Александр Смирнов
Вторая жизнь Петра Гарина

Прямая речь автора

– Гнать, дышать, держать, зависеть. Слышать, видеть, ненавидеть, а еще терпеть, вертеть и обидеть, и смотреть. В русском много правил, но почти на каждое – свое исключение. Исключительность дает возможность существовать национальному самосознанию. Если завтра отменить дорогие отечественному сердцу Исключения, и оставить стеречь нас строгим Правилам – зачахнет сумеречная сила, пропадет крепкий дух. Не поддадимся, сохраним наши приоритеты! Искушенные, не забивайте головы сомнительными догадками, говорю вам: коллаж. Слова тасуются, выстраивая комбинации, количество вариантов огромно, но не беспредельно, рождается расхожий штамп. В повторяющейся фразе бьется время. Я препарирую время сквозь жанры и расстояния. Годы минут, событий, идей, образов. Титаны с нами, обжигают своим дыханием. Где точка отсчета? Какое направление генеральное? Мнения, дискуссии. Пророки только наполовину. Сменяется поколение, новый гуру стирает старое – до следующего кумира. Одни наговорят, другие расплачиваются шкурками. Сложим большую общую поленницу, да подпалим ее с разных концов, так, чтоб уж наверняка, всем скопом, сразу. Воинствующий Антидурак – вот прелесть, вот идеал! Уважаемый, не ленись сноситься со сносками, это приятно. Аминь!

Краткое изложение событий предыдущей жизни П. Гарина (1)

В десятых годах века минувшего инженер физик из России Петр Петрович Гарин увлекся проблемой передачи на расстояние инфракрасных лучей. К 1915 году он сделал крупное открытие в этой области, тогда же Гарин сошелся с геологом Манцевым Николаем Христофоровичем. Манцев предложил инженеру построить аппарат большой разрушительной мощности (гиперболоид) для проникновения с его помощью сквозь земную кору к Оливиновому поясу Земли, по его мнению, богатому содержанием золота. В подтверждение гипотезы об Оливиновом поясе Гарин на свои средства снарядил экспедицию Манцева на Камчатку.

В 1919 году Петр Петрович создал экспериментальный образец гиперболоида и совершенствовал его в городе Петрограде вплоть до 1924 года. Несмотря на режим конспирации, сведения об удивительном изобретении проникли на Запад. От русских белогвардейских эмигрантов об аппарате узнал американский миллиардер, владелец транснационального химического концерна «Анилин Роллинг компании» мистер Роллинг. На Гарина развернулась охота. О некоторых деталях этой истории стало известно сотруднику Ленинградского уголовного розыска Шельге Василию Витальевичу. В мае 1924 года Гарин с прототипом прибора вынужден бежать из СССР во Францию.

После нескольких неудачных попыток покушения на П.П.Гарина, организованных подручными Роллинга, последнему пришлось вступить в прямые отношения с инженером. Химический король берет на себя финансирование постройки сверхглубокой шахты для добычи золота на острове в Тихом океане, но вскоре оказывается в положении заложника русского авантюриста.

Инженер Гарин высаживается на клочке суши (130 з.д. и 24 ю.ш.) площадью 55 км², объявляет его своей собственностью, используя миллионы Роллинга, приступает к делу. Правительство США, чьим владением считается остров, направляет к нему военно-морскую эскадру. В ходе боевого столкновения эскадра гибнет от воздействия смертоносных лучей, американцы соглашаются на мирные переговоры с Гариным.

25 апреля 1925 года инженер получает первое золото с глубины восьми километров. Запасы магического металла в Оливиновом поясе неисчерпаемы. Петр Петрович предпринимает масштабную интервенцию золота в Соединенные Штаты; цель – обесценить золото, эквивалент мировых денег, для того, чтобы задешево скупить промышленные мощности и иные материальные ресурсы на всех континентах и таким приемом подчинить человечество своей воле.

В начале июня 1925 года Петр Петрович Гарин на Конференции в Вашингтоне избирается Верховным Диктатором.

23 июня на Золотом острове происходит бунт под предводительством В.В. Шельги, попавшего сюда в качестве пленника Гарина. Восставшие захватывают золотоносную шахту и большой гиперболоид. Шельга вылетает в Америку, мгновенно накаляется социальная обстановка в Северо-Американских Соединенных Штатах, страна погружается в хаос гражданского конфликта. Гарин бежит из США.

Яхта «Аризона», на которой следуют П.П. Гарин и его подруга Зоя Монроз, терпит крушение во время урагана. Гарин и Зоя спасаются на затерянном в Тихом океане атолле.

(1 – По роману А.Толстого «Гиперболоид инженера Гарина».)

ЧАСТЬ I

Обратный отсчет

«Ураган обрушился на "Аризону" со всей яростью… Яхта… неслась по кругам суживающейся спирали к центру тайфуна…

С борта "Аризоны" было снесено волнами все…

Моторы перегорели, руль был сорван…

Раздался треск, раздирающий хруст… Каюта распалась. Мощный поток воды подхватил двух людей, швырнул их в кипящую … пучину…

… Гарин открыл глаза…, с усилием понял: "Да, я жив…"

Вокруг … бежали и, добежав до низкого берега, с шумом разбивались зелено-синие, залитые солнцем волны… Несколько десятков пальм простирало по ветру широкие, как веера, листья. На песке там и сям валялись осколки дерева, ящики, какие-то тряпки, канаты… Это было все, что осталось от "Аризоны", разбившейся вместе со всем экипажем о рифы кораллового острова.

Гарин … пошел в глубину островка… Там лежала Зоя… Зоя была жива…

На коралловом островке находилось озерцо дождевой воды… На отмелях – раковины, мелкие ракушки, полипы, креветки…

Два голых человека, выброшенные на голую землю, могли кое-как жить… И они начали жить на этом островке, затерянном в пустыне Тихого океана.

Они сбились в счете дней, перестали их считать… Тянулись месяцы…».

Алексей Толстой «Гиперболоид инженера Гарина»

ГЛАВА 1

Рокировка

… Месяцы слагались в годы…

Жарил очередной день, похожий на сотни предыдущих. На рассвете, пока веяло свежестью, Гарин, как всегда, прочесал отмель, выискивая креветок, полипов и прочую белковую мелочь, служившую питанием ему и Зое. После непродолжительной трапезы в одиночестве, подруга еще спала, Гарин побарахтался в шумных волнах. Закончив с водными процедурами, инженер разлегся под сенью любимой пальмы, постепенно впадая в привычную для здешних мест прострацию.

Прикосновение горячей Зоиной пятки растревожило его. Гарин приподнял голову: Зоя безмолвно указывала рукой в сторону солнца, издевательски застрявшего в недоступном зените. Петр Петрович защитил глаза ладонью, осмотрел лениво пасущееся на небе стадо пышных облаков. Расталкивая их мягкие тушки, нацелясь на остров, планировал воздушный шар, обремененный гондолой. Набухавший реальностью факт шара коверкал дремотные застоявшиеся мысли, Гарин выбежал на пляжную полоску, и впервые несносная колкость раскаленного песчаного наждака не досаждала его загрубевшим подошвам.

* * *

С гондолы сбросили трос. Гарин подтащил конец к дереву, крепко обмотал вокруг ствола.

По веревочной лестнице спускались двое: мужчина незначительного роста, одаренный брюшком и высокая костистая женщина, наряженные в одинаковую униформу – полосатые шерстяные гетры, грубые туристические ботинки на высокой шнуровке, шорты и рубашки с короткими рукавами цвета хаки и такого же цвета стеганные жилетки. Головы предохраняли колониальные пробковые шлемы.

Пришелец ступил на незыблемую твердь:

– Дорогая, здесь белые! Парле франсе, инглиш спик или шпрехаете?

– Ес, ай эм, – словно через силу выдавила из себя Зоя, огораживая определенные части натуры пальмовым веером.

– Какая удача, сама судьба свела нас! Извините за нежданное вторжение – невольные причины вынуждают нас нарушить ваше уединение. Гомер Симпсон, моя законная спутница жизни Пенелопа Маргарет, посмотрите на нее, какая краля.

Гарин будто окаменел, Зоя истерически теребила космы, ее пожирало сомнение: не безумная ли фантазия происходящее?

Краля Симпсон, скользнув взглядом по раскрепощенному достоинству Черномора, немедленно отвернулась – инженер запамятовал, что предстал в первозданном образе перед культурными людьми.

– Рады принять посланцев высших сфер, даже весьма, – нашелся Петр Петрович, наконец, расправившись со ступором, парализовавшим его при виде живых гуманоидов. – Меня зовут Микки Саари, Софи, – он дотронулся до кофейного предплечья Монроз.

– Не думайте, что нарвались на психов, мода на хобби всему альфа и омега. Мы ввязались в умопомрачительную затею – кругосветный перелет на баллоне. Позавчера запропало везение, аппарат смело с выверенного маршрута. Вдобавок, из меня неважнецкий штурман, – Симпсон глуповато развел руками. – Я ваш покорный слуга, если соблаговолите подсказать наши координаты.

Инженер сокрыл паховую область, признавая тем свою наготу.

– Мистер Симпсон, не возражаете – мы облачимся в выходные туалеты? – Гарин выразительно посмотрел в сторону миссис Симпсон.

– О, да, да, еще раз тысяча и одно извинение за причиняемые нами неудобства.

Сконфуженные аэронавты отошли на подобающее такому случаю расстояние.

Задрапировавшись пожухлыми листьями, Петр Петрович и Зоя пригласили путешественников к своему шалашу, сложенному в глубине островка, где возвышенные места заросли мелким кустарником.

– Одалживайтесь, – Симпсон протянул Гарину скрипучую гаванскую сигару, которую инженер благоговейно принял.

– Как давно небеса позвали вас? – завела галантную беседу Зоя на правах радушной хозяйки.

– Четвертого мая из Лос-Анджелеса мы взяли курс вдоль западного побережья Америки на юг, затем ненадолго задержались в Чили перед броском над океаном в Австралию, но обстоятельства могущественнейшего свойства забросили нас в эти края.

– Четвертого мая этого года? – осторожно выведывал Гарин.

– Абсолютно так, этого, тысяча девятьсот тридцать шестого.

Узники рока присели, на дворе 1936-ой год, прошло одиннадцать изнурительных лет заточения.

– А вы здесь, собственно, зачем? – любезно справился Гомер Симпсон.

Гарин покусывал мочалистый седой ус, проникновенно разглядывая залетную чету.

– Видите ли, мы с женой серьезные ученые. Я психиатр, Софи биолог, хотим экспериментально, на себе определить возможные временные рамки существования высокоразвитых организмов в экстремальных условиях.

– Ого! – воскликнул Симпсон.

– Ах, как должно быть это увлекательно, – вставила миссис Симпсон, смахивая капли пота с квадратного подбородка, щедро обкиданного сальными угрями.

– Увлекательно? Не то слово, мадам, день за днем выживать, состязаясь с матушкой природой, закалять свои силы и волю.

– Каковы результаты ваших исследований? – беспричинно смущаясь, лепетала милашка Пенелопа Маргарет.

– Пока я располагаю предварительной, так сказать, научно не оформленной гипотезой, вас, по секрету, уведомлю: мы на пороге величайшего открытия, проливающего свет на основу человеческой сущности.

– Колоссально!

– Нам удалось, знаете что – порвать завесу тайны физического бессмертия человека! После изгнания из райского сада Адам и Ева утеряли благодать вечной жизни. Напрашивается закономерный вывод: нужно вернуться на исходную позицию, тогда все сделается как прежде. Нелепейшее заблуждение, поверьте, рай гнездится под кожей самого индивидуума. Мы разработали серию психологических методик, которые в сочетании с определенной диетой и распорядком дня позволяют достичь максимального эффекта соития человека с объективной обусловленностью. Вот вы, Гомер, очевидно, преуспевающий сытый джентльмен, и, тем не менее, неведомая мышца влечет вас по воздуху на утлом шаре за тридевять земель. Куда, зачем?! Попробуйте иначе: предоставьте себе передышку, отважно загляните в собственные нейропсихические недра и обретите душевное блаженство! Так просто. Разве нет?

Гарин говорил убедительно, цепко пеленгуя сознание Симпсонов. Зоя перехватила его бесноватый взгляд, она вспомнила, как двенадцать лет назад Гарин также гипнотизировал ее в чаду ночного ресторана в Париже.

– Уголок этот, доложу я вам, идеальное место для погружения в свое «я» – комфортные климатические условия, монотонный шум океана, полночный шепот пальм, морские деликатесы – все укрепляет нервы, возрождает киснущую плоть. Не предвижу таких прелестей, которые сподвигнут меня вернуться в, так называемый, цивилизованный мир, отравленный пустой тщеславной суетой и вредоносными техногенными воздействиями, – инженер с пафосом откинул голову.

Притихшие странники зачарованно внимали Микки Саари.

– Не сочтите мою любознательность за назойливость, мистер Саари, не сыщется ли поблизости похожий остров? – безнадежно робея, прорезалась Пенелопа, с трудом одолевая многосложность словесного построения.

– Самый оптимальный этот.

– Микки, продайте мне вашу психологическую методику бессмертия, – загустевшим голосом канючил Симпсон.

– Помилуйте, не могу, каждый обречен самостоятельно карабкаться на вершину самопознания, однако ж, если настаиваете, на условленное время мы уступили бы вам сей Эдем.

– Уступили бы?

– Охотно, скажем, на месяц или два; узнаете собственные потенции, пощупаете пульс вечности.

Симпсоны взялись за руки, глаза их большие и избыточно доверчивые увлажнились:

– Саари, мы согласны.

– Разумный выбор, поздравляю. Покончим с формальностями. Господа, с вас двести звонких монет за неслыханное удовольствие овладеть своим Я среди миражей океанской стихии, потрудитесь предъявить.

Гомер выписал чек, дважды подчеркнув на корешке сумму.

Обнявшись, счастливчики – пленники упоительной мечты – смотрели вслед улетающему воздушному шару, на ярком боку которого переливалась люминесцирующая надпись «I ♥ L.A.», с подвешенной к нему серебристой гондолой.

ГЛАВА 2

В джунглях Амазонии

Несколько дней шар таскало по просторам воздушного океана. Гарин, попеременно истязая горелку и оригинальный движитель Симпсона, ловил восходящие и нисходящие потоки, воздушные течения, пытаясь задать шару направление движения на восток. Там, протянувшись с севера на юг на тысячи километров, раскинулась Южная Америка, следуя на Ост, пролететь мимо материка невозможно.

Зоя Монроз не отходила от радио. Маленькие эбонитовые чашечки до пульсации сдавливали виски – эфир глушил пустотой. Каждые два часа Зоя последовательно на французском, английском и испанском давала сообщение: «Все, кто слышит меня, переходите на волну 421 сразу после моей передачи. Мы на воздушном шаре. Необходима помощь, необходима помощь! Перехожу на прием».

В ответ – треск в наушниках.

На третьи сутки их летательный объект вошел в полосу плотной облачности. В одном из разрывов облаков, прямо по курсу над Гариным нависли строгие вершины. Анды. Петр Петрович открыл горелку на всю катушку, обледеневший шар, тужась, приподнялся, но недостаточно. Крушение на фоне сверкающих снежной чистотой каменных круч рисовалось неотвратимым.

– Зоя, все лишнее за борт!

Из гондолы полетели мешки с балластом, холодильная камера, забитая запасами провизии, тюки экипировки, десятки метров каната, стояночный чугунный якорь, бензобак.

Гондола прошла … между верхушек, скованных ледяной броней скал.

Преодолев горную цепь, баллон неизлечимо терял высоту. Внизу сверкнула солнечным зайчиком река, с густо поросшими лесом берегами. Рыжий диск сползал к горизонту, когда после очередного призыва Зоя услышала не дробь электрических разрядов, а спокойный мужской голос, говоривший на американском английском: «Я вас вижу и слышу. Снижайтесь на дым костров. Повторяю – снижайтесь на дым костров».

– Гарин! Нас видят, лети на костры!

Обследуя в подзорную трубу малахитовое покрывало джунглей, инженер приметил дым на юго-востоке, вероятно, на холме рядом с рекой. Гарин включил движитель. Мотор, чихая из-за нехватки топлива, потянул шар на импровизированные маяки. Гондола, перепрыгнув реку, врезалась в крону величавых деревьев. Капсула застряла на двадцати-тридцатиметровой высоте, веревочной лестницы не хватало, летуны спускались по скользким лианам и стволам деревьев. В десятке метрах от земли Монроз сорвалась.

– Зоя, Зоя, как ты? – переживал Гарин, успешно сопротивляясь сокрушительной силе Земного тяготения на гибком стебле молодого побега.

Женщина, выгибаясь дугой, каталась с боку на бок, придерживая руками левую голень, из которой, проткнув кожу, торчали два острых отломка костей. Ее надрывные стоны выворачивали душу Петру Петровичу, хлопотавшему подле страдающей. Лес отозвался выстрелами и голосами, их искали. Условно одетый, закамуфлированный боевой раскраской туземец обнаружил серебристую бочку, беспомощно покачивающуюся в капкане густых ветвей, закричал, обращаясь к предводителю.

Современный Аполлон, голливудский вариант мужского совершенства раздвинул реликтовый влажный папоротник:

– Мадам, вы ранены?

– Полагаю, у нее открытый перелом, – ответил Гарин.

Богоподобный засвистел. На сигнал стянулось человек десять, он обратился к ним на языке, изобилующим множеством открытых гласных звуков. Туземцы, понимающе помотав уплощенными черепами, занялись Зоей. Кровь остановили, к левой ноге на всю длину ее привязали палки, в корчащийся Зоин рот затолкали щепоть листьев, показали, что их надо жевать. Несчастная попробовала: листья горчили, но боль потухла. Четверо невысоких крепышей, связав толстыми лианами специально срубленные для этой цели прочные ветки, бережно подняли женщину на плечи. Процессия двинулась сквозь густой прелый лес.

– Кто вы и зачем здесь? – потомок древнегреческого красавца артистически отводил в сторону сочные зеленые лапы, тянущиеся к ним со всех сторон.

– Супруги Саари, путешественники-любители, предприняли воздушную экскурсию вокруг Земли. Пролетая над Андами, попали в жесткие метеоусловия, и вот печальный результат.

– У супругов есть имена?

– Я Микки, она Софи.

– Начальник Археологической экспедиции Нью-Йоркского музея естественной истории, профессор Индиана Джонс, – мужчина протянул крепкую кисть, Гарин энергично потряс ее.

Затемно прибыли в лагерь, действительно разбитый на небольшом холме, переходящим в прирусленный вал, тянущийся вдоль берега. В полумиле лепилось неказистое поселение туземцев.

Утром покалеченную Зою осмотрел врач и, по совместительству, завхоз экспедиции доктор Гельмут Вернер. Доктор промыл рану, сопоставил отломки костей, надежно иммобилизовал сломанную ногу.

– Миссис Саари, я вынужден предписать вам постельный режим, – сказал он приятным баском.

До завтрака мученики воздухоплавания приводили себя в порядок, впервые за десятилетие пользуясь зеркалом. Из зазеркалья на инженера глядел невольник тягостных испытаний, тип совершенно незнакомый: худое жилистое тело, прокопченное стойким многолетним загаром; голова, залохмаченная густой, то ли выгоревшей, то ли седой шевелюрой. Кустистые усы и лопатой борода прятали рот. Глубоко запавшие черные глаза.

Зоя, рассмотрев себя, загрустила. Ее ошеломил вид коричневого осунувшегося угловатого лица, изрытого сетью глубоких морщинок, безжизненных спутанных волос, тронутых откровенной сединой, выпирающих ключиц. «Мне 37 лет», – вспомнила она. Лучшие годы жизни, наверное, уже позади. Жалость к себе просилась наружу, Зоя разрыдалась, очищаясь слезами от стресса пережитых в изоляции лет.

Гарин затребовал цирюльника. Веселый парнишка из местных, уже задетый всеобщим прогрессом, постриг, причесал скитальцев, инженеру удалил усы и бороду. Петр Петрович провел заскорузлой ладонью по лицу. Прикосновение к выбритой коже возбудило ассоциативный ряд, перекрещенный с нежной истомой, разливающейся после полового экстаза: «Спасибо, Господи, вернул меня к жизни».

Завтракали за просторным дощатым столом, вкопанным под навесом. Помимо Гарина и Джонса присутствовали: доктор Вернер; мистер Самуэль Голдберг – археолог, представитель Британского Музея; мистер Рочестер – специалист по связям с местной общественностью, ведавший безопасностью всего предприятия; знаток флоры и фауны, доктор Мелани Уоллос и юный сподвижник мистера Джонса, студент Университета Пенсильвании Збигнев Бенеш.

– Не рассчитывайте, Саари, что безумству храбрых споем мы песню, – довольно безапелляционно вступила Уоллос.

– Не одобряете трансконтинентальный перелет на воздушном шаре?

– Я не одобряю преступное любительское безрассудство.

– Люди склонны к экстравагантным поступкам.

– От праздного безделья.

– Вам угодно выслушать мою повесть? – инженер обвел взглядом присутствующих. – В двадцать пятом году я легко разбогател на золоте Гарина…

– Эка, людям фартит.

– Рочестер, невежливо перебивать попутчика облаков, – Мелани не скрывала ироническую мину.

– Богатство обеспечило отсутствие нудных повседневных забот, но на их место мышью прокралась серая скука, чтобы истребить непрошеную гостью решили с женой посвятить себя небесному туризму – прекрасное средство от старости.

– Видите, я права, всякая чепуховина происходит от ожирения мозгов.

– Расскажите подробнее о вашем путешествии, – попросил Голдберг, не отрываясь от холодного мяса.

– Четыре месяца назад мы стартовали из Лос-Анджелеса…

– Вы не американцы, – заметил Индиана.

– Да, мы из Финляндии.

– Финны? – уточнил Джонс.

– До некоторой степени, я родился и до двадцать четвертого года жил там, в стране гранита и озер. – Гарин сильно потер пальцем сбоку носа.

– Не был в Финляндии, Скандинавию знаю плохо, – признался профессор.

– Продолжайте, пожалуйста, мистер Саари, – подал голос юный Бенеш.

– Из Лос-Анджелеса путь лежал на юго-восток. Трое суток под нами буйствовала морская стихия Атлантики, совершенно расстроив наши нервы. Требовалось перевести дух. Восстановившись в безлюдном оазисе во французской Западной Африке, мы следовали далее целую неделю над саванной с ее бесчисленными стадами. На Мадагаскаре, где-то у Антананариву, какое поэтическое название – «гора тысячи стрел», нам взбрело в голову проститься с черным континентом, устроить прощальный пикник на троих: моя обожаемая Софи, я и распятие Южного Креста на росистом поле субэкваториального неба, – Гарин мечтательно закатил глаза. – Все испортила местная публика. Откуда ни возьмись, на запах нашего пиршества сбежались дикари. Намерения их показались нам кощунственными, возможно, негуманными – в нас полетели копья, рой стрел вынудил меня и возлюбленную мою Софи ретироваться в гондолу. К счастью, безмозглые пасынки природы метили не в тончайший шелк, оборачивавший горячие легкие баллона, они лупили по алюминиевой обшивке люльки. Знайте, господа, я проявил максимум благородной выдержки, не скатился в омут кровожадного озверения и мести, своим оружием я избрал союзника цивилизации – огонь. Когда горелка пыхнула языком гневного пламени, папуасы разбежались, побросав свои убогие рогатки.

– На Мадагаскаре не водятся папуасы, – сказал Голдберг, чья совесть ученого требовала защитить истину.

– Я высказался обобщенно, в смысле: папуасы, пигмеи, значит дикари, бескультурные варвары.

– Что было потом? – наседал Бенеш, изысканное воображение Гарина соблазняло неопытную фантазию вчерашнего отрока.

– Индийский океан запомнился мягким характером и слитой воедино синевой воды и неба, а над Тихим подвел движитель. Слава Всевышнему, подвернулся крохотный атолл, на котором нам случилось прожить более трех месяцев.

– Отчего так долго? – удивился Вернер.

– Из-за неблагоприятной розы ветров, – убежденно врал Гарин. – Все-таки я улучил момент, и наш аппарат вновь взмыл в воздух. Преодоление Анд окончательно разрушило надежды на автономное возвращение в Штаты.

Инженер умолк. Джонс задумчиво катал по столу хлебный мякиш.

– Мистер Джонс, позвольте теперь мне задать вопрос.

Инди согласно кивнул.

– Где мы находимся?

– Добро пожаловать в сельвас Амазонии, мистер Саари.

* * *

На следующий день профессор Джонс, Самуэль Голдберг, Мелани Уоллос и трое сопровождающих аборигенов-носильщиков собирались к месту работ экспедиции.

– Профессор, возьмите меня с собой, – обратился Гарин.

– Валяйте, коли охота. Придется шлепать восемнадцать миль по заболоченному лесу, обратно вернетесь не раньше вторника.

Покинув лагерь, группа тотчас оказалась в болотистой низине. Путники утонули в высоких, в человеческий рост и выше зарослях папоротника. Узкую, еле заметную тропинку сжимали огромные пальмы, сумауму-сейба, хинные деревья, гевеи, перевитые толстыми лианами, эпифитами и орхидеями, уползающими вверх по стволам. Солнечный свет местами пробивался сквозь пышную растительность гилея. Внизу царила удушающая влажность. Животные шумы и движения заполняли лес: крики амазонских попугаев с короткими разноцветными хвостами, вопли обезьян-ревунов, стремительно перепрыгивающих с дерева на дерево, треск сучьев под тяжестью объевшихся ленивцев – все это придавало определенную пикантность путешествию.

Гарин шел с Инди.

– Мистер Джонс, какова цель вашей экспедиции?

– Вы знакомы с цивилизацией инков?

– Ни в малейшей степени.

– Дорога дальняя, если вы не чужды тяги к знаниям, могу просветить вас.

– Буду безгранично благодарен.

– Исходя из известного нам хронологического списка правителей страны инков, – начал вдохновенно Индиана, – их происхождение следует отнести к тысяча двухсотому году. Инки – выходцы из небольшой этнической группы горных жителей, облюбовавших долину Куско. По древним преданиям инки – дети Солнца, бога Инти. Они уверовали, что предназначение их образовывать окрестных варваров. Правитель Пачакути, а позднее его преемник Топа Инка Юпанки создали великую империю, завоевав многие племена, распространяя свою культуру и религию. Причем, инки позволяли завоеванным народам сохранять вождей и поклоняться привычным богам. Свой язык кечуа они превратили в средство межплеменного общения, отнюдь, не препятствуя людям разговаривать на местных наречиях. Кечуа сохранился до сих пор, в Перу он считается государственным.

– Вы на нем общаетесь с туземцами?

Джонс жестом остановил Гарина:

– Полюбуйтесь, что за диковина!

На сучке красного дерева, куда падал зыбкий луч, трепетала гигантская бабочка, ее двадцатипятисантиметровые крылья дрожали как осиновые листья на ветру.

Собеседники двинулись дальше.

– Нет, тот диалект, на котором я разговариваю с местными индейцами ближе к карибской языковой группе. Владения детей Инти распространялись почти по всей долине Андских гор, от южных границ сегодняшней Колумбии до того места, где теперь столица Чили – Сантьяго. Центр инкских земель находился на скалистом хребте Анд, восточные границы терялись в здешних местах, а западные упирались в Тихий океан. Девять миллионов человек, составлявших сто этнических сообществ, приняли их управление. За столетие инки сумели создать высокоразвитую цивилизацию без использования колесного транспорта и письма! Они изобрели уникальную замену письменности – разноцветные шнурки с узелками – кипу. Кипу кодировало все статистические сведения, вплоть до количества зерна в каждом амбаре по всей стране. Код этих узелков расшифровал сотрудник нашего музея Лилэнд Локк. Вы, конечно, не слышали о нем?

– Нет. – Гарин поморщился; он раздавил квазимодистого жука, неторопливо шаркавшего к водопою, его хитиновое тело омерзительно хрустнуло под башмаком Петра Петровича, не вызвав в инженере укола жалости.

– Он пришел к выводу, что инки знали «ноль», а цвет шнурков, их расположение и сами узелки – это концепции, образы, целые фразы. Крестьяне в Андах и сегодня вяжут узелки. Создатели кипу освобождались от налогов. Инки считали сохранение и интерпретацию кипу настолько важным делом, что допущение в них ошибки каралось немедленной смертной казнью.

Гарин оступился от неожиданности: профессор молниеносным щелчком кнута отрубил голову гаду, притаившемуся на лиане.

– Не перевариваю эту породу пресмыкающихся, – пояснил Инди, по-мужичьи отплевываясь. – Продолжим. Управляли государством великие владыки-воины, каждого из них называли Сапа Инка – «уникальный Инка». Правитель Пачакути установил, что он является прямым потомком бога Солнца, никто не смел открыто смотреть в лицо императору. По стране его таскали на золотых носилках, свита составляла несколько тысяч человек. Сапа Инка имел гарем из сотен наложниц, однако, императрица выбиралась из числа родных сестер, от ее потомства правитель назначал наследника. У инков была своеобразная модель управления государственным механизмом. Все семьи в стране они разбили на десятичные подразделения, каждые десять «домашних очагов» управлялись главой одного из них, он же отчитывался перед старшим группы из пятидесяти семей. Выше стояли начальники, управлявшие группами по сто, пятьсот, пять тысяч, десять тысяч «очагов». Саари, возьмите правее или угодите в термитник. Такая система позволяла четко собирать налоги в натуральном виде. Урожай отправлялся на большие склады, откуда каждый день выдавались продовольственные пайки и вещи вдовам, сиротам, хроническим больным, утратившим трудоспособность людям. Во времена стихийных катаклизмов помощь оказывалась всем поголовно. Да, жители не боялись неурожая или стихии, никогда не страдали от голода, но за чувство безопасности платили ценой строго регламентированной жизни. Предотвращая злоупотребления, император содержал службу особых инспекторов-соглядатаев из числа знатных инков – «токой-рикок», что значит «те, которые видят все». Они инкогнито проверяли работу местных чиновников. Всю информацию от них доставляли в столицу курьеры по сети бесподобных дорог, общая протяженность пути которых насчитывала более пятнадцати тысяч миль. Магистрали мостились каменными плитами, по обочинам высаживались деревья, тут же тянулись облицованные камнем каналы, по которым стекала вода. Любой путник мог утолить жажду. Строго на определенном расстоянии находились дорожные станции «тамбо», где были съестные припасы и место для отдыха, здесь же размещались бегуны-курьеры. Сообщение по такой системе доставлялось со скоростью двести пятьдесят миль в сутки.

Сзади раздался мужской крик, сдобренный звонким женским смехом. Джонс и Гарин повернули назад. Выяснилось, что близорукому Голдбергу под ноги кинулся капибара. Самуэль, наступив на юркого зверька, плюхнулся пузом в болотную грязь, что привело в детский восторг Уоллос и вызвало оживление в стае любознательных приматов, уже час сопровождавших путешественников на близком расстоянии.

– Все, привал! Половина пути пройдена, – постановил Инди, помогая грузному коллеге подняться на ноги.

Подкрепившись аракчей и нюньясом, тронулись дальше.

– Насколько я понял, – возобновил прерванный разговор Гарин, – здесь, в джунглях была окраина высокоразвитой цивилизации?

– Вы верно поняли.

– О чем воркуете? – вмешалась в беседу Мелани.

– Я рассказываю гостю об инках.

– Мистер Саари помимо воздухоплавания интересуется еще и историей? – с оттенком небрежного сарказма спросила Уоллос.

– Если не возражаете.

Молодая женщина хмыкнула.

– Тогда вернемся к инкам, – подвел черту доктор Джонс, подхватывая Мелани, чуть не соскользнувшую в лужу, кишащую костяками подозрительных хребтов. – Этот народ перенял многое от живших здесь раньше этносов. Прежде всего, это касается строительства каменных сооружений в Куско и сельскохозяйственных террас на склонах гор. Есть мнение, что культурная жизнь в Андах зародилась примерно три тысячи лет назад. Немецкий археолог Макс Уле в тысяча восемьсот девяностом году раскопал развалины в районе озера Титикака, он обнаружил три храма и четыре, по всей видимости, административных здания. Блоки сооружений весят десятки тонн! При этом строители, используя примитивные орудия труда – бронзовые ломики и булыжники, разрезали массивные плиты и подгоняли их с удивительным совершенством.

– Как вы объясните подобный феномен? – спросил Гарин.

– У меня нет рационального объяснения. До сих пор бытует легенда, что Тиауанако был возведен в начале времени, либо богами, либо великанами.

– Я не верю в волшебство и суеверия. – Гарин увернулся от прута, настойчиво метившего ему в глаз.

Фраза скачущим эхом поколебала марево испарений.

– Таким образом, – продолжил лекцию Джонс, – инки поглотили и руины старой цивилизации, и культуру своих соседей. Любопытно, в столь давние времена у инков существовали высокие стандарты гигиены. В дни проведения инспекций тростниковая циновка, висевшая над входной дверью каждого дома отдергивалась, проверяющий наблюдал за приготовлением пищи, за стиркой. Если инспектору казалось, что хозяйка не справляется с домашними делами, то ее на глазах соседей заставляли съесть все нечистоты, которые выявлялись во вверенном ей доме.

– Фу, какая гадость, – Мелани брезгливо наморщила свой хорошенький носик.

– Почему исчезло такое государство?

– Одни в гибели «сынов солнца» винят испанцев, другие – самих инков. В тысяча пятьсот тридцать втором году на земли империи прибыли испанские конкистадоры под началом Франсиско Писарро – сто шестьдесят авантюристов, шестьдесят семь из них были на лошадях. Они располагали мушкетами, арбалетами и пушками, которыми их снабдил король Карл V. Используя качественное преимущество в вооружении и междоусобицу среди братьев Уаскар и Атауальпа за должность Сапа Инки, испанцы в центре страны без потерь уничтожили шесть тысяч воинов-инков. Плененный Атауальпа предложил за свою свободу фантастический выкуп – заполненную золотом комнату семь метров на пять метром, выше человеческого роста. Для инков золото не имело цены, из него делали прекрасные вещи, «валютой» признавали ткани. Золотой выкуп потянул на шесть тысяч килограммов, но эта дань или плата за предательство не спасла жизнь императору – он был задушен и сожжен. Примечательная деталь, Атауальпа, находясь всего двадцать дней в плену, выучился говорить по-испански и немного читать, а его победитель Писарро умер неграмотным. Последствия завоевания породили катастрофу: за пятьдесят лет после появления европейцев население страны сократилось с семи-девяти миллионов до пятисот тысяч человек. Каторжный труд, эпидемии, голод выкашивали инков. Оставшиеся в живых горячие головы решили продолжать борьбу, уйдя в джунгли. Под руководством своего короля Манко они построили город Вилькабамба, говорят, в нем насчитывалось шестьдесят монументальных каменных сооружений. Отсюда из джунглей инки периодически наносили удары по захватчикам. Испанцы нарядили карательную экспедицию, в тысяча пятьсот семьдесят втором году она добралась до Вилькабамба, в руки завоевателей попал последний вождь индейцев Тупак Амару. Его привезли в Куско и прямо на городской площади при стечении публики театрально отрубили голову, о нравы! Со смертью Амару династия инков пресеклась, а Вилькабамба поглотили густые леса.

– Мы идем в сей сказочный град?

– Кто знает, Саари, кто знает.

Тропинка выбралась из болота, запетляла на подъем. Археологическая партия оказалась на терра фирма. Обезьянки отстали.

– Осторожно, пригнитесь! – профессор ловко нырнул в пролом опутанного ползучей зеленью каменного забора, за ним последовала Мелани.

Гарин был поражен открывшейся панорамой: на недавно расчищенной от гилея площадке возвышалась циклопическая громада усеченной пирамиды, слева от нее подпирали небо внушительных размеров ворота.

– Как вам пейзаж? – Самуэль Голдберг толкнул мягким животом инженера, неловко заслонившего проход. – Высота сорок три с половиной метра, площадь основания сооружения почти тысяча квадратных метров.

– И зачем здесь все это?

– Профессор Джонс считает – мы нашли тайный культовый центр инков, скрытый ими от испанцев.

Гарин подошел к воротам. На мистера Саари с перемычки пялилась круглыми зенками фигура божества, над ней был вырезан нимб из змей и голов животных семейства кошачьих, в каждой руке статуи по жезлу, один из них увенчан головой кондора.

– Ворота выполнены из куска монолита, представляете, каков их вес? – Голдберг поправил на переносице круглые очки.

Инженер пальцем поковырял арку:

– Вы уверены, что это цельный монолит?

Толстяк снисходительно рассмеялся:

– Полноте, мистер Саари, все очевидно.

Гарин перепрыгнул залитую жижей канаву, прокопанную вдоль периметра пирамиды.

– Обратите внимание на прочность кладки постройки: камни совершенно одинакового размера, но, чтобы добиться абсолютной точности, инки делали верхнюю поверхность каждого блока слегка вогнутой, образуя впадину, в которую входил верхний камень с выпуклой нижней поверхностью, – Голдберга словно распирало от гордости за древних туземцев.

– Да, да, совершенно одинакового размера, – повторил Гарин, покачиваясь с носков на каблуки. Непонятная для Голдберга гримаса бороздила анфас Саари.

– Что вы сказали?

– Я говорю: неужели такие ровные четкие поверхности выполнены при помощи дурацких булыжников?

– Ну, конечно!

Гарин вскарабкался на четвертый ярус пирамиды, присел на корточки, сосредоточенно наглаживая стену рукой.

– Не сломайте себе шею! – советовал с земли Голдберг.

– Ничего, она у меня крепкая.

Профессор Джонс и Мелани Уоллос оживленно беседовали с мастером-метисом, руководившим в отсутствии научного начальства занятыми на объекте аборигенами.

– Вы нашли вход?!

– Да, сеньор. Вчера в центральной траншее открылся тоннель, он привел нас к фундаменту, кладка там не из блоков, а из небольших фрагментов. Мы разобрали ее, но входить внутрь индейцы не хотят – опасаются гнева высших сил.

– Гонсалес, на сегодня работы можно прекратить. Завтра с утра пойдем в пирамиду.

– Как скажите, сеньор, – расторопный малый зашелестел босыми ногами по траве в сторону индейцев, освобождавших южный склон древнего строения от буйной растительности.

* * *

– И вы с нами? – удивился Джонс, рядом с тоннелем умышленно шнырял Саари, вооруженный ручным фонарем.

– Я не злоупотребляю гостеприимством?

– Верю, что благоразумие не изменит вам, – в интонации Индианы извивалась скрытая угроза, глаза Гарина подернулись поволокой, но взгляд стойко сохранил равновесие.

Первым в тоннель полез Гонсалес с киркой на плече, далее Индиана Джонс, тащивший прожектор, следом Мелани Уоллос, украшенная фотоаппаратом. Замыкающим был Микки Саари. Самуэль Голдберг, обливаясь потом от влажной духоты и волнения, остался на поверхности – его габариты не позволяли проникнуть в лаз.

По подземному ходу до основания пирамиды двигались на четвереньках. Гарин то и дело натыкался руками на ботинки ползущей впереди Уоллос.

– Нельзя ли осторожнее? – огрызнулась Мелани.

– Простите, леди, я постараюсь исправиться.

Попав в сооружение, оказалось возможным выпрямиться во весь рост, только Инди склонял голову.

– Вперед! – скомандовал Джонс.

Исследователи крались вглубь постройки. Поначалу казалось, что коридор плавно поднимается, повторяя изгибы наружной стены. Покрутившись, компания забралась в закуток, из которого начинались два прохода.

– Саари, побудьте здесь, мы проверим левый ход.

– О key, профессор.

Свет прожектора умер, тьма забрала звуки, издаваемые живыми. «Наверное, свернули за угол», – Гарин направил фонарь на стену: такие же большие ровные, плотно подогнанные друг к другу глыбы. Между блоками – слой, похожий на раствор. «Ну, точно – раствор. А это… это след от деревянной опалубки. Неужели бетон!? Вот вам и археологи. Тайны древних пирамид! Монолиты, передвигаемые без колеса! Неземной разум. Обычный бетон!» Фонарь погас. Инженера накрыло вселенской чернотой, сквозняк прокатился между колен. Петр Петрович потряс фонарик – безрезультатно. Гарин ощутил, как нечто скользкое враждебно коснулось его щеки, он замер, не смея шевелиться. Ужас тисками давил сознание, выжимая хрусталь из глазниц. Есть, есть Что-то рядом! Не разобрать – бесплотные флюиды резвятся в пустоте.

– Кто здесь? – хрипло выкрикнул инженер.

– Саари, – луч прожектора лизнул обезображенного ужимками животного страха Гарина, – какого … вы фонарь выключили? – Рассерженный голос Индианы Джонса наступал.

– Профессор! – обрадовался Петр Петрович. – Не я это, верно, села батарейка.

– Там тупик, теперь пойдем вправо. Мелани, отдай Саари свою лампу. И расслабьтесь, Микки, на вас лица нет.

Гонсалес, Джонс и Уоллос вновь растворились в гибнущих фотонах. Потухший светильник Гарина зажегся сам собой. Источенное адреналином сердце аритмично колотилось между двумя ликующими фонарями. Чьи это шутки за кулисами – нужно ли знать?

Гонсалес уперся в стену. Инди скрупулезно осмотрел кладку, взял кирку из рук помощника, ударил по плите. Она, охнув, рухнула, открывая замурованное помещение. Первым шагнул Гонсалес. Разбуженный дух времени преградил ему путь. Липкий пот бисером выступил на коже метиса, пляшущие обручи закружили глаза, пионер споткнулся о расколовшуюся плиту, упал сраженный дурнотой. Джонс осветил комнату: Гонсалес, его рука обнимала оскаленный полным рядом зубов полуистлевший череп, а сам он растянулся поперек спеленутого трупа.

– А-а-а! А-а-а!

Гарин услышал будоражащий кровь вопль, от которого волосы вставали дыбом даже на расстоянии.

– Успокойся! – одернул Гонсалеса Джонс.

Несчастный отстранился от останков, ища утешения у стены.

– Мелани, мумия сносно сохранилась. – Инди протянул парню флягу с виски. – На, выпей.

Гонсалес глотнул, но жгучая жидкость саднила горло, не протекая в желудок. Молодой человек повалился на бок, изливая желчь на пыль несовершившихся веков.

– Пошел вон! – Индиана выволок стелющегося тряпкой Гонсалеса в коридор – Ползи к Саари, гони его сюда!

Гарин осторожно протиснулся в усыпальницу, обдало нафталином вечности вперемежку с запахом свежей человеческой рвоты. Ослепило вспышкой – Мелани фотографировала помещение. Комната имела вытянутую форму, на глаз около тридцати квадратных метров, высотой не менее трех метров. Вверху стены сужались на конус. Посередине, на низком постаменте покоилась мумия. Около черепа лежали два больших желтых диска, очевидно, когда-то закрепленные в ушах, поверх торса массивная золотая цепь с включенными в нее камнями. Напротив изголовья, теснился ряд расписанных глиняных горшков, золотые статуэтки богов и, отсвечивающие одряхлевшим серебром кувшин с тазом. Вдоль других стен прятались еще какие-то археологические богатства.

– Саари, очень хорошо. Берите мумию за ноги, я возьму за плечи и на выход. Мелани, не забудь голову.

* * *

На свежем воздухе Гарин с удовольствием затянулся сигаретой. Прислонившись спиной к пеньку недавно срубленного дерева, отдыхал Индиана:

– Послушайте, Саари, вы должны помочь нам. Бегемот Самуэль не может влезть в пирамиду, индейцы туда не пойдут, Гонсалес выглядит неважно. Вдвоем с Мелани, нам трудно будет все эвакуировать, я могу рассчитывать на вас?

Гарин выпускал колечками сизый дым, любуясь их полетом:

– Пожалуй. Я в вашем распоряжении.

Самуэль Голдберг потрошил законсервированный труп, дикари пугливо жались к забору. Их заклинанья, сопровождавшие ритуальные подтанцовки, развлекали тоскующих демонов, и те, и другие были при деле, миры не пересекались, хотя параллельность не исключала взаимозависимости. Над всем довлел потревоженный Страж времени, который никому не простит утраченных иллюзий убежища. Сложна и до конца непроглядна метафизическая абстракция земли и неба, оставим ее наедине со своими бесполезными отражениями.

Вечером Гонсалес ослеп, безутешный его плач и истошные крики доводили людей здоровых до ярости, только близкое рычание ягуара немного вразумило метиса.

– Разделали начинку нашего засушенного презента, Самуэль? – Джонс веткой подгребал угли в костре, язычки огня осветили лоснящееся лицо сотрудника Британского музея.

– Мумия обернута несколькими слоями ткани из хорошего хлопка. На теле остатки туники до пят, перехваченной в талии поясом с геральдическими знаками, приколотыми булавкой. В челюстях черепа сохранились все зубы, совсем не стертые. Затылочная кость треснута, продавлена внутрь черепной коробки. Из этого я заключаю, что мумия – молодая женщина из привилегированной семьи, причиной смерти явился удар тупым предметом по затылку, вследствие чего внутренние осколки кости впились ей в мозг, что вызвало, надо полагать, мгновенную гибель.

– Значит, возможно, это чья-то молодая погибшая койя (2), и заботливый супруг отгрохал здесь для нее просторный склеп. – Джонс швырнул ветку в огонь.

– Как вас понимать? – Гарин вопрошающе смотрел на археологов.

Полная масляная луна подглядывала из-за угла пирамиды за расслабленными фигурами четырех людей, разлегшимися возле тлеющего костра. Траурный купол переливался мерцающими огоньками, остальное съедал мрак джунглей.

– Инки научились при помощи специальных инструментов через небольшие отверстия в черепе усопших извлекать головной мозг, спасая голову от разложенья. Затем, благодаря до сих пор еще не изученному химическому процессу с использованием набора трав, они бальзамировали остальное тело покойного. Инки делали мумии из всех умерших Caпa Инки и их койя. Чучела сидели в пышных одеждах, им прислуживали как живым. Слуги предупреждали любое их «пожелание», кормили, поили. Они «ходили» друг к другу в гости, посещали живых правителей, у них спрашивали совета. – Самуэль снял бесполезные очки. – Правнук Пачакути Уаскар, решил, что содержать многочисленные мумии умерших владык и их родственников слишком обременительно для государства, но отменить обычая не смог, среди вельмож пошло недовольство. Уже в тысяча пятьсот пятьдесят девятом году испанский судья Куско По де Ондегардо узнал, что инки все еще тайно поклоняются мумиям, он приказал найти божественные чучела. Трупы трех Caпa Инки, включая самого Пачакути и двух койя, отправили в Лиму и там, в назидание добрым христианам сожгли.

В округе, беснуясь, ныли неведомые твари, Мелани сунула охапку сучьев в угасающий костер, отблески протуберанцев заплясали в глазах собеседников.

– Огромная пирамида – история одной любви, – сказал Гарин.

– Материализованное в камне чувство, – Мелани взглянула на Индиану с тем различимым надрывом, свойственным пугливой женской надежде.

– Вы думаете в камне? – усмехнулся Гарин.

– Что вы хотите сказать? – Уоллос поджала под себя ноги.

– Не в камне – в бетоне! – в неярком свете костра проступили темные, словно обведенные угольной чертой глаза Гарина.

– Друг мой, на что вы намекаете? – Голдберг игриво толкнул Индиану в бок.

«Я намекаю на то, что ты болван», – хотел изречь Петр Петрович, но сдержался.

– Сегодня я рассматривал стену пирамиды изнутри, и, представьте, между каменными блоками есть следы раствора. Что, если древним удалось изобрести бетон? Тогда, может быть, строители не выдалбливали булыжниками камни из цельных кусков, не таскали их на себе по джунглям и, уж тем более, не поднимали на сорокаметровую высоту тяжести весом в десятки тонн. Применение бетона, кроме прочего, позволяет снять напряжения, которые возникают в конструкции. Такие силы могли привести к разрушению столь массивного сооружения, а так оно «дышит», поэтому на пирамиду минимально влияет такой существенный фактор внешнего воздействия, как перепад температур. Кроме того, данное инженерное решение придает сейсмическую устойчивость объекту.

– Интересно, как, по-вашему, инки приготовляли бетон? – спросила Уоллос, ей казалось, она распознала в словах дилетанта кое-что похожее на крупицу многообещающей догадки.

– Да также, как и теперь, они брали местную подходящую для таких целей породу…

– Например, амазонит, – помог Индиана.

– Не знаю, возможно. Мельчили ее жерновами до порошкообразного состояния, мешали с песком и щебнем, а потом заливали водой и месили ногами. Пожалуйста вам, бетон!

Голдберг недоуменно таращился на Гарина, Джонс хлебнул из фляги.

– Напрашиваетесь в Нобелевские лауреаты, Саари? Ваше неосторожное заявление способно породить революцию в представлениях об истории древних цивилизаций в целом. Я припоминаю, что схожей точки зрения придерживался один француз, Поль Люка, в отношении египетских пирамид. Пусть вы с Люком задели истину, пусть, и все равно, лично мне непонятно, почему древние на разных континентах так упорно и не оригинально возводили пирамиды, к тому же не имевшие прямого хозяйственного значения. Сейчас господствует мнение, что строители предыдущих столетий не могли создать надежных перекрытий, поэтому возводили конструкции конусом, чтобы каменные блоки сами поддерживали друг друга. Вы говорите, они знали и использовали бетон – почему тогда не лили перекрытия? Такая технология позволила бы клепать и пирамиды, и цилиндры, и параллелепипеды, и сферы. Допустим, исключительное строительство пирамид не связано с технологическими причинами, тогда их появление в разное время, в различных местах планеты, возможно, имеет значение иррационального характера. – Индиана оторвал взгляд от догорающих углей. – Ночь заждалась, предадимся отдыху, друзья.

Небо над экваториальным лесом опять закуталось пеленой облачности, звезды исчезли. Дрожащий лунный поток, преломляясь сквозь дождевую вату, разбавлял темень.

– Как тебе Саари? – спросила Мелани Инди, оставшись с ним наедине. – Такой неприличный прононс, какое несчастье.

– Во время Великой войны (3), в шестнадцатом году я попал в плен к бошам (4). Немцы поместили меня в тюрьму строгого режима, настоящий зверинец, под которую приспособили средневековый замок. Коротая время, я сошелся с двумя русскими военнопленными офицерами, они говорили с похожим отвратительным акцентом. Русские пытались выбраться оттуда довольно экзотическим способом – по переброшенной с верхнего балкона замка на крышу соседнего дома самодельной веревке, оба разбились, бедолаги. А я все же удрал в компании французского капитана де Голля.

– Может, Саари шпион Беллока? – Мелани поправила тюфяк, служивший им подушкой.

Джонс, почесывая атлетическую грудь, соображал:

– Слишком сложно: воздушный шар, авария, сломанная нога жены. Слишком сложно. Но, правда, финн какой-то замутненный, глаз нужен.

(2 – Койя – жена императора, императрица.)

(3 – Первая мировая война 1914-1918гг.)

(4 – Боши (устар.) – презрительное прозвище германцев.)

* * *

К утру на Гарине не было сухой нитки, брезентовый шатер отсырел окончательно, пропуская капель. Чтобы ненароком не захлебнуться, инженер принял вертикальное положение. Зацепившись стопами за неровности почвы, он потянулся, огляделся. Метрах в тридцати индейцы окружали Гонсалеса, метис сидел на земле, обхватив колени, раскачиваясь и бормоча бессвязные фразы то на португальском, то на местном наречии.

– Наказание сумасшествием – расплата за научный подвиг. Неприятный сюрприз, кто отныне будет блюсти дикарей? – говорил Голдберг с неуместным для такого факта благодушием.

– Справимся, скоро появятся Рочестер и Бенеш. – Индиана прикрепил скрученный кнут к поясному ремню. – Солнце высоко, за работу!

Два дня Джонс, Гарин и Уоллос выносили из склепа археологический хлам. Открылся второй лаз, ведущий к пирамиде, оказавшийся настолько узким, что попасть в него мог только ребенок.

– В пирамиде есть другие камеры, – твердил Индиана, потирая ушибленное в темноте подземелья колено.

К Джонсу подбежали туземцы в пижонских набедренных повязках, размашисто жестикулируя, перебивая друг друга, затараторили.

– Исчез Гонсалес, – перевел профессор.

Хаотичные, подобно броуновскому движению, поиски умалишенного в прилежащих джунглях результата не дали.

– Поди забрался в гробницу и лапу сосет, – предположила Мелани, отгоняя наигранной наивностью маячившую беду.

Индиана, чертыхаясь, полез в тоннель, но мера эта была напрасной, Гонсалес превратился в невидимку.

Ближе к вечеру следующего дня появилась свежая партия исследователей: мистер Рочестер, Збигнев Бенеш и двое аборигенов из поселка. Индейцы тащили на себе обглоданное тело Гонсалеса.

– Подарочек свалился с дерева к нашим ногам в пяти милях отсюда, тут, что – дефицит консервов? – Рочестер метнул в сторону окурок.

Туземцы, гурьбой высыпавшие было навстречу – попятились, на их незатейливых лицах читалось отвращение. У ворот, освященных фигурой неизвестного божества, выкопали глубокую яму. Тело обернули в грубый саван, опустили в желтую пузырящуюся грязь. В могильный холм Джонс воткнул палку с прибитой дощечкой, процарапанная на ней надпись гласила:

*

Энрике Гонсалес. Умер 1936.

Археологическая экспедиция Н.Й.

музея естеств. истории.

*

После смерти Гонсалеса в атмосфере что-то нарушилось, расцвела тень подозрительности, разобщавшая белых с индейцами. По ночам вокруг могилы исподтишка происходила возня, омрачая безоблачное настроение бледнолицых братьев.

– Чую, веет грозой, нужно закругляться. Будьте осмотрительны, кто поручится, что у этих крепкозадых парней вместо мозгов, – пророчествовал Джонс.

* * *

– Саари, крепитесь, рана на ноге вашей супруги скверно заживала – отвратительный климат. Упреждая развитие гангрены, отправил ее вчера гидропланом в Манаус, она в госпитале Святого Франциска, вот адрес. – Обрадовал Гарина в лагере доктор Вернер.

– Она может потерять ногу?

– В условиях стационара больше шансов на благоприятный исход.

– Велела что-нибудь передать мне?

– Нет.

Гарин сейчас преображался, лишался многолетней привычки, ороговевшей как старая мозоль – привычки постоянного контакта с личностью Зои, с ее психическим статусом, с ее физиологией, сросшимися узловатой пуповиной с его организмом. Он не захотел вникать в разнородные чувства, елозившие под надбровными дугами, но забытая свобода раскрепощала, перевешивала все другое.

Индейцы, покидав в лагере ношу, угрюмые, бормоча невнятные фразы, удалились в свой поселок.

– Что бы это значило? – осведомился Голдберг у Джонса.

– Боятся, ругают нас злыми духами. Послушайте, Голдберг, вдруг завтра не станет меня или Рочестера? Милые дикари неотложно пустят вас на буженину, не приходило в голову выучить хотя бы пяток предложений? Это несложно.

– Знаете, уважаемый мистер, вы, слов нет, авторитетный ученый, но беспардонность ваша порой переходит всякие границы приличия…

– Ба, зачем так волноваться из-за шутки, жертвуете знаменитым английским чувством юмора?

– Я не англичанин. И раньше замечал за вами присущий американцам снобизм, это высокомерное пренебрежение…

– Не делайте из мухи слона, Самуэль. Мое отношение к людям не зависит от их национальной физиономии, хотя себя я с гордостью отношу к стопроцентным американцам – то, что у нас называется WASP (5).

Голдберг скривился, как при зубной боли:

– Бросьте, никаких стопроцентных американцев не существует. Вы, безусловно, можете рядиться в ковбоев и носить на боку лассо, но американская нация с, одной стороны, величайший симбиоз народов и рас, а с другой – вымысел, рекламный трюк. Бренд. Каждая нация имеет свое сознание, оно определяется укладом жизни, темпераментом, традициями. А какие у вас традиции? Мешанина и заимствование чужого, попытка привить разношерстные, зачастую чуждые культуры на почве потребительского общества. При всем желании, эти культуры, возможно, где-то и дополняют друг друга, но никогда не произойдет глубокого взаимопроникновения. Все гармонично поверхностно до определенного момента, глубже – пропасть.

Индиана слушал разошедшегося Голдберга, потешно кривляясь.

– И вообще, – не унимался Самуэль, – Великая Америка стала Великой во многом благодаря нам. Несмотря на эти штучки типа WASP, все прекрасно понимают, что без еврейского капитала Америка так и числилась бы захолустьем Старого Света.

– Зло, дорогой Самуэль, – подзадоривал его Индиана.

– Возмутительный грабеж со взломом ваш капитал. Воспользовавшись бедствиями последней войны, обрушившимися на Европу, финансисты беззастенчиво увели денежные потоки с Fleet Street на Wall Street, и теперь Америка – Великая, а мы едва выбираемся из прозябания, – раздраженно вставил доктор Вернер.

– Правильно, кто втягивал европейцев в бесчеловечную бойню – не ваша ли дорогая Фатерлянд, герр Вернер? – переключился на врача Голдберг.

– Опять во всем виновата Германия. – Гельмут досадливо поморщился.

– А кто собирался покорять всю Европу?

– Не покорять, а объединять!

– Ах, объединять! Цивилизованный мир, в который раз не понял бедных немцев!

– Немцы никогда не желали зла Европе. Немцы – глубоко порядочный и трудолюбивый народ. Наш идеал – честная работа на благо каждого человека и родины, общества. На этом фундаменте создавался национальный германский капитал, а средства, которые были сосредоточены в Сити, теперь в Нью-Йорке – капитал ростовщический.

– Ага, вы объявляете мировой финансовый капитал плохим, нечистым.

– Я понимаю вашу иронию, Голдберг – деньги не могут быть плохими или хорошими. Для нас, простых немцев, не секрет, что мы вкладываем свои средства в производство, в улучшение качества продукции, а заокеанские банкиры создают такую финансовую систему, при которой выгоднее вкладывать деньги в сами деньги или их производные, в разного рода сомнительные махинации. Мировая экономика после Великой войны и историей с золотом Гарина создавалась по принципу глобальной не каменной – бумажной пирамиды. Новый виртуальный Вавилон. И те, кто в основании этой пирамиды неизбежно теряют последнее, что наглядно продемонстрировала всем зрячим Великая депрессия. Германия рано или поздно объединит Европу не примитивно-устрашающим бряцаньем оружия, а кропотливым наращиванием экономических мускулов.

– О, Вернер, вы оказывается не доктор, а притворяетесь им. На самом деле вы предсказатель будущего. Уж не молитесь ли на своего фюрера где-нибудь под кроватью?

– Он не мой фюрер. Я не приемлю происходящего в Германии, поэтому я здесь, но я верю – Германия возродится и поведет Европу за собой. Эта новая Европа, в конце концов, выработает механизмы, способные противостоять натиску…

– Не договариваете, Гельмут, не надо, а то Самуэль сейчас вцепится вам в глотку. – Джонс захохотал.

– Вы, Индиана, зачем поощряете подобные выпады? – глаза Голдберга, увеличенные толстыми линзами очков, гневно буравили профессора археологии. – Слепец, перед вами потенциальный противник.

– Почему же потенциальный, мы уже сиживали в окопах прошлой войны напротив друг друга и не в переносном, а в буквальном смысле. Вы, Индиана, если не ошибаюсь, служили добровольцем в бельгийской армии, а я доблестно бился под знаменами его Величества Кайзера.

– Вот, вот, что я говорил – замаскированный реваншист! – Лицо Голдберга покрылось клюквенными пятнами.

– Где вы прозябали во время войны? – спросил Индиана Самуэля неожиданно холодно.

– Я? Я тогда недавно окончил Оксфорд и поступил на службу в Британский музей.

– Почему же не в британскую армию? – смеясь глазами, подхватил Вернер.

– Не подходил по здоровью. И должен же кто-то сохранять и изучать культурные ценности человечества, даже, несмотря на катаклизмы.

– Должен. Вы, как всегда, правы, коллега, – Джонс примирительно похлопал Голдберга по плечу.

– Что изречет по национальному вопросу наш чудесный финн? – подавшись корпусом в сторону Гарина, благосклонно спросил Инди.

– Я не считаю себя ни финном и никем иным. Я космополит, для меня нет национальностей, я – гражданин мира, – провозгласил Гарин.

– Очень удобно, – волнующийся бас Вернера колыхался грустью.

(5 – W.A.S.P. – эта аббревиатура расшифровывается так: белый, англосакс, протестант.)

* * *

Вторник явно не задался.

Уоллос приспичило побродить по лесу, обогатить хваленый гербарий. Индиана, по уши увлеченный сортировкой археологических находок, спровадил Гарина сопровождать натуралистку, с ними увязался Голдберг, прихвативший силки – погибель пернатых.

– Вам, Самуэль, не к лицу атрибут живодера, – ополчилась на птицеловку Мелани.

– Обещал своих порадовать попугайчиком, – оправдывался Голдберг.

Дождя не было, что не мешало куриться туману. Мелани порхала от бутона к соцветию, все более углубляясь в сельвас. Голдберг вместо попки заполучил колибри, зависшую над цветком, наполненным нектаром.

– Самуэль, осторожно, не раздавите ее! – Мелани извлекла из руки толстяка пташку. – Какая малышка! – она потерлась бархатистой щекой о микроскопический клюв малюсенькой птички. Уоллос раскрыла ладони, колибри сейчас же улетучилась.

Женатый на сварливой скуке Гарин покорно брел за природоведами. Звериная просека навела на небольшую заводь, по глади темной от разлагавшихся растений воды распахнулись лопухами кувшинки Виктории-регии.

– Достаньте одну! – потребовала Мелани, капризно надувая губки.

– Ах, мисс Уоллос, боюсь, я не способен выполнить такую акробатику, – Голдберг помочил кончики пальцев в воде, неуверенность проступала в его манере.

– Хорошо, джентльмены, я сама.

Мелани скинула ботинки, закатала штаны выше колен.

Молодая женщина приближалась к кувшинкам. Уоллос не рассчитывала на такую глубину – вода плескалась у талии, она тянула руку, намереваясь схватить толстый стебель, державший прекрасную голову растения. Из-под мякоти мясистых листьев соседней кувшинки выплыло блестящее оливково-серое бревно с двумя рядами крупных круглых бурых пятен. Внезапно удивительное бревно подняло треугольную головку. Инженер отчетливо видел, как открылись клапаны ноздрей животного, оно фыркнуло двумя фонтанчиками брызг. Безразмерное сильное тело гада совершило стремительный зигзаг по воде и молниеносным броском овладело Мелани Уоллос.

Мелани не испугалась, действительность опередила ее небдительные рефлексы. В тот момент, когда мощный удав наворачивал кольца вокруг хрупкой девушки, она, наконец, вцепилась обеими руками в скользкий пружинивший стебель кувшинки. Змея резко дернула, и Мелани вместе с оторванным цветком скрылась под водой.

Голдберг выронил силки. Секунды изнемогали, проваливаясь в небытие. Гарин ворвался в страшную воду, в два приема настиг место, где бурлило. Удав все теснее душил жертву, Мелани, задыхаясь, теряла связь с настоящим. Слепая ладонь нащупала гладкую чешую, инженер вытащил из кожаных ножен голодный охотничий нож, вонзил его в упругую плоть. Чернь воды вокруг окрасилась алым. Петр Петрович бил и резал, рвались мышцы, рептилия слабела. Сфинктеры разжались, спутанные волосы Мелани водорослями колебались у поверхности воды, Гарин, что есть мочи, напрягся, вырывая лакомую добычу из объятий издыхающего соперника. Змея всплыла кверху брюхом в дюйме от разгоряченного боем Гариным. Удар злого клинка напоследок вспорол живот удава, из раскрывшейся полости размотался окровавленный клубок живых детенышей.

– Я жива? – спросила Уоллос, придя в себя после искусственного дыхания.

– Чудовищная анаконда покушалась на вас, мерзость какая, все позади, мисс, – прокомментировал острый эпизод Самуэль Голдберг, поправляя запотевшие очки.

Мелани приподнялась на локтях; в левом кулачке она сжимала роскошный цветок Виктории-регии.

Добравшись до лагеря, естествоиспытатели повстречали Рочестера и Бенеша. Голдберг, повиснув на их плечах, принялся живописать схватку Микки Саари с исполинским удавом. Мужчины внимательно слушали, поглядывая на героя. Гарин уселся на скамье за столом, заложил нога за ногу, курил, пуская густой дым, беспечно взирая на присутствующих.

Мелани снесли в палатку, у нее болела грудь в области диафрагмы, возможно, змея раздавила ей ребро. Инженер навестил спасенную.

– Спасибо вам, мистер Саари. – Уоллос узкой ладошкой обвила запястье Гарина.

– Зовите меня Микки.

¶

Ложились поздно, индейцы наотрез отказались помогать. Исследователи сами разбирали и паковали для вывоза археологическое имущество, замешкались.

Джонс зашторил циновкой вход в палатку, укрыл спящую Мелани, стянул мокрые сапоги, завалился на матрас, сладко зевая, но треск сучьев привлек его. Археолог тихонечко высунулся: в палатке Саари и Голдберга горел свет, Самуэль любил почитать перед сном. Проникавший через клеенчатое окошко блик тускло расплывался по близлежащей растительности. В полосе освещения кусты затряслись, промелькнула, без сомнения, человеческая тень. Джонс взялся за карабин, проверил кнут на ремне. Шорох, исходивший от хранилища с находками, где помещалась мумия, выдавал неладное. Индиана кубарем выкатился на поляну, передернул затвор, выстрелил в воздух, тут же отпрыгнул под защиту кряжистого пня.

– Тревога! – закричал профессор. – Все из палаток, занять круговую оборону!

Деловито вжикнув, в пень вклинились сразу две стрелы. «Как они видят в темноте?» – дивился Индиана, подозревая, что продажная дрянь коварно переменчивая обстановка крушила хвастливый контроль.

Голдберг рухнул с топчана на пол, спасительно опрокинув фонарь. Гарин выполз из-под палатки, острое зрение выхватило из черноты движущийся силуэт. Он дважды выстрелил в призрак из нагана, перекатился. Вопль – кажись, попал.

Все столкнулось: крики, пальба, беготня. Слева от Гарина грохнул крупный калибр Рочестера, справа взахлеб залаял маузер доктора Вернера. Краснокожие завыли победные боевые кличи, но их пыл остудили свинцовые аргументы. Схватка, бестолково откружив скоротечным смертоносным градом, заглохла; жертвы выказали решительное сопротивление.

Когда ярость битвы улеглась, сменяясь нервной передышкой, Джонс приказал осмотреться.

– Инди, умоляю, как только мужчина может умолять другого мужчину, ответьте: что, что это было?

– Самуэль, где вы?

– Под вами, вы как раз топчитесь на моей спине.

– О, ё! Вставайте, наш свирепый покоритель джунглей, худшее прошло мимо, не задев вас костлявым крылом.

Гарин не пострадал вовсе. Джонс схлопотал порцию пустяковых синяков. Рочестер серьезно рассек себе в темноте бровь, теперь кровь заливала ему левый глаз, Мелани, превозмогая боль, занялась его раной. Бенеша застали замотанным в шерстяное одеяло, с оловянными от страха глазами, его палатка во многих местах была порвана стрелами.

– Ничего, парень, первый раз такое бывает, – профессор сдернул плед. – Давай, сынок, одевайся.

Доктор Гельмут Вернер лежал бездыханный. Сломанная стрела глубоко проткнула сердце врача, из шеи торчала заостренная палочка, чуть толще зубочистки.

Гарин хотел вытащить необычное оружие.

– Не трогайте, Микки, оно отравлено.

В десяти шагах от Вернера прикорнул труп, весь нашпигованный маузерными пулями. Чуть поодаль тянулся кровавый след; кто-то был ранен, но ушел. Возле палатки Гарина нашли тело застреленного им индейца, у хранилища находок увидели еще одного с огромной дырой в животе – заслуга Рочестера. Индиана проведал палатку с археологическим добром. Здесь творился форменный кавардак, многие ящики перевернуты вверх дном, глиняные горшки из пирамиды превращены в черепки. И, о, горе – исчезла доисторическая красотка!

– Немедленно в погоню – они украли мумию! – заорал археолог. – Рочестер, вы со своим глазом сидите на месте, а ты, Збигнев, бери винтовку, Саари, за мной!

Преследователи припустили к поселку туземцев. Подбегая, Инди, Гарин и Бенеш открыли беспорядочный огонь по селению с трех сторон, но наглецы не подавали признаков жизни – жгучие осы возмездия пронзали неодушевленное пространство. Индиана услышал плеск воды:

– К реке, они там!

Гарин на бегу подобрал брошенный факел, вода разверзла лепесток пламени; бойцам показалась отплывающая от берега пирога, на ней перекошенные, размалеванные рожи аборигенов и замотанная ветошью мумия. Индиана, давясь ожесточением, расстреливал беглецов четко, не сбиваясь с ритма, как механический автомат. Гарин тоже пострелял, скорее, из чувства солидарности с профессором, чем по надобности или настрою души. Бенеш не наводил оружия, да в том не было нужды. Борта долбленой пироги разлетались в щепки, в воду пачками валились убитые, очередники сатанински вопили, начиналась паника. Лодка, содержащая драгоценный труп, перевернулась, выставив напоказ свою гнилую тушу. Погрузившиеся в реку кошмарно заревели, вода кипела, их заживо разрывали зубастые пираньи. В минуту кровавая трапеза была окончена, мумию не пощадили – сожрали.

Профессор опустил дымящийся карабин. Главный приз экспедиции, ее жемчужина – мумия, переваривалась в желудках ненасытной рыбы.

* * *

Бенеша загнали на пальму впередсмотрящим, Индиана и Гарин устроились в центре деревни, подложив на красно-желтую ферралитную землю пару чурок. Джонс ждал возвращения туземцев в поселок, вопросы, прорвавшиеся наружу предательским бунтом, требовали окончательного удовлетворения. Петр Петрович, взбудораженный недавними происшествиями, спать не хотел и посчитал удобным отвлечь профессора от его безрадостных дум разговором.

– Так почему древние строили пирамиды? – закинул удочку инженер.

Индиана не сразу понял, чего от него добиваются.

– Пирамиды… Тема без начала и конца. А что вы думаете по этому поводу?

– Насчет пирамид?

– Нет, шире. О мироздании, бытии, если, конечно, вы размышляли об этом.

Гарин приосанился:

– Смотря, под каким углом рассматривать предмет, если с точки зрения конкретного индивидуума, все ясно: в основе действий каждого лежит простой вектор – материальный достаток. Кое-кто может фантазировать, генерировать идеи, это уже элита. Я разбил бы людское племя на четыре категории. К первой, относятся люди, не имеющие воли. Самый ничтожный их каприз или порок берет верх над разумом и сознанием, таких я отношу к растительному миру, они, так сказать, часть флоры. Следующая группа включает в себя людей, обладающих фактором воли в разной степени. Любой человек, ставящий перед собой цель достичь определенного материального уровня, либо продолжить род, а эти две задачи тесно сопряжены друг с другом, и с различной степенью настойчивости добивающийся достижения ее – относятся ко второй категории.

– Разумеется, они хищники, часть фауны. – Джонс с беспощадной веселостью смотрел на собеседника.

Гарин пропустил шпильку мимо ушей.

– Третий тип – аналитики, творцы, склонные к напряженной работе мозга. Сюда относятся крупные деятели культуры, науки, отдельные политики, занятые перемещениями по абстрактному полю мысли. Четвертая категория – избыточно волевые натуры, обладающие к тому незаурядными умственными способностями. Сочетая качества второй и третьей групп, такие «энергетические конденсаторы» своими поляризованными разрядами ведут куда-то прочее стадо. Касательно процесса развития общества в целом, я считаю это частью геологических явлений.

– Как вы сказали? – нотка удивления проскочила в голосе Джонса.

– Лучше так: процесса развития космической материи.

– Очень интересно, – оживился Индиана. – Продолжайте, пожалуйста.

Гарин закурил:

– Никто не знает наверняка, что было до образования современной упорядоченной материи. Припоминаю, Кант, например, писал, что мир находился в состоянии хаоса, этот хаос он считал следствием «вечной идеи божественного разума».

– Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою, – процитировал Библию археолог.

– Да-да, именно. И вот частицы рассеянной материи – частицы хаоса, под воздействием сил всемирного тяготения устремляются друг к другу, ну дальше пошло – завертелось: звезды, планеты, галактики. Космос. Пять миллиардов лет назад появилось наше Солнце – огромный сгусток энергии, возникающий в результате ядерных реакций. Его сила рассеивается в космическое пространство, малая доля ее попадает на Землю. Наш шарик тоже, не только потребляет внешнюю энергию, но производит свою. Жизнь планеты определяется эволюцией планетарного вещества. В результате термохимических реакций, сотрясающих зону внешнего ядра Земли, образуются металлы, их окислы, летучие вещества и вода. Со временем все это благодаря вулканизму попадает на поверхность. Свободная вода – важнейший итог эволюции протовещества, идущей по пути его спонтанной дегидратации. Внешнее следствие этого процесса – океанизация Земли. Возможно, что стадия океанизации есть финал эволюции протопланетного вещества, а граница Мохоровичича (6) представляет собой погребенную под вулканическим материалом поверхность протопланеты. Мировой океан – молодое геологическое образование преимущественно кайнозойского возраста. Знакомый геолог рассказывал мне, что по его подсчетам Земля в состоянии произвести еще около полутора объемов вод Мирового Океана.

– Нас снова подтопит?

– Смоет!

– Вы умеете плавать? Могу сосватать инструкторшу с рубенсовскими достоинствами.

– Инди, я старомодный однолюб, позвольте закончить мысль.

– Не знаете, от чего отказываетесь.

– Спасибо. Помимо гидросферы важен и другой продукт вулканизации – газовая оболочка. Первоначальный состав ее, по-видимому, был близок к составу глубинных газов. Она содержала водород, метан, сероводород, углекислый газ и прочую дрянь. С началом фотолиза паров выносимой воды, образовались атомы водорода и свободный молекулярный кислород. Постепенно накапливаясь, кислород положил начало химическим процессам, приведшим к окислению глубинных газов. Часть этих газов, в том числе метан, сохранился в коллекторах земной коры, дал начало залежам нефти и газа. По мере очищения от глубинных газов формировалась вторичная атмосфера на основе углекислоты и двуокиси азота, создавались условия появления фотосинтезирующих сине-зеленых водорослей и бактерий.

– Как вы представляете себе механизм перехода атомов и молекул от «неживого» состояния к растениям и бактериям?

– Вы попали прямо в яблочко, Индии. Здесь самое узкое место в моих рассуждениях. Может быть, существовала какая-то промежуточная ипостась, я назвал ее коацерватной (7).

– К чему в дальнейшем привело развитие водорослей уже понятно – к человеку. Не так ли? – улыбка не сходила с небритого лица Джонса.

– Несмотря на ваш скепсис, дорогой профессор, я считаю, что человек, как всякое живое вещество есть функция биосферы, и взрыв научной мысли на рубеже двадцатого века был подготовлен всем прошлым земной биосферы (8). Постепенная цивилизация человечества ни что иное – как форма организации этой новой геологической силы на поверхности Земли. Гомо Сапиенс, проклюнувшийся на свет около пятидесяти тысяч лет назад как активный фактор географической оболочки, в отличие от остальной сосуществующей с ним биосферы, характеризуется наличием разума…

– Боюсь, это относится далеко не ко всем представителям нашего вида.

– …, а с точки зрения экологии, разум – есть высшая способность целесообразно реагировать на изменение внешних условий.

– Так значит, все-таки коацерваты – водоросли – обезьяна – человек, таков наш путь?

– Оставим в покое несчастного Дарвина, ему и так досталось.

– Микки, вы слышали этот анекдот: студент отвечает на экзамене – от обезьяны произошел только один человек – Дарвин. – Инди засмеялся.

Гарин терпеливо выдержал паузу, не мешая профессору порадоваться бородатой остроте.

– Основная мысль Дарвина, – продолжал Гарин, – принцип естественного отбора.

– Человек стремится изменить этот принцип внутри своего вида.

– Естественный отбор не бумажный постулат, как кажется отчаянным гуманистам, а объективный закон. Если человечество его нарушит в глобальном масштабе, оно неизбежно и скоро выродится и погибнет.

– Или трансформируется в другие формы?

– Те, кто трансформируются – будут результатом естественного отбора, – парировал Гарин.

Индиана хлопнул ладонью о колено:

– Вы крепкий орешек.

– Сейчас я постараюсь проиллюстрировать вам непосредственную связь человеческих групп, их уровня культуры с природными условиями.

– Другими словами, местное влияние ландшафтов и климатических зон на характеристику туземцев, на форму черепа, цвет кожи, темперамент и духовное развитие?

– Здесь нечего доказывать – очевидное лежит на поверхности. Возможно, теперь эта явная взаимосвязь не вписывается в рамки политкорректности, потому упоминать о ней считается неприличным, но отменить сие не дано никому. Нет, я пытаюсь взглянуть на эти моменты иначе.

– Извините, Микки, кто вы по образованию? – перебил Гарина Джонс.

Петр Петрович осекся.

– На родине я преподавал в гимназии.

– Похвально, но некий мотив толкнул вас отвергнуть тернистое поприще просвещения безусого юношества, не поделитесь какой?

– Мое совестливое благородство. Я жаждал поделиться со всем человечеством своим открытием, его нельзя причислить к великим, но оно способно преобразить, облегчить людской быт. Я изобрел упаковку для длительного хранения молочных продуктов. Суоми захолустная страна, благие вести из нее не скоро облетают мир, Америка другое дело. Я сел на грязный пароходик и пассажиром третьего класса переплыл океан. Новое отечество отметило меня бешенным золотом, я рассказывал вам.

– Как изощренно, как расчетливо комбинируете природу слов, настоящий гроссмейстер. У меня складывается впечатление, Микки, вы не тот, за кого себя выдаете. Ваши обстоятельства меня не касаются, только не путайтесь у меня под ногами.

Мужчины ошеломляюще долгую минуту оценивающе рассматривали друг друга, просвечивая внутренним рентгеном потроха вероятного соперника.

– Простите, я перебил вас, Саари, вы увлекательный собеседник. – Индиана взглянул на пальму, где маялся Бенеш.

– Благодарю за комплимент, – Гарин провел рукой по волосам, сосредоточился, возобновил прерванную тему. – Мы, люди потребляем через пищу энергию, накапливаемую растениями путем фотосинтеза и усваиваемую животными. Это биохимическая энергия живого вещества. Градус такой энергии сообщает непосредственное воздействие на характер и поведение человека, либо группы людей, потребляющих ее. Я предполагаю, что в результате космического облучения от вспышки сверхновой звезды, на определенных участках земли градус энергии живого вещества сильно повышался (9). Часть людских особей, получившая заряд в избытке, очевидно, мутируют. Мы называем таких мутантов людьми с железной волей, которые ради достижения взлелеянной ими цели не жалеют ни своей, ни тем более жизни других людей. Модусы такого поведения разные: тщеславие, алчность, гордость. Подобных типов немного, но они создают необходимую для развития группы, в которую включены, критическую массу. Именно эта энергия уходит на завоевания, создание обширных империй, написание книг, строительство городов и ваших пирамид. Примеров сколько угодно от Македонского и Чингисхана до Гарина. Индиана, вы же специалист по древностям, возьмите в руки глобус, убедитесь: древние цивилизации сложились на относительно узкой полосе земной поверхности, в благоприятных для развития человеческих организмов ландшафтных и климатических условиях. Племена, народы, которые были вытеснены более сильными, значит, более энергетически избыточными соседями, к югу или северу так и застыли в своем развитии на тысячи лет. Посмотрите на эскимосов, алеутов, пигмеев, аборигенов Австралии, по сути, люди превратились в элемент ландшафта, им не хватает энергии для творческой мыслительной деятельности. Наша мысль – так же продукт невидимой глазу космической энергии, мысль возникает в результате целой цепи биохимических и электрических реакций, происходящих в нервных клетках головного мозга.

– Круг замкнулся, Саари: индивидуумы – сверхчеловеки выплескивали избыточную энергию космического облучения на сородичей, насилием физическим или умственным сплачивали семьи, роды в высокоорганизованные общества, способные превратить в явь сверхзадачу – возвести огромные бесполезные сооружения, то есть, сами эти постройки – окаменевшая энергия космоса. В этом вихре нет места духовному, вы начисто отрицаете духовную составляющую существа человека?

– Не ставьте вопрос так вульгарно. Я принимаю, что Господь Бог создал человека из праха земного «и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою», вопрос в том, что есть Бог? И мне представляется, теологи, церковники и ученые естественных наук движутся с разных сторон в одном направлении – к понятию сути Бога.

– Такое понятие возможно?

– Нет. Но движение к нему предопределено, это условие существования Космоса.

– Движение энергии к познанию самое себя? К ощущению себя?

– Когда это произойдет, вновь случится Хаос. Чередование Хаоса и Космоса, видимо, и определяет постоянный и единый фактор пространства – времени.

На востоке воскресли заросшие верхушки деревьев. Лес наполнялся криками дневных птиц. Светало. Послышалось шуршанье, в поселок вернулись старухи, сменившиеся женщинами помоложе с притихшими детьми и тощими собаками. Индианки попрятались в хижинах на высоких сваях, безотрадно рассматривали в щели белых, занявших центр поселка.

Джонс переменил позу, перераспределяя нагрузку с затекших мышц на отдохнувшие:

– Чтобы обдумать все, затрачена уйма времени.

– Я не экономил.

– Вы видели Тибет, Саари?

– Много раз, во снах.

– Блистательное зрелище! Лет десять назад в обществе человека по фамилии Андерсон и его прелестной дочери Мэрион меня забросило в Непал. Не снискав славы, не сыскав злата, я удалился из высокогорного края, они же застряли неподалеку от Катманду. Андерсон проникся коллекционированием гималайских древностей. Минуло восемь лет, я получил от него письмо. Андерсон сообщал, что ему удалось втереться в доверие к высокопоставленным тибетским монахам, и будто бы ламы позволили ему держать в руках легендарную «Книгу Дзиан». Единственный экземпляр рукописи написан миллион лет до нас в знаковой системе на пальмовых листьях, обработанных чем-то не дающим ей разрушиться. Книга не горит, не страдает от влаги и времени. Об этой реликвии рассказывала Елена Блаватская в своей «Тайной Доктрине», ее труд – толкование «Книги Дзиан», которую кроме самой Блаватской и теперь Андерсона никто из западных людей не знал.

– Блаватская? Никогда не слышал.

– Мадам Блаватская – весьма экстравагантная фигура. Эта русская объявилась в Нью-Йорке примерно в тысяча восемьсот семьдесят пятом году. Ее знавал мой дед. Женщина вздорная, неряшливая, частенько от нее исходил дурной запах, ужасно одевалась и отвратительный акцент, как ваш, Микки. Несмотря на отталкивающую внешность, она обрела популярность среди дам высшего общества Нью-Йорка благодаря модным тогда спиритическим сеансам. Блаватская даже близко сошлась с одним очень уважаемым полковником, ее оригинальные идеи он перевел в практическое русло, вдвоем они основали знаменитое Теософическое Общество. Вот эта несимпатичная персона, якобы комментируя «Книгу Дзиан», вывела следующую схему развития мира: Космос развивается последовательно по закону Гармонии, который действует вечно в вечно пульсирующем мироздании. На заре эволюционного цикла Манвантары волна пробуждения миров изливается в пространство от Всемирного Духа. Жизненный импульс постепенно обращает эфирную первозданность мира в минеральное царство, почти параллельно созидаются люди. По Блаватской, семь Воинов, рожденные волею владыки, выделили людей из себя самих. Лунные владыки – наши «Отцы бескостные» – были завершенными существами своего вида – лунного человека. Первая Раса людей, всего в Станцах оговаривается семь Рас, – «тени своих отцов», как бы «излучения» лунных прототипов, заключалась не в физических, а в воздушных телах.

– Излучение инопланетной субстанции, так сказать, – съехидничал Гарин.

– Понимайте, как хотите, или как можете. Призраки постепенно уплотнились, как и сама Земля, люди – призраки покрылись оболочками и бессознательно набирались опытом земных ощущений. Первая Раса растворилась в теле своего потомства через почкование. Зародыши – «почки» кустились на родительском теле Первой Расы, питались их естеством до тех пор, пока не поели своих родителей полностью, аура родителя «вошла» внутрь организма своего дитяти и просвечивала изнутри. Со временем, когда человек «покрылся» плотным телом, внутреннее тело, сложенное из тонкого состояния материи, к моменту пробуждения разума уже не было заметно.

– Обидно, – Гарин усилием подавил зевоту.

– Вторая Раса – гигантские прозрачные существа без чувств, лучшие из них сформировали Третью Расу – первую цивилизацию нашей планеты. Блаватская утверждает, что обнаруженные на далеком острове Пасхи в Тихом океане шести-девятиметровые скульптуры плоскоголовых людей, лица которых смотрят на восток, есть копии людей Третьей Расы. История Третьей Расы заканчивается на Гималаях триста миллионов лет назад, когда случился очередной потоп. Закат этой Расы сопровождался тем, что двуединые яйценосные люди разъединились на мужские и женские особи, человек научился сочетаться и порождать. Те, кто не имел Искры – разума, спаривались с самками животных.

– Что поделаешь, горцы – народ горячий, – Петр Петрович шумным вздохом замаскировал смешок.

– От этих «браков» пошла раса согбенных чудовищ, покрытых рыжими волосами…

– Почему же непременно рыжими?

– ...., ходивших на четвереньках. Зверь, в крови которого появилась человеческая кровь, оказался злым и агрессивным.

– То есть, чистые, но безмозглые прототипы людей, занесенные сюда инопланетным ветерком, совокуплялись с большими обезьянами, и вот он – Гомо Сапиенс! – Гарин забавлялся от души.

– Нет, появившаяся Четвертая Раса образовалась из достойнейших представителей предыдущей, первые по фенотипу люди – атланты. Они обладали невероятной физической и психологической силой, но использовали свои способности во взаимных войнах. А с обезьянами, Микки, все шиворот-навыворот, Блаватская считает, что не человек произошел от обезьяны, а обезьяны от нас, людей.

– Вот как! – изумился Гарин.

– Неисправимо порочные атланты мужчины с удовольствием занимались сексом с «узкоголовыми» самками, теми, кто бегал на четвереньках. Впрочем, эти «узкоголовые» были гибридами – потомками самок животных и людей Третьей Расы. От совокупления атлантов с самками звероподобного потомства появился предок человекообразной обезьяны.

– Какое моральное падение: атлант – отец обезьян! – язвил инженер, каверзно подхихикивая.

– А помните, Саари, странную оговорку «зверь» о первой жене Адама – Лилит, оброненную святым Иоанном в «Откровении»?

– Как, и Адам туда же? Должно быть, эти полуобезьянки были чертовски привлекательными, – Гарин, уже не сдерживаясь, неприлично заржал.

– Блаватская описывает Лилит так: очаровательная женщина с длинными, волнистыми волосами.

– И Лилит она описывает, ай да мадам Блаватская! Затем произошел потоп?

– Верно. Всемирный Потоп прослеживается в легендах каждого народа и у всех свой Ной. У индусов – Вайвасвата, у вавилонян – Ксиуфр, у шведов – Бельчамер, у греков – Девкалион. Древние германцы в преданиях сообщают, что Сыны Бога очистили Потопом Землю.

– Дальше попробую догадаться сам, появилась пятая Раса. То бишь, мы, получается, не прямые потомки атлантов и даже не рождены от их греховного союза с «обезьянками», проясните?

– Мы составляем Пятую, Арийскую Расу и родиной нашей Блаватская называет Европу.

– Позвольте, профессор, даже я в курсе; арийцы переместились в Европу из Центральной Азии, и что прикажете делать с прочим людом: китайцами или семитами?

– Китайцев, малайцев, монгол, тибетцев, венгров, финнов и эскимосов Блаватская записала не к Пятой, а к одной из подгрупп Четвертой Коренной Расы.

– Чудесно, арийцы – это Пятая Раса, куда отнесли семитов не понятно, а о происхождении чернокожего населения Африки и вовсе опасно говорить вслух. Неужели вся эта сказочная теория только ради того, чтобы исключить возможность происхождения человека от животного мира, разорвать логическую последовательность, привнеся элементы мистики, инопланетного воздействия, опираясь на информацию, которой либо не существует, либо не проверить!

– Вы зря так горячитесь, Микки. Я озвучил эту модель не от того, что разделяю изложенную точку зрения, но, согласитесь, и полностью отрицать ее неправильно. Мыслящий ученый всегда должен резервировать место для сомнения.

Позади Гарина зашевелились колючие кусты, выпуская ободранного старикана.

– Лазутчик? Будь посмелее, подойди, – Джонс являл собой справедливого льва, гнушающегося мизерной подачкой. – Скажи, старче, чем мы обидели вас? Разве мы не платили вам едой, топорами, ножами? Посмотри на своих женщин – они носят бусы, которые мы подарили им, а ваши дети – они с удовольствием жуют нашу жвачку. Я знать желаю: почему вы напали на нас? Не будешь говорить правду, спалю всю деревню, – профессор для убедительности потряс горящим факелом перед дедулей.

Старичок пригорюнился, вздохнул и ответил:

– Шаман сказал: пришельцы созвали злых духов, алчущих завладеть нашими бессмертными душами, прогоним нечестивцев.

– Прохвост! Привести его ко мне!

Старый индеец, пятясь крупом, уполз в репейник.

– Мы немного отвлеклись, – заметил Гарин.

– Да. Поговорим теперь о том, что известно, – Индиана перевел дыхание, – во всяком случае, считается научным. Полагают, что первая, натуфийская культура возникла одиннадцать тысяч лет назад. На плодородной ленте, протянувшейся от Персидского залива через Сирию, Палестину до Египта зародилось огородничество, что привело к появлению оседлой жизни. Первоначальные общины вряд ли насчитывали более трехсот человек, но к восьмому тысячелетию до нашей эры в Иерихоне проживало не менее полутора тысяч жителей. Примечательно, что иудео-христианский Ветхий Завет указывает, примерно, то же время создания Богом Саваофом тверди посреди вод – семь с половиной тысяч лет назад. В пятом-третьем тысячелетии до нашей эры в трех областях земного шара формируются древнейшие культуры: шумеро-вавилонская, египетская и эгейская. Чуть позже восходят дорийская культура долины Инда, связанная с Шумером и архаический мир Китая. Наиболее тесно обменивались информацией Шумер, Раннеиндийская культура, Эллинская и Египетская цивилизации. Начну с Шумера. Это место к югу от Багдада до Персидского залива. В коричневых иссушенных сегодня равнинах была плодородная почва. Ирригация развилась здесь в шестом тысячелетии до нашей эры. Система каналов обеспечивала достаточное количество питания, а это обязательное условие для возникновения городов.

– Профессор, терзаюсь своим скудоумием, откуда, от каких корневищ произрос столь выдающийся народ? В основном-то, дураки плодятся на разных широтах.

– Шумеры, как явствует из их клинописных табличек, так понимали свое происхождение: «Тростник еще не вырос. Дерево не было создано. Не был построен дом. Вся земля была – море. Потом был создан Эриду». Развалины города Ириду найдены к западу от Евфрата, теперь это место называется Тель-Абу-Шахрейн. Здесь до сих пор возвышается полуразрушенная храмовая башня.

Прямыми предками шумеров явились два народа, один, живший на севере Месопотамии – самарпанский, а другой на юге – убайидский. Мои коллеги археологи из Университета Кембриджа раскопали группу холмов, относящихся к шестому тысячелетию до нашей эры. В самом крупном из них Чога-Мами обнаружились городские кварталы, дома с колоннами. В шумерской легенде повествуется о расе чудовищ – полулюдей, полурыб, которые познакомили жителей шумерских городов с письменностью, обработкой металлов. Найдена табличка, где представлена солнечная система с планетой Плутон, открытой современными астрономами шесть лет назад.

– Обратно просматриваются атланты, либо чуткое руководство инопланетян, – не удержался Гарин.

– Но, в самом деле, Саари, почему в высушенной безлесной равнине между Тигром и Евфратом люди вдруг спохватились рыть каналы и возводить плотины, в результате чего произошли поворотные изменения? Здесь выросли первые города мира. Ранняя шумерская литература предвосхитила легенды классической Греции и библейские истории. Расцвет шумерской цивилизации столь поразил современников, что, может быть, именно Шумер послужил прототипом рая в Ветхом Завете. Недавно нашли клинописную табличку, в которой прослеживается связь между шумерским мифом и библейской историей. В ней говорится о чистой и светлой земле, не знавшей ни болезней, ни смерти. В тексте встречаются слова Эдем и Адам. «Эдем» означает «дикая невозделанная равнина», а «Адам» – поселение на равнине. Интересно еще одно обстоятельство, по-шумерски «ребро» обозначается словом «ти», а божество, излечившее ребро стало называться Нинти, что могли перевести на древнееврейский, как «госпожа ребра» и как «госпожа, дающая жизнь». Игра слов вошла в библейскую историю об Эдемском Саде в связи с образом Евы, матери человечества – «госпожа, дающая жизнь». В первой книге «Пятикнижия» говорится: «из Эдема выходила река для орошения рая и потом разделилась на четыре реки». Одна – Евфрат, другая – Тигр, но где Фисон и Гихон? Во время войны я бывал в тех местах, выполнял особую миссию. Мой проводник, из местных, уверял, что река, которая сейчас называется Карун, берет свое начало в Иране и течет к Персидскому заливу, ее можно идентифицировать, как Гихон, а в песках Саудовской Аравии мы натолкнулись на высохшее русло, возможно, когда-то это было рекой Фисон. Как бы там ни было, в Шумере в течение пятого тысячелетия до нашей эры люди стали тратить меньше усилий для удовлетворения насущных потребностей, часть жителей получили возможность посвятить себя не только сельскому хозяйству, но и другим занятиям: ремеслам – гончарному делу, работе по металлу; административной деятельности, службе богам – так родилась цивилизация. Удобные богатые города с дешевыми рынками и ступенчатыми храмовыми башнями все больше притягивали сельских жителей, в итоге, работать на полях становилось некому. Вода вымывала соли из почвы, снижалась ее плодородность. Приблизительно, к двухтысячному году до нашей эры Шумер ослабел, язык его народа позабыли, но шумерская культура не исчезла, она колыбель вавилонской цивилизации, получившей в наследство и шумерскую территорию.

– Первая в истории сознательного человечества рукотворная экологическая катастрофа, – констатировал Гарин.

– Есть и другое объяснение хирения шумерской державы: Евфрат изменил свое русло, ушел от стоявших на его берегах городов, оставив их на бесплодных возвышенностях. Семитские племена аморитов из Сирии и Аравии все прибывали, способствуя превращению Шумера в цивилизацию Вавилонии. Древний Шумер распространял влияние до Египта, в Сирии оно было более значимым, здесь закупались строевой лес и металл. Царь Саргон посылал шумерские войска в Центральную Анатолию и на Крит, существовали тесные торговые связи с городами Хараппской или протоиндийской цивилизации.

– Индиана, я сейчас заблужусь в понятиях прошлых веков, – застенчивый намек не поразил цель, профессора нещадно мотало по штормовым волнам Всеобщей истории.

– Хараппы обожали удобства. Купальни и туалеты насаждались в каждом доме, но влечение к опрятности губит. Начиная с середины второго тысячелетия до нашей эры, коренное дравидское население Индии вытеснялось на юг племенами ариев. Арии они же арийцы, взрастившие индоевропейскую культуру, как вы, Микки, справедливо заметили давеча, спустились в Индию с гор Тибета, другое направление арийской экспансии – Персия. Арии поклонялись солнцу, дождю, небу, верили в переселение душ, приносили им жертвы.

– Вы разыгрываете меня, Джонс, специально водите окольными путями мифологической традиции, насилуя мою логику угодно вашему коварству. Не прикидывайтесь простачком – все шито белыми нитками: в глубине суровых Гималаев уединенно тлеет углями источник разума, ключ самопознания, он же таинственный манускрипт «Книга Дзиан». Арийцы разносят его искры по долине Ганга и Междуречью, из Вавилона благодатное мерцание просачивается в эллинский мир и Египет, а дальше, надо понимать, в изложении Моисея в Ветхий Завет и оттуда в Коран. Всех собрали: Блаватскую, ариев, шумеров, браво! К слову, не припомните, что Блаватская пророчит, в какие подлые личины мы обернем наш эфемерный дух?

– Она предрекает гибель Европы и Америки: «и явится Шестая Раса, и теперешние человеки воспримутся, как уроды». Новая эпоха по Блаватской «Эпоха Женщины», «Эпоха Матери Мира».

– Грубый феминизм.

– Ваша альтернатива со всеобщей океанизацией тоже, как-то не очень греет душу.

– Вас заботят перспективы спасения человечества от тотального истребления?

– Нет, Саари, этого мне не постичь.

– Вы тут хитро намекали, мол, кое-кто перевоплотится во что-то эдакое. Я же уповаю на возможность подчинения космической энергии, позволяющей преодолеть катаклизмы в обозримом будущем.

– Подчинение космической энергии – вы переутомились?

– Энергии ядерных реакций.

– Саари, передовые майя вынашивали эту мысль лет за пятьсот до вашего зачатия.

– Ладно, Инди, не заливайте.

– Микки, я честный археолог, слушайте, давненько я копал гробницу верховного правителя народа майя в Гондурасе. Невежественные местные бюрократы обвинили меня в разграблении могил. Избегая грубостей, мы с помощником, молодым индейцем знатного рода из племени киче, дали деру в Мексику – на Юкатане только что открыли свеженькую пирамиду майя. Мы проникли внутрь ритуальной комнаты, где перед обрядом «восхождения к богам» правитель морил себя голодом, пускал кровь своей жене и себе. Ей он прокалывал кинжалом язык, вставлял в отверстие веревку, пропитав которую, кровь стекала на приготовленную ткань. Себе он тем же кинжалом прокалывал половой орган и смачивал кровью ту же материю. Сие действо подводило его к степени экзальтации, когда начинаются галлюцинации. В этой комнате я обнаружил плиту с надписью на языке майя. Приятель индеец, знавший старинные письмена, перевел текст, содержавший информацию о принципе насильственного разложения равновесной системы, которую можно сравнить с моделью атомного ядра, при этом, как иносказательно утверждалось, высвобождается огромная сила.

У Гарина вспотели ладони:

– Где же теперь эта плита?

– Должно быть, на месте, около Чичен-Ицы.

– Переводчик небо еще коптит? – как можно равнодушнее спросил инженер.

– Кабах? Живой он, я слышал, стал монахом-отшельником, поселился недалеко от тех мест, утвердился в дрессировке страстей греховных. О! Неужели к нам пожаловал местный властитель дум!

Приземистый индеец с хорошо развитой мускулатурой и неуловимыми глазками – долгожданный шаман, чинно вышагивал по деревне, чем-то напоминая пощипанного, но очень бравого петуха.

– Что надобно тебе, пришелец?

– Мне нужно, свинья, чтобы ты обнажил правду: зачем вы напали на нас, зачем украли мумию? – Индиана проткнул взглядом туземца.

– Вы осквернили святыню – потревожили вечный сон мертвого, вы нечистые.

Инди, пластичный как дикий кот, прыгнул на духовного лидера здешнего общества, повалил его:

– Саари, вяжите скорее!

Джонс с Гариным поволокли опутанного ремнями аборигена к краю деревянного мостка – причала.

– Говорю последний раз: не выдашь истину – подарю тебя рыбам.

– Дорогой господин, не погубите! Тот, другой белый человек, выкормыш ехидны все науськивал: они охотятся за знаком вашего древнего бога силы, за Мана; им претит его свободная сияющая мощь.

– Как выглядит Мана?

– Большая голова из ослепляющего желтизной металла. Кормилец, не выбрасывайте меня бесталанного, я сниму с вас все заклятия.

– Ты указал ему дорогу к алтарю?

– Нет. Пощады, пощады молю!

– Саари, ставим его. Беллок! Его проделки – убил бедного Гонсалеса, чтобы возбудить слабонервных дикарей, а после организовал пиратский налет на наш лагерь, их корявыми руками покусился заграбастать чужое добро, теперь мумия другим отдана и вовеки пропала. Но, как он пронюхал о золотой башке?!

– Индиана, вы пугаете меня, разговаривая с собой; кто такой Беллок?

– Тоже – археолог, мой заклятый конкурент. Мерзкая французская жаба – вот кто он!

Рядом шмякнулся одурманенный сном Бенеш.

– Не ушиблись, мой друг? – спросил из привычной вежливости профессор.

(6 – Граница Мохоровичича – югославский сейсмолог Андрей Мохорович в 1909 году при анализе загребского землетрясения 8 октября определил геологический слой, условно принятый за подошву земной коры.)

(7 – Идея перекликается с умозрением академика Опарина А.И.)

(8 – Так думал современник П.П.Гарина – академик В.И.Вернадский.)

(9 – Этой точки зрения придерживался и Л.Н.Гумилёв.)

* * *

– Инди, у нас неприятности, – Мелани, увлекла профессора в сторону.

– Надеюсь, они совместимы с жизнью, или я отдамся на суд пираньям?

– Фотопленка со снимками мумии и внутренних помещений пирамиды засвечена.

– Каким образом?

– Не знаю. К фотоаппарату никто, кроме меня не прикасался.

Джонс остервенело хлестнул кнутом, выбивая из травы мириады брызг:

– И в самом деле, пора топиться: у меня ничего нет, ни мумии, ни документального подтверждения факта находки. Битые черепки, да жалкие статуэтки, я банкрот.

– Но Форест…

– Тсс, об этом ни слова, – оборвал подругу Индиана.

– Ай-яй-яй! Таки ай-ай-ай – он поел у меня все соленые крендельки! – пронзительно причитал Голдберг.

– Что, что? – встревожился Бенеш.

– Докладываю всем: это съело мои крендельки, – толстяк тряс за шкурку небольшую полосатую крыску.

– Сжальтесь над ним, Самуэль, в вашей воле судьба молодого шиншиллы, – безошибочно определила Мелани.

Тарахтенье мотора с реки перекрыло крохоборные вопли. Возмущая гибельную стремнину, тряслась моторная пирога, дробя щербатой скулой встречную волну.

На землю соскочил боевитый белый мужчина субтильного телосложения в соломенной панаме.

– Я заждался вас, Форест, – вместо приветствия сказал Индиана.

Голдберг и Мелани знали приехавшего, четверо заговорщически перешептываясь и многозначительно перемигиваясь, растянули пространство до пределов недостижимых для самого настойчивого слуха.

Во второй половине дня сквозь осточертевшие атмосферные осадки Гарин различил скрюченную фигуру Фореста в раскисшей панаме и с ним Джонса. Инженер, незамеченный, подкрался к ним, замер.

– Беллок наступает нам на пятки, нужно как-то сбить его с толку, – сглатывая скончания слов, напирал Форест.

– Негодяй, неугомонный негодяище, он заслал в наши ряды соглядатая, бандит, и мы, Форест, переиграем его на этой подлости. Утром я демонстративно выйду из лагеря, Беллок помчится в погоню. Я буду уводить его от капища, вы, как стемнеет, поспешайте прямехонько туда, не подведите меня, дружище.

За Гариным будто скрипнуло, он резко оглянулся. Никого. «Заваривается каша, уносить ноги надобно, умереть случайной жертвой – какой-то позор», – Петр Петрович аккуратно обходил хрустящие сучья.

¶

– Друзья, обстоятельства принимают такой оборот, что я принужден срочно покинуть вас. Руководителем экспедиции назначаю мистера Голдберга.

– А как же находки? – уточнил Самуэль.

– Они достанутся Британскому Музею, как коспонсору нашего предприятия.

Голдберг надул щеки, приобретая значительность пузыря.

– Мистер Джонс, нельзя ли мне пойти с вами? – Бенеш преданно терся о штаны профессора.

– Нет. Позаботься о Мелани, – добавил Инди в оттопыренное ухо парня.

Уоллос отвернулась к реке, видом своим протестуя против творимого Джонсом деяния.

– До свиданья, мистер Джонс! – все голосили и голосили члены археологической команды, понимая, что не могут перечить фатальной неизбежности.

– Не поминайте лихом, – отзывался профессор из-за зеленых декораций, ласкавших его ладную фигуру мокрыми объятьями.

В мутные тягучие воды Амазонки упал поникший цветок кувшинки Виктории-регии, раздавленный безжалостной злодейкой.

* * *

Голдберг, усмиряя нервозность, присущую людям его психического склада, проявил себя толковым организатором. Через полтора месяца без новых потрясений и потерь исследователи древностей сошли на пристань Манауса.

– Я приглядывался к вам, мистер Саари, вы кажитесь мне симпатичным парнем, держите – мой адрес в Сан-Луисе, в жизни всякое случается, – на прощанье Гарину сказал Рочестер.

– Благодарю.

Гарин поселился в отвратительной портовой гостинице с безобразным названием «Трюмная крыса». Неустроенность располагала к активным действиям. В госпитале Святого Франциска инженера дожидался конверт, подписанный ровным подчерком Зои Монроз. Гарин разорвал плотную бумагу, он прочитал:

«Гарин!

Мы расстаемся. Здесь, в Манаусе мне повстречался давнишний знакомый. Помнишь, я как-то рассказывала про мой отъезд из России в 19 году с полковником Булгаковым (10), но был еще второй. На борту судна «Наварра» я закрутила отчаянный роман с молоденьким офицером-корниловцем, французским гражданином, теперь он удачливый бизнесмен, владеет в Бразилии крупными каучуковыми плантациями.

Я слишком многое потеряла за годы, потерянные, извини за повтор, на проклятом острове. Мне хочется испытать иную судьбу, которой не знала прежде; освоить роль хранительницы домашнего очага достойного человека. Свои похождения постараюсь как можно быстрее забыть, пусть прошлое живет с теми, кто в нем остался.

Приказываю, требую, прошу, не разыскивай меня.

Зоя М.»

– Эх, Зоя, Зоя…

Гарин онемевшими пальцами сложил послание, а затем в каком-то отрешенном состоянии изорвал его на мелкие кусочки.

«Ничего не поделаешь, все дороги ведут в Сан-Луис», – он поплелся по провонявшей рыбой и мазутом улочке к порту.

(10 – Летом 1919г. Правительство Деникина направило в Париж делегацию генерала Драгомирова для установления более тесного контакта с союзниками, зарубежными эмигрантскими представительствами и эмиссарами адмирала Колчака. В составе делегации следовал ее финансовый консультант полковник Генерального Штаба Булгаков. При нем состояла двадцатилетняя красавица Зинаида Павловна Паникадилина – будущая Зоя Монроз.)

ГЛАВА 3

Перевертыши

– Я знал, что мы встретимся, – Рочестер окутался дымом толстой дорогой сигары. – Будете виски?

Гарин не отказался.

– Мое знание людей подсказывает, что вы прожженный авантюрист, любитель испытывать судьбу. Хотите возразить?

– Продолжайте.

– Я не знаю, какую игру вы ведете или вели, но мне нужен такой человек.

– В чем заключается суть предложения? – сухо спросил инженер.

Рочестер ухмыльнулся, заложил большие пальцы рук в карманы жилета. На левом мизинце изумрудом вспыхнул перстень.

– Вам нужны деньги?

– Допустим.

– Тогда вот на первое время, – мистер Рочестер уронил на синее сукно стола пачку засаленных бразильских ассигнаций. – Пока мне от вас ничего не нужно. Приоденьтесь, наймите порядочную гостиницу. Кажется, миссис Саари покинула вас? – ухмылочка на шершавом лице Рочестера растянулась шире.

– Почему вы знаете?

– Несмотря на свою грубую внешность, я тонко чувствую людей, и их жизненные обстоятельства не составляют для меня тайны.

– Предположим, я соглашусь, что дальше? – Гарин спрятал глаза.

– А дальше, Микки Саари, я отведу вам роль в моей партии, и ее придется добросовестно исполнить.

– Вы ошибаетесь, я никогда не играю по чужим правилам – я самостоятельная фигура.

Мистер Рочестер откинулся на спинку стула, изучал непроницаемое лицо Гарина.

– Я все более убеждаюсь, что, ставя на вас, делаю правильно, – сквозь зубы, продолжил он. – Но согласитесь, на сегодняшний день у вас нет другого выбора, кроме моего предложения.

– Выбор есть всегда, – Петр Петрович многозначительно повел бровью.

– Например?

– Например, немедленно встать и уйти отсюда.

– Ладно, в скором времени я посвящу вас в свои планы.

– Давайте условимся сразу, – резким тоном сказал Гарин. – Я согласен быть только вашим компаньоном с правом принятия решений и при полной осведомленности относительно подноготной дела, и никак иначе.

В блюдце с хрустом сломалась недокуренная Рочестером сигара.

– С вами любопытно будет сотрудничать, Саари.

* * *

В южном полушарии занималось лето. Гарин и Патрик Рочестер прибыли в Монтевидео, убогий пыльный городище, преимущественно застроенный грязными лачужками, приплюснутыми друг к другу. В центре – большой католический собор, непременный атрибут всех латиноамериканских городов, напротив – здание президентского дворца – убежище местного диктатора.

Потрепанный таксомотор катил подельников в самый приличный отель уругвайской столицы.

– Саари, меня мучает один вопрос.

– Какой?

– Зачем вы подслушивали разговор Джонса и Фореста?

– Вы следили за мной?

– Не за вами, а за теми двумя.

– Это вы шпионили за профессором по поручению Беллока, – догадался Гарин.

Патрик показал синюшную десну:

– Какое нелестное определение «шпионил» – я выполнял свою работу, и только.

– Надеюсь, Беллок остался доволен вами?

– Не сомневайтесь, но мне надоели умники, пора заняться настоящим делом. Как вы смотрите насчет знакомства с местными красотками, Саари?

– Пожалуй, – вяло отозвался инженер.

Автомобиль затормозил возле тяжеловесного здания отеля.

– Встретимся в восемь вечера в местном баре, – Рочестер упруго выпрыгнул из машины.

¶

Гарин, выйдя из билдинга Главного Штаба уругвайской армии, деловой походкой направился на Центральный телеграф. Здесь на имя Урхо Лари он получил телеграмму из Буэнос-Айреса: «Деньги автоматически зачисляются на ваш счет при поступлении подтверждающего сообщения, согласно договоренности». Петр Петрович взял неудобное перо, часто макая его в чернильницу, написал на бланке с пометкой «Молния»: «Буэнос-Айрес. Филиал Нью-Йоркского коммерческого банка. Управляющему лично. Груз вышел, прошу проверить. Урхо Лари».

Спустя двадцать минут Гарина пригласили к окошку «До востребования». Он держал в руках очередное послание. «Оговоренная сумма полностью зачислена на ваш счет. Управляющий Айзек».

Теперь инженер вразвалочку прогуливался по бульвару, нахально провожая взглядом встречных барышень. Завернул в небольшой кафешантан. Раскрыл «Пари Матч». Полистал. Местная публика не заслуживала внимания, бросил журнал рядом с ополовиненной дымящейся чашкой кофе, двинулся дальше, напевая непристойную русскую песенку, вдруг выхваченную памятью из воспоминаний далекого детства.

В назначенный срок инженер сел на высокий табурет перед сверкающей стойкой бара гостиницы. Бармен искусно маневрировал освещением в зале, создавая сложную световую мелодию. Рочестер задерживался. Гарин заказал мадеры, закурил длинную папиросу, распространяя вокруг приятный аромат отличного табака.

Появился Патрик, слегка навеселе, в компании двух впечатляющих спутниц, слепивших яркими пятнами платьев. Одна – великолепная мулатка, царапающая вегетатику мужских органов безбрежными манящими глазами и ее подруга, высокая броская блондинка, сродни идеальному манекену.

– Девочки, поздоровайтесь с мистером Саари. Моя Жужу, – Рочестер, обняв куколку ниже талии, привлек к себе мулатку. – И неотразимая Инга. Сегодня будет только шампанское!

Веселье, похожее на ведьмин шабаш, развивалось по проверенному сценарию, набирая адские обороты. Прекрасный игристый напиток бешено пенясь, вырывался из фужеров наружу. Официант не успевал менять полные окурков пепельницы.

– Котик, нам пора, – протянула шикарная Инга, вытаскивая Гарина из-за стола.

Рябь в глазах инженера двоила неустойчивые образы действительности.

– Ты немка? – спросил он, пытаясь как-то собрать ускользающее сознание.

– Нет. Меня привез сюда из Амстердама один красавчик, ну, а потом, обычная женская история.

– Все, мы дошли. – Гарин толкнул дверь в номер.

¶

Петр Петрович проснулся от раскалывающей голову боли. Его мучительно тошнило, все тело дрожало, пробегали судороги. Он толком ничего не мог вспомнить о прошедшем вечере. Так худо от спиртного Гарину не было никогда. «Мне что-то подсыпали», – решил страдалец. Инженер залез под холодный душ, отмокая, постепенно оживал.

Гарин постучал в номер Рочестера. Ни звука. Он оглянулся – в коридоре никого. Гарин навалился на дверь, она, незапертая, подалась. В комнате на полу распластался голый труп сильного мужчины с перерезанным горлом. Стены, мебель забрызганы кровью. На ковре – липкая лужа. Лицо и голова покойника без кожи, волос, глаз – голый обуглившийся череп, как будто голову поливали концентрированной кислотой. На левом мизинце убитого тускнел перстень с зеленым камнем.

Гарин перерыл чемоданы, наваленные кучей в углу. Все личные вещи Патрика, его документы, бумажник были на месте, исчез только саквояж. «Бедняга Рочестер. Наверное, Жужу и Инга не простые шлюшки, срочно смываться», – лихорадочно думал инженер.

Собрав минимум вещей, он поторопился на улицу. От гостиницы за суетящимся Гариным незаметно крался допотопный «лорен-дитрих».

Гарин почувствовал, как сзади на него набросились. Натренированная рука прижала к его носу влажную губку, усыпляя ощущением прохлады…

Петр Петрович пошевелился. Черный паук, зашитый в панцирную броню, щекотал лицо мохнатыми членистыми лапками, Гарин смахнул отталкивающее насекомое. Терпкий запах опилок, покрывавших земляной пол, на котором валялся инженер, возвращал к реальности. Рассеянный дневной свет пробивался откуда-то сверху. «Если это не могила, то, наверняка, я в погребе», – заключил несчастный. Он не ошибся. Над головой растворился люк, пленника извлекли на поверхность.

– Милый Саари, мы так хорошо отнеслись к вам и вашему другу, и вдруг такой конфуз.

– Вы не получили деньги, – прохрипел Гарин, ему было совсем плохо.

– Как вы догадались?

– Послушайте, Родригес, я сам ни черта не понимаю. Вчера вечером меня отравили, Рочестера я нашел утром мертвым в его номере.

– Славно. Но где же деньги?

Гарин часто дышал:

– Мне дурно. Помогите и дайте подумать, иначе вряд ли генерал Горилос получит свое вознаграждение.

– Оставьте его, полковник. – К допросу присоединился Горилос. – До вечера, гринго, советую проявить смекалку или я прикажу сварить тебя заживо.

Инженер дернул веками, вновь лишился чувств.

* * *

– Опишите стерв подробнее, – Горилос подпер студенистый подбородок кулаком, задумчиво разглядывая душу Гарина.

Инженер, несмотря на то, что мысли все еще путались в его стопудовой голове, собрался с силами и закончил свой рассказ.

– Блондинку Ингу из Амстердама найдем без труда, – генерал дал отмашку Родригесу, тот стремглав удалился. – А вы пока останетесь здесь. Будете нашим гостем, – Горилос нехорошо улыбнулся.

– Не считаю, это разумным.

– Что предлагаете?

– Напротив, лучше я появлюсь на виду.

– Зачем?

– Точно не знаю. Возможно, демонстрация моей свободы повлияет на поведение воров, они занервничают, сделают какой-нибудь ход, который обнаружит их.

Горилос прикрыл глаза, молчал долго.

– Попробуем и это.

¶

Сведения об Инге собрали, но сама она бесследно исчезла.

– Плохо ищите, Родригес! – рявкнул генерал.

– Я допускаю, что она у Ге Равы.

– Плевать на ваши домыслы. Искать ее и ту, вторую – это приказ! Перевернуть вверх дном все бордели и притоны. Допросить всех шлюх и сутенеров страны поголовно! Любых подозрительных – на заметку.

Гарина поселили на конспиративной квартире контрразведки уругвайской армии в одном из центральных кварталов столицы. Ежедневно он под присмотром дюжины молодцов в штатском фланировал по людным улицам, магазинам, прочим общественным местам.

Главное наблюдение, которое огорчало его – он не видел подлинной возможности изменить свое положение; опека казалась очень плотной.

– Послушайте, Родригес, нельзя ли сделать мою охрану менее многолюдной, ваших гвардейцев видно за версту. Я сомневаюсь, что кто-нибудь захочет вступить в контакт со мной в окружении такой рати.

– Потерпите, скоро охрана вам не понадобится.

– Вы нашли этих дряней?

– Шутить изволит господин хороший. Терпение генерала не испытанное средство для продления земных дней, вам не позавидуешь.

– Какой смысл в моем истреблении, моя смерть не вернет вам ни денег, ни оружия!

– А какой смысл в вашем существовании? Генерал уничтожит вас просто так, как червяка.

После столь определенного разговора с полковником Гарин просчитал перспективы своего будущего. «Если я верну деньги, меня убьют, как ненужного свидетеля, а если деньги не отыщутся, меня опять же ликвидируют», – обдумывал реалии Петр Петрович, поднимаясь на второй этаж аляповатого дома, где помещалось его убежище.

Вопль изумления сорвался с уст джентльмена фортуны. В прихожей неуклюже застыли двое его охранников, противоестественно безучастные к течению времени.

– Молчать! – прошипел элегантно одетый молодой латинос с франтовато подстриженными усиками, наступая на Гарина.

Инженер заподозрил, что в его руках томится вороненая сталь пистолета с глушителем. Неизвестный неблагородно втолкнул Гарина во внутренние покои. В спальне, на его кровати нежился еще один тип: лет около тридцати пяти, умные злые глазенки под глобусом лба, подчеркнуто резкие движения. На левой руке черная кожаная перчатка.

– Кто вы? – удивился инженер.

На его не в меру простодушную голову обрушился мастерский удар, Гарин рухнул мешком.

* * *

Горилос, забыв о приличиях, врезал полковнику Родригесу стеком поперек лица:

– Всех на ноги! Действовать с утроенной энергией! Больше никаких ошибок!

Родригес взвыл, закрывая промокашкой окровавленное лицо, опрометью кинулся прочь.

Четыре дня авральных мероприятий дали первые результаты: нашли голову Инги – без обольстительного тела, и второе: окончательно установили, что Микки Саари похитили повстанцы Ге Равы. Генерал пребывал в бешенстве; Родригес, наложив несколько швов на глубокую рану, залег в лазарете.

¶

– Давайте мыслить логически, – увещевал бандитов пытаемый Гарин. – Рочестер мертв, Горилос хватает меня, а денег все равно нет.

– Я не учитель математики, чтобы упражняться в логике, просто открой мне: кто, где? – меланхолично сказал астеничный Ге Рава.

– И мне то же интересно, – Гарину растягивали руки и ноги, суставы конечностей опасно трещали.

– Пропавшие средства, – Рава индифферентно взирал на разделяющееся тело, – принадлежали не мне лично, это достояние угнетенного люда моей несчастной страны. Для таких как ты деньги – инструмент достижения удовольствий; мечтаете отдать каждую секунду вашей сорной жизни наслаждению. Сластолюбцы, переоценивающие свои посредственные способности, вы оскверняете мир своим рождением. Теперь тебе придется самому испытать боль, чтобы понять нашу.

– Я помогу, помогу вам вернуть все, – выпалил инженер, у него захрустел позвоночник.

– Да? Это уже дело. – Ге Рава поднял левую руку; двое с дивными бородами, крутившие лебедки сделали передышку.

– Если деньги не у вас, не у Горилоса и не у меня, то они должны быть у Рочестера, но он мертв. Я предполагаю, что деньги у Жужу.

– Никакой Жужу не существует, – скучно сказал Рава, подавая дирижерский знак усердным костоломам.

– Подождите, подождите, может быть Жужу вымышленный персонаж, за ним скрывается кто-то другой?

Предплечье Равы окоченело в неопределенном положении.

– Кто вывел вас на меня? – Гарину казалось, что сейчас у него разорвутся легкие.

В лице Ге Равы что-то переменилось. Он нахмурился, отвернулся от истязаемого.

– Ослабьте струны. – В душе Ге Рава был художественно утонченной личностью, пыточный стол чем-то напоминал ему гитарный гриф. Он окончательно опустил кисть в плотно облегающей перчатке. Ге зыркнул по-волчьи, предвкушая аппетитную расправу:

– Клеймить падаль!

Гарин взвыл. Запахло паленым мясом, инженеру жгли бок печаткой в виде пятиконечной звезды.

Вечером Ге Рава возобновил неприятный для Гарина диалог:

– Физические язвы не беспокоят или разваливаешься от уныния?

– Знаете ли, бодрюсь.

– Я, как черный доктор, несу тебе смертельное исцеление, прими его символ – красную гвоздику – визитную карточку нашей революции.

– Высокая метафора, сеньор Рава.

– Вот что, гринго, – сказал Ге певуче, – твой грязный намек отбрасывает тень на верного товарища, если дуришь нас пустышкой, лучше тебе умереть сегодня.

– На пороге великого суда нет духу ерничать, торопитесь, Горилос разыскивает ее, он может добраться до ваших капиталов первым.

* * *

Старенький «форд-Т» был забит до отказа. Гарин в обществе отпетых бородачей сидел в багажной части автомобиля. Машина долго прыгала на ухабах лесной дороги, рискуя рассыпаться на составляющие части. Пересекая небольшое поле, водитель резко затормозил – пассажиров увлекло вперед; фордик бездумно атаковал страус нанду. В птицу полетели томаты, она скоро отстала под гогот и улюлюканье развеселившихся людей.

Около пяти часов дня въехали в маленькую и очень бедную деревушку. Большая часть жителей сразу попряталась, немногие вышли с радушными приветствиями. Гарин, с трудом разбиравший испанскую речь, не мог ухватить сути происходящего. По прошествии получаса вернулся мрачный Ге, посетивший одну из хибар.

– Что мы забыли здесь, сеньор Ге Рава? – как можно вежливее спросил инженер; обезображенный бок не давал о себе забыть.

– Здесь живет его мать.

– Чья?

Лицо Ге Равы исказилось неприятной гримасой:

– Наш товарищ в действительности оказался женщиной.

– Жужу?

– Я знал его как Жоржа. Ее полное имя Жозефина Санчес Оливейра Этуш, – Ге брезгливо плюнул, тонкие губы его кривились, на глаза навернулись слезы.

«Эге-гей, приплыли», – подумал Гарин.

– Команданте! Нас окружают солдаты! – вопил на бегу наблюдатель, предусмотрительно выставленный за околицей.

Петр Петрович услышал, как с юга, откуда они приехали, затрещали сразу два пулемета, разметая хилые постройки. С противоположной стороны в селение ворвался конный отряд, его поддерживал беглым огнем артиллерийский броневик. Гарина швырнуло в сторону, он закатился в неглубокую воронку. Сбоку замертво рухнули оба бородатых мучителя, их сандалии из старых автомобильных покрышек дымились. Вблизи воронки, где затаился инженер, взлетел на воздух от прямого попадания снаряда «форд». Гарин приметил, как, прячась за черный дым горящей машины, Ге Рава метнулся по направлению к лесу. «Нужно держаться ближе к нему, он опытный, выведет», – сообразил Петр Петрович. Петляя, как заправский заяц, инженер пустился со всех ног вдогонку за команданте.

Гарин настиг задыхающегося от спринтерского бега по пересеченной местности Ге километрах в четырех от побоища, в небольшой лощине. Оба прислушались: звуки погони не выдавали себя.

– Уходим дальше! – Гарин повлек Раву за собой.

Они забрались глубоко в чащобу, на небольшой полянке повалились на траву.

– За что вы так самозабвенно сражаетесь? – спросил инженер.

– Счастье народа горизонт моих бескорыстных помыслов.

– Вы удостоились ручкаться с многоликим счастьем?

– Ты – чужак, тебе не понять чаяния простого крестьянина.

– Извините, команданте, вы тоже не смахиваете на пахаря, наверное, недоучившийся студент?

– Не имеет значения, я знаю душу своего народа.

– Красивые слова, не кроется ли за ними мать порядка – анархия разрушения?

– Невежда, я оперирую безотказным инструментом марксизма.

– Питаю искреннюю неприязнь к «измам». Любая политическая или другая внушаемая со стороны идея, это мозговая кастрация, она стремится подчинить меня, исподволь подменить исконное мнение, губит целую вселенную в моей голове. Чтобы не попасть в зависимость от внешних сил остается ежечасно тренировать свой рассудок.

– Я сразу раскусил тебя. Ты – жадный беспринципный капиталистический паразит.

– А я думаю – разве мы не похожи? У обоих в груди теснится азарт игры продуманной, расчетливой. И вы не менее меня влюблены в себя до восторга. Пусть цели борьбы различны, но интрига ее и смысл один – любоваться собой, развлекать ненасытный ум шахматными комбинациями, которые всякий раз приводят не к отвлеченному эндшпилю, а к запаху свежей крови. Раньше я грезил о власти над миром, глупец, а когда стало нечего добиваться, то понял, что попал в ловушку скучной жизни…

– Лжешь! Я переверну мир с помощью моей борьбы. Единственная вещь на свете, которую я домогаюсь, это абсолютная власть справедливости! – глаза марксиста вспыхнули глянцем сумасшедшего вдохновения.

Инженер, не колеблясь, закрыл бы их, но, увы, не сейчас:

– Чего ее домогаться, домогаются матрон или девок, на худой конец; эта госпожа всегда задаром, как солнечный свет, она ежечасно с нами, другое дело, что мы не приемлем ее, потому что она – абсолютная справедливость – сумма многих ограниченных справедливостей, а эти во все дни в контрах друг с другом и со старшей сестрой.

– Прячешься за буржуазные завирания, загнивающие поповские пережитки – не поможет, в любой серьезной дискуссии я размозжу твою тупую пропаганду методом материалистической дедукции, о, черт, оговорился, диалектики (11).

Условный рефлекс на Ге Раву, выработанный болью, распался, Гарин улыбнулся: «Вот такие круглолобые выродки уверяют, что знают истину в последней инстанции».

– Вы по-прежнему считаете, что я украл ваши деньги?

Ге Рава игнорировал вопрос.

– Вам не найти Жужу, необходим контакт с Горилосом.

Команданте зашелся натужным мучительным хрипом.

– Что с вами? – обеспокоился Гарин.

– Твои друзья в Мексике продырявили мне одно легкое.

Инженера не заинтересовал этот эпизод из бурной биографии товарища Ге.

– Поймите, – гнул свое Петр Петрович, – вам и Горилосу нужно объединиться в поисках – тогда будет результат.

– О чем ты, гринго?

– Я должен навестить генерала, только я могу координировать ваши и его действия. Мы найдем оборотня.

(11 – Ге Рава, по простоте душевной, все напутал – метод не материалистической диалектики, а диалектического материализма.)

* * *

Клюшка четко щелкнула по мячу, он пролетел метров сорок и запрыгал по тщательно выстриженному газону. Горилос подъехал в миниатюрном электромобиле к месту падения спортивного снаряда. На лужайке мячика не оказалось, генерал взял очередную клюшку, пошарил ею в плотной стенке декоративного кустарника. «Куда он делся?», – сердился Горилос, продираясь сквозь жесткие посадки на другую сторону.

– Вы не за этим, генерал?

Горилос вздрогнул; перед ним стоял отливающий бронзой загара Саари. На вытянутой руке он держал мяч для игры в гольф.

– Не делайте резких движений, вы под прицелом, – любезно предупредил Петр Петрович.

Генерал непроизвольно оглянулся по сторонам:

– Зачем вы здесь?

– Кажется, вы все еще собираете по кускам тело прекрасной Инги, а мой маленький планчик сработал.

Вчера Горилосу доложили, что найдены две женские ноги, каждая длиной один метр десять сантиметров и правая верхняя конечность, принадлежавшие, как утверждали знатоки, амстердамской красавице.

– Откуда вам известно про расчленение?

– У Ге Равы есть источник в вашем ведомстве, – Гарин, дурачась, подкинул мячик, он упал к ногам спортсмена. – Но я здесь не за этим. Генерал, ситуация еще более запутанная, чем мы все полагали прежде.

– Кто это все?

– Вы, команданте Ге и я.

– Объяснитесь, наконец.

– Мы искали маску – проститутку Жужу, на самом деле нам нужен молодой человек, возможно, его имя Жорж. Самое забавное, что и Жорж этот – липовый, под его личиной скрывается действительно юная особа женского пола. Ее настоящее имя нам с Ге Равой известно, но Раве одному не выудить его или ее, нужны возможности вашей службы, если, конечно, наш объект еще не покинул Уругвай.

– Страна закрыта с самого начала сделки, она могла бежать только через районы, контролируемые повстанцами.

– Команданте дает руку на отсечение, что через его территории не прошмыгнула и мышь.

Горилос скорчил рожицу:

– У него уже нет одной.

До Гарина дошло, почему левая кисть у Ге Равы постоянно в перчатке – под ней скрывается протез.

– Генерал, вам желательно действовать сообща с Равой.

– Причем здесь этот негодяй, он получил свое оружие.

– Нет. Груз ушел в неизвестном направлении: или Рочестер, или Жужу вели более тонкую игру.

– Невероятно! Канули и товар, и деньги?

– Именно.

Перекаченное жирными кислотами лицо Горилоса приобрело цвет спелого помидора.

– Генерал, возьмите себя в руки, нам сейчас необходимы осмысленные действия, инсульты противопоказаны.

– Оружие меня больше не интересует, мне нужна только оплата за него.

– Это ваши с Ге Равой проблемы.

– Я не буду открыто сотрудничать с изменником.

– И не надо, координировать действия обеих сторон могу я, а на заключительном этапе вы разберетесь между собой по своему усмотрению.

– Каков ваш интерес? – Горилос окончательно пришел в себя.

– Жизнь.

* * *

Революционеры держали в руках все бордели и иные заведения подобного рода, всю контрабанду, терроризировали помещиков в окраинных районах страны, там же собирали дань на нужды свободы с крестьян. Горилос полностью контролировал игорные предприятия, занимался тотальным крышеванием легального бизнеса, его контрразведка курировала пограничные переходы, порты, таможни, полицейскую службу, эскадроны смерти, имела своих людей в армии и гвардии.

Гарин понимал, что без серьезной материальной базы, без излюбленного им в таких ситуациях фокуса с двойником ему не уйти в чужой стране от двух враждующих группировок. Нужно было сделать ставку на одну из сил. Садист-романтик Ге Рава не импонировал инженеру, но человекообразный Горилос нравился ему еще меньше. «Принимать решение придется в самом финале», – размышлял Петр Петрович.

Жесткий розыскной пресс, с разных сторон направляемый Гариным, сжимал кольцо вокруг призрачной Жужу-Жоржа, близилась кульминация. Инженер постоянно анализировал информацию, поступавшую к нему с полярных флангов. Родригес лично доставлял последние сведения, добытые агентами спецслужб, как по легальным каналам, так и по тайным.

– Все забываю спросить, откуда у вас такой мужественный шрам на лице, милейший?

Полковник не оценил юмора, без церемоний, по-солдафонски прямолинейно ткнул стальной рукой балагуру в солнечное сплетение. Инженер закусил губу, согнулся. Известное время он не мог нормально дышать.

– Будь полюбезнее, собака, ты пока на нашей территории, – процедил оскорбленный офицер.

«Нет, положительно, эти военспецы настоящие животные», – отходя от боли на диванчике, думал Петр Петрович. Очухавшись, он подробно изучил сводку, составленную для него нарочно на английском. «Кажется, нашел!» – молнией мелькнуло в голове. Инженер отложил листки, прошелся по комнате, делая глубокие вдохи и выдохи, снова углубился в текст. «Да, это удача. Лишь бы ничего не испортить, надо опередить всех – иначе погиб». Гарин отдернул занавеску на окне, теперь с улицы был виден горшок с геранью – условный сигнал сподвижникам Ге Равы: «Объект найден, отвлеките людей Горилоса». Инженер наблюдал, как знакомый ему элегантный тип с усиками, зевая, вплотную притерся к верзиле в котелке. Блеснуло длинное лезвие ножа, и сотрудник контрразведки, размякнув, отдался в объятия щеголя. Убийца отбросил от себя мертвое тело, побежал по середине узкой улицы. Справа и слева из подворотен кучно вырастали агенты спецслужб, устремляясь за бегущим, паля на ходу из револьверов.

«Превосходно. Пора», – Гарин, выходя из квартиры, приколол к бюро записку с адресом. За дверью его сторожил еще один человек Ге Равы. На лестничной клетке валялся задушенный в штатском, его котелок беззвучно катился по ступеням. Не говоря ни слова, Петр Петрович и неизвестный ринулись вверх по лестнице, забрались на чердак, оттуда по крышам соседних домов перемахнули на параллельную улицу, спустились по водостоку.

– Быстро отсюда! – крикнул проводник Гарина водителю поджидавшего их автомобиля.

Машина вздрогнула, взвизгнули шины. Окутавшись сизой гарью выхлопных газов, легковушка рванула на проспект мимо казарм президентской гвардии.

* * *

Гарин застал то, чего не ожидал. На колченогом табурете, за грубо сколоченным столом сидел неряшливо прибранный субъект. Орудуя алюминиевой ложкой, он поглощал тушенку из консервной банки. Ел Патрик Рочестер, живой, судя по аппетиту, невредимый. Петр Петрович со своим удалым помощником набросились на жующего. Рочестер до того растерялся, что не оказал сколь-нибудь серьезного сопротивления. Повстанец одним движением стреножил Рочестера, как это делают с молодыми бычками ковбои в Техасе. Поверженному тут же заткнули рот кляпом. У Гарина оставалось мало времени, с минуты на минуту здесь мог появиться сам команданте с подкреплением. Инженер, как заправский ворюга, обшарил сырое полуподвальное помещение. Саквояжа с деньгами не нашлось, но он узрел спрятанную за занавеской дверь. В другой комнате – чулане без окон, на широкой старой кровати спала Жужу. Увидев спящую, Гарин невольно залюбовался ее красотой, забыв на секунду о цели своего визита. Тонкая простыня точно огибала изящные линии молодого тела, напоминающего нежный бутон, готовый вот-вот раскрыться в великолепный цветок. Жозефина по-детски улыбалась во сне, и беззащитная прелесть ее выражения тронула сердце Петра Петровича.

Проснувшаяся девушка пыталась вскочить, инженер навалился на нее, зажал мягкие сочные губы ладонью.

– Молчи, – зашептал он, – ты пропала. Сейчас будет Ге Рава, он знает, кто предал его, и он понял, что ты не мужчина. Твой единственный шанс на спасение – уйти со мной, вместе с деньгами, разумеется. Ты знаешь, где они?

Жужу утвердительно мотнула головой. Необъятные глаза, подкрашенные испугом, казались еще прекраснее.

– Немедленно собирайся. До моей команды затаись.

Гарин вернулся к Рочестеру. Инженер обратил внимание, что молодой революционер не силен в английском.

– Мистер Рочестер, какая приятная встреча. А я, признаться, все это время оплакивал вас, как безвинно зарезанного в номере гостеприимного отеля.

Петр Петрович вытащил кляп.

– Саари, деньги у меня, давай все честно поделим и разминемся. У нас целых сто тысяч долларов, по пятьдесят тысяч на брата, – Патрик заискивающе ловил взгляд палача.

– Поздно, любезнейший. Через мгновения сюда нагрянет товарищ Ге, над вами свершится революционное правосудие. Я поимею все – милая Жужу согласна помочь в этом вопросе. Да-а, еще Горилос сильно обеспокоен вашим здоровьем, хотя, скорее всего, он поживится вашим окровавленным трупом, уже второй раз.

– Почему Горилос, ведь, генерал не получил деньги, значит судно с оружием не могло быть отправлено!

– Ошибаетесь, несчастный. Я пустил груз налево и заработал на этом кругленькую сумму.

– Что? Ты перепродал оружие другим?! – чуть не задохнулся от возмущения американец.

– Да, – кротко ответил инженер.

– Ты дьявол! – глаза Рочестера выражали страх и в то же время злобу.

– Хуже, я – Гарин.

– Кто?

– Га-рин, – по слогам повторил Петр Петрович.

Рочестер в изумлении открыл рот. Гарин воспользовался случаем и вновь заложил туда плотный кляп.

– Прощайте, голубчик. Вы не виноваты, вы просто не знали, с кем связались, – самодовольно смаковал несостоявшийся диктатор вселенной.

На улице свирепствовал надсадный кашель револьверов. «Сработало», – понял инженер. Юноша-революционер задергался, словно он марионетка в умелых и мозолистых ладонях падшего артиста, не зная, что предпринять.

– Амиго, перед тобой лежит мистер Рочестер, тот, кто спер ваши священные деньги. Его нельзя оставлять живым, иначе команданте дюже разгневается, – коверкал испанские слова Гарин.

Парень заулыбался – понял.

Острая наваха вошла аккурат между ребер, неотвратимо разрезая на доли галопирующий миокард Патрика.

– Ступай, помоги друзьям, Пинчос, – в комнате материализовался стройный молодец. Волосы его были тщательно заправлены под кокетливый берет, глубокие глаза смотрели властно, бархатную кожу лба прорезала тонкая складочка.

Пинчос растеряно покосился на товарища Жоржа, послушно удалился во двор. В затылок ему дышали Гарин и Жозефина.

– Где саквояж?

– Здесь, под навесом.

Гарин отщелкнул никелированные замки. Заботливо уложенные пачки стодолларовых купюр терпеливо дожидались хозяина.

Револьверно-ружейная трескотня набирала обороты.

Элегантный усач заметил улепетывающую парочку. Догнать их он не мог; правая штанина промокла от крови, еще в городе, когда он отвлек на себя агентов Горилоса, пулей ему продырявило икру. Боевик вскинул свой кольт, прицелился, но выстрелить не успел…

В какой-то момент Гарину показалось, что они выбрались, но самообман тут же растаял. Хищнически обнаженные зубы, блестя желтизной золотых коронок, запечатлелись ганглиями зрительного нерва инженера. Полковник Родригес нанес убийственный хук справа, опрокинувший Гарина навзничь. Жорж ловким движением выхватил дамский браунинг и разрядил его в живот контрразведчика.

– Сейчас же вставайте, как вас там… – Жозефина тормошила ногой Гарина.

– Микки, меня зовут Микки Саари, – Петр Петрович сплюнул кровавую слюну вместе с резцами.

* * *

Команданте с горсткой своих ускользнул из объятий Горилоса.

– Ты говоришь, Пинчос, они ушли?

– Да, товарищ Ге.

Рава, не моргая, уставился на паренька. Тому, почему-то, захотелось опуститься на колени и зареветь, но он только заплакал.

– Хорошо, Пинчос, у тебя будет возможность исправить ошибку.

– Спасибо, спасибо, команданте, – всхлипывал юноша, размазывая грязным рукавом слезы по покрытым пушком щекам.

– Я знаю, куда они направились, мы перехватим их.

Гарин не прогадал, что выбрал Жозефину. Она отлично ориентировалась на местности, знала укромные тропы повстанцев и контрабандистов, у нее имелись свои тайные схроны. Путая следы, меняя направление, хитрецы пробрались к океану. В одном страшноватом местечке, где не ступала нога правоохранительных органов, Жозефина сторговала у знакомого братка небольшую моторную посудину.

Гарин, девушка и саквояж, набитый долларами, пошли морем в страну Аргентину.

– Почему ты не застрелила меня, когда на нас напал Родригес?

– В обойме кончились патроны, – лаконично ответила медовая мулатка.

Отставной берет полетел за борт. Теплый морской ветерок шаловливо перебирал ее густые волосы. Они замолчали, наслаждаясь охватившим их чувством безопасности.

– Зачем вы убили Ингу?

– Это Патрик. Я не сразу узнала. Похоже, она догадалась о масштабах операции, потребовала доплаты. Они не договорились, Инга, вспылив, пригрозила выдать нас.

– Кого нашли в номере Рочестера?

– Ночной портье.

– Тебя не мучает революционная совесть за украденные народные гроши?

Жозефина грациозно облокотилась о поручни трапа, сбегающего вниз к мотору, устало-томным взглядом обвела Гарина, подпирающего штурвал:

– Эти деньги добыты силой и наглым обманом. Я полностью разочаровалась в Ге. Его идеи об отъеме средств у одних в пользу беднейших, о всеобщей материальной одинаковости, так называемом, равенстве – развращают простой люд, возбуждают низменные, порочные основные инстинкты. Прикрываясь революционной фразой, орудуют бандиты в целях личного обогащения. Я не считаю предосудительным взять там, где властвует тьма невежества, зависть и сплошное надувательство. Сам он … пошлый прохиндей, ошалелый психопат и извращенец.

– Команданте на самом деле считал, что ты не женщина?

– У Равы нездоровое воображение, его место в сексопатологической лечебнице.

– А Рочестер?

– Патрик. Он, конечно, не ангел, но это настоящий мужчина. Опасный, сильный, смелый, умный.

– Кто же, по-твоему, я? – Гарин пытливо заглянул в чудесные глаза девушки.

– Не знаю. Нас просто связывают сумка с чужими деньгами и обстоятельства.

После полудня открылся берег.

Их суденышко, переваливаясь с борта на борт, шлепало по волнам, завершая переход. Уплотняющиеся сумерки мутили синюю панораму, превращая ее в мираж, однако, Жозефина смогла разглядеть паровую шхуну, подрезающую их курс.

– Микки, это он, – отрешенно сказала Жозе, зябко передернув плечами; внутренний холодок заполнял ей грудь.

– Кто, Ге Рава?

– Нам не уйти, – прошептала девушка.

Инженер оглянулся на восток: яркая близкая луна не оставляла им шансов.

– Жужу, прыгай в воду. Мы доберемся вплавь, а лодку направим вдоль берега, выиграем время.

– Деньги, что будет с ними?

– Забудь о них – бросай в море, пусть Рава лопнет от злости. Послушай, Жозефина, в Буэнос-Айресе у меня есть капитал, я не оставлю тебя. – Гарин смотрел на нее своим магическим пронизывающим пламенным взглядом.

Рассчитывать больше не на что, бездонные глаза ответили: «Да».

Инженер резко крутанул рулевое колесо, спутница вручила ему свою шелковую руку. Две тени сиганули в океан.

Шхуна догнала пустую моторку. Ге Рава с соратниками обыскал ее: «Приманка, здесь ни денег, ни беглецов».

– Они в воде! Полный вперед к берегу, всем смотреть в оба! – скомандовал вожак, срываясь на фальцет.

Сильным течением Гарина и Жужу вынесло на широкую лунную дорожку.

– Я вижу, вижу! – задыхаясь от радости, закричал Пинчос. – Вон они!

– Право руля! – гаркнул Рава. – С предельного расстояния всем открыть огонь! – Сам он изготовил к стрельбе ручной пулемет.

– Быстрее, Жозе. – Гарин волок на себе обессилившую Жужу.

Они перебегали неширокий пляж, когда с корабля началась интенсивная стрельба. Петр Петрович заметил, как впереди и чуть левее, около самых деревьев пунктирной линией зафонтанировал песок, длинные пулеметные очереди вздыбили пляж. Бегущие заскочили за первые пальмы. Вокруг валились срубленные свинцом ветки и листья, пули с визгом вонзались в стволы. Каждый шаг увеличивал надежду на спасение, преследовать их в густом темном лесу будет трудно. Внезапно Жозефина потяжелела. Гарин протащил ее еще несколько метров, остановился.

Выстрелы прекратились. Шхуна уперлась носом в отмель, революционеры с задорным гиканьем, попрыгав в море, потянулись к берегу по горло в воде.

– Что с тобой? – запыхавшийся Гарин склонился над Жозефиной.

– Очень страшно. Поцелуй меня, – жарко выдохнула девушка. Инженер крепко обхватил ее голову руками… Он почувствовал, как женское податливое естество, выгибаемое конвульсией, агонизировало.

Дура пуля угодила Жозефине Санчес Оливейра Этуш под левую лопатку, выйдя из внутренней поверхности левого бедра.

Взгляд ее огромных, вдруг остекленевших глаз, навсегда поглотила бездна ночного неба.

* * *

Гарин оторвался от преследователей под утро. Следующие сутки он отлеживался на берегу небольшой чистой речки, восстанавливая силы мелкой рыбешкой, которую ему удалось наловить руками. На другой день Петр Петрович направил стопы на юго-восток, намереваясь выйти к морю…

Неделю инженер безнадежно плутал по лесу, прежде чем зеленая гуща расступилась. Он оказался на плантации неизвестной ему сельскохозяйственной культуры. За возделанным полем, на пригорке был разбит маленький парк, в тени которого уединилась фазенда хозяина. Полуживой Гарин напрямки двинулся к жилью.

Он дернул за шнурок, за добротной дверью мелодичным звуком отозвался колокольчик. Через несколько времени врата отворились, на пороге стоял пожилой негр, седая щетина оттеняла шоколад кожи.

– Сэр?

– Мое имя Урхо Лари, не откажите в поддержке, – Гарин опирался нетвердой рукой о стену.

– Кто там, Том? – в глубине дома проявилась фигура благообразного господина в безукоризненном платье.

– Не знаю, маса, но думаю, необходимо наше участие.

¶

– Итак, мистер Лари, что привело вас в здешние края? – капитан Гастингс удобно сидел у вычурного камина, обстоятельно разглядывая неожиданного гостя.

Накормленный и отдохнувший к вечеру Гарин теперь был в состоянии вести светскую беседу.

– Благодарю вас, капитан, за помощь.

– Протянуть руку нуждающемуся – долг всякого порядочного человека.

– О, как приятно общаться с джентльменом. Последнее время мне по роду своей деятельности доводилось иметь дело с людьми низкими или их несчастными жертвами, – инженер с удовольствием пригубил живительного коньяку.

– В чем смысл вашей работы, если это не секрет?

– Я частный детектив.

– В самом деле? Мне везет с сыщиками, – в глазах хозяина засветились теплые искорки.

– Как прикажете вас понимать?

– В Британии у меня есть друг – Эркюль Пуаро, не слышали о нем?

– Не имел удовольствия.

– Это большой оригинал, он бельгиец, но величайший детектив Европы. Я ассистировал ему в трудных делах.

– В таком случае, мой рассказ может показаться вам небезынтересным.

– Я весь внимание.

– По воле заказчика я очутился в милой соседней стране, где занимался весьма запутанной историей. Для прояснения положения вещей пришлось провести ряд сложных мероприятий, в результате которых обнаружилось следующее. Вообразите, капитан, лет двадцать назад в Вест-Поинте (12) на почве увлечения гольфом тесно сходятся два человека – молодой американец и представитель неназываемой мною державы. Из американского юноши получился прохвост, его с позором изгоняют из армии. Со временем он становится отпетым негодяем. Много позже, в Мексике, наш изгой знакомится с еще одним фигурантом этого дела. Проходят годы. Любитель гольфа из банановой республики превращается в горилоподобного генерала местной армии, а мексиканский друг американца, в его антагониста. В лесах и на полях несчастного государства разыгрывается не то революционный фарс, не то кровавая драма, не то гангстерский беспредел. И вот, однажды открывается, что, несмотря на патологическую взаимную ненависть и генерал, и его антипод – революционер нуждаются друг в друге, как плюс и минус. Причины банальны: вождю угнетенных масс необходимо оружие для продолжения «освободительного» действа, а генерал решил втайне от дружка президента немного заработать – «толкнуть» устаревшее оружие с армейских складов. Тут как тут появляется изрядно повзрослевший несостоявшийся офицер армии США. Он предлагает сторонам за приличные комиссионные посредничество при заключении сделки. С собой он прихватил занятного типа, – Гарин самовлюбленно пригладил висок, – ему в тщательно подготовленной махинации была уготована роль жертвенного животного. Однако агнец не доверяет своему напарнику и, что еще забавнее, сам решил надуть мерзавца. По плану сделки американец работал с революционером, его компаньон – с отвратительным генералом. Нечестивый гринго берет деньги за оружие у доверчивого бунтаря и представляет собственную смерть. Деньги при этом, естественно, исчезают. Его товарищ на свой страх и риск отправляет транспорт с оружием не наивным повстанцам, а перепродает его еще раз, другим покупателям. Теперь участвовавшие в сделке остаются без денег и без товара.

– Что случилось дальше? – волновался заинтригованный сюжетом Гастингс.

Глаза Гарина потускнели, Петр Петрович беспричинно вспомнил вкус неповторимой свежести нежных губ Жозефины, почувствовал магнит ее зовущих глаз. Еще секунда, и он встряхнулся от наваждения:

– Моей задачей было разыскать того, кто продал пароход с оружием третьим лицам. Я напал на его след, он здесь, в Аргентине, но это сугубо конфиденциальная информация, – подпустив доверительности, сказал Гарин. – Кстати, капитан, вы не посоветуете мне хорошего дантиста в Буэнос-Айресе?

(12 – Вест-Поинт – высшая военная академия США.)

ГЛАВА 4

Аргентинское танго

Из приемника вырывались потускневшие от времени двухдольные звуки танго. Гарин давил и давил на педаль акселератора. «Как странно… Как удивительно сложилась ее жизнь, и какая чудовищная участь была уготована ее праху», – думал он, почти не замечая дороги. Полчаса назад Петр Петрович положил два скромных цветка на могильный камень, под ним, скрытая чужим именем, лежала та, которую он боготворил тридцать пять лет назад. Лишь высокое небо Италии разделило его скорбь.

Избирательный инструмент человеческой памяти сепарирует ткань воспоминаний, откладывая мучительные в дальний угол сознания, спустя годы ящик Пандоры выдвигается, обнажая истлевшие скелеты.

Забытая мелодия танго возвращала назад в прошлое.

* * *

– Дорогой граф, дуче чересчур театрален. За ним не чувствуется той уверенной грубой силы, как за его северным партнером. Мы располагаем конфиденциальной информацией из Берлина, что Гитлер собирается объявить руководству рейха о планах завоевания силой оружия Lebensraum (13) для Германии в ближайшие годы.

– Утопия, немецкое государство не могло так быстро оправиться от предыдущего европейского конфликта.

– Вы так считаете? Попробуем обратиться к фактам. После отказа Германии в двадцать девятом году платить по репарациям, Гувер (14) открыто поддержал позицию немцев, выдвинув идею о, так называемом, моратории на погашение платежей по всем международным долгам. Франция и Италия согласились, таким образом, произошел важнейший – экономический удар по Версальской системе (15). Созданный Банк международных расчетов занялся финансированием германской тяжелой индустрии и военного производства. Далее союзники (16) покидают оккупированные ими после войны промышленные районы Германии – Рейнскую зону и Саар. То есть, к тридцать второму году полностью утрачен реальный контроль за германской экономикой и промышленностью. В тридцать третьем Германия впервые после войны позволяет себе заметный внешнеполитический жест – покидает Лигу наций. События у нас в Вене в июле тридцать четвертого могли закончиться включением Австрии в немецкое государство на условиях провинции.

– Согласитесь, что твердая позиция Муссолини спасла Австрию (17).

– Несомненно. Но другие союзники едва ли не сами открывают зеленый свет к вооружению Германии.

– Вы говорите об англо-германском морском соглашении тридцать пятого года?

– Да. Союзники перестали представлять собой единую команду. Англичане способствуют возрождению военно-морского потенциала Германии, а Франция, почуяв возможность угрозы, бросилась заигрывать с Россией (18).

– Ах, французы… Я без ума от Франции, но не люблю племя ее населяющее. Увы, этот парадокс не постижим мне самому, – граф ди Сороно импозантно навел лорнет на жемчужное колье, подвешенное к шейке жены французского посла, выделявшейся горделивой осанкой на фоне своего обрюзгшего супруга. – У меня такое ощущение, что воспринимать их come il faute скоро станет дурным тоном.

– В вас говорит отчаяние отверженного, – Аузенбах и ди Сороно расшаркались перед английским военным атташе.

– Право, пустая сплетня.

– Полноте, я знаю, что вы, как настоящий итальянец, не можете пропустить ни одной хорошенькой мордашки, – сказал Аузенбах мягко, с уловимой порцией иронии.

– Я расценю это как комплимент. И все же французы уже не те. Победа в последней войне досталась им непомерной ценой. Казалось бы, они триумфаторы, но дух их сломлен, они более не способны к длительному сопротивлению.

– Примечательное наблюдение, – второй секретарь австрийского посольства вытер салфеткой длинные усы, слегка намочившиеся в шампанском. – Французы слабы духовно, без устойчивой опоры в Европе, а немцы и Муссолини все-таки нашли общий язык на почве Испании (19), не так ли?

– Наш Бенито – поэт фашизма, а Шикельгрубер (20) примитивный последователь.

– Такие эстетические тонкости не имеют значения. Главное в другом: Германия стремительно перевооружается, у ее руководства есть конкретно определенные цели и методы их достижения, в стране возрождается дух железных тевтонов, у Германии появляются стратегические союзники и не только в Европе. Ее дипломатия, каверзно выхватывая из строя потенциальных противников то одну, то другую страну, привлекает их на свою сторону, позволяя последней решать свои узкие амбициозные задачки (21). Франция же год от года теряет в весе на континенте, внутри страны очевидна ситуация политической нестабильности. Англичане своим двусмысленным поведением провоцируют Германию к эскалации напряженности. Боюсь, в скором времени вся Центральная Европа замкнется в границах Тысячелетнего рейха.

– При столь обобщенном видении проблемы, кажется, что ваши выводы не лишены смысла, но все дело в мелочах, и эти «мелочи» существенны. У нас есть вполне надежные сведения, – ди Сороно понизил голос, – если бы Франция в марте прошлого года применила силу во время захвата немцами демилитаризованной зоны, германские генералы низложили бы Гитлера и очистили Рейнскую область. Они – военные профессионалы прекрасно отдают себе отчет в слабости вермахта в материально-техническом отношении. Разрекламированная программа перевооружения принесет свои плоды не ранее, чем лет через пять, – граф наставительно посмотрел на Аузенбаха.

– Досужие разговоры не имеют ничего общего с системным анализом обстановки. Сегодня важна качественная составляющая оружия, а не количество. У союзников от мировой войны в арсеналах хранятся горы устаревающего железа. За последние два десятилетия научная мысль продвинулась далеко вперед. Германия, освобожденная от старья согласно статьям мирного договора, создает новые типы самолетов, танков, орудий. Именно это качество, плюс четкие задачи, все помноженное на политическую волю и прошлый военный опыт, позволяют наблюдателю делать определенные прогнозы.

К беседующим приблизился молодой человек романской наружности. С раскованностью, присущей людям высшего круга, он вступил в разговор, не боясь разрушить его канву.

– Там, где встречаются два дипломата, рискуешь невольно спровоцировать международный конфликт неверным словом, а где их такое множество – не знаешь, как правильно сесть на стул, – денди обладал особой утонченностью манер, широко распространенной среди лиц света.

– О! Сеньор Нови, как поживаете? – граф и Аузенбах приятельски поздоровались с подошедшим.

– Инспектировал свои рудники в Чили и застрял в Буэнос-Айресе. Я вижу сегодня здесь весь свет и полусвет Аргентины, – едко брызнул словами Паоло да Нови.

– Американцы, как всегда, широко демократичны, – ди Сороно изобразил выражение нарочитого простодушия.

– Я бы сказал, неразборчивы, – подвижные глаза Нови шныряли по залу.

– Не будем строго судить, сегодня их праздник, – смягчил резкость высказывания Аузенбах.

– Как можно судить аристократов, зачатых на скотобойнях? – Нови, казалось, не брал в расчет положение собеседников.

– Вы бы видели, что творилось в Буэнос-Айресе в декабре, какие типажи, какие туалеты, – не выдержав натиска, сдался ди Сороно. – Янки созвали чрезвычайную межамериканскую конференцию по сохранению мира, съехались представители всех государств обеих Америк. Рузвельт снизошел, засвидетельствовал почтение нашему медвежьему углу.

– Каков он?

– Мил, улыбчив, кажется, неплохо образован.

Сеньор Нови, заметив в расфуфыренной толпе гостей знакомое лицо, кивнул.

Высокий швед ответил на приветствие взмахом огромной руки. Подле белобрысого великана почтительно безмолвствовал олицетворяющий собой последний крик моды Петр Петрович Гарин.

Он был в числе приглашенных на большой прием в посольстве США по случаю Дня Независимости. Инженер пришел сюда, полный достоинства, безукоризненно постриженный и выбритый, элегантный вплоть до последних мелочей костюма. Булавка с крупной черной жемчужиной красовалась на его красном галстуке, через другую такую же жемчужину был продет шнурок от пенсне, накрахмаленные манжеты сорочки жестко обхватывали запястья, воротничок идеально прилегал к кирпично-смуглой шее. Лакированные штиблеты не оставляли сомнений в отношении их лондонского происхождения.

Благодаря рекомендательным письмам капитана Гастингса, в одно мгновенье преображавших людей, и приличному счету в солидном кредитном учреждении Гарин быстро акклиматизировался в Буэнос-Айресе. Местная иностранная колония приняла его вполне благожелательно. В короткий срок Петр Петрович свел знакомства с заметными персонажами аргентинского бомонда. Первоначально в его планы не входило надолго задерживаться в Аргентине – его занимала мысль о загадочной плите, найденной Индианой Джонсом в Мексике. Однако, попав в комфортные условия, инженер решил дать себе передышку. Он занялся здоровьем, нанял репетиторов английского и испанского, выучился модным танцам. При помощи специального педагога ему удалось обуздать свои причудливые замашки, теперь в нем чувствовалась обходительность воспитанного человека. И, наконец, он полностью приобщился к современной жизни, заполняя пробелы одиннадцатилетнего заключения на острове.

–… позавчера исполнилась годовщина его смерти. Когда он умер, я не знала, стоит ли дальше продолжать свой бренный путь. Как он страдал, мой бедный мальчик, – женщина качнула по-стариковски окостенелым торсом, бриллиантовая брошь, приколотая выше увядшей груди, перелилась волшебными искрами.

– Моя милая, вы разрываете себе сердце… – пыталась утешить ее полная дама с шикарной диадемой в волосах.

– Вы же помните, какой он был. Сколько жизнерадостной энергии излучал, как был очаровательно ласков. А какие у него были глаза! Умные, ясные, кроткие. Этот незабываемый, проникающий в душу настойчивый верный взгляд… – старуха задохнулась от переизбытка нахлынувших чувств, и кружевной платок очутился у ее выцветших глаз.

Три женщины неопределенного возраста, похожие на зверушек, завернутые в свои меховые одеяния, Гарин и розовощекий швед, собравшиеся вокруг, надели маску глубокого сочувствия.

– Непременно жду вас послезавтра у себя. Вы должны увидеть стелу, которую мы воздвигли на могилке нашего незабвенного Ричи, – приглашала членов кружка деревянная дама, с трудом унимая дрожь в теле.

Все стояли в неловком молчании, боясь случайно еще более разбередить мучительную рану. Понимая, что необходимо чье-либо тактичное вмешательство, Гарин отпустил старушке дозу успокаивающей банальщины. Атмосфера несколько разрядилась, говорящие меха наперебой осыпали несчастную известными в таких ситуациях фразами.

Отойдя на второй план, инженер увлек в сторону обладательницу диадемы:

– Скажите, кто этот славный усопший?

– Кобель, – объяснила та со свойственным для многих полных особ смешком.

– Простите, мадам?

– Собака, пятилетний голубой дог. Удивительно слюнявое животное.

Предательский внутренний смех грозил вырваться наружу, Петр Петрович исполнил пародию на французский поклон, пустился бродить в поисках другого общества.

Высокий холл посольства, сверкая стеклом и металлом, вместил в себя разноплеменную публику, жаждущую праздника. Избыток официантов, умело справлявшихся с подносами, уставленных шеренгами высоких искрящихся бокалов, предотвращал суету. Настроение людей определялось ожиданием центрального действа приема – торжественного обеда.

Гарин проскользнул по холодному искусственному мрамору пола мимо сморщенного японского посла, высокомерно оберегавшего честь своего императора в небольшом окружении суровых сотрудников.

– А-а, мистер Лари, как хорошо, что вы здесь, – лукаво ухмыляясь, перехватил инженера самоуверенный тип, развязность коего выдавала в нем минимум отесанности. Гарин с трудом скрыл досаду. Короткие волосатые пальцы вцепились в лацканы его великолепного пиджака.

На прошлой неделе владелец крупнейшего аргентинского издательского дома Мигель Парс склонял Петра Петровича принять участие в финансировании безнадежного дела – на паях вложиться в издание сборника местного литературного объединения, называющегося, почему-то, «группа Флорида». Гарина никогда не занимали литературные страсти, тем более его никак не прельщала идея разместить в книгоиздание свой капитал.

– Позвольте представить вам наших мастеров слова: сеньор Васт, сеньор Лугонес, сеньор Борхес.

– Урхо Лари, – немного напряженно ответил Гарин, пряча холодный огонек под ресницами.

– Уважаемый Аргуэльо (22) как раз посвящает нас в таинства создания своей оригинальной строфики, развиваемой им в новой книге, – голос пройдохи Парса звучал подкупающе ласково.

– Я слышал, вы имеете отношение к литературе? – с вызывающим напором обратился к Гарину некто Васт.

– Это сильное преувеличение, – искусно маскируя отвращение, пытался увернуться инженер.

Не успели Гарину представить писательскую братию, как он почувствовал возрастающую неприязнь к господину Васту.

– Как называется ваше произведение? – Гарин повернулся корпусом к Лугонесу, стараясь таким приемом отвязаться от антипатичного Васта.

– Романсы Рио-Секо.

Инженер отметил, что в облике маститого автора явственно проступал недуг.

– Насколько я понял, вы экспериментируете со стихотворной формой? – Гарин сознательно подхватил литературный разговор с позиции любознательного невежды, чтобы подарить туземным знаменитостям чувство превосходства.

Общество снисходительно приняло гаринский вопрос за чистую монету. Лугонес продолжил весьма подробно и нудно развивать узкую творческую тему. Петр Петрович состроил подходящую мизансцене мину, а про себя стал повторять таблицу умножения на испанском языке.

«Девятью девять, восемьдесят один», – закончил с умножением инженер и вновь подключился к действительности. Его ожидало разочарование. Тоскливый монолог Лугонеса сменился оживленным диспутом, в разговоре появился накал, лица сочинителей выражали полный восторг.

– Позвольте узнать, как вы – рядовой читатель представляете себе дальнейшее развитие искусства слова? – Васт подбадривающе мигнул Гарину, похоже, он решил взять инженера под покровительство. Гарин, умевший скрывать свои истинные эмоции, теперь не был уверен, что прогрессирующее раздражение к Васту, излучаемое всеми порами его натуры, не станет угадываться окружающими.

– Последнее время я не имел возможности всерьез заниматься изучением проблем современной словесности, – начал Петр Петрович важно, с оттенком деловитой решимости. – По-моему мнению, золотой век литературы уходит. В свое время известные нам виды искусств произросли на ниве религиозных обрядов, традиций, являлись производными религиозного культа и первоначально его обслуживали. Изобразительное искусство отпочковалось от храмовой живописи и иконописи, театральные постановки берут начало от сцен церковных мистерий, литература занималась толкованием библейских сюжетов на житейском уровне. Время шло, писатели перешли от нравоучений к развлечению читающего населения. Появилось многообразие жанров. Теперь у искусств, непосредственно воздействующих на сознание индивидуума, появляется серьезный конкурент, имя ему – научно-техническая революция. Человечество настойчиво направляет развитие науки на удовлетворение своих комплексов и прихотей. Научный процесс призван обслуживать эго конкретной особи. По большому счету, большинство более всего занимает собственное «я» и то впечатление, которое это «я» производит на среду. Не за горами эра, когда доступные технические средства позволят почти каждому подключаться к самому себе. Люди смогут без посторонней помощи моделировать ситуационные положения, при которых субъект будет испытывать необходимые только ему переживания, удовольствия. Отдельно взятая личность окажется и творцом продукта, и его потребителем. Человек замкнется на себя – никто иной не будет нужен в интеллектуальном плане. Так что вам, господа, скоро придется исследовать друг друга только ради самого исследования. – Гарин оборвал свою тарабарщину, шаловливый блеск пробивался из черных глаз.

Логика его высказывания не сразу дошла до мастеров пера.

Васт явно смутился, не ожидав от напыщенного примитива такой эскапады:

– Можно ли понимать вас в том смысле, что идея чистого искусства понятна современникам?

Взаимный антагонизм, пропитав воздух, делал невыносимым пребывание Гарина вблизи Васта.

– Можно, – зло отрезал инженер. – Но понятна ли эта идея ее проповедникам? – ядовито закончил он.

Публика была ошеломлена. Гарин, воспользовавшись замешательством, гордо покинул арену, чуть не отдавив ногу мрачноватому Борхесу.

В продолжение всей этой пустой для Петра Петровича беседы инженер замечал, что слева их кружок пожирало яростным взглядом бесполое поэтическое создание, словно бы занятое разговором с миловидной девицей. Не успел Гарин сделать и двух шагов, как перед ним нарисовалось неподдающееся идентификации существо:

– Я знаю кто вы…

– Меня знают многие, но кто вы?

– Моя фамилия Ральто, – сказало оно, слегка картавя. – Я состою в объединении «Боэдо».

Гарин нахмурился.

– Я слышал, вы хотите помочь издать сборник «флоридовцам»?

– Я ничего не хочу. А!.. вы тоже – писатель! – догадался инженер.

– Да. Послушайте, не делайте этого. Идея искусства ради искусства ведет человечество в тупик. Их гуру совершенные ничтожества. Бретон (23) выкрикивает квази-коммунистические лозунги на сходках своей сюрреалистической группы и гоняет кроткого Дали за билетами на «Броненосец «Потемкин». Сальвадор ни разу не смог их купить – он не знает, как это сделать. Вот до какого маразма доводят подобные идеи их создателей – что же ждет остальных? Полное оглупление!

– Позвольте узнать, что предлагают такие как вы? – Гарин презрительно смерил неопределенного человека.

– Искусство должно отражать жизнь реальных людей и служить обществу…

– Если вы надеетесь, что уговорите меня выпустить ваш сборник – не тратьте время. В утешение скажу, что и конкурентам вашим не дам ни цента.

Гарина потянуло в сторону, откуда доносились гортанные голоса американцев, напоминающие бульканье льющейся воды.

Фанфары возвестили собранию о начале банкета.

Несколько длинных линий столов, сервированных сверкающим серебром и тончайшим фарфором, казалось, парили над полом. Торжественное великолепие подчеркивалось новизной световых эффектов освещения. В центре залы американский посол с супругой приветствовали гостей, всем своим видом демонстрируя, что ценят каждого из них.

Здороваясь с послом, Гарин отметил, что официальный представитель могущественной Америки несколько устало произносит дежурные слова, очевидно, утратившие для него действительный смысл. Петр Петрович церемонно склонился над лайковой перчаткой, до локтя обхватившей пухловатую руку жены посла, она машинально разыграла пантомиму преувеличенного восхищения.

Обед начал гостеприимный хозяин. Он произнес затянутый спич, нанизывая одну на другую стандартные фразы о свободе, мире, правах личности и прочем, не доходящем до сознания человека, приготовившегося побаловаться яствами, скучающими на блюдах. Затем следовали ответные речи. Очень живо выступал дуаэн дипломатического корпуса, чувствовалось, что он умеет поднимать общее настроение зала.

За столом Гарин оказался в компании семейства шефа федеральной полиции Аргентины генерала М. и молодого американца, представителя «Американ экспресс компани». Напротив разместились желтые самурайские лица японской делегации.

Петр Петрович подумывал легализовать свое существование в этом несовершенном мире, полном бюрократических излишеств и препятствий. Он решил получить аргентинский паспорт и другие бумаги, необходимые для земного существования. Кандидатура шефа федеральной полиции для достижения этих целей мнилась ему подходящей.

Дочь генерала М., еще прелестное дитя, не искушенное блеском раутов, стеснялась в непривычной обстановке и не могла быть полезной Гарину. А вот ее мать, женщина дородная, даже до известной степени привлекательная, кажется, обладала скромными навыками элементарной вежливости, которые позволяли при наличии некоторой ловкости у контрагента, вступить с ней в непринужденный контакт.

– Сударыня, не вас ли я имел удовольствие лицезреть на прошлой неделе в четверг, в салоне мадам Ланнуа? – инженер ослепил керамикой зубов соседку.

Сеньора М., и без того румяная, залилась багрянцем.

Салон мадам Ланнуа был особым, закрытым, интернациональным по своему составу клубом, где собирались сливки аргентинской жизни. Там царил дух сообщества законодателей мод и строгих ценителей чужой нравственности, вторгнуться сюда постороннему было практически невозможно. Гарин никогда не посещал этот салон, но он знал, что и генеральша не имела туда доступа.

– Кажется, я была там, – сказала она взволнованно, двинув объемистыми телесами, движением немыслимым для мужчины.

«Ну вот, глупая лгунья – ты и попалась», – обрадовался легкой добыче Петр Петрович. Он набросился на нее со всякой чепухой и небылицами, все более привязывая ее внимание к себе. Поначалу генерал, увлеченный отменными закусками, не замечал, что происходило на его правом фланге, но вскоре не признавать оживленного разговора становилось уже неприлично.

– Дорогой, – сеньора М. дотронулась сложенным веером до мундира мужа. – Познакомься – приятель мадам Ланнуа … – женщина вопросительно взглянула на благородного господина.

– Урхо Лари, – подсказал Гарин забывчивой матроне.

– Генерал М. Весьма рад знакомству. Весьма рад.

– Генерал, не сочтите за дерзость, теперь так мало сведущих лиц, что не знаешь, кому довериться.

М. отложил прибор:

– Чем могу быть полезен?

– Я человек в ваших краях новый, хотя имею порядочный кредит доверия среди достойных людей здешнего общества, но это все, по большей степени, не дельцы, мне же надобен совет знающего человека.

– Вы можете довериться мне совершенно, – голосом артиллерийского командира гаркнул шеф полиции.

– Речь пойдет о размещении моих скромных капиталов в Аргентине.

– Мы очень приветствуем инвестиции в нашу страну, – в глазах генерала появились желтые всполохи, он, видимо, догадался о существе дела. – Вот вам моя визитная карточка, если вы соизволите посетить наш скромный дом во вторник, часов около восьми вечера, то, как раз поспеете на ужин.

– Душевно тронут вашим участием в моей судьбе, – инженер благодарно изучал виноградные бакенбарды сеньора М.

Покончив с генеральским семейством, Гарин так, от нечего делать, переключился на франтоватого американца. Он попробовал высказать занимавшие его мысли, но тот оказался на редкость невосприимчивым собеседником, а прямолинейность суждений раскрывала его ограниченность. Получасового общения было достаточно, чтобы инженер почувствовал, что сам тупеет.

Обед длился более часа. Появление свежего лица отвлекло мужскую и дамскую половину участников банкета от горячего. В эффектно подсвеченную залу вошла среднего роста молодая женщина. Она твердой походкой человека, презирающего условности, несла свое стройное тело легко и прямо. Джентльмены пожирали глазами ее воздушное платье, носить которое смела только первая красавица, дрогнули даже каменные японцы. Дамы критически провожали взглядами ее до тех пор, пока она с непринужденным изяществом ни заняла место где-то в начале стола.

«Эта фемина способна произвести впечатление одной лишь позой», – подумал Гарин. Отдаленно она напоминала ему Зою в ее лучшее время.

– Кто она? – спросил инженер у внезапно потерявшего аппетит работника «Америкэн экспресс».

– Виктория ОНил, жена нефтяного магната.

Трапеза окончилась. Черный оркестр исполнял прошлогодние американские шлягеры, сытая умиротворенная толпа задвигалась по помещениям. В зимнем саду, оживленным журчанием фонтанчиков, Гарин налетел на Айзека – управляющего местным филиалом Нью-Йоркского коммерческого банка, чьими услугами пользовался инженер. Банкир с лицом, лишенным всякого выражения выслушивал господина, облик которого мог бы сгодиться для изображения алчного Дяди Сэма.

Гарин сразу узнал эту нестареющую барсучью физиономию. Инженер моментально юркнул за кадку, откуда торчал экзотический кактус. Рядом с Айзеком, и в этом не было сомнений, стоял главный директор «Анилин Роллинг компани» Мак Линней (24). Айзек определенно приметил Гарина – прятаться было решительно невозможно: «Будь, что будет, авось, пронесет». Инженер посадил пенсне с золотой дужкой на переносицу, скрестил пальцы на левой руке, шагнул навстречу.

Из-за другого кактуса, одновременно, вышла Виктория.

– Миссис ОНил! – черно-белые пингвиньи фигуры изогнулись в почтительно-восторженном положении.

– Господин Айзек, мистер Мак Линней, – женщина протянула им руку, к которой джентльмены поочередно прикоснулись осторожно, как к величайшей драгоценности мира. – Виктория ОНил, – запросто представилась она первой, обращаясь к немного растерявшемуся Гарину.

– Урхо Лари, наш ценный клиент, – пришел на помощь инженеру Айзек.

– Как поживаете, мистер Мак Линней? Грегори велел кланяться вам при встрече.

– Неужели, мистер ОНил так великодушен?!

– Что вы, все понимают – тогда вы делали невозможное, дабы спасти предприятия Роллинга.

– Вы слишком добры, но теперь мне никто не доверит управлять даже фабрикой детских сосок. Впрочем, вдали от дел тоже есть свои прелести, – философски заметил Мак Линней.

– Добрый вечер, миссис ОНил, добрый вечер, господа, – около них остановился залакированный великосветским лоском Паоло да Нови.

Мак Линней в ответ сдержанно боднул головой. Айзек, напротив, совершил маневр, выказывающий душевную радость встрече. Виктория ответила без энтузиазма, теребя подвеску хрустального ожерелья.

– Урхо Лари, наш ценный клиент, – повторил как заученное Айзек, указывая на Гарина. – Паоло да Нови…

– В представлении не нуждается, – скользнув взглядом мимо Гарина в направлении ОНил, не то пошутил, не то бросил вызов итальянец. – Сейчас начнется фейерверк, пойдемте на террасу, там все отлично видно, – предложил Нови.

– Останусь здесь, боюсь вечерней прохлады, – проскрипел Мак Линней.

Он не узнал Гарина, просто не обратил на него внимания.

– Айзек, кто этот занятный господин, что остался в оранжерее?

– Вы нашли его занятным? На меня он наводит тоску, нет ничего печальнее зрелища поверженного Титана. До октября двадцать девятого года он работал на мистера Роллинга, был главным в его бизнесе, после самого Роллинга, разумеется. Как известно, мистер Роллинг скоропостижно скончался за неделю до обвала рынка, не оставив даже внятного завещания. Мак Линней принял самый страшный первый удар Великой депрессии на себя. Компания обанкротилась, путем хитроумных комбинаций удалось спасти только несколько отдельных предприятий, а затем и их пришлось срочно перепродать. Говорят, в той критической ситуации он оказал неоценимую услугу Грегори ОНилу и другим, связанным прежде с бизнесом Роллинга. Теперь он почти не у дел – консультант, хотя сохранил связи в мире больших денег, пропасть окончательно ему не дают. Знаете что, через две недели на уик-энд я в своем загородном доме собираю кое-кого на барбекю, если хотите, присоединяйтесь к нам. Мак Линней тоже будет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.