за домами разлеглась пологая гора, сплошь поросшая зеленью, бесконечная и вальяжная, как старейший дракон, хранитель рода.

Илидора заворожили дома. Деревянные, под двускатными земляными крышами, с фигурами птиц или головами зверей, вырезанными из дерева и выдающимися немного вперёд над входными дверьми – видимо, обережные знаки родов, потому что там и сям встречались похожие морды волков с плотно сомкнутой пастью и длинными нижними клыками или фигуры птиц веснянок, полурасправивших крылья, или оленьи рога, где правый был выше и ветвистей левого. Вторые этажи, или, скорее, мансарды, располагались над задней частью первых этажей, и всё вместе выглядело так, словно вторые этажи сидели верхом на первых, не хватало только уздечек, тянущихся к оленьим рогам или птичьим клювам.

Вот бы войти в такой дом через узкую дверь, обрамлённую наличниками с объёмной грубой резьбой! Осмотреться внутри – наверняка там темно, потому что окошки на первых этажах если и есть, то совсем маленькие. Темно, да, но бесконечно уютно, ведь не может быть иначе в деревянном доме, на котором верхом сидит мансарда, а вход охраняет большая птица или оленья голова, тоже сделанная из дерева!

Селения тянулись вдоль берега одно за другим, и пахло в них похоже: прохладной водой, летней зеленью, навозом, пылью, иногда в череду этих запахов встревала вяленая рыба, мокрая шерсть, свежевыпеченный хлеб.

Изредка встречались женщины с коромыслами или рыбаки с собаками, или старухи, почти недвижимо сидящие возле домов на низких стуликах. Люди возились во дворах, ходили по улицам или шли по ним, таща за собой телеги, в том числе довольно тяжёлые, а по реке сновали лодки и плоты, гружёные чем-то, – из повозки было не разобрать. Над рекой неслись гортанные крики. На берегах, как грибы из-под прелой листвы, повырастали группки мальчишек, которые о чём-то громко спорили, временами махали плотам и лодкам, а иногда кто-нибудь отчаянный кидался в воду и плыл к ним под ободряющие вопли других мальчишек.

За всё утро Илидор ни разу не увидел животных, способных сойти за тягловых, а конский навоз на дороге если и появлялся, то явно свежий, от эльфских лошадей, которые были впряжены в две донкернасские повозки.

Илидор изучал одежду приречных жителей: грубоватые домотканые рубашки и платья, расшитые странными орнаментами: не гладкая яркая вышивка, как в северном Урреке, и не однотонные узоры, сложенные из мелких крестиков, какие, по словам Рратана, встречаются в Декстрине. Местные, видимо, протыкали свою одежду толстыми спицами или палочками, просовывали туда целый пук мохнатых цветных нитей, а потом протыкали следующую дырку. Одежды выглядели так, словно предки этих людей когда-то не смогли договориться, желают ли они шить рубашки или вязать их. Вокруг лба повязывали тесёмки: мужчины и женщины носили расшитые, а дети – серые или чёрные, а может быть, это был не чёрный, а очень грязный серый.

Золотой дракон жадно пожирал всё это глазами и втискивал лицо между прутьев решётки, замечал необычный акцент людей: из-за их гортанного говора привычные слова казались диковинными. А некоторые слова, как это обычно и бывало в новых местах, звучали вовсе незнакомо.

– Шаберка, шаберка! – Кричала краснолицая пожилая женщина, уставившись на один из домов, и было непонятно: она называет имя или ругается, или просто зовёт кого-то.

Вот бы разломать сейчас клетку в кочергу и выбраться из повозки!

Илидор стиснул прутья клетки так, что онемели пальцы, из горла вырвался низкий тоскливый рык. Кто-то из сподручников, ехавших на втором этаже повозки, услышал, стукнул пяткой по полу как раз над клеткой Илидора. Утихни, дескать, дракон. Фу, дракон. Сидеть.

Дракон сделал медленный вдох, такой глубокий, что заболело в груди, упёрся лбом в прутья, уставился на свои башмаки и медленно выдохнул. Потом ещё раз и ещё. Пока не закружилась голова, пока вместе с другими мыслями не помутнело желание превратить эльфов в груду кровавых тряпочек с красиво разложенными вокруг кишками.

Когда Илидор поднял голову, последнее приречное селение осталось позади.

Дракон встряхнулся. Эта клетка его основательно допекла. Вся жизнь – перетекание из одной клетки в другую.

Драконышей не выпускают в холмы Айялы до подросткового возраста, когда у них появляется способность менять ипостась. Драконье детство – это анфилада комнат на втором этаже и работа в замке, «чтобы не дурели от безделья». Драконьи лапы, особенно детские, плохо приспособлены для хватания, держания и тонких манипуляций, но эльфов это не останавливает, и драконыши постепенно учатся. Они чистят овощи на кухне, моют посуду и полы, дважды в год перетирают безумное количество замковых окон, длинных и тощих, как эльфы, делают свечи, разводят чернила, обляпываясь по самые глаза и вызывая шутки насчёт драконов в крапушку, и делают ещё сотню скучных дел.

Из развлечений у драконышей – драки друг с другом, порча вещей и продуктов и другие проказы, благодаря которым к семи-девяти годам драконышам доводится перезнакомиться со всеми машинными комнатами замка и впустить в своё сердце леденящий ужас перед машинами, который останется там навсегда.

Своего рода развлечением можно считать и редкие визиты взрослых драконов, обычно старейших.

Из своего детства Илидор хорошо помнил Хшссторгу: она несколько раз в год приходила к ледяным драконышам. В такие дни всё вокруг словно бы подёргивалось сухим льдом, лампы притухали, звуки глохли, детское крыло почтенно внимало старейшей ледяной драконице.

– Дреуглы, – рассказывала Хшссторга, – разумные крабы ростом с человека, жили прежде на этой самой земле, которая нынче зовётся Эльфиладоном. Было это не более тысячи лет назад, пока эльфы не пришли на эти земли. И где теперь дреуглы? Даже косточек их не осталось. Точно так же, как под землёй, где гномы пришли на смену четвероногим карлам пахрейнам, а те когда-то выжили в глубины ползучих крилов. Всё меняется одинаково в солнечном мире и в подземье, только драконы вечны. Кроме тех, разумеется, кто враг себе и своему роду и выберет не выживать.

С этими словами Хшссторга обводила взглядом драконышей, на мгновение втыкая свой взгляд-иголку в каждого и безмолвно спрашивая: «Ты осилишь просто выжить в этом месте, а?».

Почти все ледяные драконыши выживали и становились Хорошими Драконами, которые оказываются не в южных камерах и не в лабораториях замка, а в просторных и душистых холмах Айялы. И так ли важно, что над Айялой лежит «крышка», не позволяющая подняться высоко в небо, и что собственная старейшая временами пугает ледяных драконов сильнее, чем эльфы. Илидор в детстве тоже до одури робел перед Хшссторгой, и даже сейчас изрядная доля этой робости, неистребимая, продолжала течь по его венам вместе с кровью.

Слышащие воду драконыши сами ходили к Арромееварду – в качестве наказания.

Когда Флёд Жирай говорил драконышу: «Ты сегодня совсем захухра, малец», или когда Корза закрывала глаза и прикрывала их растопыренными пальцами с отставленным мизинцем, или когда кто-нибудь из младших воспитателей вылетал из детского крыла с криком «Ну всё, ты допрыгался, змеюка водянка!» – все знали, что это означает: сегодня слышащий воду драконыш понесёт ужин своему старейшему.

Заодно посмотрит, какая судьба ждёт Плохих Драконов, который вырастают из «совсем захухрых мальцов».

Это было единственное исключение насчёт контактов драконышей и Плохих Драконов: Арромеевард определённо был худшим, вреднейшим, опаснейшим и невыносимым. Но по вечерам старый дракон делался более-менее благодушен, иногда на него даже нападала болтливость – тогда принесшему ужин драконышу приходилось задерживаться и слушать пространные монологи своего патриарха. Тот говорил о былом величии драконов, о мерзких гномах, мерзких машинах и прочих мерзких, мерзких, мерзких вещах, о которых Арромеевард желал поговорить. Завершался монолог всегда одинаково: старый дракон собственными историями доводил себя до приступа ярости и набрасывался на драконыша с руганью, а если тот не успевал выскочить за дверь – получал хорошего пинка.

Драконыши возвращались в детское крыло с расшибленными лбами и треснувшими рёбрами.

– Это я-то захухра? – шипели драконыши, потирая лбы или бока. – А он тогда кто?

Эфирные драконы иногда приходили возиться с малышнёй, без всякой цели и не разбирая, где там эфирные драконыши, а где, положим, ядовитые. Моран приносила какие-нибудь растения или насекомых из сада и учила малышей различать съедобных жуков и полезные травки, а ещё учила ругательствам, но это не нарочно. Эрдан рассказывал уморительные байки про Дурных Драконышей и Надутого Хробоида. Ятуа затевала весёлые игры в прятки или долеталки – в это никогда бы не поверил тот, кто видел эту драконицу лишь в окружении других взрослых драконов. А Коголь приходил в детское крыло, чтобы отоспаться в углу.

Взрослых снящих ужас драконов Илидор ни разу не видел в детском крыле.

– Наш патриарх Оссналор будет о нас заботиться, если мы вырастем Хорошими, – говорили драконыши с таким достоинством, словно для них это дело чести – дожить до взрослости и познакомиться со старейшим своего рода. И обычно они доживали.

Илидор не сомневался, что однажды эльфов не станет, но до чего ужасно просто сидеть и ждать этого! Ждать в неволе.

Что с тобой случится к тому дню, когда ты станешь свободным, будешь ли ты помнить, зачем тебе нужна была свобода, где ты хотел побывать и что повидать?

Останутся ли внутри тебя чувства, которые порадуются, что всё наконец свершилось?

Быть может, Хшссторге и наплевать, быть может, для неё ещё сто, пятьсот или тысяча лет недостойны особого внимания. Быть может, Илидор тоже когда-нибудь станет таким спокойным, рассудительным и никуда не торопящимся – очень, очень сильно потом, когда вдоволь наиграется с этим миром, насмотрится на смену жизни в нём и не на словах поймёт, что это такое – быть почти вечным.

Почти.

Повозка, несколько раз качнувшись на поворотах, замедлила ход. Илидор по запаху понял, что они въехали в степь: воздух суше, чем в прибрежных селениях, пахнет пряными травами, сгоревшими на солнце ягодами и размашистыми крыльями ветра – такого не бывает ни в приречье, ни в горах. И уж тем более не бывает его в поселениях – там одни лишь обрывки ветра, потерявшие друг друга, носятся между домами да промахиваются мимо поворотов на улицах.

Дракон стиснул прутья решётки и сильно вжался в них лбом. Поскорее бы уже приехать. Эта клетка его достала.

Все клетки мира его достали.

Глава 6

«Я исходил все степи вдоль и поперёк, бывал во многих городах и поселениях Уррека и Чекуана, я видал даже разводные мосты домена Ортагенай. Но не видал я ничего величе и прекрасней, чем полёт дракона. Обычнейший полёт дракона, который делает такую скучную морду, едва помахивает крыльями и притворяется, будто не происходит ничего поразительного».

Водырь степного племени Фезимий, сын Акаты

Степи Уррека, тридцать второй день сезона восточного ветра

– О-о, гости, гости!

Едва сошедших с повозки эльфов и дракона окружило гомонящее кольцо степнянок. Яркие скудные одежды – юбки из лоскутов до колен, лоскутные же рубашки без ворота с короткими рукавами, длинные верёвочные пояса, украшенные перьями и деревяшками. Запах трав, горячего сухого воздуха, дыма от костров, жареного мяса, наливки, восторга.

Огромное количество шатров и навесов, бурлящий поток людей, гортанные крики, хохот, свист, бумканье барабанов, лай дудки. Два круга танцующих, поближе и подальше, пляска похожа на ритуал: все люди в круге разом выполняют простые размашистые движения на полусогнутых ногах. Илидор назвал бы это просто шаганием туда-сюда, но тела танцоров изгибались, руки взлетали крыльями, то и дело раздавались вопли, подобные боевому кличу.

Танцевали только взрослые, стоящие перед кругами дети хлопали в ладоши. Туда-сюда носились небольшие гладкошёрстные собаки на длинных сухих ногах, вынюхивали что-то узкими носами.

Илидор даже икнуть не успел, а его с радостными воплями схватили за руку и потащили в дальний круг танцующих. Дракон прыснул от смеха, представив, как вытянулись лица эльфов, но не обернулся, чтобы посмотреть. Ну их в пропасть! Дракон отдался на волю тянущих его рук – это было что-то новенькое, к тому же очень дружелюбное, непривычное Илидору.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.