Анджей Иконников-Галицкий
Божественная комедия, или Путешествие Данте флорентийца сквозь землю, в гору и на небеса

© Анджей Иконников-Галицкий, пересказ, 2024

© ООО «Литературная матрица», 2024

© ООО «Литературная матрица», макет, 2024

© Александр Веселов, иллюстрации, обложка, 2024

© Елена Веселова, иллюстрации, 2024

* * *

Скажи мне, Господи, путь, в онь же пойду…

Псалом 142: 8

Слово пересказчика

Мы собираемся рассказать вам одну потрясающую историю.

Мы, правда, не предполагали делать ничего подобного, но к нам пришли и сказали: «Надо!»

Услышав такое предложение, мы сначала в ужасе отпрянули, понимая меру ответственности и то, какое место эта история занимает в мировой культуре. Но потом подумали и согласились.

Потому что это, во-первых, безумно интересно, а во-вторых, действительно, как нам кажется, надо.

Дело в том, что эта история, известная как «Божественная комедия» Данте, – одна из крупнейших жемчужин в сокровищнице духовной культуры человечества. Про неё и про её создателя знают абсолютно все. Однако если провести исследование среди своих друзей и знакомых, то, скорее всего, обнаружится, что лиц, прочитавших её целиком и способных ответить на десяток вопросов по тексту, не так уж много. Очень вероятно, что таких не окажется вовсе. Не исключено даже, что и мы сами не сможем вспомнить некоторые нюансы загробных странствий Данте с Вергилием и Беатриче. А также и то, когда последний раз открывали эту книгу и докуда дочитали.

Складывается странная ситуация: автор велик, история знаменита, но о чём там речь, сможет рассказать далеко не каждый наш образованный современник. Большинство «когда-то читали» и «что-то такое помнят». И лишь узкий круг посвящённых знает, что там и как на самом деле было.

Причём такое положение существует не только у нас, в России, и не только в сфере распространения русского языка. Есть подозрение, что и в Европе, и, конкретно, в Италии, где эта история, собственно, началась, дело обстоит ненамного лучше.

Отчасти причиною тому язык – флорентийский диалект староитальянского с примесью латыни, провансальского и так далее. Отчасти – стихотворная форма, которую большинство современных людей воспринимают туговато. Но главная проблема в чём-то другом. Возможно, в том, что нынешний человек боится и не хочет слышать многое из того, что рассказывает ему Данте. Возможно, в чём-то ещё. Не знаю.

Нам кажется, что эта проблема – страх человека Нового времени перед средневековой непосредственностью Данте – послужила одной из причин отсутствия адекватного перевода «Божественной комедии» на русский язык.

Переводов-то довольно много – полных стихотворных нам известно девять. Не вдаваясь в их оценку и анализ, скажем только, что не всегда они приближают нас к пониманию различных смыслов великой поэмы, а иногда, наоборот, отдаляют. Данте прост, а переводы делают его сложным. И дистанция между нами и фантастически-реальными мирами Данте остаётся непреодолённой.

Наша задача – попытаться перекинуть мостик через эту расщелину.

Задача, конечно, трудновыполнимая.

Заранее просим прощения, если что-то получилось не так.

Маленькое пояснение по поводу названия книги в целом и трёх её частей.

Данте, собственно, никакой «Божественной комедии» не писал. Название это появилось лет через тридцать после его смерти в трудах Боккаччо. Слово «комедия» встречается в тексте поэмы, но не как название, а, скорее, как типологическое обозначение. Причём смысл этого слова иной, нежели сейчас. У Данте «комедия» – не то, над чем хохочут, а такая история, которая плохо начинается и хорошо заканчивается (в отличие от «трагедии», где всё наоборот).

Что же касается заголовков трёх частей (так называемых кантик) поэмы – в русской традиции «Ад», «Чистилище» и «Рай», – то с ними всё дополнительно непросто из-за особенностей перевода. Дело в том, что слово «Ад», то есть царство Аида, Тартар, вообще не встречается у Данте как название среды посмертного обитания душ грешников. У Данте используется латинский термин Inferno («то, что внизу, под»), что на русский язык наиболее адекватно переводится как «Преисподняя»; это наименование используем и мы. Разница, между прочим, существенная: в Преисподней, описываемой Данте, нет владыки, царя, каковым мыслился древнегреческий Аид. Сатана там ничем не управляет, он воткнут в ледяную сердцевину подземелья и только и делает, что пережёвывает трёх мрачных грешников да взмахами крыльев генерирует морозный ветер.

Во второй кантике появляется слово Purgatorio – не как заголовок и не столько как название, сколько как характеристика; дословно: «место, где чистят». Общепринятый его перевод – «Чистилище» – хоть и точен, но в данном случае, как нам кажется, вызывает неверные ассоциации. Во-первых, в современном католичестве «Чистилище» – это термин, имеющий вполне определённое теологическое значение. Но существовало ли такое понятие во времена Данте – большой вопрос. Имеется предположение, что как раз католическое учение о Чистилище (несколько странное с нашей православной точки зрения) сформировалось под влиянием ярких образов Дантовой поэмы, а не наоборот. Данте путешествует не в теологическом пространстве, а по реальному, хотя и необыкновенному ландшафту. Во-вторых, в русском языке суффикс – ищ- склонен придавать словам архаичный и в то же время какой-то подозрительный, иногда пугающий, не очень приятный оттенок: «узилище», «седалище», «блудилище», «капище»… Поэтому мы решили там, где это необходимо, вместо слова «Чистилище» использовать словосочетание «Гора Очищения».

Наконец, слово Paradiso, переводимое как «Рай», в поэме Данте используется двояко: для обозначения прекрасного сада или, вернее, лесопарка на вершине Горы Очищения, в котором обитали Адам и Ева до грехопадения, и лишь изредка – в применении к высшим небесным сферам, местам обитания ангелов и бестелесных душ святых.

Поэтому мы в нашем пересказе не стали использовать традиционные названия самой поэмы и трёх её частей, а придумали другие (может быть, более, а может быть, и менее удачные).

Считаем долгом подчеркнуть, что мы предлагаем читателю пересказ – не перевод, не переложение, а именно пересказ великой поэмы. То есть как бы Данте рассказывал нам, а мы слушали, насколько могли, внимательно. Что-то, может быть, не расслышали. На чём-то отвлеклись. Что-то пропустили мимо ушей. Где-то не так поняли, а переспросить постеснялись. Ну и теперь пламенно желаем изложить в доступных нам формах то, что сами усвоили.

Кстати, по этой причине мы решили по возможности не использовать и даже не учитывать различные комментарии, толкования и исследования, которыми поэма Данте за семь столетий обросла гораздо гуще, чем днище корабля ракушками. Наша задача – услышать то, что сказал сам Флорентиец, а не то, что извлекли из его слов учёные интерпретаторы.

Хотим ещё добавить, что в поэме присутствует огромное количество имён и названий, понятных современникам Данте, но неведомых нынешнему читателю. Мы постарались собрать их в Словарь, помещённый в конце книги.

Ещё надобно пояснить следующее…

Но тут мы умолкаем.

Ибо происходит нечто странное.

Наполовину из лучезарного света, наполовину из тьмы небытия слепилась фигура: мужчина лет сорока, невысокий, жилистый; одет по старинной причудливой моде. Остро заточенное горбоносое лицо, грифельно очерченный рот, внимательный взгляд бархатистых глаз. Он выходит из ниоткуда; он что-то говорит нам, как будто продолжает давно начатый рассказ. Давайте подойдём поближе. Послушаем.

– Давно это было. Если не ошибаюсь, в день Благовещения Пресвятой Богородицы, 25 марта, предположительно 1300 года от Рождества Христова, или около того, я, Данте, флорентиец, сын Алигьеро из семьи Алигьери, проходил середину своего земного пути…

Сквозь землю

Положиша мя в рове преисподнем, в темных и сени смертней.

Псалом 87: 7

1. Дремучий лес. Три зверя. Встреча с незнакомцем

…Я шёл, и шёл, и шёл – и заблудился в дремучем лесу.

Сам не знаю как: шёл верной дорогой, но от усталости к вечеру стало клонить в сон.

И я сбился с пути.

С каждым шагом сгущалась тьма. Колючие кусты хватали за одежду, царапали когтями; могучие стволы шушукались в вышине, посмеиваясь надо мной. Я пробирался впотьмах, не ведая куда. Ни тропинки, ни дорожки, ни лучика, ни тихого дуновения.

Ужас охватил меня. Вот она, погибель.

Вдруг что-то забрезжило впереди – как будто некий свет…

Глубокий лог понемногу стал сменяться подъёмом. Древесные кроны расступились в вышине. Путеводная звёздочка, изливая сияние, плыла по небу, уже тронутому предчувствием рассвета.

Я оказался на опушке леса. Тёмный крутой склон уходил к небу. Отсветы близкой зари легли на плечи гор. Перестало теснить грудь, и мне наконец-то вздохнулось. Страх плеснул, как рыба, и затаился на самом дне сердца. Я остановился в изнеможении. Так, наверное, мореплаватель после шторма ступает на твёрдый берег, а в глазах его всё ещё рябят беснующиеся волны. И после бессонной ночи так навевает отраду утренний ветерок.

Я стоял, озираясь. Позади тьма и страх смертный. Впереди таинственный путеводный свет.

Переведя дух и собравшись с силами, я вновь зашагал, чтобы поскорее выбраться из сумрачного дола к озарённой светом вершине. Но едва я начал подъём, как откуда ни возьмись из-за скалы, из засады, выскочил пятнистый барс и лёгкими прыжками понёсся прямо на меня. Подбежал и отпрыгнул, то ли готовясь напасть, то ли играя. Как быть? Бежать назад, спрятаться в чащобе? Но там гибель. А вперёд не пускает когтистая кошка.

Меж тем светало. Солнце восходило, но ещё видны были звёзды – те же самые, что окружали светило, когда Божественная Любовь впервые двинула в вечный путь свои небесные творения…

Бодрость раннего утра вселяет надежду, и я решил, что прорвусь, перехитрю зверя. Но тут – новая напасть, хуже первой. Косматый лев! Он появился внезапно, он шёл, свирепо откинув гриву, с голодным рыком, и воздух трепетал от ужаса вокруг.

Не успел я опомниться, как третий зверь, страшнее тех двух, выпрыгнул из ниоткуда. Волчица – худая, клыкастая, злобная. Глаза её горели и переливались жёлтыми огнями. Она завыла таким жутким воем, как будто все неутолённые страсти смертного мира слились в нём. Сердце моё замерло, страх схватил за горло. Волчица, беспокойно кружась, шла на меня, не отводя хищного взора, загоняла, как ловкий охотник, в чёрную чащобу, где никогда не светит солнце.

И вот, когда я готов был уже бежать или броситься наземь и найти смерть в когтях зверя, – в этот самый миг я вдруг увидел человека. Он стоял поодаль, без звука глядя на меня, как отшельник, от многолетнего молчания разучившийся говорить.

– Помоги, – крикнул я в отчаянии, – помоги мне, кто бы ты ни был, человек или призрак!

И услышал в ответ:

– Я не человек, я был человеком. Отгадай, кто я.

Он заговорил глухо и нараспев:

– Род мой из страны этрусков и галлов, ныне называемой Ломбардия. Родной город – Мантуя. Я рождён в последние годы Юлия. А жил в Риме при Благословенном Августе, во времена лукавых языческих богов. И был я поэт. Я слагал песни. И воспел я сына Анхиса, скитальца и победителя судьбы, беглеца из сожжённой Трои, из поверженного Илиона.

От звуков его голоса смятение, владевшее мной, стало понемногу отступать. Незнакомец продолжал успокоительным тоном:

– Но сейчас не об этом. Лучше скажи, почему ты повернул вспять? Почему не восходишь на эту пресветлую гору? Там поистине родник радости!

Преодолев трепет, я смог наконец вымолвить:

– Послушай, я догадался! Ты родом из Мантуи, ты жил в Риме при Августе, ты поэт, и речь твоя льётся рекой… Уж не Вергилий ли ты?

Он молча кивнул. Робея, я склонился перед великим человеком:

– Вергилий! Солнце латинской поэзии! Будь милостив ко мне ради трудов моих и ради великой любви к твоим творениям. Ты мой поэт и учитель. Спаси, мудрейший из мудрых: зверь преследует меня!

Он выслушал и промолвил весомо:

– Значит, ищи другого пути, если хочешь выбраться из этих гиблых мест.

Какого пути? Где? Я готов был в отчаянии заплакать. Но он продолжил важно и с расстановкой:

– Слушай внимательно, я открою тебе тайну зверя. Эта волчица никому не позволяет пройти своим путём, обращает в бегство, настигает и убивает. Природа её – грех и зло. Никогда она не насытится, и чем больше сожрёт, тем голоднее. Со всяким зверьём она готова совокупляться и становится от того всё ненасытнее. И будет она свирепствовать и властвовать, доколе не явится Великий Пёс, и он загрызёт её. А пищей и отрадой победителю будет не плоть и не кровь, не земли и не золото, но мудрость, любовь и добродетель. Страна его упокоится меж ковром и войлоком, меж царством и царством. Он спасёт несчастную Италию. Ибо не зря излила свою кровь на эту землю дева-воительница Камилла, вскормленная кобыльим молоком. Не зря царь Турн пал от руки Энея. Не зря погибли неразлучники Нис и Эвриал. И Пёс погонит зверя через все города, пока не низвергнет его в ту самую бездну, откуда некогда извела его зависть.

Я остолбенело глядел на него, ничего не понимая. Он заговорил снова:

– Решайся, иди за мной. Я выведу тебя из темницы на волю. Но будет тяжко в дороге – приготовься. Мы пройдём через вечное подземелье, где твой слух будут раздирать вопли отчаяния; перед тобой предстанут терзаемые души, взывающие о последней погибели. И увидишь поющих в пламени и ликующих, в ком жива надежда, и видны им двери обители блаженства. И ты захочешь войти этими дверьми. И тогда явится тебе лик светлый, и встретит тебя душа чистая. И я передам тебя ей, а сам исчезну, потому что жил вне Вечного Завета, и Господь, Царь Света, не хочет, чтобы я входил в Его чертоги. Царь сей всюду властвует незримо, но дом и царствие Его – там. Там и Престол Его. И счастлив тот, кого Он призывает.

– Да будет так! – воскликнул я. – Спаси меня во имя неведомого тебе Бога! Веди меня туда, где ждёт апостол Пётр у пресветлого входа.

Он двинулся в путь. И я последовал за ним.

2. Сомнения. Рассказ Вергилия. Весточка от Беатриче

День уже угасал, когда мы подошли к глубокой расщелине. Воздух темнел, избавляя жителей земли от дневных забот. Но мне было не до отдыха: как солдат перед боем, я твердил все молитвы, какие только мог вспомнить.

– Царю Небесный, Ду́ше истины, приди и вселись в меня! Музы, помогите мне! Память! Запиши всё, что увижу, – великое и неслыханное!

Но тревога не унималась.

– Учитель! – воскликнул я. – Ты готов повести меня и сквозь землю, и в небо. Но взгляни на меня: достоин ли я? Смогу ли я?

Он молчал, и я продолжал в смятении сердечном:

– Сказано в твоей поэме про Энея, как он во плоти, в образе человеческом сошёл туда, в область смерти и бессмертия, и вернулся живым. Так благоволил Царствующий и Очищающий, потому что Он сам избрал Энея отцом великого Рима и Римского царства. А Рим и царство созданы были для того, чтобы уготовать место престолу, на котором воссядет преемник апостола Петра. Так подвиг Энея, воспетый тобой, лёг первым камнем в основание Святого престола. И апостол Павел, избранный сосуд Божий, восходил до третьего неба, восхищен был в рай и слышал там слова неизреченные, дабы принести оттуда свет веры, начало пути спасения. Но я-то – как отправлюсь туда? Кто позволит мне? Я не Эней, не Павел. Я никто – мал, слаб, недостоин.

Он не прерывал меня.

– Нет, нет, это безумие. Мысли мои двоятся, и нетвёрд я в путях своих. Утром, выбравшись из того леса, готов я был идти за тобой хоть в огонь, хоть в воду, в бездну и на небеса. Теперь, в сумерках, в раздумьях, готов отступить от решения своего. Ты мудр: если я неправ, объясни, чего не понимаю.

Вергилий ответил не сразу:

– Душа твоя поражена страхом. Как вода наполняет сосуд, так страх наполняет человека и не даёт сдвинуться с места. Много великого сотворил бы человек, если бы не боялся. Но страшимся мы всегда того, чего нет на самом деле: так мышонок бросается удирать от кошачьей тени. Не бойся! Послушай, почему я пришёл оттуда и оказался на твоём пути.

Вот что мне поведал Вергилий.

– Я пребывал там, среди тех, о ком ещё нет последнего решения. Вдруг слышу: зовёт меня будто бы голос света – дивная и блаженная Жена. Взор её ярче звёзд. Голос её как журчание вод многих, как тихое пение ангела. Я поклонился ей и просил повелевать мной.

И она сказала: «Многомудрый мой мантуанец, чья слава в мире жива и будет длиться, пока мир стоит. Есть такой человек на земле – он был мне друг, но никогда не дружил с удачей. Он странник там, на земле, и он сбился с пути, он теперь в сени смертной. Так тесно душе его на каменистом склоне, и так страшно ему, что готов он бежать куда глаза глядят. Боюсь, как бы не заблудился он совсем – не запоздает ли моя помощь? “Поздно – хуже, чем никогда”, как говорят у нас на небесах. Иди к нему и помоги ему чем можешь: словом своим крылатым и всяким делом, ведущим ко спасению. Помоги ему ради меня. Имя моё – Беатриче, что значит “благословляющая путь”; я пришла оттуда, куда хочу поскорее возвратиться. Я пришла, потому что люблю. Выполни мою просьбу, а я замолвлю за тебя словечко перед Господом, чтобы по Последнем суде войти тебе в места света».

Когда она закончила речь, я склонился перед её ликом и ответил: «Светозарная Жена, ты прекрасна. Твоей красотой род человеческий превосходит всё, что есть под небесными сферами! Твоё повеление – радость для меня, и я немедленно его исполню. Не надо ничего более объяснять, скажи только одно: как не побоялась ты сойти в этот край тоски и надежды из мест силы и славы, куда спешишь возвратиться?»

И она сказала: «Ты много хочешь знать, но так и быть, объясню, почему не погнушалась я спуститься к вам, в пучину. Бояться нужно лишь дел погибельных, всё прочее не страшно. Бог создал меня так, что страсти и мятежные хотения не задевают меня, я недоступна пламени душевного пожара. Но скажу тебе: выше нас, выше всех на небесах есть Жена, облечённая в Солнце. Она с высоты сострадает всем, сострадает и бедам того, ради кого я тебя посылаю. Она мягчит всякий суровый приговор. Она призвала великую святую мученицу Луцию, хранительницу глаз человеческих, и обратилась к ней, и сказала: “Верный твой подопечный нуждается в тебе, и я поручаю его твоим заботам”. Тут же Луция встала, и пошла, и явилась в те покои, где мы услаждались беседой с праматерью Рахилью, женой Иакова. И Луция сказала мне: “Беатриче, истинная хвала Божия, почему ты не поможешь тому, кто так любил тебя и воспел такими стихами, что имена – твоё и его – зазвенели по всей земле? Неужели не слышишь горести и стона его сердца? Не видишь, как он борется со смертью на берегу речки, которая шире океана?” И я немедля выбежала из чертога блаженства и бросилась вниз, в сумрак, чтобы найти тебя. Ибо знаю величие твоего слова и что ты, учитель, сможешь помочь бедствующему ученику твоему».

Сказала – и глаза свои сияющие обратила ко мне. И пустился я в путь бегом. И вот явился тебе и избавил от зверя, не дававшего взойти на чудесный холм. Так что же? Зачем медлишь? Почему жалкая робость затаилась в твоём сердце, когда три благословенные Жены заботятся о тебе при дворе Небесного Царя? Неужто не веришь моим словам? В них – обещание вечного блага.

Так сказал мне Вергилий.

Как цветок, свернувшийся и поникший от ночного холода, при тёплых утренних лучах раскрывается и выпрямляет свой стебель, так воспрянуло моё сердце, закипели в нём силы, явилась отвага. И я заговорил, как освобождённый пленник, с которого сняли оковы:

– Радуйся, Благодатная! Ты сострадаешь всем, Ты подала мне помощь. Радуйся и ты, Учитель праведный! Ты по слову Истины пришёл ко мне от Благодатной! Ты убедил меня, исцелил от сомнений. Воля моя окрепла. Теперь вперёд! Одна у нас цель и одно желание. Веди меня, наставник!

Так я ему сказал. И он зашагал по заросшей тропе вглубь расщелины. И я следом.

3. У входа. Ни жив, ни мёртв. Переправа

Мною входят в теснину скорби.
Я держу мировые скрепы.
Не тужи о телесном скарбе.
Над всем поставил меня Творец.
Воздвиг Архитектор-Первенец.
Всему миру венец.
Я – первотворение Божье.
Утоление вечной жажды:
Никогда ни глотка надежды.

Так было написано чёрными буквами над входом.

– Учитель, я прочитал. Страшно.

Он ответил:

– Вот эту свою заношенную одежду – страх, сомнение и робость – оставь-ка тут, перед входом. Сейчас мы переступим порог. Там ты увидишь столько боли, смерти, безумия, что… Приготовься.

Он посмотрел мне в глаза своим светлым взглядом, взял за руку и шагнул.

Я – за ним.

Мы вступили в безлунное, беззвёздное сумеречное пространство. Его наполняли звуки. Они неслись отовсюду. Невнятные жалобы, стенания, вздохи такие тяжкие, что слёзы наворачивались на глаза, бормотание на всяческих языках, бессвязные речи, вопли страдания, злобные крики, голоса тонкие и охрипшие, шум то ли бегущей воды, то ли дальних рукоплесканий… Хаос звуков, кружащихся в тусклом воздухе без времени, взвивался и рассыпался, как пыль в налетевшем вихре.

Будто обручем сдавило голову.

– Учитель, чьи это голоса? Что их мучает?

– Это прихожая Преисподней. Тут коротают вечность те, кто ни холоден, ни горяч, кто прожил жизнь, не содеяв ни зла, ни блага. И с ними в едином хоре – кое-кто из бывших ангелов: конечно, не те навеки про́клятые, что восстали против Творца, а те, которые не пошли сражаться за Него. Решили быть сами за себя, и вот, сброшены из небесных сфер сюда – чтобы небеса не утратили непорочной чистоты, но и глубины Преисподней не похвалялись такими пленниками.

– Почему им так тяжко? Отчего они стенают нестерпимо?

– Они и хотели бы умереть, да не могут, и ожить нет им надежды. Мучает их собственное ничтожество, терзает зависть ко всему и всем, к живым и к мёртвым. В том мире не осталось о них памяти, нет для них ни милосердия, ни справедливости. Ну, и нам нечего тут медлить, идём.

Едва мы двинулись в путь, как я увидел нечто похожее на развевающееся знамя. Оно носилось в пространстве по кругу, а за ним бесконечная вереница людских фигур – жуткий, невероятный забег мертвецов. В одном из них я с изумлением узнал недавнего римского папу – не стану называть его по имени: он был избран и отрёкся. Весь этот рой – объяснил мне учитель – те, кто не захотел быть с Богом, но не смог и с врагом Божьим, и потому отвержены Тем и другим. Они были нагишом; несметные полчища слепней, оводов и шершней преследовали их, настигали и свирепо жалили. Кровь от укусов струилась, смешиваясь со слезами, стекала по груди и животу к ногам, густела, начинала гнить, и в этой жиже копошились черви.

Подробнее рассмотреть их я не успел: мы шли быстро. Вскоре, вглядываясь вперёд, я как сквозь пелену увидел уйму людей на берегу широкой реки.

– Учитель, а это кто? – вопросил я. – Почему они так спешат и теснятся у переправы?

– Сейчас поймёшь. Подойдём поближе. Это река Ахерон.

Мы направились к берегу реки скорби. На водной глади без всплеска появилась лодка. Ею правил белый-белый старик с бородой как пучок болотной осоки. Приблизившись, он визгливо закричал, захлёбываясь от злости:

– Ага, попались, проклятое отродье, сучьи души! Не надейтесь, никогда не видать вам неба. Утащу на тот берег, в вечную тьму, в жар и в стужу.

Вдруг неподвижный взгляд его остановился на мне.

– А ты… Эй ты, живой, как сюда затесался? Отойди, не путайся среди мёртвых!

Я оцепенел, а он, видя, что я не трогаюсь с места, завопил:

– Не здесь, не здесь! Другим путём, через другую дыру пролезешь ты на тот берег! Унесёт тебя лодка полегче моей!

– Хватит ругаться, Харон, – вмешался мой вожатый. – Мы здесь, потому что такое дано повеление – оттуда, где могут всё. Исполняй и не спрашивай ни о чём.

Лодочник замолк, перестал трясти бородёнкой, но его воспалённые глазки по-прежнему светились злобой, как болотные огни. Тогда те, что толпились на берегу, истомлённые и нагие, пришли в дикое негодование. Они корчили рожи, скрежетали зубами, изрыгали ужасные проклятия – и на меня, и на Творца, и на своих родителей, и на миг своего зачатия, и на весь род человеческий. С ужасающей бранью и завываниями всей толпой ринулись они к береговой кромке.

Харон согнал их всех в свой чёлн, лупя веслом и подгоняя криками:

– Туда вам и дорога! Всем, кто не боялся Бога!

Как осенние листья, стряхиваемые ветром с ветвей, как птицы на охотничью приманку кидались безумные один за другим с берега в лодку. И вот уже уплывают они по сумрачным волнам. И прежде, чем сойдут они там, в далёком тумане, новая вереница потянется сюда, и новая толпа соберётся на этом берегу.

– Дело в том, сынок, – объяснил наставник, – что изо всех народов и стран сюда слетаются души, отрёкшиеся от Отца, хулившие Создателя мира. Бегут как угорелые, готовы задавить друг друга на переправе, потому что правда Божия гонит их. Страх придаёт им прыти. А праведная душа никогда не проходила этим путём. Теперь ты понимаешь, отчего Харон так разъярился на тебя.

Едва он окончил, как мрачная равнина дрогнула и затряслась, и всё вокруг так страшно поколебалось, что душа моя ушла в пятки. Зарыдала, застонала земля, дохнула бурей, и над ней засверкали багровые молнии. От нестерпимого блеска и грохота я лишился сил и упал. И мгновенно заснул мертвецким сном.

4. Спуск в первый круг. Некрещёные и язычники. Мудрецы и герои древности

Проснулся я (лучше сказать – очнулся) от терзающего слух тяжкого гула. Протёр глаза, поднялся на ноги и принялся озираться вокруг: где я?

Реки не было. Я стоял у самого края обрывистой бездны. Внизу еле виднелась как бы долина или ущелье – оттуда и доносился тот самый гул, разбудивший меня. Он происходил от множества слившихся воедино человеческих воплей. Как ни вглядывался я в туманную глубину, ничего не мог разглядеть.

– В эту пропасть нам предстоит сойти, – промолвил поэт. Он стал вдруг ужасно бледен. – Я вперёд, а ты следуй за мной.

– Как же я пойду, когда вижу – и ты оробел? Вон как побледнел! А мне-то каково?

Он покачал головой и усмехнулся.

– Эта бледность – от боли сердечной, не от страха. Тоска несчастных, которые там, согнала краску с моего лица.

Он начал осторожно спускаться, и я за ним. Так вошли мы в первый круг, именуемый Лимб: обруч, опоясывающий бездну.

Я вслушался. Здесь как будто утихли тяжкие стоны, лишь бесчисленные вздохи заставляли трепетать вечный воздух. Не мука, но горе, в которое погружены бесчисленные толпы людские – мужчины, женщины, дети, старики.

– Отчего ж ты не спрашиваешь, что это за тени? – обратился ко мне учитель. – Прежде чем мы двинемся далее, ты должен узнать суровую правду. Эти люди не согрешили и много делали добра. Но ни благой нрав, ни чистое сердце, ни ум не спасли их. Это некрещёные. Только святое крещение – теперь-то я это знаю – дверь спасительной веры. Те же из здешних, кто жил до эры Крещения, – те не ведали Истины и не хотели знать о Боге.

Он помолчал и добавил:

– Видишь, мой мальчик, к этому печальному обществу принадлежу и я. Неведение Бога, а не какое-то преступление погубило нас. И вот, мы здесь пребываем в вечной жажде правды, но без упования.

Едва он сказал это, отверзлись мои глаза, и в сумрачной толпе увидел я множество известных и даже великих людей, чья участь – томиться в туманном мраке как бы в ожидании окончательного приговора. И великая печаль овладела мной. И вера в милосердие Божие поколебалась. И я спросил с дрожью в голосе:

– Учитель и господин мой, скажи: а было так, чтобы кто-то вырвался отсюда – своей ли волей, молитвой ли, помощью ли друга? Неужели никто из них не удостоится вечного блаженства?

Он призадумался и ответил не сразу:

– Видишь ли, когда ещё я был здесь совсем новичком, свершилось невероятное. Сверху пришёл Некто могучий, в венце и с оружием, как победитель. Из глубины он извлёк за руку Адама, и сына его Авеля, и Ноя, и Моисея-законодателя, и боголюбивого патриарха Авраама, и песнопевца царя Давида, и Исаака, и Иакова с сыновьями и с женой Рахилью, с которой тот претерпел столько невзгод. И ещё многих иных. И Он вывел их отсюда и забрал с Собой в блаженство. Так было. Но знай: более никакие человеческие души из этой мглы не смогли вырваться.

Меж тем сумрак вокруг сгустился. За разговором я не заметил, как мы вступили в тёмный лес… Так мне показалось вначале. Однако, оглядевшись хорошенько, я понял, что это не деревья, а столпившиеся в тяжком безмолвии души человеческие. Мы шли довольно долго среди них, забирая вправо. Наконец впереди забрезжило некое подобие света – то ли уголья тлеющих кострищ, то ли далёкие зарницы. В этом диковатом свечении можно было различить несколько величественных фигур.

– Кто это? – спросил я. – И что за сполохи вокруг них?

Искры сверкнули в глазах учителя, и он ответил высокопарно:

– Слава их имён так ярко блистала там, наверху, в земном мире, что Небесный Царь смилостивился и даровал им кое-какое послабление.

Не успел он договорить, как до нас донеслось:

– Сальве!

– Приветствуем тебя, возвышенный поэт!

– Наконец ты вернулся! В мире теней было скучно без тебя!

Навстречу нам шествовали четверо: ни грусти, ни радости в их лицах, лишь спокойное бесстрастие.

Учитель успел прошептать мне на ухо:

– Тот, впереди, который с мечом в руке, – Гомер, начальник поэтов. За ним ковыляет деревенщина Гораций; третий – пылкий Овидий, а последний – юный гений Лукан. Они достойны меня, а я достоин их, вот они и приветствуют нас, и правильно делают.

Четыре гения подошли к пятому. Моему взору предстала невиданная картина: тесным кружком за дружеским разговором – величайшие светила и отцы поэзии! Перекинувшись между собою несколькими фразами, они удостоили приветствием и меня (учитель мой, видя это, улыбнулся). Я оказался шестым в компании великих! Все вместе мы проследовали дальше, туда, где светились огни, ведя негромкую беседу, понятную лишь посвящённым.

За разговором приблизились мы к некоему селению или граду. Оттуда исходил свет как бы от множества свечей. Град был опоясан семью стенами, одна выше другой, а вокруг пробегала извилистая речка, которую, однако, удалось перейти «аки посуху»; затем мы проследовали через семь ворот и оказались в саду – или, вернее, на просторной зелёной лужайке. Там оказалось великое множество душ, важных и попроще, говорливых и молчаливых: кто сидел, кто возлежал на травке, а иные прохаживались взад-вперёд. По большей части тут собрались души степенные, речь вели неторопливо, приятными голосами. Мы отошли в сторонку, на открытое возвышенное место, откуда всё было хорошо видно. Мои спутники принялись рассказывать мне и показывать, кто есть кто.

Сколько тут оказалось знаменитостей!

– Это Электра, дочь Агамемнона, со своими присными. Там – герои-троянцы, среди них Гектор о чём-то толкует с Энеем. Вот сам Юлий Цезарь в доспехах – до чего ж он похож на хищную птицу! Там сидит на травке Камилла и плачет по своём женихе, а возле, склонив голову к ней на колени, прилегла убиенная амазонка Пентесилея…

Царь Латин на престоле с дочерью Лавинией, а близ них древний Брут, изгнавший царей из Рима. Вон кружок важных дам: Лукреция с кинжалом в груди, Юлия, Марция и Корнелия. А поодаль в сторонке одиноко скучает воинственный Саладин. Бородатый старец среди кучки философов – это, конечно же, сам Аристотель, учитель всяческой мудрости. В окружающей его толпе узнал я курносого Сократа и широкоплечего Платона, стоявших поближе к отцу философии; чуть поодаль – Демокрит, считавший бытие вереницей случайностей, Диоген, Анаксагор под ручку с Фалесом, Эмпедокл, Гераклит и Зенон. И ещё показали мне собирателя лекарственных трав Педания Диоскорида; и Орфея, и Туллия, и Лина, моралиста Сенеку, геометра Эвклида, и звездочёта Птолемея, врачей Гиппократа, Ибн-Сину и Галена, и мавра Аверроэса из Андалуса, толкователя греческих мудрецов. Всех не могу перечислить, ибо впереди у нас долгое повествование, да и слов никаких не хватит рассказать обо всём, что видел.

Но нам пора было покинуть избранное общество. Мы вдвоём отделились от шестёрки великих и отправились своим путём – из освещённых покоев туда, где нет света.

5. Второй круг. Минос. Блудницы и прелюбодеи

Второй круг оказался глубже и у́же первого, и насколько он теснее, настолько больше горя и боли растворено в его сумраке.

Всякого вошедшего сюда встречает, злобно скалясь, судья Минос, получеловек-полузверь. Он допрашивает и определяет степень виновности каждого. Когда несчастная душа попадает сюда, то предстаёт перед ним, восседающим на судейском кресле, и, дрожа, исповедует все свои прегрешения. И он, великий законник, определяет, в какую юдоль Преисподней отправить прибывшего. Он делает так: обвивает осуждённого своим длинным, острым, как бич, хвостом столько раз, на сколько кругов собирается его сбросить в бездну, и, размахнувшись, швыряет туда. Перед ним всегда толпятся в очереди перепуганные души. Одна за другой подходят, говорят, выслушивают приговор и низвергаются в пропасть.

Завидев меня, безжалостный судья оторвался от своих дел и завопил:

– Куда лезешь, скот, не в свою клетку! Здесь убежище скорби! Войдёшь и не выйдешь: вход сюда широк, а выход-то ох как узок!

Мой вожатый ответил за меня:

– Не шуми, Минос. Такое дано повеление – оттуда, где могут всё, что хотят. Исполняй и не спрашивай ни о чём.

Чудище умолкло. Едва мы проследовали мимо, подул резкий ветер, какой бывает на море зимой в лютое ненастье. Отовсюду неслись звуки, снова эти невыносимые ноты, похожие и на отдалённые стоны, и на смех, и на плач, и на вой морского ветра. Я принялся озираться по сторонам и увидел души, влекомые как бы вихрем, вверх, вниз, из стороны в сторону. Их било, как волны о скалы, они падали камнем вниз и снова взмывали вверх, так, что у меня, глядящего на них издали, замирало сердце. Несметные тени носились вокруг, корчась от неутолимой боли. Они издавали скорбные стенания, словно птицы, гонимые холодами и ветрами, и в их завываниях таилось что-то изнуряющее, как неутолимая жажда.

– Кто они? И почему они воют, как будто воздух жжёт их?

– Им нет и не будет покоя. Они вечно носятся по воздуху и не могут остановиться. Это души тех, кого погубили вожделения плоти. Прелюбодеи и блудницы, сладострастники и распутницы. Тут много персон, известных тебе по романам и поэмам. Хочешь увидеть своими глазами? Тогда гляди!

Я молча кивнул, и он продолжал:

– Вот она, например. – Он указал на женскую тень, летающую кругами, как вспугнутая птица. – Её зовут Семирамида, она – жена и наследница Нина, царя той земли, которая теперь принадлежит султану. Она, как говорится, служила демону сладострастия, и столь рьяно, что законом дозволила своим подданным всякие виды блудных соитий, дабы самой не быть судимой. А вон ещё одна, Дидона: она клялась быть верной усопшему мужу Сихею, но изменила ему с Энеем, а когда тот оставил её, покончила с собой, бросившись в огонь. А вон та – царственная блудница Клеопатра…

И он долго ещё рассказывал – и было о ком. Я увидел Елену, которую называли Прекрасной, – из-за неё десять лет воевали ахейцы с троянцами. И великого Ахилла, который сразил амазонку Пентесилею и сам был сражён вожделением. И соблазнителя чужих жён Париса, и Тристана, влюбившегося в супругу своего сюзерена, и других знаменитостей – всех не перечесть.

– Учитель, – прервал я нескончаемый поток имён, – а можно мне поговорить с кем-нибудь из этих, унесённых ветром?

– Дождись, когда кто-нибудь подлетит поближе, и попроси.

Едва только подуло в нашу сторону, я крикнул навстречу вихрю:

– Души страждущие! Поговорите со мной кто-нибудь, поведайте свою печаль.

Как голубь и голубица слетают к гнезду и кружат около него, влекомые желанием, так две души ринулись к нам, отбившись от той стаи, где главенствовала Дидона.

– О добрый герой! О красавец! – заворковала одна из них нежным голосом. – Благодарим! Благодарим! Ты навестил несчастных страдальцев. Ты сошёл сюда, в пурпурную тьму, из мира светлого, который мы обагрили своей кровью! Если бы Царь Небесный не отверг нас, мы помолились бы за тебя, ибо ты снизошёл к нам в наших неимоверных страданиях.

Две голубиные тени продолжали, кружась, свои страстные речи.

– Что сказать? Что сказать? Слушай, слушай, пока приутих бурный ветер и не крутит нас, и не вертит.

Я родилась в городе у моря, недалеко от тех мест, где река По в низовьях разделяется на рукава и протоки. Совсем юной меня выдали замуж за Джанчотто, синьора Римини. Я была прекрасна, а муж мой безобразен. Влюбился в меня его младший брат, красавчик Паоло. От его огня загорелось и моё молодое сердце. И страсть вспыхнула с такою силой, что, как видишь, и здесь, в небытии, мучает нас она обоих и жжёт. Муж застиг нас в прелюбодеянии и зарезал его и меня. Так любовь довела нас до смерти. Убийце нашему гореть вместе с Каином в глубинах Преисподней!

Столько было горькой тоски в этом голосе, что я поник головой, и комок подкатил к горлу.

– О чём задумался? – спросил поэт.

– Нет слов, до чего это печально. Вот скорбная участь! Вожделели блаженства, а обрели вечные страдания.

Как я ни был растроган, любопытство заставило меня снова обратиться к несчастной душе:

– Франческа, Франческа, от твоей повести слёзы наворачиваются на глаза. И всё же: как так случилось, что вы от сладких вздохов перешли… как бы это сказать… к осуществлению желаний?

– Как больно! – пропела она в ответ. – Ничего нет больнее, чем в несчастье вспоминать о былом блаженстве. Спроси у учителя – и ему ведома эта мука. Но если ты хочешь узнать, как нас насмерть сразила любовь, – я расскажу, если не захлебнусь слезами. Однажды мы читали вдвоём, развлечения ради, роман про Ланселота: о его великой любви к королеве Гвиневре. Мы были одни, и нам нечего было бояться. Пока мы читали, наши взоры невольно пересекались; он краснел при этом, а я бледнела. И вот, дошли мы до того места, где дама позволяет влюблённому рыцарю поцеловать её. Тогда и мой влюблённый не удержался, поцеловал меня в уста. Он затрепетал весь, и трепет его передался моей душе и всему моему телу. Сладкой ловушкой стала нам книга: выпала она из моих рук, и так мы её и не дочитали.

Пока одна душа ворковала всё это, другая рыдала поодаль. От жалости и сострадания в глазах у меня потемнело, дыхание пресеклось, и я рухнул без чувств.

6. Третий круг. Цербер. Чревоугодники

Я очнулся. В памяти моей ещё носились скорбные тени влюблённых – невестки и деверя. Но я был в третьем круге, новые страсти и новые страдальцы окружали меня со всех сторон.

Третий круг – круг дождя. Вечный дождь, холодный, тяжкий, назойливый, никогда не перестаёт, лишь иногда перемежается мокрым снегом или градом. Мутные потоки пронизывают воздух, превращают твердь в зловонную хлябь.

Здесь царствует Цербер, его же именуют Неусыпающий Червь. У него три головы, три пасти скалятся и непрестанным лаем загоняют узников третьего круга в холодную вязкую грязь. Глаза его кроваво-красные, жёсткая шерсть на морде слиплась от слюны и крови. Раздутое брюхо висит над когтистыми лапами. Цепкими когтями он хватает попавшиеся ему души, царапает, рвёт, сдирает кожу. Истязаемые воют пёсьим воем, извиваются ужами, пытаясь вырваться из страшных когтей.

Увидев нас, разинул Цербер все три свои пасти, оскалил клыки и уже приготовился броситься, но вожатый проворно нагнулся, схватил ком земли и швырнул в отверстую среднюю пасть. Цербер мгновенно затих – так собака-попрошайка, которой кинули кость со стола, отбегает с добычей в уголок, и оттуда доносятся лишь ворчание и хруст. На минуту умолк непрестанный лай, до того тошнотворный, что лучше вовсе оглохнуть, чем вечно его слушать.

Мы шли по скользкому месиву; я чувствовал, что поминутно наступаю на что-то шевелящееся, на подобия тел человеческих, втаптываю их в жидкую грязь. Лишь стоны и хлюпающие, чавкающие звуки раздавались под нашими шагами.

Вдруг впереди какое-то существо отчаянным усилием высвободилось, приподнялось нам навстречу.

– Флорентиец, путешествующий сквозь бездну! – услышал я вязкий невнятный голос, будто кто-то силился говорить с набитым ртом. – Ты узнаёшь меня? Земляки мы. Ты родился раньше, чем я закатился.

Лицо его было измазано до неузнаваемости.

– Кто ты? Не узнаю тебя в маске. Назовись и расскажи, за какие грехи попал в это гиблое место.

Он прохрипел в ответ:

– Ты должен помнить меня: флорентийцы прозвали меня Чакко – поросячье имя – за то, что я любил пожрать и выпить. Слонялся по пирам да застольям, по крестинам, поминкам и свадьбам, там и сям выклянчивал жирный кусок. А вот теперь – видишь? – гнию под ледяным дождём. И не я один: тут вся компания – видишь? – такие же весельчаки, обжоры и пьяницы, обречены вечно, чавкая, копошиться в липкой жиже.

Язык его ворочался всё тяжелее, и он умолк. Первый встреченный мной соотечественник в мире мёртвых! Как бы ни было тяжко ему и мне, я не мог не поинтересоваться, что толкуют в Преисподней о бедной стране нашей.

– Да-да, я вспомнил тебя, Чакко. Право, до слёз больно видеть тебя, весельчака, в таком положении. Но ты мне скажи (может, у вас знают): что же будет с нашей родиной? Она как царство, разделившееся в себе. Почему флорентийцы жить не могут без вражды и раздоров? И остался ли там хоть один праведник?

С трудом, как мучимый одышкой, Чакко ответил:

– Будет вот что. Вражда и ссоры не утихнут. Дойдёт и до крови. Одна партия озверелых дикарей побьёт и изгонит другую. А потом и сама обессилит от внутренней свары и не устоит перед тремя царями, наступающими с трёх сторон. Тогда изгнанники вернутся, и родственники убитых захватят власть. И будут править гордо и немилосердно, тираня и топя в крови побеждённых, и бесполезны будут жалобы и мольбы о пощаде. А праведников там… – он на мгновение задумался, – всего двое: меньше, чем было в Содоме. Да и этих никто не слушает. Сам знаешь: в городе нашем только три искры способны воспламенять сердца – гордость, зависть и скупость.

Он вновь затих. Но я уже не мог остановить поток вопросов:

– Ты много знаешь, Чакко. Скажи мне, какова судьба наших вождей, которые до самой смерти противостояли неправедной власти? Где они – борцы за справедливость Фарината и Теггьяйо? И ещё Якопо Рустикуччи? И Моска? Что с ними? Где искать их – на небесах или в Преисподней?

– Там они все, там, в погребе. В компании ещё более убогих душ, чем наши. Спустись поглубже, может, встретишь. Но пёс с ними. Я вот что должен успеть сказать напоследок: когда вернёшься в тёплый мир живых, напомни там обо мне: мол, был такой Чакко. Память живых притупляет отчаяние мёртвых. Больше я не могу говорить, язык мой распух, не разлепить губы.

Он глянул мне в глаза, но произнести более ничего не успел, зрачки его закатились, голова поникла, и он плюхнулся в тухлую жижу.

Вожатый сказал мне:

– Ну всё: теперь он не встанет, пока труба архангела не протрубит о Последнем суде. И явится Победитель смерти, и все они, прозябающие здесь бестелесно, вновь будут одеты плотью. И примут прежний облик, и все предстанут перед Престолом, чтобы слышать Судью. И последний приговор прогремит на всю вечность.

Мы двинулись дальше, увязая в мерзком месиве. Я спросил:

– Учитель, мы знаем, что Суд состоится. А после Суда что их всех ожидает? Ужесточится казнь? Или помилованы будут? Или так и останутся гнить на своих кругах?

Он ответил:

– Ты многому обучался; что же говорит твоя учёность? Чем существо совершеннее, тем сильнее чувствует и страдание, и счастье. Те, кто здесь, – все они прокляты и казнимы, и по закону нет им прощения. Но и в них, в каждом, теплится лучик надежды. Кто знает, может, кого-то и помилует Вечный Судья.

Так мы шли этой долгой дорогой по кругу, ведя таинственный разговор. И вот наконец подошли к началу крутого спуска.

7. Четвёртый круг. Плуто. Сребролюбцы. Через Стикс в круг пятый

– Баба́й Ага́, Баба́ Шайтан, але́ппе!

Такой непонятный и дикий вопль взмыл откуда-то снизу, ударил по нашим ушам.

– Ба, да это Плуто, упырь с волчьей мордой, – воскликнул учитель, – узнаю его хриплый вой! Не бойся: как бы яростно он ни вопил, не в его власти остановить нас. Спускайся осторожно, с камня на камень.

И, заглянув вниз, в пропасть, крикнул:

– Замолчи, волчина бешеный! Грызи сам себя! Мы нисходим в твою яму, потому что такова воля Вышних, разрази тебя Михаил Архангел!

Как отяжелевшие паруса со снастями рушатся, когда ломается мачта, так рухнуло наземь свирепое чудище. И мы беспрепятственно спустились в круг четвёртый, в пропасть, куда стекается зло со всего мира.

Господи правосудный! Сколько я уже видел невыносимых мучений и сколько ещё увижу! Все мы отданы на съедение греху, он отравляет нашу жизнь и терзает нас после смерти.

Как волны в бурлящей пучине Харибды набегают, сталкиваются и разбиваются друг о друга, так здесь, в четвёртом круге, выплясывают грешники свою пляску.

Толпы народа разного возраста, облика, цвета кожи лупили друг друга, давили, трясли и ломали с визгом и воплями. С разбега неслись друг на друга, сталкивались так, что искры из глаз, и вновь разбегались, и при этом выкрикивали со злорадным отчаянием: «Ну что, накопил деньжат?» или: «Всё потратил, что было?» Они метались, как быки, которых гоняют по арене и травят на потеху публике, или как кулачные бойцы – расходились, собирались кучками, строились, снова сбегались, шеренга на шеренгу, с диким пением и криками перемешивались в драке.

От такого зрелища вновь заныло моё сердце. И я спросил:

– Учитель, кто они? Кое у кого – вон в том ряду слева – я вижу, выбриты макушки. Неужто тут, среди грешников, священнослужители католической церкви?

И он мне в ответ:

– Это те, кто при жизни был одержим жадностью и скупостью, а вместе с ними – безумные расточители. И те и другие служили сребролюбию, страсти, которая помрачает разум. Копили ли они, или отчаянно тратили – они отвергли то, что истинно ценно. И теперь, лишившись всего, осуждены на вечную битву стенка на стенку: скупцы на расточителей, расточители на скупцов. Бьются до упаду и не могут одолеть. А те, о ком ты спросил, – по внешности были служители церкви, а на деле – рабы своей алчности. Есть среди них и прелаты, и кардиналы, и даже папы.

– Странно! – воскликнул я, вглядываясь в беснующиеся перекошенные хари. – Почему я не вижу среди них знакомых? Я ведь знавал многих больных этой болезнью.

– Если и встретишь, так не узнаешь, – ответил наставник. – Алчность искажает не только душу, но и внешность. Жалкая жизнь, которую они вели, сделала их уродами. Так и будут они, как бараны, бодаться между собой и в день Суда поднимутся из могил с искажёнными рожами и сжатыми кулаками.

И, помолчав, добавил:

– Те, кто не умеют принимать и давать, сами себя лишают сокровища – Божьего мира, который прекрасен. Сами бросаются в эту бессмысленную потасовку. Видишь, мой мальчик, как прерывисто дыхание Фортуны и как коротко действие земных благ, из-за которых род человеческий ведёт вечную драку. Всё золото подлунного мира, даже если собрать его в одну кучу, не даст и минуты передышки ни одной из этих измученных душ.

– Учитель, – воскликнул я, – вот ты сейчас помянул Фортуну. Много я про неё слышал, но толком не знаю – что она такое? Правда ли, что в её когтях все блага мира?

Он покачал головой и промолвил:

– Ох, необразованные вы люди! Ну так слушай, что я тебе скажу про Фортуну. Тот, Кто всё знает и наперёд всё видит, Он, когда создал небо, и солнце, и звёзды, и все светила, дал им такой закон, что каждое из них светит каждому, и свет равномерно распределяется по Вселенной. Вот так же и для земного блеска определил Он правительницу и распределительницу, чтобы по временам передавать тленные ценности от народа к народу, от одного семени другому, вопреки воле человеческой. Поэтому так и устроено на земле: один народ властвует до поры, другой до поры прозябает под чужой властью, и всё это по произволу той, которая прячется от вашего понимания. Как змея в траве: вы не видите её, а она следит за вами. Она определяет, судит и карает в пределах своих владений, как другие слуги Божьи в своих пределах. Она всегда изменчива, всегда в движении. Она внезапно является и так же внезапно исчезает. Её дело – то, что вы называете «превратности судьбы». Вот кто она, которую бранят и проклинают даже те, кто должен быть ей вечно благодарен. А она, блаженная, не слышит брани. Вместе с другими первотворениями Божьими она вращает свой обруч земной сферы и радуется. Однако хватит об этом. Пора поспешить: нас ждут ещё бо́льшие страсти. Звёзды, при восходе которых мы тронулись в путь, уже клонятся к закату. Нечего медлить!

Мы пошли дальше.

Пересекли весь круг и достигли места, где бурлил и гремел мутно-багровый поток, низвергаясь в размытую им котловину. Туда и мы осторожно спустились по раскисшей тропе вдоль клокочущего водопада. В низине, у подножия тоскливых серо-жёлтых скал, поток образует болото – оно называется Стикс. Тут, в зелёно-бурой трясине, в грязи, копошились какие-то люди, совершенно голые. Вздымались кулаки; то одна голова поднималась, то другая – лица были искажены ненавистью. Они лупили друг друга как попало: кулаками, ногами, коленями, лбами, грызлись зубами, как будто хотели разорвать в клочья.

– Здесь, мой мальчик, ты видишь души людей, одержимых гневом, – пояснил учитель. – Глянь: там и сям пузырится трясина, испуская зловоние. Это утопленные в глубине грешники выдыхают брань и жалобы.

В подтверждение его слов трясина забулькала, испуская гнусавые голоса:

– Мы захлёбывались желчью в сладком океане жизни и при ясном свете солнца наливались мраком злобы. А теперь, в зловонной жиже захлебнувшиеся, стонем, и вдохнуть уже не можем, выдыхаем: помогите!

Что-то жуткое слышалось в клокотании болотного чрева – обрывки невнятных слов, отзвуки человеческих голосов, сливающиеся в нестройное песнопение. Мы же тем временем обогнули мерзкую болотину по узкой тропинке между мрачными скалами и гнилой трясиной, повсюду видя одно и то же: вздувающиеся и лопающиеся, как пузыри в кипящем вареве, подобия людей.

И вот – огромная башня выросла перед нами.

8. Приключения на Стигийском болоте. У ворот града

Мощная крепостная башня действительно громоздилась впереди; до неё, однако, было ещё далеко – ровное пространство Стигийского болота скрадывало расстояние. Мы остановились на берегу, не зная, как переправиться. В этот миг на вершине башни что-то вспыхнуло: одинокий огонь, потом ещё и ещё. Ответный сигнал зажёгся и помаячил в непроглядной тьме.

– Что это за огни? – спросил я, обернувшись. – Кому они сигналят и о чём? И кто отвечает там, вдали?

– Глянь! Что видишь? – ответил вожатый. – Вон там, в болотном тумане, приглядись хорошенько.

Я стал вглядываться и увидел пятнышко, несущееся по поверхности воды с невероятной скоростью. Вскоре пятно разрослось до размеров небольшой лодки, и в ней уже можно было различить одинокую фигуру. Звук, отразившись от болотных топей, донёсся до нашего слуха:

– Ага, попался, злодейская душонка! – выкрикивал лодочник, стремительно орудуя веслом.

– Эй, Флегий, Флегий! Не дери глотку понапрасну! – прокричал в ответ мой наставник. – Лучше переправь-ка нас через эту хлябь.

Тот, кого назвали Флегием, воткнул судёнышко в берег и гневно отвернулся, не говоря ни слова. Вожатый спрыгнул в лодку, я за ним. Ветхая посудина глубоко осела под грузом живого тела. Мрачный лодочник оттолкнулся веслом от берега, и ладья, привычная лишь к перевозке невесомых душ, поплыла нехотя, тяжело зарываясь носом в вязкую чёрную воду.

Мы продвигались по мёртвой поверхности. Как вдруг плеснуло, пучина всколебалась, из неё вынырнуло нечто, облепленное болотной тиной, и мерзко пробулькало:

– Тёплая плоть, чтоб мне провалиться! Какого чёрта явился до срока?

– Явился и у тебя не спросился. Ты-то сам кто такой, гнусная рожа?

– Чего обзываешься? Бедного грешника всякий обидеть норовит!

Даже в таком обличье я узнал его по голосу. Тот самый Филиппе, будь он проклят, по прозвищу Ардженти, Серебряный, что захватил всё моё добро, всё наследие моего рода, когда мне пришлось бежать из Флоренции! Тут уж я не мог сдержаться:

– Что ж, жалеть тебя, что ли, проклятая твоя душа? Тебе тут самое место! Весь в грязи – вот уж кому к лицу такая рубаха!

Он с воем ринулся вперёд и обеими руками вцепился в борт лодки, стремясь опрокинуть её и утащить нас в пучину. Ударом весла учитель отшвырнул его:

– Прочь, подонок! Убирайся к болотным чертям!

Образина исчезла в пузырящейся бездне. Наставник обнял меня и поцеловал в лоб со словами:

– Не волнуйся! Этот тип в жизни был жадный пёс и спесивый болван, никто его добром не вспомнит. Вот он и беснуется. Много ещё таких там, на земле. Всем им валяться в этой грязи. Такую по себе память оставляют, будто испускают зловоние!

– Ох, учитель! – не мог я успокоиться. – Чтоб он, мерзавец, утоп в выгребной яме!

– Так оно и будет, – ответил он. – Оглянись-ка, насладись желанным зрелищем.

Глянув назад, я увидел гада, силящегося высунуться из жижи. На нём висели, вцепившись когтями, десятки болотных душ, рвали его зубами и голосили:

– Стой, не уйдёшь, Филиппе Ардженти, Серебряный Жеребец!

Он завопил страшным воплем, не в силах вырваться из трясины, впился сам в себя зубами и – последнее, что я увидел, – с громким всплеском был утащен на дно.

Между тем другой воющий звук, ещё более жуткий, послышался мне, и я снова принялся вглядываться в сумрачную даль.

– Вот, – промолвил наставник, – перед нами город Дит. Тяжек его воздух и мрачны обитатели.

– Да, – ответил я, – уже ясно видны какие-то высокие постройки, то ли колокольни, то ли минареты, там, в глубине, – огненно-алые, как языки пламени!

– Огонь, вечно горящий внутри них, раскаляет их докрасна. Держись, мой мальчик, мы спускаемся в самые недра Геенны.

Перед нами возникли из темноты глубокие рвы, опоясывающие несколькими рядами городские стены. Сами же стены и башни были не из кирпича и не из камня, а из раскалённого железа. Описав большую дугу, мы увидели нечто вроде пристани. Наш лодочник буркнул:

– Слезайте, приплыли! Здесь вход!

И правда, я увидел ворота, а над ними множество каких-то существ. Наподобие летучих мышей они облепили верх стены, дождём сыпались сверху и визгливо орали:

– Что это здесь за безумец?! Он же не умер! Зачем затесался? Защиплем! Зажарим! Не пустим!

Учителю ничего не оставалось делать, как вступить с этой бесовщиной в переговоры. Демонское племя малость приутихло. Посовещавшись, привратники хором проверещали:

– Входи один! Ты наш! Ты наш! А тот, живой, – пшёл вон! Пшёл вон! Туда, туда, назад, назад! Проваливай!

Мурашки побежали по коже от демонского визга.

– Как! – взмолился я к поэту. – Неужто ты оставишь меня? Столько раз ты избавлял меня от беды, вселял уверенность и надежду. Не бросай меня, учитель! Если уж нет нам пути вперёд – вернёмся вместе, по проторённой дорожке.

Наставник ответил:

– Не бойся. Нашего пути у нас никто не отнимет. Такова воля Вышних. Но вот что: ты подожди меня здесь. И никогда не теряй надежду: только она – та пища, которой питается дух. Я не брошу тебя в этом страшном мире!

И он подошёл к самым воротам, а я остался ждать. Надежда и страх боролись во мне, и дух мой поколебался. Что делать? Броситься вперёд? Бежать? Но куда? Я томился в ожидании, не слыша, о чём ведёт переговоры учитель.

Впрочем, так продолжалось недолго. Внезапно демоны бросились внутрь и укрылись за стеной, захлопнув ворота прямо перед носом наставника. Он повернулся и медленно побрёл в мою сторону, сосредоточенно глядя в землю. Казалось, он лишился своей всегдашней спокойной уверенности. Я услышал, как он пробормотал со вздохом:

– Кто посмеет не пустить меня в дом скорби?

Затем, подняв на меня взор, сказал уже бодрее:

– Ничего, я пока в недоумении, но ты не пугайся. Как бы они там ни готовились к обороне, мы прорвёмся! Эта их уловка не нова. Помнишь ворота в начале пути, над которыми надпись? Они и их пытались захлопнуть перед Идущим с Голгофы. Ты видел – те ворота до сих пор распахнуты. Ибо Он распахнул их Своим дыханием и в одиночку, без провожатого, спустился той же дорогой до самых недр Преисподней. Его же волей и этот город откроет нам ворота!

9. Фурии. Помощь от Вышних. Город Дит. Ересиархи

Одна мысль сверлила мой мозг: как мы выберемся отсюда? Мой испуг, хоть и в малой мере, кажется, передался учителю. Он встал рядом со мной, напряжённо вслушиваясь в окутавшее нас гулкое беззвучие. Воздух почернел, и туман сгустился, и мы ничего не могли видеть вдали – только слушать.

– Всё же… – проговорил он, – нет, всё же мы должны победить!

Он как будто уговаривал сам себя. Речь его, доселе ясная, перешла в невнятное бормотание. Обрывки фраз, долетавшие до моего слуха, пугали.

– А если… Но нет! Нам обещали. Нам помогут. Но трудно ждать. Где же ты? Приди скорее!

Положение наше начинало казаться безнадёжным. Холодный ужас вползал в меня. Не выдержав, я заговорил, сам не понимая к чему:

– Неужто мы первыми пытаемся пройти это место? Никто не спускался до нас на дно этой ямы? Может быть, кто-нибудь из мудрецов – обитателей первого круга? Ах, он теперь кажется таким мирным, там изо всех пыток – только лишение надежды…

Он ответил:

– Редко, очень редко кому-либо случалось пройти нашим путём. Однажды, правда, побывал я здесь и смог вернуться. Меня затащила сюда страшная ведьма Эрихто – та самая, которая, как ты читал в «Фарсалии», оживляла мертвецов перед Помпеем. Вот и мою душу извлекла она из плоти и пригнала под эти стены. Меня вели как пленника, в обмен на одну душу из самых глубин Преисподней. Там есть жуткое место, в самой глуби, в самой тьме, самое далёкое от светлого неба, источника жизни. Оно называется Иудика – место вечных мучений Иуды. Будь покоен, я запомнил прекрасно дорогу. То смрадное болото, которое мы преодолели, ограждает подступы к городу скорби. И мы возьмём его – приступом или осадой, несмотря ни на что.

Он говорил ещё, но я уже не слышал: моё сознание было потрясено новым видением. На вершине высокой башни, вздымающейся, как скала, над нами, вдруг вспыхнул огонь, разгорелось зарево, и в нём явились три женские фигуры: они извивались, как языки пламени, казалось, что они в крови с ног до головы. Их тела опоясывали ярко-зелёные многоголовые гидры, над головами вместо волос шевелились рогатые змеи. Учитель, которому не впервой были видения Преисподней, заметил моё изумление:

– Глянь-ка, явились! Познакомься с сёстрами Эриниями, они же свирепые Фурии! Та, что слева, – это Мегера. Справа – видишь, её всю трясёт то ли от ярости, то ли от рыданий – Алекто. Посредине – Тисифона.

Жуткие ведьмы так оглушительно вопили, указывая на меня, так свирепо били в ладоши и терзали себя когтями, что я невольно прижался к плечу наставника. А они орали:

– Где Медуза? Сюда, скорее! Медуза! Обрати его в камень! Мало было Тесею, мало он получил за свою дерзость, пробравшись сюда! Теперь ещё этот пришёл нас тревожить! Обрати его в камень!

– Отвернись и закрой лицо! – приказал учитель. – Если сейчас явится Горгона и ты взглянешь на неё, никогда тебе не увидеть света.

И он силой повернул мою голову и закрыл мне лицо своими ладонями поверх моих.

О здравомыслящий друг мой! Внимательно следи за моим рассказом, ибо то, чего, по-твоему, не может быть, – бывает!

Волны побежали по мутной болотной поверхности. Загрохотал гром, задрожали берега, заколыхалась трясина. Как два жарких пустынных вихря, столкнувшись, свиваются в смерч и крушат всё на своём пути, ломают ветви и валят деревья, и в страхе бегут от них люди и звери, так в сей миг нечто подобное урагану налетело, оглушило, ослепило и, завывая, унеслось.

Вожатый промолвил, отнимая руки от моего лица:

– Теперь посмотри туда. Что видишь в дыму и мраке?

Я с трудом разлепил глаза – и увидел.

По всей поверхности бескрайнего Стигийского болота скакали, разбегаясь, тысячи погибших душ, как лягушки удирают от аиста. Едва не наступая на них, не обращая на них никакого внимания, стремительно шагал по болотной равнине аки посуху Исполинский Пешеход. Облако света окружало его. Мрак подземного мира бежал от его лучезарного лика; он шёл, морщась от смрада, разгоняя рукой липкий болотный воздух.

Я обернулся к учителю, он дал мне знак, чтобы я стоял смирно и поклонился. Дивный Ангел, ни на кого не глядя, приблизился к воротам. В руках его оказалась тонкая трость – или, вернее, веточка. Он лишь слегка ткнул этим жезлом ворота – и они распахнулись. Онемела и окаменела демонская рать. А он возгласил, встав на пороге, и его голос прогрохотал на всю бездну:

– Эй вы, выблеванные небом, болотное племя! Что это вы обнаглели до такой дерзости – противитесь Высшей воле, которая не знает преград и которая властна стократ усилить ваши терзания? Не резон вам бодаться с судьбой! Гляньте-ка на вашего Цербера: как у него выдрана клочьями шерсть на горле – это ободрали его за строптивость!

Пророкотав эти слова, он повернул и понёсся обратно, скользя над присмиревшей трясиной. Нам он не сказал ни слова, и лик его полон был не нашими заботами и думами.

Мы же, ободрённые, пройдя злосчастными вратами, беспрепятственно вступили в город. В город Дит.

Мы вошли.

Оглядевшись, я увидел поле, великое и пространное, подобно полям по берегу Роны близ Арля или у Пулы в Истрии, над проливом Карнаро. Вся его поверхность была как будто изрыта гигантскими кротами; но это были не кротовины, а могильные холмы – большие, как курганы, и поменьше. Из могил там и сям вырывалось пламя, и сама земля была раскалена жарче, чем в кузнице раскаляют железо. В отверстиях этих могильных вулканов виднелись открытые крышки гробов. И такие тяжкие и мучительные стоны доносились оттуда, что нутро моё перевернулось, и я сам чуть не зарыдал.

– Кто здесь погребён?! – воскликнул я. – Их стоны невыносимы. Отчего они так терзаются?

– Это ересиархи, творцы всяческих лжеучений. Те, которые исказили истину, изуродовали её светлый лик. Сами они тут, и их последователи тоже. Посмотри, сколько их: могилы битком набиты. Каждому определено место по чину: изобретатели самых зловредных ересей погребены вместе с такими же злостными, те, что попроще, – с менее ядовитыми. Поэтому и гробницы их горят одни жарче, другие помедленнее.

С этими словами мы повернули направо и двинулись дальше между полем горящих гробов и высоченной крепостной стеной.

10. Шестой круг. Беседа с соотечественниками

Некоторое время шли в молчании. Мрачная стена нависала справа над нами, с левой же стороны жгло нестерпимым жаром и доносились несмолкающие стоны и вопли мертвецов. Не выдержав, я вновь обратился к вожатому:

– Невмоготу это слушать! Посмотри: крышки гробов открыты, никто их не стережёт. Отчего те, кто в них, не вырвутся, не удерут из пыточных камер?

И он в ответ:

– Двери-то распахнуты, а выход заперт наглухо. Они не могут перейти черту. Так постановлено Высшей волей. И так будет, пока не призовут их на поле Иосафатово, что в долине Кедронской. Там дадут им плоть, с которой они разлучились, и предстанут они перед Престолом Последнего суда. Впрочем, возродиться захотят не все. Глянь-ка в ту сторону: там собраны те, кто отрицал и бессмертие, и воскресение, – последователи безбожного Эпикура. Они утверждали, что вместе с телом умирает и душа, и после смерти нет ни суда, ни блаженства, вообще ничего: был человек, да весь вышел. Им только и остаётся страдать, потому что сами себя лишили надежды.

И я ему:

– Учитель, а можно хоть краешком глаза глянуть на кого-нибудь из здешних страдальцев?

– Что ж, твоя просьба будет, наверное, уважена. Погоди немного.

Он сказал это, и едва мы сделали десяток шагов, я вдруг услышал голос грубый и сорванный, какой бывает у старого боевого командира:

– Эй ты, чёртов тосканец! Живьём прёшь через огненный город, да ещё разглагольствуешь на проклятом тосканском наречии! Ну-ка, стой!

Я невольно остановился, озираясь.

– Подойди-ка поближе, будь добр, – услышал я тот же рокочущий голос. – Чую по твоей речи, что ты из той самой Туски, которой я, было дело, здорово насолил!

Слова эти вырывались из недр пылающего могильного холма. В испуге я отступил к учителю. Но он сказал мне:

– Что ж ты оробел? Сам просил о такой встрече. Посмотри: это Фарината. Он даже поднялся из гроба ради тебя: видишь – вылез до пояса!

Преодолевая страх, я вгляделся – и действительно увидел. Мертвец наполовину выбрался из огненной могилы; казалось, он силится выскочить из неё весь, но его держит незримая тяжесть. Крупная голова, кряжистый торс, могучие ручищи и этот неугасимый свирепый огонь в глазах! Таким был знаменитый Манетте дельи Уберти по прозвищу Фарината, злейший враг и разрушитель домов моих предков. Он озирался по сторонам так надменно, будто вся Преисподняя недостойна его взгляда.

Учитель подтолкнул меня в его сторону, шепнув:

– Поговори с ним. Только не бойся и будь твёрд в речах.

Не без опаски я подошёл поближе. Тот, из могилы, вонзил в меня пристальный взгляд и прорычал:

– Кто ты, бродяга? И кто твои предки?

Повинуясь львиному рыку, я сказал всё без утайки: и своё имя, и что принадлежу к роду Алигьери, много претерпевшему от сообщников Фаринаты. Он удивлённо поднял косматые брови.

– Жестоко враждовали твои со мной и с моим родом, и с моей партией. Дважды я побивал их и изгонял.

– Да, их изгоняли дважды, – возразил я, – но они возвращались и в первый раз, и во второй. Твои же приверженцы так и не научились смеяться последними. Как их изгнали тогда, вскоре после твоей смерти, так по сей день заказан им путь во Флоренцию.

Не успел он ответить, как вторая тень возникла над краем гробницы – только лишь голова, до подбородка, как будто этот мертвец стоял на коленях, не в силах приподняться выше. Глаза нового собеседника блуждали: казалось, он жадно высматривает, нет ли кого рядом со мной. Не увидев того, кого искал, он вдруг поник, зарыдал и с болью проговорил сквозь слёзы:

– Вот, ты здесь, ты, живой. Неведомая сила ведёт тебя через нашу беспросветную темницу. Но где мой сын? Почему моего Гвидо нет с тобой?

Боже всемогущий! Да это же старик Кавальканте, отец дорогого моего друга Гвидо деи Кавальканти! Увлечение безбожной философией привело его в эти места мучений. Я осторожно ответил:

– Не своей силой иду я. Вон тот, кто стоит поодаль в ожидании, он великий поэт древности, это он ведёт меня. Гвидо, может быть, вовсе не знал его и не почитал его помять…

Мгновенно выпрямившись, старик вскричал:

– Как, говоришь? не знал? не почитал? Он что, умер? Разве его глаза уже не наполняются солнечным светом?

И, не дождавшись ответа, со стоном рухнул обратно; более я его не видел. Фарината же тем временем, не шевельнувшись, не повернув головы, по-прежнему мрачно высился, как статуя, над могилой.

– Если это так, – продолжал он прерванную речь, – если те, о ком ты говоришь, столь скверно изучили моё искусство… Да, такая весть для меня горше, чем эта проклятая могила. Но и ты попомни мои слова: и пятидесяти раз не окрасится багрянцем лик Дамы Владычицы ночи, как и ты познаешь тяжесть науки вечного изгнанничества.

Он помедлил и произнёс чуть помягче:

– Впрочем, ты неплохой парень. Если уж не суждено тебе будет вернуться в родную Флоренцию, то пусть из этого окаянного мира в тот, солнечный, выведет тебя судьба. Скажи, земляк, почему соотечественники столь безжалостны к моему роду?

Что я мог на это ответить? Я сказал:

– То великое побоище, в котором ты окрасил кровью воды Арбии, до сих пор памятно в нашем народе.

Тяжело вздохнул он и покачал головой:

– Не один я дрался там и не без причин взялся за оружие. Но вот когда все враги нашего города единогласно постановили разрушить его до основания, тогда я единственный в их совете выступил против. Я сказал тогда, что не дам этого сделать, даже если мне в одиночку придётся биться со всеми. И они не решились – Флоренция жива.

– О да, и за это поклон тебе и мир твоему потомству! – воскликнул я. – Но объясни то, чего я не могу понять. Как так получается, что вам здесь открыты тайны будущего и неведомо то, что происходит на земле сейчас?

– Мы, души мёртвых, дальнозоркие, – усмехнулся он, – нам ясно видно то, что в бесконечном далеке. Тот, от Кого исходит вечный свет, посылает для нас лучик туда, вдаль, чтобы мы могли узреть конец и начало всего. А то, что близится или уже настало, – недоступно нашему зрению. Ничего нам не ведомо о вашей земной жизни. И всё то, что мы познали, исчезнет в тот самый миг, когда окончательно захлопнется для нас дверца в грядущее.

Только тут я понял, как тяжко заставил страдать несчастную душу отца моего друга.

– Коли так, – сказал я, – передай тому, павшему, свояку твоему, что его сын и твой зять Гвидо пребывает среди живых. Я был уверен, что вам тут известно, кто жив, а кто умер, потому и не сказал сразу.

Учитель издали жестами уже поторапливал меня. Пора заканчивать разговор. Да и собеседник мой, видно, из последних сил держался над краем гробницы. Но любопытство терзало меня, и, не удержавшись, я спросил, кто ещё из известных погребён здесь с ним. Он ответил, превозмогая муку:

– Тысячи, тысячи сильных того, навсегда потерянного для нас мира. Знаешь, кто воет в огне вон там? Сам император Фридрих, трижды отлучённый от Церкви. А рядом – кардинал Оттавиано, правая рука папы. О прочих некогда уже…

Тут будто бы невидимая опора подломилась под моим собеседником, и он провалился в пылающую гробницу. Я же направил свои стопы к учителю, размышляя об услышанном. Мы уже было двинулись в путь, но проницательный вожатый обернулся ко мне и спросил:

– Что с тобой? Ты опечален?

Я поведал ему о том, что сказал мне Фарината.

– Ну что ж, – проговорил мудрый наставник, – сохрани в сердце своём то, что услышал, хоть оно и тяжко. Но теперь послушай меня.

Он остановился и торжественно поднял руку.

– Иди вперёд и не ужасайся. Когда предстанешь перед Той, чей дивный взор видит всё, тогда станет ясен тебе путь твоей жизни.

Мы пошли далее, повернули налево и, удаляясь от стены, по узенькой тропинке стали спускаться в низину. Трупным смрадом потянуло оттуда.

11. Над глубинами Преисподней. Разъяснения Вергилия

Тропа привела нас к обрыву; камни громоздились над его краем и неподвижно низвергались наподобие оледенелого водопада. Пытаясь укрыться от невыносимой гнилостной вони, поднимавшейся из глубины, мы присели возле огромного лежачего камня, похожего на надгробную плиту. Приглядевшись, я увидел выбитые письмена. «Под камнем сим закопан папа римский Анастасий, совращённый в ересь константинопольским дьяконом Фотином».

Я ещё продолжал разбирать полустёршиеся буквы, когда наставник обратился ко мне со словами:

– Нам придётся спускаться потихоньку, чтобы не задохнуться. Немного помедлим здесь: надо попривыкнуть к тлетворному духу.

Я ответил:

– Тогда, чтобы не терять даром время, расскажи, что нас ждёт там, внизу.

– Изволь, мой мальчик, – промолвил он. – Видишь, за этой каменной оградой, в пропасти, лежат три последних круга, один у́же другого. Они битком набиты такими смрадными душами, что невозможно нам будет даже приостановиться рядом с какой-нибудь из них. Поэтому выслушай заранее, за что и почему заключены они в свои норы.

Цель всякого зла – разрушение. Творец созидает и возвышает, а враг Творца – унижает и уничтожает. У зла два средства к унижению человека: насилие и обман. Заметь, мой мальчик: обман есть чисто человеческий порок, всей остальной природе он не свойствен. Поэтому всякий род обмана противен Богу более других грехов. И поэтому обманщики глубже всего упрятаны в Преисподней и страдают безнадёжнее других. Чуть легче тем, кто творил всякое насилие, – ими наполнен верхний из последних трёх кругов. Но формы насилия многоразличны, поэтому этот лагерь разделён на зоны, как бы на три пояса: для тех, кто злодействовал против Бога, против самого себя, против ближних и их имущества.

Сам знаешь, сколько в мире неповинных жертв убийств, разбоев, грабежей, хищений! Так вот, убийцы, разбойники, грабители, поджигатели, воры и прочие отбывают бессрочную кару в первом поясе, разделённые по разрядам в меру своих преступлений.

Но бывает и хуже: поднимает руку человек на своё родное добро, а то и на самого себя, сотворённого Богом, и лишается не только жизни, но и возможности покаяния. Для таких – второй пояс: там заточены самоубийцы вместе с теми, кто губил вверенное имущество, расточал, портил, проигрывал в карты и кости; а заодно с ними – и те вечно недовольные дуралеи, которые ныли и плакали вместо того, чтобы радоваться. Ибо через уныние путь к разрушительству и самоубийству.

Но есть и ещё худшее: истязание Божества. Это зло совершают те, кто отвергает Бога в сердце своём, кто хулит Духа Святого, презирает сотворённую Им природу, не приемлет красоту и благость Божьего мира. Вот в третьем поясе заключены те, кто пошёл против самой природы: мужеложцы, женоненавистники, развратники, богохульники, ростовщики – все те, на ком печать Содома и Вавилона.

Теперь обман. Он уязвляет всякое сердце, убивает всякую совесть. Но всё же есть два разных рода обмана: одно дело – морочить голову тем, кто осторожен и вооружён недоверием, совсем другое – обмануть того, кто тебе доверяет. Всякий обман направлен против естества, но первый род, как бы ни был гнусен, всё же меньшее зло, чем второй. Поэтому просто обманщики сосредоточены в предпоследнем круге. Там упрятаны лицемеры, льстецы, колдуны с ворожеями, изготовители всяких фальшивок, сводни, взяточники и тому подобная пакость.

Но что может быть подлее и гнуснее, чем обман доверившегося? Этот род обмана направлен против того, на чём держится мир, против того, что соединяет и оживотворяет, против того, чем питается всякая вера. Он убивает любовь. Поэтому в самом последнем, самом тесном, самом глубоком круге, в сердцевине Преисподней, где дышит своим мёртвым дыханием Дит-Сатана, там изменники вечно ищут погибели и не находят её.

Учитель прервал свою речь. Тогда, набравшись смелости, я спросил его о том, что не давало мне покоя с тех пор, как мы миновали городскую стену:

– Всё, что ты говоришь, вроде бы ясно. Я понимаю теперь, кто, где и почему обречён мучиться в этой смрадной пропасти. Но скажи мне: те, мимо которых мы проходили, – барахтающиеся в вязком болоте, те, кого носит вихрь, донимает холодный дождь, те, что колотят друг друга в бесплодной ярости, – почему они там, вне ограды, а другие здесь? Если их проклял Бог, то почему так неравно наказание? А если кто-то из них достоин снисхождения, почему его не избавят от мучений?

Он посмотрел на меня удивлённо и ответил с суровой ноткой в голосе:

– Как ты можешь так рассуждать? Где твой разум и всё то, чему тебя учили? Или ты отвлёкся и не слышал меня? Тогда хотя бы вспомни о том, что говорится в «Этике» Аристотеля о трёх низменных влечениях: невоздержанности, лукавстве, скотоподобном буйстве. Как бы ни было скверно невоздержание, оно всё-таки менее богопротивно, и кара за него меньше. Обдумай хорошенько эту мысль, и ты поймёшь, почему обитатели верхних кругов отделены стеной от тех злодеев, что внизу. И почему молот Вечного Судии бьёт по ним не так тяжко.

– Да, ты – истинное солнце, освещающее всё и всё делающее ясным! – воскликнул я, стараясь сгладить неловкость моего вопроса. – Ты так блистательно распутываешь самые замысловатые узлы, что сомневаться хочется только ради того, чтобы услышать твои разъяснения. Если позволишь, вернёмся немного назад: скажи, почему ростовщики оказались среди тех, кто грешит против природы?

Он покачал головой, но произнёс уже мягче:

– Чему учит нас философия? Что природа берёт начало от божественного разума и воли. Обратись к Аристотелевой «Физике»: там на первых страницах прочитаешь, что человеческое искусство следует за природой, как ученик за учителем. Природа от Бога, а то, что делает человек, – от природы. Так что дела рук человеческих – как бы внуки Божьи. Теперь вспомни, что сказано в начале Книги Бытия. От Бога получил человек жизнь, и от природы средства к существованию – чтобы улучшать и совершенствовать и то и другое. А ростовщик – он хочет жать, где не сеял, и брать, чего не имел. Стало быть, идёт и против природы, и против человека, её детища. Однако мы слишком долго сидим здесь и рассуждаем. Пора идти. Там, на небе, сокрытом от нас, должно быть, уже выглянуло созвездие Рыб и Большая Медведица затрепетала под утренним бризом. Пора нам спускаться вниз с этой кручи.

12. Седьмой круг, первый пояс. Минотавр. Кентавры. Кровавая река

Мы подошли к самому краю обрыва, высматривая, где бы начать спуск. Но безобразное нагромождение камней казалось неприступным. Помнится, близ города Тренто, в ущелье Адидже, случился обвал (землетрясение ли это было, или сорвался плохо лежащий камень): обрушилось всё сверху донизу, и до того исковеркало склон, что невозможно стало спуститься в долину.

Обнаружив небольшую расселину, мы стали сходить, осторожно ступая с камня на камень. И тут вдруг увидел я нечто, заставившее меня замереть. Огромное тело, как бы человечье, но с бычьей рогатой головой, лежало, распялив руки и ноги, поперёк нашего пути. Минотавр, позор и ужас Крита, зачатый от быка похотливой женщиной, спрятавшейся в чучеле коровы! Завидев нас, он вскочил и принялся в бешеной злобе грызть зубами собственную шкуру. Ещё немного, и он набросился бы на нас. Но учитель прикрикнул на него:

– Эй, рогатый, в сторону! Вообразил, что это Тесей явился забить тебя в закоулках Лабиринта? Угомонись: его не сестрица твоя подослала, он следует своей дорогой по воле Вышних. Ему велено увидеть, что тут у вас творится. Пошёл, пошёл!

Минотавр заметался, как бык на арене, когда получит смертельный удар: рванулся на нас, отпрыгнул, шарахнулся, закружил, теряя силу…

– Вперёд, скорее! – скомандовал вожатый. – Беги, пока он бесится и ничего не видит! Спускайся!

Я бросился вниз. Камни зыбились под ногами, грозя обрушиться. Перепрыгивая с одного на другой, я быстро достиг пологой части склона. Рёв Минотавра затих далеко наверху. Учитель догнал меня, и мы шли уже спокойнее, но долго не могли отдышаться. Наконец учитель сказал:

– Видел, каков обвал? Немудрено, что тут устроил засаду этот бугай! А ведь когда я проходил здесь в прошлый раз, ничего подобного не было. Скалы стояли незыблемо. А случилось вот что (я сам не видел, но мне говорили). Перед тем, как сюда, в эту бездну, сошёл Тот, Кто, помнишь, вывел древних праведников из верхнего круга, – как раз перед этим содрогнулась, затряслась смрадная долина, гул и грохот прошёл по Преисподней. Казалось, Сам Творец, воздвигший космос своей любовью, в ярости решил обратить его в хаос. Вот тогда и обрушилась эта каменная стена, образовав непроходимую осыпь.

Мы спустились ещё немного, как вдруг учитель воскликнул:

– Посмотри туда, вниз, в долину! Видишь?

– Что там кипит?

– Это клокочет Флегетон, река крови.

– Кто в ней?

– Души тех, кто убивал, мучил, грабил и творил всякое насилие. Алчность и ярость! В земной жизни они уязвляют нас, как ожоги, здесь же разрастаются в пламя, целиком пожирающее души.

Река наподобие широкого рва дугой огибала равнину. Послышался топот, и откуда ни возьмись странный табун промчался между скалистой стеной и потоком. Это были кентавры. В руках – луки, в колчанах – стрелы, как будто они отправились на охоту. Увидев нас, сходящих по склону, конелюди остановились. От табуна отделились трое. Держа луки наизготовку, они приблизились к нам, и один из них рявкнул:

– Эй, новенькие! По какому разряду осуждены и на какую муку? А ну, отвечай, не то стреляю!

– Попридержи язык! – крикнул учитель. – Как бы тебе самому не перепало! Мы будем отвечать только самому Хирону!

И, тронув меня за плечо, тихонько добавил:

– Этот жеребец – Несс: он изнасиловал Деяниру и был за это убит её мужем Гераклом. Сам же Геракл погиб, намазавшись ядовитой кровью убитого, так что Несс сумел отомстить за себя. А тот, что уткнул бороду в косматую грудь, – Хирон, дядька Ахилла. Он здесь главный, хотя и глуховат. Третий – Фол, буйный насильник. Их табун вечно носится вдоль берега, и чуть только какая душа более положенного высунется из кипящей крови, они расстреливают её жгучими стрелами.

Мы подошли поближе к беспокойным тварям. Заросший Хирон вытащил из колчана стрелу, раздвоенным её хвостом распутал бороду и, высвободив пасть, прорычал своим товарищам:

– Братцы, гляньте! Под тем парнем, что топает позади, продавливается земля и хрустят камушки! Мертвецы так не ходят! Что? Не слышу!

Мой вожатый безбоязненно подошёл поближе и громко и раздельно проговорил:

– Он вполне живой. Мне велено провести его через вашу долину. Таков приказ. Та, чью волю мы исполняем, отвлеклась даже от прекрасного райского «аллилуйя», чтобы передать нам свои указания. Он не злодей, и я не преступник. Именем Силы, ведущей нас тяжким путём, говорю: дай нам одного из твоих в проводники. Пусть укажет нам место брода и перевезёт моего провожатого – он всё же не дух, чтобы летать над водами.

Выслушав, Хирон повернул свой косматый торс к Нессу и приказал:

– Ступай, сопроводи этих. Если другой эскадрон прискачет – скажи, чтоб их не трогали.

Под надёжной охраной двинулись мы далее вдоль кровавого потока. Пронзительные жуткие вопли доносились оттуда: так нестерпимо вопят ошпаренные крутым кипятком. Я увидел людей, плавающих по самые макушки в багровом вареве.

– Это тираны, – объяснил кентавр, – те, что пили кровь человеческую и питались грабежом. Теперь они воют о своих преступлениях, да без толку. Тут где-то варится фессалийский тиран Александр и свирепый Дионисий Сиракузский, на долгие годы одевший в траур Сицилию. А этот лоб под чёрной гривой – Эццелино да Романо, маньяк, замучивший тысячи. А вон тот блондинчик – Обиццо д’ Эсте, которого в конце концов придушил собственный сын или пасынок.

Как бы ни было интересно послушать Несса, я всё же глянул на учителя – не недоволен ли он. Однако тот, поняв мои сомнения, произнёс:

– В этих краях Нессу принадлежит первое слово; я – после него.

Мы прошли ещё немного. Кентавр остановился над заводью, где кровь бурлила, как горячий источник Буликаме в Витербо. Из клокочущей пены торчали головы с выпученными глазами: люди, погружённые по горло, казалось, пытались выпрыгнуть и не могли.

– Посмотрите туда, – сказал наш проводник, указывая на одного из варившихся в сторонке. – Этот, как его по имени, прямо в храме Божьем, во время мессы, зарезал английского принца. Говорят, сердце убитого увезли в Англию и до сих пор почитают его там, на Темзе.

И снова пошли мы вдоль берега. Видно было множество душ, высунувшихся из потока по грудь, по пояс, по бёдра. Кровавая река всё более мелела и, наконец, обжигала лишь ноги стоящих в ней преступников.

И вот мы достигли брода. Кентавр перевёз меня на тот берег.

– Тут самое мелкое место, тут полегче, – сказал он напоследок, – дальше – глубже и глубже. Местами кроет даже с головой. Там варятся в смрадном кипятке самые свирепые тираны и разбойники. Там, например, Аттила, прозванный Бичом Божьим. И Пирр, и Секст Помпей. Ещё там где-то плачут кровавыми слезами Риньер да Корнето, римский грабитель-убийца, и другой Риньер, де Пацци, зарезавший епископа на большой дороге.

С этими словами он повернулся, перескочил обратно через поток и исчез в зловонном тумане.

13. Второй пояс седьмого круга. Лес самоубийц

Мы вступили в лес. Тропы не было. Странные деревья окружали нас со всех сторон: тёмная, почти чёрная листва свисала с корявых узловатых ветвей, утыканных ядовитыми колючками. Даже в гиблых местах за речкой Чечиной близ Корнето не видывал я таких поганых дебрей. Тут гнездятся жуткие гарпии, те самые, что выгнали Энея со Строфадских островов, напророчив ему всяческих бедствий. Крылья и когти у них как у грифов, головы старух, женские груди, брюхо в грязных перьях. Сидят они по ветвям этих безобразных деревьев и кличут тоскливым воем.

– Постой, – промолвил учитель, – выслушай, прежде чем идти дальше. Мы во втором поясе седьмого круга. Он закончится, когда дойдём до огненных песков. Теперь будь осмотрителен: тут кругом полно невероятного.

Я стал прислушиваться к окружающей тьме и услышал вздохи и стоны: они доносились отовсюду, но никого нигде не было видно. Я замер в страхе и недоумении. Учитель, наверное, подумал, что мне мерещатся попрятавшиеся за деревьями разбойничьи тени, и сказал:

– Попробуй отломить сучок: увидишь, что будет.

Протянув руку к ближайшему терновнику, я оторвал веточку… И тут же услышал:

– Зачем ломаешь? Что я тебе сделал?

Брызнуло из места излома, и весь ствол дерева мгновенно потемнел от крови.

– За что мучаешь? – прозвучало снова. – Пощади!

Рука моя сама собой отдёрнулась. В уши полилась горячая речь:

– Мы же тоже были людьми, а вот стали ветвями, корявыми, колючими. Будь милостив к нам, не губи нас, даже если мы превратимся в змей!

Как из мокрого полена, разгоревшегося с одного конца, с другого с шипением и стоном вытекает влага, так из обломанного сука изливалась кровь вместе с жалобами. Я остолбенело стоял, боясь пошевелиться, злополучная веточка выпала из моей руки. Наставник проговорил, обращаясь к дереву:

– Прости ты меня и его. Если бы он помнил, что написано в моей поэме, нам не пришлось бы подвергать тебя излишним страданиям. Но он должен был убедиться в невероятном, и я позволил ему причинить тебе боль. Теперь в утешение расскажи о себе – кто ты был и почему оказался здесь. Моему спутнику предстоит вернуться на землю, и он сможет поведать о тебе живым.

– Слова твои милостивы, – ответило дерево, чуть успокоившись. – Что ж, я расскажу свою печальную повесть, а вы, если сможете, пожалейте меня. Меня звали Пьетро делла Винья. Вы, наверное, слыхали обо мне: из безвестности я вознёсся в славу: стал нотарием и логофетом самого императора Фридриха (он, я слышал, теперь тоже где-то тут, горит в огненной гробнице). Император так доверял мне, что люди говорили, будто я владею двумя ключами: от сокровищницы Фридриха и от его сердца. Но меня погубила зависть – блудница вавилонская, чума и язва владычных дворцов. Меня обвинили в измене и заговоре, в намерении отравить государя. На самом деле отравой стала клевета завистников: она проникла в сердце императора. По его повелению я был ослеплён и брошен в темницу. Не вынеся горя и падения, я удавился в подземелье. И мучает меня не слепота, не боль и не позор, а невыносимая несправедливость. Корнями этого дерева, которым я стал, клянусь: в измене я неповинен! Умоляю: если тебе дано будет вернуться на землю, поведай всем обо мне! Скажи: я невиновен, я жертва клеветы!

Он умолк. Мы стояли молча. Наконец наставник проговорил мне:

– Скажи что-нибудь в ответ. Или спроси, если нечего сказать.

– Придумай ты, о чём спросить. Я не могу, мысли мои перепутались.

Тогда поэт заговорил снова, обращаясь к дереву:

– Нам жаль тебя. Этот человек не мёртвый, живой, и он непременно выполнит твою просьбу. Но и ты поведай нам: как погибшая душа превращается в то, что теперь мы видим? Как стали твои ноги корнями, а руки – корявыми сучьями? И случалось ли, чтобы душа освободилась из этого плена?

Дерево вздохнуло так глубоко, что, казалось, ветер пронёсся по лесу, зашелестел в вершинах. И в этом дыхании и шелесте услышалось:

– Вот что скажу вам. Как вылетит душа из тела, сама себя из обители выгнав, хватает её Минос и швыряет в седьмую пропасть. И падает она, и не знает своего места, здесь в лесу прозябает, как зёрнышко просяное. И вырастает ростком, и тянется одичалыми ветками кверху. Птицы-гарпии налетают, ощипывают с неё листочки, царапают, обрывают – больно ей нестерпимо, а прогнать их не может. Кровью и болью отчаяние истекает. Что ещё вам сказать, что ответить? Как и всем, будет дано нам обрести тела наши, наши одежды. Но облечься в них мы не сможем, ибо нельзя обладать тем, что сам у себя отнял. Здесь, в лесу безнадёжном, будут висеть тела наши на наших же ветках, треплясь на ветру, обдираясь об эти колючки.

Мы ещё прислушивались к шелесту дерева, ожидая, что поведает оно, но тут вдруг раздался шум, лай и треск, как будто охотник в сопровождении собачьей своры гнался за вепрем. Слева от нас из чащобы выскочили двое. Их голые тела были исцарапаны в кровь, они неслись стремглав, ломая ветви. Один из них вопил:

– Смерти мне! Смерти хочу, смерти!

Другой, догоняя, перекрикивал первого:

– Беги быстрее, Лано! Эх, жаль, не так скоро несли тебя ноги в битве при Пьеве!

От крика у этого второго перехватило дыхание, и он рухнул, припав к колючему терновнику, будто ища у него защиты. В этот миг из чащи с оглушительным лаем выскочили собаки, целая свора, чёрные, злобные, голодные. В несколько прыжков они настигли беглеца, накинулись на него, принялись остервенело трепать и рвать зубами его вместе с ветвями, за которые он уцепился. Во мгновение ока свирепые твари разорвали несчастного и растащили окровавленные куски и ветки по поляне – и разбежались, скрылись в чаще.

Вожатый крепко взял меня за руку и, не дрогнув, подвёл к кусту – тот выл и стонал, истекая кровавыми слезами:

– Якопо да Сант-Андреа! И тебя не спасли мои колючки, и меня ты заставил за свои грехи страдать!

Учитель вопросил, стараясь заглушить его стоны:

– А ты, кем ты был при жизни, бедняга?

Тот ответил сквозь рыдания:

– Не знаю, кто вы и почему пришли сюда видеть мои бесславные мучения и мои обломанные ветви! Соберите их, будьте милостивы, сложите у моих корней. Я жил в известном городе над Арно, где теперь молятся Иоанну Крестителю, а раньше поклонялись воинственному Марсу. Былой покровитель до сих пор мстит отвергнувшим его флорентийцам военными бедами. И вот я, боясь погибнуть на поле боя, взял и сам себя предал смерти в собственном доме. Подберите мои несчастные ветви!

14. Третий пояс. Огненные пески. Источник рек Преисподней

Я подгрёб разбросанные ветки и листочки к корням стонущего дерева, и мы пошли дальше.

Вскоре мы достигли черты, отделяющей второй пояс от третьего. Перед нами легла пустынная равнина. Лес, который мы преодолели, опоясывает её так же, как он сам опоясан был кровавой рекой. Мы остановились на опушке, озирая места новых казней. Всё пространство впереди было покрыто горячими песками, как в Нумидийской пустыне, через которую в древности пробирался с войском Катон.

Тот, кто прочитает об увиденном мною здесь, всю жизнь будет страшиться праведного гнева Божьего!

А увидел я в этой пустыне как будто стада скота – великое множество душ, обнажённых, рыдающих и завывающих на все лады. Многие из них валялись, тоскливо глядя вверх, туда, где нет неба. Другие сидели, ёрзая, обхватив колени, думая тяжкую думу. Третьи непрестанно ходили туда-сюда, взад-вперёд и по кругу. Этих бродячих было больше всего. Но громче и жалобнее других стенали распростёртые на песке. И на всю эту равнину сверху непрестанно падали дождём пылающие хлопья, как огонь, попаливший Содом. Как бывает в горах: тихий снег слетает из-под тучи – так тут языки пламени, кружась, достигали земли, наподобие горящей ветоши или вулканического пепла. Говорят, что великий Александр, пересекая знойные области Индии, увидел огонь, падавший с неба на его истомлённое воинство. Тогда он приказал своим бойцам затаптывать в землю пылающие градины, чтобы они не слились в единое пламя и чтобы им всем не сгореть. Но здесь сам песок загорался от падающего жара, воспламеняясь, как сухой трут. Раскалённая земля жгла этих несчастных снизу, заставляя их отплясывать безумную пляску, а сверху сыпались всё новые огни, причиняя мучительные ожоги, и они не успевали стряхивать с себя пламя.

Среди прочих, однако, я увидел одного человека, чей образ изумил меня.

– Учитель, – спросил я, – ты всё знаешь и всех смог одолеть, кроме тех демонов-привратников. Скажи, кто такой вон тот, что корчится на земле, но не вскакивает и не бежит, и не вопит, и во взгляде его столько ненависти и презрения?

Наставник не успел ответить: распростёртый понял, что я спрашиваю о нём, и воскликнул с яростью:

– Каков я был живой, таков я и здесь, дохлый! Если бы Юпитер по самую макушку завалил работой кузнеца, который куёт ему молнии вроде той, пронзившей меня в битве на Флегре… Да хоть бы он замучил всех рабочих Вулкана в кузницах Этны и засыпал бы меня своими стрелами – всё равно не дождётся от меня раскаяния и плача!

Тут мой вожатый заговорил с суровостью, какой я доселе не слышал в его голосе:

– Капаней! Всё ты не уймёшься! Поделом тебе мука: никакое наказание не сравнится с той гордыней, которой ты сам себя терзаешь!

И, обратившись ко мне, продолжил обычным своим мягким тоном:

– Он – один из семи царей, воевавших против Фив. Он всегда презирал богов, да и Единого Бога не боялся, и не молился никому, и никому никогда не был благодарен. За это теперь и мучается, сжигаемый собственной гордостью! Но пойдём вперёд. Только смотри, осторожно: не ступи на раскалённый песок!

Мы двинулись вдоль опушки леса, по зелёной кромке, не выжженной огненной вьюгой, и вскоре достигли места, где из чащобы выбегала небольшая речушка. Мне показалась она похожей на тот ручеёк, что стекает из горячих источников Буликаме, в заводях которого дозволено купаться блудницам. Берега и дно речки были каменисты, и я было решил, что нам удобно будет следовать вдоль неё. Но, приглядевшись, увидел, что течёт она багрово-красным кипятком.

– Среди всего, что я показывал тебе, – изрёк учитель, видя моё изумление, – среди всего невероятного, что ты видел с тех пор, как мы прошли врата, открытые для всех, – нет ничего более дивного, чем этот поток.

– Неужто так? – спросил я недоверчиво. – Почему же?

И учитель поведал мне вот что.

– Посреди моря лежит выжженная солнцем каменистая земля, именуемая островом Критом. Во времена, когда мир был ещё юн и невинен, там правил справедливый царь. И там есть такая гора Ида. Теперь она суха и пустынна, но некогда склоны её изобиловали реками и тенистыми лесами. Её-то избрала Рея колыбелью для своего сына Зевса: она прятала его в густых рощах от отцовской ярости, повелевала деревьям шуметь, чтобы младенца не выдал его плач. Там, на вершине горы, восседает великий старец. Спиной он обращён к Египту, лицом – в сторону Рима. Голова его – из чистого золота, руки и грудь – из самого высокопробного серебра, всё туловище до срама – из меди, а то, что ниже срама, – из закалённого железа, кроме только правой ноги: на неё не хватило железа, и она, как у Адама, из глины, только из обожжённой. И весь он, кроме золотой главы, покрыт сетью трещин, и из трещин, как из ран и царапин, сочатся кровавые слёзы, капают и стекают вниз, к подножию. Там, скапливаясь, они проточили себе путь внутрь горы и сквозь землю. И, проникая сюда, дают начало трём великим потокам Преисподней – Ахерону, Стиксу и Флегетону. И вот по этому руслу, как по желобку, стекают ещё ниже, в те глубины, глубже которых не бывает, и там образуют озеро Коцит. О нём пока рассказывать не буду – сам увидишь.

– Как же, – спросил я, – как получается, что эти реки текут из нашего мира, а увидели мы их только здесь?

– Потому что здесь всё устроено кругами, – объяснил он. – Мы сходим всё глубже и глубже, левой стороной, долгим кружным путём, а потоки – напрямик. Мы полного круга ещё не совершили. Да и вообще – что бы ты ни повстречал здесь необычного, не удивляйся.

– А где же Флегетон? Где знаменитая Лета? О ней ты вовсе не упомянул.

– Посмотри на эту красную кипящую воду – разве она не встречалась тебе раньше? Это и есть Флегетон. А что касается Леты – ты увидишь её. Но не здесь, в этой адской воронке, а в других местах. К её водам приходят те души, чья вина прощена и искуплена. Они окунаются в неё, смывая всю грязь своего прошлого. Но нам пора идти дальше. Следуй за мной – в сторону от леса. По этому бережку можно идти, не обжигаясь.

15. Вдоль кровавой реки. Неожиданная встреча с профессором

Мы пошли каменистой тропой вдоль русла. Пар от кипящего потока, сгущаясь в плотный туман, защищает эти места от огненного дождя, берега же тут укреплены каменными грядами наподобие плотин, устроенных фламандцами между Брюгге и Остенде, или тех стен, которыми жители Падуи защищают свои дома и посевы от весенних разливов Бренты. Уж не знаю, кто возвёл здесь эти сооружения, но сделаны они на совесть.

Мы порядочно отошли от леса (он еле был виден позади), когда новая вереница теней замелькала перед нами. Они понуро следовали вдоль плотины, озираясь и щурясь, будто глухою ночью в новолуние. Увидев нас, они принялись нас разглядывать так пристально, как старик портной разглядывает игольное ушко, прежде чем вдеть в него нитку. Внезапно один отделился от этой толпы, приблизился ко мне и, дёрнув за рукав, воскликнул:

– Вот так встреча! Какими судьбами?

Я узнал его. Хотя весь он был опалён и лицо его обуглено, но я узнал его! И проговорил с низким поклоном:

– Господин мой Брунетто, неужто и вы здесь!

– Да, увы, – услышал я в ответ. – Мой мальчик, ты не будешь против, если старик Брунетто попросит тебя отойти с ним в сторонку, побеседовать минутку-другую?

– О, конечно, почту за счастье, если только мой спутник позволит. Может быть, присядем вон на том камне?

– Ах, сынок, мне нельзя сидеть или стоять на месте: если кто из нашего стада остановится хоть на минуту, то будет за это принуждён лежать сто лет на раскалённом песке под огненным ливнем. Так что иди потихоньку, а я за тобой. Это ненадолго. Потом снова вернусь к той шайке, с которой осуждён вечно оплакивать свою грешную жизнь.

Сойти с тропы к нему на огненную почву я не рискнул, лишь, идя рядом, склонил пониже голову, слушая речь своего бывшего учителя, почтеннейшего нотария Брунетто Латини.

– Скажи мне прежде всего, – начал он с вопроса, – какая судьба, или рок, или чья-то воля свела тебя прежде смерти в Преисподнюю? И кто тот человек, твой проводник на здешних тропах?

– Там, наверху, – ответил я, – там, где светит солнце, я шёл, шёл и сбился с пути. Не достигнув ещё смертного возраста, оказался в лесу, откуда не было выхода. Тот господин нашёл меня и вывел оттуда. И теперь я следую за ним, куда он ведёт, потому что это путь к дому.

– Что ж, – сказал он задумчиво, – если будешь следовать за своей путеводной звездой, рано или поздно достигнешь врат славы.

Он умолк на мгновение, затем продолжил:

– Если я правильно оценил твой дар ещё там, при жизни, и если бы она, жизнь моя, не оборвалась так рано, я бы смог помочь тебе в твоих трудах и бедах. Но что поделать! Злобная и неблагодарная чернь, когда-то спустившаяся с гор Фьезоле и сделавшаяся народом Флоренции, потеснив благородных потомков римлян, эта вот публика ненавидит всякого, кто сделает ей добро. Ничего не попишешь, на ёлке не вырастут ананасы. Недаром по-итальянски говорят: «слеп, как флорентиец». Скупердяи, завистники и гордецы! Нечего тебе пачкаться об них. Изгнание тебе будет во благо: обе враждующие стороны будут вожделеть тебя, да только зелен виноград! Пусть фьезоланские свиньи хрюкают в своём хлеву, нечего метать перед ними бисер! Тебе суждено для всего мира взрастить пшеницу на поле, вспаханном древними римлянами.

На эту витиеватую, но радующую моё сердце речь я не мог не ответить так же торжественно:

– Ах, мессир, мы оба изгнанники: я – из родного города, вы (что куда хуже) из всеобщей нашей родины – жизни. Если бы молитвы мои были услышаны, это не случилось бы с вами столь безвременно. Ваш образ жив в моей памяти, и он всегда будет мне мил и дорог. Там, на земле, вы учили меня, как должен человек восходить к бессмертию, и я, когда смогу, возблагодарю вас перед всем миром. То, что вы предрекли мне сейчас, сохраню я в своём сердце вместе с иными пророчествами. И когда-нибудь, когда достигну чертога моей Госпожи, она, всеведущая, разъяснит мне их и всё как надо исполнит. Вам же признаюсь, что давно готов ко всем превратностям судьбы, лишь бы чиста была моя совесть. Так что пусть Фортуна вертит неустанно своё колесо, как садовник – мотыгу.

Тут и вожатый, шедший всё время впереди, вмешался в наш разговор.

– Хороший ученик, – сказал он, – тот, кто правильно повторяет.

Так мы и шли, продолжая беседовать. Я не мог не поинтересоваться у мессира Брунетто, кто были те души, его товарищи по несчастью.

– Кое-кого из них нужно знать, – ответил он, – про других лучше бы забыть. Вообще-то, всё это народ учёный, есть среди них и писатели, есть и из духовного звания… В общем, люди достойные. Но всех их сгубил один похабный порок, который и называть-то стыдно. Ну, вон тот, к примеру, – Присциан, грамматик из Цезареи, основоположник нынешней латыни; говорят, любил мальчиков. То же и Франческо д’Аккорсо, доктор права, ты должен помнить его по университету в Болонье. Где-то там, за их спинами, – епископ-извращенец (не буду называть его имени), самим слугой слуг Божьих[1] изгнанный из Флоренции, подальше с глаз, в глушь, в Виченцу, где и помер во грехе. Ах, милый мой, я бы и больше тебе порассказал про них, но наше время истекает. Вон уже видны новые столбы дыма: это летит сюда другая партия заключённых, с которыми нам нельзя встречаться. Прощай и помни о моей книге «Сокровища» – в ней дух мой ещё жив.

Он повернулся и бросился бежать так проворно, как победитель состязаний в Вероне мчится за своим призом – отрезом зелёного сукна.

16. У водопада. Снова соотечественники. Ещё один зверь

Впереди послышался гул падающей воды, подобный гудению пчёл в улье. Мы приближались к обрыву, где Флегетон низвергается в пропасть.

Очередная партия мучимых душ замелькала под жгучим дождём в отдалении от нас. Внезапно от неё отделились трое и помчались в нашу сторону. Их тела были сплошь изъедены огневыми язвами, малость подзажившими и свежепузырящимися. Окрик донёсся до моего слуха:

– Постой, подожди! Не с нашей ли ты родины? Одёжа на тебе флорентийская!

Учитель обернулся ко мне и сказал:

– Давай-ка остановимся. С такими персонами сто́ит быть повежливее. Если бы не эта огневая завеса, тебе первому следовало бы поспешить им навстречу.

Те трое уже приблизились к нам, подвывая и непрерывно кружась, как борцы на арене. Они отпрыгивали и наскакивали, наклонялись и распрямлялись, ворочали шеями, будто высматривая слабое место соперника, рыли раскалённый песок ступнями, так что их хоровод был бы даже забавен, если бы не был жуток в отсветах кружащихся огненных хлопьев.

– Приветствую тебя, кто бы ты ни был, – начал один из них. – Обстановка этого проклятого места не очень-то располагает к учтивым беседам. Но всё же ради нашей былой славы поведай: как удаётся тебе так уверенно топать живыми ногами по земле мёртвых?

От страха и сострадания ответ застрял в моём горле, и он продолжал:

– Нас трудно узнать, но не думай, тут не какие-нибудь оборванцы. Вот этот, по чьим следам я ступаю, хоть он гол и ощипан, как палёная курица, принадлежал к роду высокому и знатному: он из семьи графов Гвиди, внук самой Гвальдрады, и звали его Гвидо Гверра – славный был военачальник флорентийских гвельфов. А тот, что роет землю за мной, – Теггьяйо Альдобранди, мудрейший советник правительства Тосканы. Ну а я, изнывающий здесь в огненных язвах, – я был при жизни Якопо Рустикуччи, может, слышал? А теперь я здесь… И всё из-за жены: досталась мне гордячка и злая, довела до того, что я предался противоестественному разврату.

Услыхав такие имена, я чуть было не бросился к ним с объятиями, и, думаю, наставник не удержал бы меня, но страх сгореть заживо пересилил этот благой порыв. Переведя дух, я крикнул:

– Простите, синьоры, что не сразу ответил: боль при виде ваших страданий лишила меня дара речи. Да, я родом из той же страны, что и вы, и много слышал о вас, о ваших трудах и подвигах во славу неблагодарной родины. Я сейчас странствую через эти горькие места, чтобы добраться до сладостного сада, но пока что путь мой лежит вниз, в ещё более мрачные глубины. А ведёт меня этот благородный господин, мой наставник.

– Что ж, – ответил Теггьяйо, – пусть душа подольше продержится в твоём теле, и пусть слава твоя живёт на земле ещё дольше. Скажи мне, как там, в нашей стране, – обретаются ли там красота и доблесть, как прежде? Или они изгнаны из милой родины вместе с другими изгнанниками? Вот, недавно прибывший сюда, к нам, красавчик Гульельмо Борсьере (вон он, там, в толпе) такое рассказывает о земле нашей, что тошно слушать.

На эти слова я воскликнул, не удержавшись:

– О родина! Ты сама оплакиваешь себя! Тщеславные выскочки и неправедное богатство наполнили тебя гордостью и развратом!

Те трое переглянулись, как люди, получившие печальный, но ожидаемый ответ. Я услышал скорбные слова:

– Что ж, благодарим тебя! Горькая правда врачует лучше сладкой лжи. Так что, ежели суждено тебе выбраться отсюда к свету, если увидишь небо, а на нём волшебные звёзды и, глядя на них, воскликнешь: «Я был там!» – то не забудь о нас. Напомни людям о нашей участи.

Тут они развернулись и так стремительно помчались к своему отряду, будто вместо ног у них выросли крылья. Я не успел бы сказать «аминь», прежде чем они исчезли из виду. Учитель двинулся дальше, и я за ним, навстречу шуму водопада.

Вода уже грохотала так близко, что трудно было расслышать друг друга. Место это похоже на слияние потоков у Сан-Бенедетто в Апеннинах: небольшая, но бурная Аквакета свергается водопадом и, соединившись с другими речушками, образует широкое русло реки Монтоне. Как там оглушительно гремит водная стихия, так и тут багровый поток низвергался в бездну, заглушая своим рёвом всё на свете.

Я недоумевал, как мы сможем спуститься вниз, но у вожатого имелся на этот счёт некий план. Моя одежда была подпоясана толстой верёвкой – когда-то я думал с её помощью изловить пятнистого барса. По указанию учителя я снял с себя верёвку и подал ему. Он размахнулся и забросил конец далеко вниз, в гремящую пропасть. «Что бы это значило? – подумалось мне. – Чего он хочет? И почему так пристально вглядывается в дымящуюся пустоту?» Видя моё недоумение, учитель прокричал сквозь грохот водопада:

– Подожди немного, скоро кое-кто всплывёт из этого омута! Сам увидишь и удивишься.

Знаю, лучше помалкивать, чем вещать правду, в которую никто не поверит. Но тут я не могу умолчать. Клянусь своим повествованием (да не лишится оно, читатель, твоего внимания): я вдруг увидел, как из чёрной глубины всплыло нечто непонятное и устрашающее в своей бесформенности. Так всплывает со дна гавани водолаз, спускавшийся, чтобы освободить зацепившийся за камень якорь: разводит руками, поджимает ноги и становится похож на осьминога или краба.

17. Герион. Лихоимцы. Спуск в восьмой круг

– Вот он, зверюга с хвостом-тараном, дробящий горы, рушащий города и раскалывающий броню, как скорлупку! Вот он, провонявший весь мир своим смрадом!

С этими словами вожатый потянул на себя верёвку. Чудище поднялось ещё выше к краю обрыва, над которым пролегала наша каменистая тропа. Вот уже его голова высунулась из бездны, и грудь, и всё тело, только хвост остался в глубине, во мраке. Лицо его было обыкновенное человечье, даже благообразное, с правильными чертами и нежной кожей. Но от шеи вниз извивалось туловище змея; две косматые звериные лапы росли из плеч; спина, грудь, бока испещрены узором из язв и червоточин – пожалуй, ни турки, ни татары не ткут ковров пестрее, да и сама Арахна не изготовит такой причудливой ткани. Отвратительный зверь, воплощение лжи и обмана, уже до половины вытащил своё тело на камни, отделявшие огненные пески от обрыва, – как лодка, выброшенная на берег, или как хитрый рейнский бобр, приготовившийся удирать от охотников – обжор-баварцев. Теперь и хвост его стал виден: он извивался в пустоте, раздвоенный конец вздымался, подобно жалу огромного скорпиона.

Наставник сказал:

– Придётся подойти поближе. Эк разлёгся, мерзкая гадина! Но нам не обойтись без него.

Мы двинулись в сторону чудовища, вправо и вниз, стараясь не ступать на раскалённый песок и уклоняясь от огненных хлопьев. Пройдя шагов с десяток, я увидел фигуры людей: они сидели на песке у самого края пропасти.

– Пойди к ним, – сказал учитель. – Для полноты познаний о седьмом круге иди и разузнай, кто они такие и что с ними тут творится. Только недолго; а я тем временем договорюсь с этой тушей: нам пригодится его широкая спина.

Мы разошлись в разные стороны, и я не без трепета приблизился к самому краю, к последней черте нескончаемого седьмого круга.

Сидевшие там всё время ёрзали на горячем песке и размахивали руками, безуспешно отбиваясь от огненного града. Так собаки в летний зной то чешутся, донимаемые кусачими мухами и оводами, то вертятся, пытаясь словить слепня зубами. Сколько ни глядел я, знакомых лиц не увидел, но заметил, что у них у всех на шее висели мешочки или кошельки разного цвета и с различными изображениями. Каждый взирал на свой кошель и не мог оторваться, как коза от свежей травки. У одного на ярко-жёлтом мешочке красовался синий лев на задних лапах, герб рода Джанфильяцци; у другого кроваво-красная сума была отмечена фигурой гуся, белого, как сметана, – эмблемой семьи Убриаки. Наконец один из них, тот, у которого на голубеньком кошельке виднелось изображение дебелой свиньи, не отрывая взора от своего сокровища, заговорил, не переставая махать руками и подпрыгивать:

– Откуда ты взялся в этой дыре? Проваливай: нечего тут делать живому. Ну, уж раз ты здесь, так знай: я был из рода Скровиньи. Вернёшься на землю – передай: дорогой соседушка мой Виталиано скоро рядом сядет, для него заготовлено местечко. Без него мне скучно, я тут один падуанец среди флорентийских отбросов! Все уши мне прожужжали своим: «Приходи, вожак, приноси кошель с тремя козлорогими![2]» Это они поджидают предводителя своего, Джованни Буйамонте.

Произнеся эту ахинею, падуанец скроил рожу и высунул язык, как бычок, когда облизывает сопливые ноздри. Я поспешил прочь от компании ростовщиков. Наставник уже, должно быть, ожидал моего возвращения.

В самом деле: я застал его сидящим на хребте поганого змея. Завидев меня, он сказал:

– Ну, мой мальчик, теперь готовься. Наберись мужества. Отсюда вниз можно сойти только вот по такой лесенке. Садись-ка впереди меня, чтобы не пристукнуло тебя хвостом.

При этих словах меня прошиб озноб, как от гнилой лихорадки, и едва не отнялись ноги. Но твёрдый взгляд вожатого устыдил меня. Собравшись с духом, я влез на широченную чешуйчатую спину зверя. Мне хотелось одного: прижаться к наставнику, спрятаться в его объятиях, но голос мой пресёкся, я не мог вымолвить ни слова. Он сам подхватил меня, крепко обнял, прижал к себе и крикнул нашему необыкновенному извозчику:

– Трогай, Герион! Да смотри спускайся пологими кругами! Помни, кого везёшь!

Как корабль отваливает от берега, так зверочеловек плавно отчалил от каменистого края обрыва. Развернувшись в воздухе, он двинул хвостом подобно угрю, удирающему от выдры, загрёб воздух лапами и понёсся по спирали вниз.

Думаю, что такого страха не испытывал и Фаэтон, когда, выпустив вожжи и опаляя небо, полетел с небес на землю, да и бедняга Икар, когда почувствовал, что на спине его плавится воск и отваливается оперение. Невозможно передать ужас падения в пустоту: ничего кругом, не за что уцепиться ни рукам, ни взору. Только маячит впереди спина зверя, низвергающегося в тёмную пропасть. Только ветер бьёт откуда-то снизу, залепляя глаза и уши.

Но вот я заслышал справа от нас устрашающий гул как бы гигантского водоворота. Совершив усилие, я открыл глаза и глянул вниз. Дыхание перехватило при виде бездны. Там горели огни без конца и края, оттуда доносились неисчислимые вопли. Сжавшись в комок, я невольно зажмурился. А когда снова разлепил веки, то увидел и всем телом ощутил стремительное снижение. Наш извозчик кругами спускался ко дну пропасти. Так охотничий сокол, долго паривший в воздухе, высматривая добычу, вдруг слышит призыв сокольничего и, кружась, слетает на землю, злой и голодный.

Герион нехотя приземлился у подножия обрушившейся скалы и, ссадив нас, тут же умчался, как стрела, выпущенная из гибкого лука.

18. В начале восьмого круга. Злодеямы. Сводники, льстецы, обманщики

Есть в глубине Преисподней такие ложбины – их называют гореноры, или злодеямы, – они как огромные траншеи, выдолбленные в камне, и ограждены поверху каменными грядами. А за ними, в самой середине кругообразной равнины, зияет широкий и глубокий провал, подобный колодцу. Всё пространство между провалом и подножием неприступного скалистого обрыва разделено десятью кольцевидными злодеямами. Подступы к ним похожи на предполье крепости: изрыты рвами и перегорожены валами. И как к крепости через рвы и валы ведут мосты и пандусы, так здесь от отвесной стены к провалу тянется каменистая тропа.

Спрыгнув со спины Гериона, мы двинулись по одной из гряд. Тропа уводила нас влево. Не успели мы отойти и на сотню шагов, как моему взору предстали новые страсти, как бы тюремные застенки, в которых орудуют бесчисленные палачи. Справа от нас показалась впадина – первая злодеяма. По её дну перемещались обнажённые человеческие фигуры. Они двигались двумя рядами: один – в том же направлении, что и мы, только быстрее, другой – навстречу. Ни дать ни взять толпы паломников в Риме в год Юбилея, на мосту через Тибр: так же точно текли они навстречу друг другу, от Святого Петра к Святому Павлу и обратно, в надежде получить индульгенцию. Те, что теснятся справа, с мольбой поднимают взоры к замку Святого Ангела, которые слева – глядят на вершину Капитолийского холма.

Но здесь взгляды грешников упирались не в зеленеющие склоны холмов и не в островерхие храмы, а в мрачные утёсы, окружающие их юдоль. На утёсах, как на вышках тюремных оград, высились надзиратели – рогатые черти, вооружённые длиннющими бичами. Они поминутно взмахивали своими орудиями и со всей силы лупили то одного шествующего, то другого пониже спины. Получив удар, грешник подпрыгивал с неимоверной резвостью и потом уж бежал бодрее, пытаясь избавиться от нового гостинца.

Вглядываясь в искажённые лица грешников, я вдруг приметил одно, показавшееся мне знакомым. Приостановившись, я указал на него учителю:

– Вон того я, кажется, видел где-то.

Бичуемый заметил, что мы смотрим в его сторону, и попытался скрыть лицо, согнувшись в три погибели, но я уже узнал его.

– Эй, синьор! Который уткнулся в землю! Зря прячетесь.

Он поднял взор. Я не ошибся.

– Если меня не обманывают глаза, ваше имя – Венедико деи Каччианемичи из Болоньи. Как вы оказались в этой яме, мессир? Вы, правда, были любитель острых блюд, но здешние приправы даже для вас слишком жгучи.

– Не хотел, чтобы меня видели, – донёсся снизу его глухой голос, – и не хотел говорить. Но раз уж ты меня узнал, что скрывать. Да, я был в славе и почёте на земле, и не без моего участия тебя и твоих друзей выгнали вон из Флоренции. Мне не повезло в одном: в молодые годы я обманом продал свою сестру Гизолу, прозванную Прекрасной, для утех этому зверю, маркизу Обиццо (он, говорят, теперь варится в кровавой реке). Что делать, мне нужны были деньги…

Он облизнул запёкшиеся губы и торопливо продолжил, пользуясь минутной передышкой:

– Да не один я здесь болонец: тут наших много, так много, что меньше народу говорит на болонском наречии на берегу Рено, чем в этой яме. И всё по причине нашей родной болонской жадности, будь она…

Договорить он не успел: рогатый чёрт, размахнувшись, влепил ему кнутом, прикрикнув:

– Чего встал, сводник, шкура! Здесь нет тебе девок на продажу!

Грешник с воплем исчез из виду. Я догнал своего спутника. Мы приблизились к высокому утёсу. Через его вершину, как по мосту, пролегала тропа. Поднявшись по ней, мы увидели в скале под нами проход, по которому гнали бичуемых.

– Остановимся тут, – сказал вожатый. – Вглядись в лица этих, которые под нами. Они шли параллельно нашей дороге, ты их видел только со спины.

Мы глядели на очередную партию гонимых, как с моста глядят на лодки, проплывающие по речке. Бичи то и дело щёлкали по спинам.

– Взгляни на того верзилу. – Учитель, не дожидаясь моего вопроса, указал на одного. – Он шагает, глядя перед собой, и в глазах его ни слезинки. Даже тут в его внешности сохранилось нечто царственное! Это ведь Язон собственной персоной. Тот самый, который хитростью и силой отобрал руно у жителей Колхиды. А на пути туда довелось ему попасть на остров Лемнос. Тамошние женщины были столь самостоятельны и энергичны, что истребили всех своих мужчин. Правда, другие говорят, что мужчины стали гнушаться ими и за это поплатились жизнью. И его бы ждала такая же участь, но он сладкими словами и признаниями в вечной любви растопил сердце царицы их Гипсипилы, соблазнил, а потом бросил её на сносях и взял в жёны колхидянку Медею. Вот за такой обман он и попал сюда. Да ещё и за Медею, потому что её он тоже потом бросил. В этой яме – все такие же обманщики.

Вскоре мы подошли к тому месту, где наша тропа, пересекая гряду, образовывала нечто вроде арки над следующим рвом. Тут в ноздри нам ударила отвратительная вонь, и до слуха донеслись странные звуки: стоны истязаемых душ смешивались с каким-то фырканьем и плеском. Склоны ямы были покрыты чем-то похожим на бурую плесень от густых и едких испарений, поднимавшихся снизу. Чтобы разглядеть что-нибудь сквозь этот туман, да и чтобы вонь не так мучила, нам пришлось забраться на самую вершину скалистой арки. Глянув оттуда вниз, я увидел в глубине озеро нечистот, как в огромной выгребной яме. В это дерьмо были погружены люди, множество людей. Приглядевшись, я узрел одну голову, то выныривающую из вонючей жижи, то погружающуюся обратно. Голова была так перемазана, что невозможно было понять, мирская ли она или духовная, с тонзурой. Вынырнув в очередной раз, голова крикнула мне:

– Ну что уставился? Что, завидно? Пялься на других подонков.

– Да я вроде знаю тебя! – крикнул я в ответ, стараясь не задохнуться. – Правда, в последний раз видел тебя с сухими волосами. Ты ведь Алессио Интерминеи из Лукки.

Услышав мои слова, он хлопнул себя по башке и возопил:

– Лесть, лесть и обман свели меня в эту мерзкую прорву! Лестью был полон мой рот при жизни, как теперь дерьмом!

Он снова исчез в смрадной пучине, будто кто утащил его за ноги. Тут вожатый сказал мне:

– Ну-ка, посмотри в ту сторону. Вон там, чуть правее и ниже. Видишь девку с растрёпанными волосами? Вся в дерьме и чешется, и то приседает, то пытается выскочить из вонючей каши. Это Таис Афинская, известная обманщица. Она крутила ещё с Александром Великим, потом с его другом Птолемеем. Как-то раз один влюблённый в неё дурак вопросил: «Ах, Таис, ты в самом деле любишь меня больше всех на свете?» Она, глядя на его тугой кошелёк, ответила: «Конечно, дорогой, больше жизни!» И за это враньё оказалась там, где оказалась.

19. Третья ложбина. Папы-святокупцы

Ах ты, Симон Волхв, отвергнутый апостолом Петром, но проникший в сердца многих его преемников! Протрубит труба и над тобой, и над всеми возжелавшими за золото и серебро покупать и продавать дары Святого Духа! Таковых воров-святокупцев, расхитителей-богопродавцев встретили мы в третьей из жутких ям, оказавшихся на нашем пути.

И велик Ты, Господи: вся Премудростию сотворил еси! На земле, на небесах и в подземных безднах всё устроено непостижимым искусством Твоим к торжеству правды и справедливости!

Мы поднимались по тропе над отвесной скалой. Ограждаемая ею ложбина была похожа на огромную свежевыкопанную могилу. Глянув вниз, я увидел, что мертвенно-бледный камень стенок и дна испещрён одинаковыми круглыми дырами. Издали трудно было определить их размеры; пожалуй, они не шире тех гнёзд, которые в дивном нашем флорентийском баптистерии Иоанна Крестителя устроены для купелей. (Несколько лет назад, в бытность мою во Флоренции, я порушил одну такую, спасая тонущего в ней, и вот теперь скитаюсь. Пусть это станет для всех уроком.) Приглядевшись, я увидел, что из дыр торчат человечьи ноги, от пяток до колен, ступни же пылают огнём, как хорошо промасленные факелы. Терзаемые пламенем конечности дрыгались во все стороны, как верёвки на ветру, едва не выворачиваясь из суставов. Одна пара ног брыкалась усерднее других, будто в бесовской пляске, и пламя вокруг полыхало особенно ярко.

– Кто это? – спросил я. – Что это его так корёжит?

– Давай спустимся вниз, сам обо всём расспросишь.

Учитель крепко обхватил меня и, держась левой кромки обрыва, свёл вниз, на самое дно впадины. Всё оно было усеяно чёрными норами. Осторожно ступая между ними, мы направились к отверстию, над которым трепыхались ноги того самого грешника. Я подошёл поближе, насколько позволяла его огненная пляска.

– Не знаю, кто ты, человек, и почему тебя вверх тормашками засадили сюда, словно сваю. Если можешь, откликнись.

Я прислушался, как прислушивается, наклоня ухо, священник, пришедший исповедовать приговорённого к закапыванию живьём вниз головой (так казнят у нас особо свирепых убийц и разбойников): смертника уже засунули в яму, но тут он завопил о нераскаянных грехах, надеясь на минуту-другую отсрочить лютую погибель; и теперь бормочет что-то снизу, а падре слушает.

– Ага, это ты, Бонифаций! – донеслось из глубины, как из трубы. – Ты уже здесь! Как скоро! А предрекали, что ты ещё несколько лет протянешь! Ну что, насытился ты приданым Невесты Неневестной? Обманом обручился с ней, осквернитель Девы!

Я молчал, недоумевая, что ответить на эти странные речи. Учитель прервал моё смущение:

– Что растерялся? Скажи ему: «Я не тот, за кого ты меня принимаешь».

Я крикнул эти слова вглубь норы. Торчащие ноги горестно задёргались. Из глубины прозвучал тяжкий вздох, и тот же голос произнёс разочарованно:

– Тогда что же ты меня тревожишь своими расспросами? Если уж тебе так охота знать, кто я такой, если ты ради этого слез оттуда сюда, так знай: я носил папскую мантию и был из медвежьего рода Орсини. Всюду я, где мог, пристраивал своих сородичей-медвежат. И столько церковной казны уложил в свой кошель, что теперь меня самого запихали в этот тесный кошелёчек. Однако ж я тут не первый: подо мной засунуты мои предшественники в симоновом грехе. И я сам провалюсь туда же, когда спихнёт меня тот, за кого я тебя принял: слуга слуг Божьих Бонифаций Восьмой. Жаль только, что он проторчит тут, жаря пятки, не так долго, как я. Скоренько за ним последует ещё худший осквернитель Святого престола, пастух с французских пастбищ, разрушитель тысячелетнего права, прихлебатель короля Франции[3]. Он-то и прикроет нас и закупорит собою эту дыру.

Слова эти возмутили моё сердце, и я не удержался от ответа, может быть, дерзкого и многословного, но искреннего:

– О недостойный наследник святого Петра! Скажи, какого вознаграждения пожелал Господь от апостола, когда вручил ему ключи Царствия? Только одного: «Следуй за мной». И ни Пётр, ни другие апостолы не потребовали денег у Матфия, когда избрали его на место отпавшего Иуды. Так что торчи, где торчишь, – поделом тебе! Прячь хорошенько в своей норе грехом добытые деньги, на которые ты хотел купить дружбу короля Карла. О, если бы не удерживало меня уважение к священным ключам, которыми ты владел при жизни, я бы ещё много тебе наговорил. Жадность таких, как ты, помрачает свет; она унижает добрых и возвышает злых! Это о вас, продажные пастыри, пророчествовал Иоанн Богослов в видении о Вавилонской блуднице! Как она блудодействовала с царями, так и вы; и как она сидела на звере семиглавом, десятирогом, так и ваше святотатство о семи головах и о десяти рогах! Вы сотворили себе кумиры – золотые и серебряные монеты – и тем только отличаетесь от нехристей-магометан, что у тех один Бог, а у вас – тысячи! О великий царь Константин, посмотри, какое зло пошло от тебя – не от праведного твоего обращения ко Господу, а от того дара – светского скипетра, который ты по щедрости своей вручил римскому первосвятителю!

Я всё не мог угомониться, а тот, торчащий из норы, ещё отчаяннее дрыгал ногами – то ли от злости, то ли от угрызений совести. Впрочем, моему вожатому, кажется, понравилась моя речь: он слушал с довольным видом. Когда же негодование моё наконец иссякло, он привлёк меня к себе и, подхватив на руки, вынес обратно, на самый верх каменной арки. Там поставил меня на краю дикого утёса, с которого открылась моим глазам следующая низина.

20. Четвёртая злодеяма. Прорицатели, вещуны, кудесники

И я увидел новые мучения.

Я увидел в кругообразной ложбине приближающийся строй тёмных фигур. Люди шли мерно и, как мне издали показалось, торжественно, как ходят у нас во время похоронных шествий и церковных процессий. Но неестественно выглядело соединение голов с телами. Я таращился, не веря собственным глазам. Их головы были свёрнуты на спину, лица обращены точнёхонько назад. Шли они, не видя пути, как бы пятясь, отчего их шествие казалось торжественным. В самой мрачной больнице среди скрученных параличом я не видал ничего подобного. Многие из них рыдали, как на настоящих похоронах, и слёзы текли по их спинам, сливаясь в ручеёк меж ягодицами. Увидав такое, я сам не мог удержаться от слёз и, отвернувшись, прижался лбом к холодной шершавой поверхности скалы.

Однако наставник, вместо того чтобы посочувствовать, обратился ко мне сурово и насмешливо:

– Ты добрался до этих мест, и ты всё ещё такой дурак? Неужто ты до сих пор не понял: здесь милосердие живо, если оно умерло. Тот, кто искажает своими чувствами правосудие Божие, становится соучастником преступления. Неужто ты хочешь присоединиться к этим? Погляди, кто они такие.

Пристыженный и испуганный, я отлепил голову от камня, а учитель продолжал, указывая то на одного, то на другого:

– Вот этот – гадатель и прорицатель: он силился увидеть то, что ждёт его впереди, а теперь принуждён вечно глядеть назад, и спина у него на груди, а грудь на спине. Когда во время битвы под Фивами в него ударила молния и под его колесницей разверзлась земля, фиванцы насмехались со стен: «Куда провалился, Амфиарай? Не бросай поле боя, нам без тебя будет скучно!» А он летел в тартарары, пока не рухнул под ноги Миносу, а тот зашвырнул его сюда. А вот – известный вещун Тиресий. Однажды, в молодые годы, он увидел змей, сплетшихся в любовном экстазе, стукнул их посохом, желая сам стать змеем, но вместо этого превратился в женщину и семь лет ходил без бороды и мужских признаков, зато с женской грудью и прочим, пока снова не встретил тех змей, прикоснулся к ним – лишь тогда ему был возвращён мужской облик. А вон, тычется ему в брюхо своей задницей: это Аррунт, этрусский оракул из Луни, с тех гор, где добывают каррарский мрамор. Он жил там в пещере, и сколько хотел гадал по звёздам да созерцал морские дали, пока не впутался своими предсказаниями в войну между римскими триумвирами. Ну и напророчил так, что поверившие оказались в дураках. А та, которая прикрывает грудь и срамные части распущенными волосами, – она та самая, от чьего имени произошло название моего родного города.

Тебе это, наверное, интересно, послушай. Её звали Манто, и была она дочь Тиресия и тоже прорицала в Фивах, городе Вакха. А когда Фивы подверглись разорению, она бежала оттуда и долго скиталась по свету, пока не забрела в наши края. Есть там такое озеро, высоко в Альпах, в сторону Тироля; называют его Гарда, или Бенако. В него сливаются воды тысячи рек и ручьёв; посередь того озера – остров, а на острове – храм; им правят владыки трёх городов: Тренто, Брешии и Вероны. А из озера возле крепости Пескьера изливается один поток – река Минчо. Она течёт меж полей и пастбищ до самого Говерноло, где впадает в По. Недалеко от её устья есть низина. Весной река разливается там, образуя болото. Проходя эти края, Манто нашла безлюдный островок среди топей, там и поселилась: она ведь была чародейка, да к тому же поклялась оставаться девственницей, поэтому искала уединённое местечко. Там она прожила остаток жизни, там и умерла. После её кончины собрались жители окрестных селений на это место: оно удобно для обороны, окружено со всех сторон рекой и болотами. Вот они, недолго думая, основали город прямо на ведьминых костях и назвали её именем – Мантуя. Город вырос и был многолюдным в мои времена и позже, до тех пор, пока доверчивый граф Казалоди не уступил власть обманщику Пинамонте: с тех пор город захирел. Таково происхождение моей родины.

Я выслушал этот рассказ, хотя внимание моё невольно отвлекалось на другое.

– Учитель, – сказал я, – в твоих словах истина, и всё, что кроме них, – прах и пепел. Но скажи мне про тех, проходящих под нами: может, среди них есть ещё кто-то, достойный внимания?

Он как будто очнулся от сна воспоминаний и вновь принялся показывать и рассказывать, теперь уже кратко:

– Вон тот, у которого бородища покрывает половину спины, – это Эврипил, о котором я писал в своей поэме, ты знаешь. Когда ахейцы ушли на войну с троянцами и Греция обезлюдела так, что мужской пол остался лишь в колыбелях, случилось так, что корабли их долго не могли выйти в море из Авлиды. Этот самый Эврипил вместе с авгуром Калхасом нагадал ахейским вождям, когда им поднимать якоря, – отсюда и произошли все бедствия этой войны. А тот, щуплый, рыжий, – Микеле Скотто, шотландец, императорский астролог, магистр магии и дуремагии. Тот – Гвидо Бонатти, тоже астролог. Тот – Асденте, сапожник из Пармы, сделавшийся прорицателем; он рад бы вернуться к шилу и дратве, да поздно: теперь уже не покаяться. Ну, а это всякие глупые бабы, превратившие веретено, челнок и иголку в колдовские снадобья: шептали, заговаривали, снимали сглаз да наводили порчу, в общем, творили всякие кривые дела, вот и вывернули себе шеи наизнанку. Но хватит: нам пора идти. На небосводе, который отсюда не виден, месяц уже, должно быть, сошёл к западному морю где-то там, над Севильей. Полнолуние минуло, и нам надо спешить.

Так он говорил, а мы шли всё дальше и дальше.

21. Пятая злодеяма. Встреча с чертями

Мы шли вверх и вниз и вели таинственную беседу.

И вот – вершина очередной каменной дуги, пересекающей следующую злодеяму. Я готов был узреть новые страсти, услышать стенания и тщетные жалобы грешников – но, глянув вниз, поначалу не увидел ничего. В глубокой лощине было черно. Хорошенько приглядевшись, я понял: там кипит работа, как на верфях в венецианском Арсенале: одни корабли строятся, другие на ремонте; в котлах варят смолу для заливки покорёженных днищ; здесь конопатят борта, тут заклёпывают носовой таран, там доделывают корму; мастера обстругивают рубанками вёсла, другие свивают канаты, третьи латают паруса и расправляют их, прежде чем закрепить на реях. А чернота происходила оттого, что на самом дне ямы кипело и пузырилось озеро густой смолы. Пузыри вздымались и лопались, выпуская едкий пар; брызги летели вверх, так что стены ямы были кругом облеплены вязкой чёрно-бурой массой.

Я всё ещё пялил глаза, пытаясь разглядеть, что там происходит, как вдруг наставник с криком «Берегись, берегись!» схватил меня и прижал к себе. Я только успел глянуть назад – и обомлел: прямо на нас по камням скакал, растопырив перепончатые крылья, огромный чёрт свирепого вида. На его костлявом плече болтался грешник; чёрт придерживал его за лодыжки.

– Эй, когтедёры, ловите! – проорал он вниз. – Вот вам староста Святой Зиты в Лукке. Окуните, пусть побулькает, а я погнал обратно: там ещё полно таких!

Он скинул грешника с плеча, и тот покатился кубарем по обрывистому склону. Чёрт погнался за ним, пиная, как мячик, и выкрикивая на ходу:

– Все там продажные твари! Один у них честный, да и тот Бонтуро! За деньги чёрное объявят белым!

Ударившись в последний раз о камень и подпрыгнув, грешник ухнул в кипящую смолу, погрузился в неё с головой и через мгновение всплыл с выпученными глазами. Тут из-под каменной арки, как беспризорники из-под моста, высыпали разномастные черти с баграми и крючьями в лапах.

– Окунись, окунись! – визжали они. – Поплавай, поплавай! Тут тебе не в ризнице под образами! Тут тебе не на пляже в Серкио!

Острыми крючьями на длинных древках черти подцепили его с разных сторон и принялись заталкивать вглубь, как поварята заталкивают кухонными вилками мясо в бульон, чтобы оно хорошенько проварилось. При этом они продолжали издеваться:

– Спляши, цыганская рожа! Попробуй обжулить нас, если получится!

Учитель мой осторожно огляделся и произнёс тихо:

– Ну-ка, спрячься за тот камень. Я пойду переговорю с ними. Смотри: что бы там мне ни наболтали, ты сиди молча. Не бойся: я тут бывал, мне известны их повадки.

Он решительно зашагал вперёд и спустился по мосту на тот берег (шестой на нашем пути). Завидев его, черти с рыком и лаем кинулись навстречу, как собаки на бродягу, размахивая своими крючьями; казалось, они разорвут его на части. Возглас учителя, однако, остановил бешеную стаю:

– А ну, посмей кто-нибудь меня тронуть! Уберите-ка ваши колючки. Пусть выслушает меня, который у вас старший.

Бесы остановились в нерешительности.

– Эй, Горехвост! Иди сюда, тебя кличут! – послышались голоса.

Толпа расступилась, и вперёд выступил крупный чёрт начальственного вида. Подойдя к Вергилию вплотную, он заговорил хриплым голосом:

– Ну? Чего тебе надо?

– Здоро́во, Горехвост! Неужто ты думаешь, что мне бы удалось явиться пред твои светлые очи без воли Того, Кому всё позволено? Так что лучше тебе пропустить меня, а со мною ещё кое-кого. Там, наверху, желают, чтобы я провёл его этим тернистым путём.

Старшину чертей, как видно, крепко озадачили эти слова. Выпустив из лап багор, он обернулся к своей братии:

– Не трожь его!

Пока те совещались, учитель обратился в мою сторону:

– Выходи! Хватит прятаться. Ступай сюда.

Я выбрался из-за камня. Но не успел сойти вниз, как черти всей толпой двинулись прямо на меня. Стало жутко. Так, наверное, чувствуют себя воины сдавшейся крепости, когда выходят на капитуляцию. Договор-то договором, но вот выступили они из-под защиты крепостных стен, а кругом множество вооружённых и обозлённых врагов… Я всем телом прижался к вожатому, как к единственной защите, не спуская при этом глаз с бесовских рож и когтей.

Черномазые остановились в нерешительности, однако держали крючья наизготовку.

– Что, ребята, пощекотать ему багром спинку? – вопросил один из них.

– Давай, давай, попотчуй! – послышались голоса.

Неизвестно, чем бы это кончилось, но толстый чёрт, с которым беседовал учитель, повернул рыло в сторону своих и прикрикнул:

– А ну, смирно! А ты, Шкуродёр, заткнись!

И, обращаясь к нам, проговорил малость повежливее:

– Вот что я вам скажу. Дальше вам будет этой тропой не пройти. Следующая арка рухнула, её обломки валяются на дне ущелья – можете посмотреть. Если уж вам так приспичило идти, то во-он по тому гребню. Там перескочите на следующий утёс, увидите.

И как бы нехотя добавил:

– Вчера, пятью часами позже нынешнего часа, исполнилось ровно 1266 лет, как рухнула эта дорога. Нас изрядно тряхануло тогда… Да… Ну вот что: я пошлю туда кой-кого из наших, пусть проверят, не повылезали ли там эти, которые в смоле. А заодно и вам путь укажут. Не бойтесь, они вас не обидят.

И, снова повернувшись к хвостатой толпе, принялся отдавать распоряжения:

– Косорылый и Баба! Ну-ка, два шага вперёд! И этот, как тебя, Сучий Потрох! Ты, Борода, будешь старшим по команде! Позовите-ка ещё мне Шило-в-жопе, Дракончика, Кабана и Хрена Собачьего! Кого ещё? Хорёк и Дёрганый! Всё, хватит. Готовы? Слушай мою команду! Идти к дальней яме, осмотреть вокруг, чтоб был порядок! Этих довести в целости и сохранности! Всё ясно?

Пока поименованные выбирались из толпы и совещались перед дорогой, я заговорил на ухо вожатому:

– Учитель! Вид-то у них жутковатый! Зачем нам идти с ними? Ты ведь сам знаешь дорогу. Ей-богу, опасно: смотри, они уже скалятся на нас, и взгляды у них недобрые!

– Не робей, – ответил он так же тихо. – Пусть строят рожи, нам не страшно! Это они зарятся на ту публику, что плавает в смоляном корыте.

Черти выстроились и зашагали гуськом по каменной гряде влево. При этом они высунули языки и сделали равнение на командира, а тот наклонился и испустил из задницы звук походной трубы.

22. Мздоимцы в кипящей смоле. Драка чертей

На своём веку я видывал всякое. Видывал кавалерийские роты, гордо гарцующие на параде, бодро выступающие из лагеря, грозно начинающие атаку и в панике удирающие с поля боя. Помню и походы, и набеги, и турнирные сшибки – под барабанный бой, под звон колоколов, при пении труб и при набатах с городских башен. Но никогда в жизни ни дома, ни в чужих землях не доводилось мне наблюдать такое дикое шествие под такую причудливую музыку!

Итак, мы шагали в компании десятка чертей. Весёленькое общество! Но, как говорится, в церкви с праведниками, в кабаке с пьяницами. Вскоре я пообвык и вновь принялся вглядываться вглубь ложбины, где в пузырях кипящей смолы кувыркались чьи-то фигуры. Перед непогодой на море возле носа корабля выпрыгивают из воды дельфины и, мелькнув плавником, исчезают в зелёных волнах. Так и здесь из клокочущего вара выставлялась то одна спина, то другая и тут же скрывалась. Ища минутного облегчения, высовывались грешники и прятались от ещё худшей участи. Края смоляной ямы были похожи на берега придорожной канавы в погожий весенний полдень: как лягушки сотнями вылезают на солнышко, морды наружу, брюхо и лапы в воде, так тут повсюду торчали грешные головы и плечи. Сто́ит, однако, квакушкам завидеть путника или заслышать его шаги, они проворно ныряют в тину; так и тут: при появлении нашего отряда высунувшиеся исчезали в пучине.

Впрочем, везло не всем.

Один из грешников чуть замедлил, не успел скрыть вихры в чёрном вареве (как бывает: одна лягушка нырнула, а другая застряла). Тот чёрт, что был к нему ближе других, по имени Сучий Потрох (я уже выучил, как кого звали), мгновенно вскинул багор, зацепил зазевавшегося за спутанные просмолённые космы и, словно водяную крысу, вытащил на берег.

– Эй, Хорёк, – прорычал он, – тащи его! Дёрганый, погладь-ка его коготками по спинке да сдери с подонка шкуру!

– Сдери, сдери шкуру! – завопили они все вместе на все лады.

Я бросился к учителю:

– Кто это? Узнай, если можешь. А то они сейчас разорвут его на куски!

Наставник решительно растолкал разъярённых бесов и обратился с расспросами к простёртому на берегу. Тот отвечал, не в силах подняться, лишь вытягивая шею навстречу своему временному избавителю:

– Ох! Сам-то я из Наварры. Мамаша родила меня от мерзавца, да и отдала в услужение. Служил я одному сеньору, другому, долго ли, коротко – попал к королю Тебальдо. Ну, там мне оказалась лафа: король-то добрый да простоватый. Вот я вертел им, как хотел, да всласть наживался… Хорошее было времечко! Вот за это теперь варюсь в этой дряни.

Но черти уже очухались. Тот, которого звали Кабан, подскочил и с размаху воткнул свои здоровенные кабаньи клыки наваррцу в бок, как вилку – в кусок мяса. «Попалась мышка кошке!» – подумал было я. Однако Борода, который у них за старшего, оттолкнул клыкастого и, встав над грешником, прикрикнул:

– Всем смирно! Не трожь без команды!

И, обернувшись к учителю, промолвил:

– Допрашивай его, если нужно. Только поскорее, пока ребята терпят.

Мой вожатый продолжил как ни в чём не бывало:

– Ну-ка, расскажи теперь о своих приятелях. Там с тобою не варится ли кто-нибудь из итальянцев?

– А как же, – продолжил грешник, чуточку отдышавшись, – только что тут валялся рядом один такой. Он-то успел занырнуть, а я – нет, вот теперь и маюсь…

Договорить ему не удалось. На сей раз не выдержал Шило-в-жопе.

– Сколько можно ждать? – заорал он и с такой силой дёрнул грешника когтями, что выдрал из плеча кусок мяса.

В тот же миг Дракончик цапнул за ногу, остальные придвинулись, протянули когти. Но старшой остановил их угрожающим рыком, и мы получили возможность продолжить милую беседу.

– Так ты говоришь, был тут с тобой итальянец? – вновь заговорил учитель. – Кто таков?

Грешник отвечал, пытаясь зализать рану:

– Да брат Гомита из Галлуры… Мешок с дерьмом!.. Тот, который поймал врагов своего господина, а потом отпустил их за хорошую взятку… И те были счастливы, и он доволен, а теперь здесь плескается… Да уж, жулик был отменнейший. Ему под стать ещё один – Микеле Цанке: пусть поцелуются в этой жиже. Тот тоже сардинец, из Логодоро, вот они всё и треплются про свою Сардинию… Эх, я бы ещё вам разного порассказал, да гляньте, он уже скалит клыки! Ну как кинется да почешет мне шкуру!

В самом деле, Сучий Потрох, незаметно подсунувшись, разминал когти, жадно глядя на нашего собеседника, так что командиру пришлось прикрикнуть:

– А ну, отвали, цапля! Ишь, навострил клюв!

– Ежели вам чего от меня надобно, то скажите этим, чтобы убрали подальше свои крючья. А я вам назову ещё кой-кого – из ваших ломбардцев и тосканцев. А коли хотите, и покажу: только свистну – и они выплывут как миленькие! Или, ещё лучше, нырну-ка я за ними! Да я вам их сколько хотите вытащу!

– Во хитрюга! – вскинулся Хрен Собачий. – Это он мозги пудрит, чтобы только занырнуть да от нас смыться!

– Ой, ой, – заюлил наваррец, – подумаешь, хитрость! Да вам же лучше: я вместо одного себя десяток других вам на потеху выведу!

Пузатый чёрт, которого называли Бабой и которому уже давно не терпелось, оборвал эти разглагольствования:

– Ну, ты, коли попытаешься удрать, так у меня не зря крылья! Выдерну тебя из смолы да зашвырну на ту скалу. Будет ребятам игрушка!

Все черти повернули рожи в ту сторону, куда махнул крылом Баба. Тут наваррец, поняв, что за ним никто не присматривает, прыгнул, как жаба, с берега в кипящую смолу – и был таков.

Черти загалдели, бранясь страшной бранью. Более всех досадовал Баба, по вине которого ускользнул лакомый кусок. Грешник вынырнул на мгновение, будто дразня своих врагов. Баба взмыл в воздух и спикировал на него, но жертва оказалась проворнее и нырнула снова, точно утка, когда на неё кидается коршун. Незадачливый чёрт взлетел от бурлящей поверхности, но едва успел расправить крылья, как Косорылый с разбегу прыгнул и спланировал прямо на него. Два демона столкнулись в дымящемся воздухе и, кувыркнувшись, рухнули прямиком в горячий дёготь. Они барахтались, пытаясь выбраться, но их перепончатые крылья от этого лишь прочнее влипали в вязкую смолу. Запахло жареным. Собратья их заметались; Борода отдавал приказы; вот уж четверо с баграми перелетели на другую сторону рва, вот уж с двух берегов протягивали они крючья, чтобы утопающим было за что ухватиться… Но мы с наставником не стали дожидаться завершения спасательной операции и поспешили своей дорогой, оставив хвостатых в их бедственном положении.

23. Шестая злодеяма. Лицемеры. Казнь Каиафы

Избавившись от опасных спутников, мы быстро зашагали по узкой тропке след в след, глядя под ноги, как братья-минориты. Перед моим мысленным взором всё мелькала перепончатокрылая парочка и разлетались брызги огненного варева. «Вот, – думалось мне, – прямо-таки эзопова басня: взялась лягушка перевезти мышку через пруд, привязала её к себе и поплыла, да на середине пруда испугалась коршуна, нырнула на дно и пассажирку утопила. Кинулся чёрт за грешником, сам в смолу угодил, да ещё товарища утащил». Вслед за этой мыслью потянулись другие: «Здорово черти вляпались. А ведь если бы не мы, их туда не послали бы, и ничего бы не случилось. Пожалуй, они очухаются, да и вспомнят про нас. Они и так-то свирепые, а если ещё и в ярости! Да они уж, верно, гонятся за нами – вот-вот настигнут, растреплют нас как гончие – зайца!»

В страхе я обернулся, вглядываясь в даль, но ничего невозможно было разглядеть во мраке.

– Учитель, – крикнул я, – умоляю, спрячемся! Когтедёры наверняка близко! Я так ясно представляю их рожи, что уже как будто вижу…

– Да, – воскликнул он, обернувшись, – ты читаешь мои мысли! Вот что: видишь ту гряду за следующей ложбиной, справа? Нам надо туда – черти нас там не достанут, им нельзя покидать пределы своей злодеямы. Придётся спуститься вниз, а не то мы пропали.

Не успел он договорить, как вдали замелькали чёрные тени. Черти стремительно приближались, размахивая крыльями; мне показалось, что я уже вижу их огненные глаза, налитые неутолимой злобой. В тот же миг вожатый подхватил меня, как мать при пожаре хватает ребёнка – завидя пламя, бросается к своему дитяти, прижимает его к груди и стремглав, в чём была, выбегает на улицу. Так он со мной в охапку кинулся вниз по крутому склону, где – бегом по камням, где – скатываясь чуть не кубарем, как вода скатывается по жёлобу на мельничное колесо. Прижатый к его груди, я не успел ахнуть, как мы оказались на дне шестой злодеямы.

Он выпустил меня из объятий. Мы ещё не успели отдышаться, как увидели, взглянув вверх, толпу разъярённых демонов; они рычали и ругались, размахивая когтистыми лапами. Но нам они уже не были опасны.

Оглядевшись, мы увидели, что по дну ложбины двигались люди – как мне вначале показалось, ярко и пёстро раскрашенные. Они выступали медленно, будто в кандалах, со стенаниями и рыданиями. Все они были одеты в длинные рясы с широкими рукавами и капюшонами, как у клюнийских монахов. Но в отличие от монашеских их одежды снаружи были покрыты ослепительно блистающим золотом; подкладка же, как я вскоре заметил, сплошь из свинца. Говорят, император Фридрих придумал такую штуку: одевать своих врагов в свинцовые рубахи, ставить на раскалённые угли и ждать, пока расплавленный свинец сожжёт их насмерть. Я думаю, что одежды Фридриховых смертников показались бы льняными накидками рядом с теми, что мы увидели здесь.

Мы повернули влево и пошли рядом с толпой ноющих грешников. Придавленные своим тяжким одеянием, они ползли так медленно, что мы поминутно обгоняли одну шеренгу за другой. Я сказал вожатому:

– Так мы проскочим их всех. Как бы здесь найти кого-нибудь сто́ящего?

– Постой, подожди! – донеслось из толпы, прежде чем учитель успел ответить. – Что несётесь как угорелые? Может быть, мы на что сгодимся.

– И правда, – согласился учитель, – послушаем, что скажут.

Мы приостановились. Двое в толпе кивали нам головами, показывая, что хотят пообщаться. Плотная масса попутчиков и тяжесть ноши мешали им, но они кое-как протолкались и оба замерли, искоса разглядывая нас из-под капюшонов. Наконец один сказал другому:

– Смотри-ка, этот как будто живой! Грудь-то дышит!

– А ежели они дохлые, – промолвил другой, – то почему не по форме одеты?

Первый, слегка откашлявшись, обратился ко мне:

– Земляк! Что ты тосканец, я узнал по выговору. Не сочти за труд объяснить, кто ты и как попал в эту могилу отъявленных лицемеров?

– Верно, – сказал я в ответ, – моя родина – великий город на берегах Арно. И тело моё ещё пока то же, что и было от рождения. Но вы-то кто? Что это, едкое, как желчь, стекает по вашим щекам? И что за блистающие ризы на вас надеты?

Первый проговорил, склонив голову:

– Эти солнечные балахоны так тяжелы, что плечи наши гнутся под ними, как коромысла. Мы оба состояли в братстве гаудентов – их ещё называют «веселящимися братьями». Я – Каталано, он – Лодеринго, оба из Болоньи. Нас призвали во Флоренцию посредничать в переговорах чёрных и белых, а мы тайком натравливали одних на других. Результат ты сам мог видеть – до сих пор, наверное, торчат обгорелые балки квартала, что возле башни Гардинго.

Да, я видел и помню, и уже было воскликнул: «Братья-мерзавцы! Ваши злодеяния…» Но тут же осёкся. Ибо в глаза мне бросилось нечто. Поперёк дороги, прямо под ногами шествующих, я увидел распростёртого человека, пригвождённого к земле тремя кольями. Бородатое лицо повернулось в нашу строну. Он увидел, что я гляжу на него; черты его исказились, он весь задёргался, пыхтя в клочковатую бороду. Брат Каталано проследил за моим взором и сказал:

– А, так ты не знаешь, кто этот продырявленный! А ведь это он внушил фарисеям: «Лучше, чтобы один человек умер за народ…» Да, это Каиафа собственной персоной. Вот теперь валяется тут и проверяет на своей шкуре, сколько весит каждый из нас вместе с нашей одежонкой. И тестюшка его здесь, только подальше, и прочие собратья по проклятому совету.

Даже Вергилий, как я заметил, был изумлён казнью, которой подвергнут в Преисподней творец самой безбожной в мире казни. Вечно пригвождён, вечно попираем! Но надо было нам как-то выбираться из этой ямы. Учитель принялся расспрашивать «веселящихся братьев», нет ли где удобного подъёма.

Каталано кивнул и промолвил:

– Есть-то он есть, и ближе, чем ты думаешь. Вон там пролегает гряда, тянется она от Отвесной стены к самому Срединному колодцу через все проклятые ложбины. Да только над нашей яминой она давным-давно рухнула. Разве что удастся вам взобраться по обломкам, вон по тем каменюгам.

Посмотрев туда, куда указывал Каталано, вожатый глубоко задумался. Чело его омрачилось, взор потемнел. Наконец он проговорил:

– Хорошенькую дорожку указал нам начальник когтедёров!

Брат Лодеринго поддакнул из-под капюшона:

– Живучи в Болонье, я слыхал о хитростях дьявола: он, говорят, лжец и отец лжи. Зря вы послушались чёрта.

Но учитель уже зашагал вперёд, в сторону обвала. Мне ничего не оставалось, как направиться по его стопам.

24. Седьмая злодеяма. Ещё одна встреча с соотечественником

В самом начале года, когда солнце проходит над Водолеем и день уже стремится сравняться с ночью, является на смену сёстрам-снежинкам братец утренний иней и укрывает поля непрочной белой фатой. Таким вот утречком выходит селянин из своей хижины и видит, что нива побелела. А зерно в амбаре у него на исходе, и скот кормить нечем. Возвращается он домой в досаде, бродит кругами, бранится и размахивает руками, и не знает, как быть и что делать. Но пройдёт часок-другой, солнышко пригреет. Снова выглянет земледелец из дому, а мир изменился, белое стало разноцветным. Возвращается к нему бодрость духа, берёт он свой пастуший посох и, напевая, гонит скотину на пастбище.

Так случилось и со мной. Увидев, как помрачнело лицо учителя, я не на шутку испугался. Но когда мы подошли к краю каменистой осыпи и он обернулся ко мне с тем светлым и открытым взором, который привлёк меня в самом начале нашего пути, страх мой улетучился и сердце окрепло.

Он внимательно оглядел развал каменюг, как бы оценивая масштаб предстоящих трудов, смерил взглядом громоздящиеся над нами глыбы. Подхватил меня и, подняв, подсадил на огромный ближайший камень; затем быстро взобрался на него сам.

– Цепляйся за самый верх! – приказал он, оглядев следующий валун. – Только попробуй сначала, прочно ли он держится.

Да уж, этим, которые в свинцовых рясах, отсюда не вылезти! Мы и то с превеликим трудом карабкались: бестелесному Вергилию было полегче; мне с весом живого тела пришлось бы туго, если бы он не подсаживал и не подтаскивал меня где нужно. К счастью, восьмой круг устроен с наклоном к Срединному провалу, поэтому в каждой ложбине внутренний склон, обращённый к центру, малость пониже, чем внешний. В обратную сторону нам было бы не выбраться. Но, двигаясь в предписанном направлении, мы наконец достигли вершины.

Когда я всполз на самый верхний камень, дыхание оставило меня, лёгкие как будто сжались в комок. В полном изнеможении я упал, не в силах двинуться. Но долго рассиживаться не пришлось.

– Возьми-ка лень на ремень! – прикрикнул учитель. – Лёжа на печи подвига не совершишь, а кто живёт без подвига, тот в мире оставит след, как дым на небе или пена на море. Вставай! Бодростью духа побеждай немощь плоти! У нас ещё долгий путь впереди. Мало преодолеть Преисподнюю – нам предстоит ещё взойти по такой лестнице, что… Понятно? Ну давай, поднимайся!

Сердце моё колотилось и дыхание прерывалось, но делать было нечего. Я кое-как отдышался, встал и произнёс насколько мог бодро:

– Я готов! Веди меня дальше – силёнок хватит!

Мы двинулись вперёд по гребню утёса. Идти становилось всё тяжелее, скалы – всё круче, камни под ногами – всё крупнее и острее. Я шёл, то бормоча, то напевая себе под нос для облегчения тягот пути. Как вдруг услышал голос из глубины. Собственно, это был не голос, не человечья речь, а какой-то нечленораздельный рык и вой. Он исходил из очередной расщелины, к которой мы приближались. В этом рёве невозможно было различить ничего, кроме злобы, гнева и отчаяния. Мы уже находились на вершине арки, уцелевшей над следующей злодеямой. Наклонившись, я заглянул в пропасть, но ничего не мог разглядеть в кошмарной тьме.

– Учитель, – воззвал я, – спустимся пониже. Отсюда мне не разобрать, что слышу и вижу.

– Что ж, – ответил он, – сойдём, только осторожно.

Мы спустились туда, где арка примыкает к следующей гряде. Отсюда открылась моему взору седьмая ложбина. Первое, что я увидел, – змеи. Море, шевелящееся месиво змей. Каких только тут не было! Во всех пустынях Эфиопии, Ливии и Аравии, вместе взятых, не наберётся столько ползучих гадов, сколько ползало и извивалось здесь. Рогатые якулы, водяные хелидры, двухлапые фареи, пестроцветные ченкры, которые всегда движутся извиваясь и никогда не останавливаются, хвостоголовые амфисбены[4] и прочие порождения песков и болот наполняли пространство ямы. А среди них метались голые люди, охваченные ужасом, безуспешно пытаясь укрыться от змеиных укусов в расщелинах меж камней. Руки их были переплетены змеями, как верёвками; змеи обвивали их шеи, завязывались узлами на поясе, опутывали чресла.

На одного такого беглеца прыгнул огромный змей, раскрыл пасть и острыми зубами впился в шею чуть повыше плеча. В тот же миг несчастный вспыхнул огнём, как факел, запылал и обратился в угли прежде, чем я успел моргнуть глазом. Но едва пепел осыпался на землю, как тут же собрался в кучу, стал расти – и через мгновение восстановился в прежнего человека.

Учёные утверждают, что есть такая птица Феникс, которая питается не мошками и не травкой, а клюёт исключительно зёрнышки ладана и пьёт смолу нарда и мирры; так вот она, дожив до пятисот лет, сгорает дотла, а потом возрождается из пепла. Наверное, исчезнув в пламени и воссоздавшись, Феникс озирается с таким же страхом и изумлением, с каким глядел вокруг себя слепившийся из праха грешник. Он стоял, как будто не понимая, кто он и где он. Лишь слова учителя привели его в чувство.

– Кто ты? Как здесь оказался?

– Кто бы ни был ты, а я Ванни Фуччи. Тут я совсем недавно. Плюхнулся в эту лоханку из Тосканы. Ах, как мне нравилась тамошняя жизнь – скотская, ей-богу, а не человечья! Звали меня Зверюга из Пистои. Я-то и вправду был зверюга, а Пистоя – подходящая берлога для таких бестий.

Я узнал его. Не очень-то хотелось мне вступать с этим типом в разговор. Я шепнул учителю:

– Спроси его, за что ему присудили мучиться здесь. Он был всего-навсего свиреп и кровожаден и должен бы вариться в Кровавой речке.

Грешник, кажется, услыхал мои слова. Лицо его побагровело то ли от ярости, то ли от стыда. Обратившись ко мне, он проговорил сдавленным голосом:

– Мне противнее видеть тебя здесь, в этой гнусной ямине, чем бывало при жизни. Но уж коли тебе интересно, знай: меня запихали сюда потому, что я спёр из соборной ризницы драгоценные побрякушки, да и свалил на другого, которого засудили.

Он поглядел на меня с ненавистью и добавил:

– Чтоб ты не слишком радовался, видя меня здесь, послушай, я предреку тебе кое-что. Может, пригодится, если выползешь на волю из этих мест.

Исхудает Пистоя, выблевав Чёрных.
Сменит Флоренция старую голову на новую, дурную.
Заварит варево Марс такое, что дым покроет
долину Магры и разрастётся в тучу.
Грянет из тучи гроза над полями Пицена.
Шарахнет молния по твоим друзьям белым,
и все они будут побиты.

– Это я нарочно тебе предсказал, чтобы уязвить побольнее.

25. Удивительные превращения человека и змея

Произнеся эти невразумительные слова, нечестивец воздел обе руки кверху, сложил два кукиша и заорал дурным голосом:

– На Тебе, Боже, что нам негоже! Понюхай!

Признаюсь, в этот миг я полюбил змей, ибо одна из них обвилась вокруг шеи мерзавца и сдавила гортань, заставив замолчать богохульную глотку, другая же скрутила ему руки так, что он не мог более пошевелить своими погаными пальцами.

Ох, Пистоя ты, Пистоя! Лучше бы тебе сгореть и не возродиться – так много ты произвела на свет негодяев! Вот и этот твой Ванни: во всех мрачных пропастях Преисподней не видал я другого такого гнусного и богопротивного типа!

Оплетённый и терзаемый змеями, ворюга бросился бежать и пропал из виду. Вместо него из сумрака выскочила иная причудливая тень. Это был кентавр; он скакал, как бешеный жеребец, и вопил: «Где он? Где он? Дайте его мне, гадину!» Даже на змеиных болотах Мареммы не набрать такого множества ползучих тварей, какое ползало и извивалось по его телу от крупа до человеческого торса. А плечи его наподобие воротника покрывал крылатый дракон и огненным жаром дышал в затылок.

– Это Какос, – объяснил учитель. – Когда-то он обитал в пещере под Авентинским холмом и время от времени похищал и пожирал местных жителей. От своих собратьев-кентавров он отделён и помещён сюда, потому что был вор. Например, он угнал целое стадо коров, пасшееся неподалёку. Но тут ему не повезло: коров этих сам Геракл гнал с острова Гериона в Тиринф к Эврисфею. Геракл нашёл коров, а похитителя пристукнул своей знаменитой палицей. Говорят, он нанёс этому типу сотню ударов. Хотя, думаю, хватило бы и десяти.

Пока я слушал этот рассказ, кентавр умчался. Тут наш разговор был прерван истошным воплем: «Чианфа! Куда делся Чианфа? Он превратился в змея!» И ещё три бледные тени явились нашим взорам.

Ежели ты, друг мой, не поверишь дальнейшим моим словам, я не буду в претензии. Я и сам-то с трудом верю тому, что видел собственными глазами.

А случилось вот что.

Пока я разглядывал этих троих, откуда ни возьмись появился змей, или как его назвать: гад о шести лапах, чёрный как смоль, прыгнул на одного из троицы и острыми зубами впился ему в лицо. При этом передними лапами ухватил за руки, средними оплёл бока, задние протянул по бёдрам, а хвост просунул между ног и закинул на спину. Никакой плющ не опутывает так дерево, как это чудище оплело человека. В тот же миг тела их стали менять цвет и таять, словно воск на жарком солнце. Контуры слились, теряя прежние очертания. Так по бумаге, если держать её над свечой, бежит, разрастаясь, горелое пятно – ещё не чёрное, но уже не белое.

Двое других заголосили, глядя на первого:

– Аньело, Аньело, что с тобой? Тебя не узнать – до чего ты изменился!

Страшное превращение продолжалось: человеческая голова слилась со змеиной, лицо сделалось мордой, рот – пастью, из рук и передних лап образовались две странные конечности, торс и ноги превратились в какие-то невиданные выросты. Диковинное существо – то ли один, то ли двое – медленно оплывало и таяло, как ярко горящая свеча.

С этой свечки как будто капнула капля и, ударясь оземь, обернулась шестиногой змейкой. Подобно ящерице, когда она, нагретая жарким полуденным солнцем, молниеносно перебегает от стенки к стенке, огненная тварь стремительно метнулась к другому грешнику, взвилась по ноге, ужалила в пупок и упала наземь. Ужаленный продолжал стоять, не проронив ни слова, и только тупо глядел на свернувшуюся у его ног змею. Так он стоял, зевая и покачиваясь, – неодолимый сон начал овладевать им. Меж тем из его раны и из змеиной пасти повалил чёрный густой дым, сливаясь в одну струйку.

Молчи, Лукан, про бедствие Сабелла и Насидия! Молчи и ты, Овидий, про Кадма и Аретузу! Никогда не видали вы такого слияния противоположных природ, какое совершалось перед моими глазами!

Змеиный хвост разделился надвое, человечьи же ноги слиплись так, что уже невозможно было увидеть меж ними границу. Раздвоенный хвост стал принимать форму ног; змеиная шкура делалась всё мягче и светлее, тогда как человечья кожа жестела. Руки человека стали втягиваться в плечи, и по мере того, как они укорачивались, длиннее становились передние лапки змеи, обретая форму рук. С содроганием и с невольной усмешкой смотрел я, как у змеи в месте соединения раздвоенного хвоста из двух сложенных задних лапок образовался мужской член, и в тот же миг у человека он распался и исчез. Окутывавший обе фигуры дым превратился в волосы на голове и шкуре у змеи; с человечьей же кожи вылезла вся растительность. И так, по-прежнему глядя друг другу в глаза, как заворожённые, оба существа наконец поменялись местами: тот, кто стоял, упал, а тот, кто лежал, поднялся во весь рост. У вставшего голова изменила форму: сузилась сзади и расширилась спереди, из щёк выросли уши, посередине образовался нос, уменьшившаяся пасть обросла пухлыми губами. Тот же, кто лежал, выпятил морду, втянул уши, как улитка втягивает рожки; язык его высунулся и раздвоился на кончике.

Дым рассеялся. Человек, ставший змеёй, уполз с шипением в глубину злодеямы. А змей, обретший человеческий облик, плюнув ему вслед, проговорил, заметно шепелявя:

– Пушть теперь Буозо пополжает, как я полжал по этой щебёнке!

Прости, друг мой, слушатель или читатель, если я недостаточно ясно описал чудесное превращение, – меня извиняет новизна сего предмета. Я до того был потрясён и заворожен увиденным, что не сразу обратил внимание на уцелевшего третьего участника этой сцены. Теперь наконец я смог разглядеть и мгновенно узнал его: это был известный ворюга Пуччо из рода Галлигаи – конечно же, флорентиец.

26. Восьмая злодеяма. Последнее путешествие Улисса

Ликуй, моя двуглавая родина! Ты распростёрла крылья над землями и морями, и во всех уголках Преисподней тебя поминают! Вот и тут, среди хищников и ворюг седьмой злодеямы, попались мне аж пятеро соотечественников. Немудрено, что все вокруг спят и видят миг твоей, Флоренция, погибели. Что ж, ежели моей стране суждено пройти через великие бедствия, то пусть уж поскорее, пока сам я ещё полон сил. А то на старости лет слишком горько будет видеть её падение.

По каменной осыпи мы не без труда вскарабкались обратно на перевал и двинулись дальше, протискиваясь между скалами и петляя среди расселин. И вот перед нами предстала восьмая пропасть.

На исходе жаркого летнего дня, в тот благословенный час, когда угомонились назойливые мухи, а злобный комар ещё не проснулся, землепашец любит прилечь, отдохнуть на пригорке над долиной. Лениво поглядывает он вниз, на пашни, на сбегающие по склону виноградники, и в наступающей темноте видит множество огоньков: это светляки зажигают свои фонарики. Так и здесь: простёршаяся под нами ложбина сверкала бесчисленными огнями. Языки пламени вздымались из самых недр ложбины, взлетали поодиночке вверх, метались туда и сюда, и в каждом, как косточки в спелом винограде, виднелись подобия человеческих фигур. Похожим образом в церквах изображают вознесение Илии Пророка: колесница летит в пламенеющей сфере, и Елисей стоит внизу и не смеет взирать на огненное облако, окутывающее его учителя.

Пытаясь разглядеть, что заключено в горящих сосудах, я так далеко высунулся за край обрыва, что едва не свалился и лишь в последний момент уцепился за выступ скалы.

– В каждой капле – душа грешника, – промолвил учитель, дабы унять моё опасное любопытство. – Вечно летает и вечно горит, горит и не сгорает.

– Вижу, – ответил я. – А что это вон там: как будто две огненные колбы соединились вместе, и над ними мечутся отчаянные языки пламени, словно над погребальным костром?

– О! – возгласил наставник торжественно и поднял вверх палец. – Это Улисс и Диомед.

Я обомлел. А он продолжал:

– Да, тот самый Улисс и его приятель Диомед. Вдвоём они похитили Палладиум и придумали троянского коня, вот теперь и мучаются на пару. Это по их вине погибла Троя и был обречён на скитания Эней, прародитель римлян.

Слова учителя взволновали меня до крайности. Тут, невдалеке от меня, – сам Одиссей!

– Послушай, великий наставник, – воскликнул я с трепетом, – как бы мне пообщаться с ними? Если только смогут они говорить из пламени, будь милостив, устрой мне такую беседу. Смотри, они приближаются! Я сам весь горю от нетерпения!

– Твоё-то желание мне понятно, – отвечал он, – и я целиком его одобряю. Только вот что: постой-ка ты в сторонке молча. Я сам попытаюсь заговорить с ними. По-гречески. А то если ты затараторишь на твоей варварской латыни, так они, пожалуй, и отвечать не станут.

Дождавшись, когда огненная капсула подлетела поближе, он обратился к горящим в ней с такой примерно речью (я по-гречески кое-как понимаю):

– О вы двое, которые горите в одном общем огне! Если я заслужил милость вашу, сочиняя возвышенные стихи о вас и ваших собратьях, помедлите минуту и ответьте на мой почтительный вопрос. Расскажите, кто-нибудь один из вас, как он закончил дни свои. Ибо мы знаем всё про ваши подвиги и ничего про вашу смерть.

Высоченный столб пламени затрепетал над огненным сосудом, будто от дуновения ветра. Затем он принял очертания языка, колеблющегося во устах человеческих. Из этих колебаний и трепета стали складываться слова, понятные и без звука. Вот что поведал нам хитроумный Улисс.

«С тех пор, как покинул я остров Цирцеи, где пребывал в сладком плену (между прочим, поблизости от Гаэты, куда вскоре суждено было причалить вашему красавцу Энею), с тех самых пор, говорю я, как дано мне было вернуться на милую родину, страсть к путешествиям не покидала меня ни на минуту. Ни привязанность к родной земле, ни память отца, ни любовь к жене и к сыну, потерянным и вновь обретённым, – ничто не могло заглушить во мне тягу к дальним странствиям. И я наконец отправился в новое плавание. Всего на одном корабле, с немногими верными спутниками – увы, почти уже стариками, – мы отплыли с Итаки, и морские ветры понесли нас на запад. Мы плыли и плыли; мы миновали знакомые берега Сардинии и Мальорки, Каталонии и Андалуса. Ал-Джазаир[5]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

То есть папой римским.

Вернуться

2

Имеется в виду эмблема рода, к которому принадлежал Буйамонте.

Вернуться

3

Имеется в виду папа Климент V, ставленник короля Франции Филиппа IV.

Вернуться

4

Якулы, хелидры, фареи, ченкры, амфисбены – названия реальных и фантастических пресмыкающихся, обитающих в Ливийской пустыне согласно «Фарсалии» Лукана.

Вернуться

5

Алжир (араб.).

Вернуться