Андрей Фричко
Побег в никуда: Апокалипсис по расписанию (с бонусным бредом в подарок)

Д﻿исклеймер

1. Художественный вымысел. Данная книга является произведением искусства. Все события, диалоги, персонажи и их высказывания являются плодом авторской фантазии и служат исключительно художественным целям для исследования маргинальных явлений.

2. Не пропаганда. Описание употребления наркотических веществ, психических расстройств, насилия и девиантного поведения представлено в книге как часть нарратива о социальном и экзистенциальном кризисе персонажей. Автор не одобряет и не пропагандирует подобные действия. Цель описаний – показать их деструктивный характер.

3. Мнение персонажей. Взгляды и высказывания персонажей, в том числе критические по отношению к тем или иным социальным институтам, являются характеристикой их мировоззрения и не выражают позицию автора как гражданина.

4. Возрастное ограничение 18+. Книга содержит контент, не предназначенный для несовершеннолетних.

Часть 1
Вахта в Москве или как надежда исчезла.

ДНЕВНИК МОСКОВСКОЙ ВАХТЫ

Записки сортировщика отчаяния

-–

Февраль, 2023. 5:47 утра.

Последние 5000 рублей жгли карман, словно гребаный динамит, готовый рвануть в любой момент. Билет на автобус до Москвы – не побег, а капитуляция. Город возможностей? Да, если ваша возможность – стать пушечным мясом для инфоцыган, торгующих воздухом, или шестеркой в подпольном цеху, где пахнет потом и разбитыми мечтами .

Вокзал встретил меня ледяным дыханием. Снег – не белый, а серый, как лицо менеджера из HR.

-–

День 1. Офис «Золотые перспективы».

Коридоры завалены чемоданами призраков – таких же, как я. Сорок пар глаз, пустых, как бутылки после дешевой водки. Девушка за столом улыбалась так, будто тренировалась перед зеркалом: губы вверх, душа – в пропасть.

– Осталось два места. Сортировщик на маркетплейсе.

– Что делать?

– Жить, – блеснула она зубами, похожими на надгробия.

-–

День 7. Комната 8×8.

Восемь тел, восемь запахов: дезинфекция, перегар, страх. Сосед слева – парень из Дагестана, шепчет по ночам о кирпичах и долгах. Справа – студент-философ, который теперь верит только в силу энергетиков.

Работа: 12 часов, конвейер, коробки с надписью «Хрупкое». Ирония? Да. Мои кости трещат громче, чем китайский пластик. Бесплатная еда – десять кусков хлеба и суп, который пахнет тюремной баландой. После смены – крекеры из автомата. Они хрустят, как мои последние иллюзии .

-–

День 14. Бунт желудка и души.

Мне не доплатили. В кармане – 4000 рублей. Начальник ухмыляется: «Не нравится? Беги».

Москва – это гигантский нарратив лжи. Инфоцыгане в костюмах за 100к рубят правду-матку на камеру: «Как заработать миллион за день!». Их студии пахнут деньгами и кокаином.

--

ГЛАВА ВТОРАЯ. ФИНАЛЬНЫЙ ВЫДОХ

«Москва: инструкция по исчезновению»

-–

День 15. Хостел. Клетка для кроликов.

Последние 3000 рублей превратились в четыре дня в комнате, где пахло сыростью и чужими поражениями. Сосед – парень с акцентом, который резал «спасибо» как «спасИбо». Обучение официантскому ремеслу: «Неси тарелки, улыбайся, не гадь в холодильник». Вечером он сунул мне таблетку, будто пропуск в закрытый клуб:

– Хочешь раскумариться?

Ответил «да» раньше, чем осознал, что это билет в один конец.

-–

День 16. Подпольная аптека.

Железная дверь в центре Москвы – как портал в ад, только вместо чертей – бабка с лицом таможенника. На полках: вода «Святой источник» и лирика, упакованная в газету «Правда». Глотаю пять штук. Тело плывёт, будто меня вывернули наизнанку и бросили в кипяток.

Москва плыла, как гнилой айсберг в море амфетаминового дыма. Пять таблеток лирики – и я стал сейсмографом, дрожащим от каждого шага по этому асфальтовому пеклу. Дворы сжимались, как кишки бетонного монстра, а узбеки – их было трое, или тридцать? – пронеслись мимо, сверкнув зубами и кривыми взглядами. Они знают, – подумал я, впиваясь ногтями в ладони. Сейчас вырвут горло, как псы. Но они растворились, оставив за собой шлейф махорочного дыма и мою паранойю, липкую, как смола.

Хостел врос в стену, как гриб-паразит. За стойкой – кансьержка, существо с лицом куклы Барби, которую забыли в микроволновке. Ее глаза – два лезвия. «Ключ», – сказала она, и я ждал, что ее челюсть треснет. Только тронь меня, пиявка, – бормотал я про себя, чувствуя, как адреналин стучит в висках. Отгрызу ухо, брошу его тебе в прокуренные легкие, посмотрим, закашляешь ли ты кровью.

На кухне пахло тлением и надеждой. Холодильник гудел, как умирающий космический корабль. Внутри – пакет кефира с чужой фамилией и багет, твердый, как дубинка ОМОНа. Я впился зубами в хлеб, крошки падали на пол, словно пепел после взрыва. Кефир тек по горлу – холодный, кислый, как слезы клоуна, который понял, что цирк сгорел.

Кровать была капсулой для самоуничтожения. Пружины впились в ребра, матрас шептал: Ты уже труп, просто еще не начал вонять. Потолок кружился, рисуя спирали – может, это карта побега? Или просто галлюцинация, пока мозг размазывается по черепу, как варенье по асфальту.

Где-то за стеной смеялись. Или плакали.

Спал, прижав к груди украденный из столовой нож.

-–

День 19. Алтуфьево. Ковчег для лузеров.

Комната. Соседи за стеной – два гомика, стонущие под дешёвый техно. Дверь подпираю тумбочкой, словно готовлюсь к зомби-апокалипсису. Новый сосед – парень в кроссовках с дыркой на пятке. Просыпаюсь от храпа: он спит на полу, свернувшись калачиком, как пёс. Утром его вышвыривают. «Здесь даже отбросы не задерживаются», – думаю, жуя вчерашний хлеб.

-–

День 21. Ресторан «Цирк».

Перевели в центр. Шеф-повар – мужик с татуировкой «Бог ненавидит слабаков» на шее. Коллега тычет пальцем в официанток:

– Тут три гея, две лесбиянки… цирк уродов!

Смотрю на него: лицо – как мокрая губка, глаза – две прокисшие вишни. «Главный урод здесь – ты», – не говорю вслух. Разносил борщи, притворяясь человеком.

-–

День 28. Последняя смена.

Украл два стакана Jack Daniel's – бокалы звенели, как мои нервы. В сумку запихнул йогурт с черникой. «Это не кража. Это компенсация за сломанную психику», – рационализирую, пока бегу к автобусу.

-–

Эпилог. Дорога домой.

Автобус. Сиденье впивается в рёбра. В кармане – 500 рублей и чек из аптеки. Месяц Москвы выжег душу, оставив пепел. За окном – серое небо, одинаковое и там, и здесь.

Оказалось, всё просто: чтобы выжить, надо стать призраком. Невидимым. Без запаха. Без имени.

Москва не съела меня. Она пережевала – и выплюнула обратно.

-–

«Москва не оставляет шрамов. Она стирает кожу. И ты даже не кричишь – ты уже привык».

-–

P.P.S. Если найдёте эти стаканы – верните шефу. Пусть подавится.

Часть 2

ПРОЛОГ I: КАМЕНЬ, КОТОРЫЙ УКАЗАЛ НА ДНО

Сочи. Город-призрак, застрявший между морем и горами, как прокисший бутерброд в зубах пьяного туриста. Октябрьский воздух висел тяжёлым одеялом, пропитанным запахом гниющих водорослей и чьей-то несбывшейся мечты о курортном романе. Меня звали Андреем, но это имя теперь казалось чужим – как бирка на трупе в морге.

Увольнение из отеля «Альфа» я встретил с облегчением. Последние полгода я выливал в себя дешёвый ром, наблюдая, как богатые ублюдки в панамах за 10 тысяч рублей размазывают по стейкам икру, которую им приносили на серебряных подносах. «Стойка бара – это фронт, – думал я тогда, – а я – солдат, стреляющий в себя из шота за шотом». В тот день, когда менеджер с лицом пластикового манекена сказал «ты уволен», я выпил залпом весю текилу из бутылки под стойкой. Мир превратился в калейдоскоп из осколков стекла и смеха горничных.

Бабавоз приехал на рассвете. Его «Жигули» цвета ржавой крови вползли во двор, скрипя тормозами, будто старик, сползающий в могилу. Мы молча загрузили чемоданы – вернее, два рюкзака и пластиковый пакет из «Пятёрочки». Дед, сдавший нам комнату, напоминал гнома из ада: сгорбленный, с глазами-щелями, он ковырялся в своём царстве из холодильников, стиральных машин и прочего металлолома, словно собирал армию для восстания машин.

Комната на втором этаже пахла сыростью и смертью тараканов. Балкон, заваленный окурками, смотрел во двор – на свалку, где дед каждое утро проводил ритуалы, стуча молотком по железу. «Он или чинит, или разговаривает с демонами», – подумал я. Кровать была одна, узкая, как гроб для близнецов. Мы легли, не раздеваясь. Бабавоз повернулся к стене, я – к окну. Холод пробирал до костей, будто в комнате жил призрак, высасывающий тепло.

– Ты плачешь? – спросил я, услышав хлюпанье.

– Нет. Это аллергия на эту помойку, – пробурчал он, указывая на плесень в углу.

На следующее утро голод сводил желудок в узел. Деньги кончились. Мы бродили по двору, словно зомби, пока я не заметил камень. Он лежал не так – слишком ровно, слишком нарочито, будто его положила рука параноика, прячущего последнюю надежду.

– Хочешь фокус? – я подмигнул Бабавозу, отковыривая камень ногтем.

Под ним был свёрток. Белый порошок блестел, как снег в аду.

– Это… сахар? – Бабавоз потрогал его, оставив жирный отпечаток.

– Сахар мечты, – я фыркнул.

Тараканы на кухне смотрели на нас свысока, пока мы нюхали дорожки через купюру в 50 рублей. «Стоп, – подумал я. – Это же 50 рублей… Чья-то сопля осталась на Ленине».

Кокаин ударил в мозг, как молот. Мир заиграл красками: зелёные пятна на стенах стали танцевать, голос деда за окном превратился в рок-балладу на языке троллей.

– Надо позвать Машу, – сказал я, ощущая, как слова вылетают изо рта радужными пузырями.

ПРОЛОГ II: 12 ЧАСОВ ДО ТОГО, КАК МИР СТАЛ ПЛОСКИМ

Маша приехала в платье, которое кричало «Я – грех в материальной форме». Её губы были красными, как сигнальная ракета, волосы пахли дешёвым шампунем и авантюрой.

– Ты знаешь, как умер мой хомяк? – она упала на кровать, рассыпая порошок по простыне.

Мы слушали историю трижды. В первый раз хомяк взорвался от переедания семечек. Во второй – ушёл в секту веганов и покончил с собой, не выдержав лицемерия. В третий – его съел кот-рецидивист по кличке Сталин.

– А потом я встретила его в астрале, – Маша закатила глаза, нюхая очередную дорожку. – Он сказал, что Вселенная – это желудок Бога, а мы – непереваренные крошки.

Бабавоз сидел на краю кровати, лицо жёлтое, как газетная бумага. Его пальцы дёргались, будто ловили невидимых мух.

– Я не вывозжу, – прошипел он. – Она… как радио с разряженными батарейками.

Но Маша не умолкала. Она говорила о родителях-алкоголиках, о школе, где учительница биологии пыталась соблазнить её креветкой из аквариума, о том, как однажды продала почку за билет на концерт «Ленинграда».

– Может, встречаться? – она вдруг встала, поправляя чулок, который сползал, как надежда.

Мы шли к автовокзалу через рынок, где торговали китайским ширпотребом и душами. Маша цеплялась за мою руку, её голос звенел, как разбитое стекло:

– Представь: я буду готовить тебе борщ, а ты будешь бить посуду в припадках творчества!

Я молчал. Её слова смешивались с рёвом автобусов, криками таксистов, воем собаки, прикованной к ларьку с шаурмой.

– Ответь! – она остановилась, и в её глазах мелькнула тень того хомяка, который всё ещё искал выход из желудка Бога.

А что, если… Мысль ударила, как ток. Что если мы встретились до того, как я узнал, что любовь – это просто химия в мозгу, или после, когда уже не осталось нейронов для веры?

– Я… не знаю, – выдавил я.

Она уехала на автобусе, который пах соляркой и апельсиновым дезодорантом. Я смотрел, как её лицо тает за грязным стеклом, и вдруг понял: кокаин кончился.

ЭПИЛОГ БЕЗ НАЗВАНИЯ

Мы проспали 16 часов. Проснулись от того, что дед стучал молотком по холодильнику, выбивая ритм похоронного марша.

Бабавоз копался в торбе, где лежали:

– пустой свёрток;

– смятая пачка «Беломора»;

– презерватив с истёкшим сроком годности;

– ключ от квартиры, которой у нас не было.

– Есть? – он повернулся, и я увидел в его глазах ту же пустоту, что и в торбе.

Солнце било в окно, разрезая комнату на полосы. В одной – я, в другой – он. Где-то между нами висел вопрос Маши, как нож, забытый на проволоке.

– Может, сходим к деду? – я кивнул вниз. – У него там стиралка с мотором… Мясо в морозилке?

Бабавоз фыркнул. Дед в это время завёл бензопилу. Звук разорвал тишину, будто он пилил само время.

Мы легли обратно. Холод пробирал сильнее. Я закрыл глаза, и передо мной поплыли образы:

– Маша, кормящая хомяка, который ест свой хвост.

– Дед, строящий из холодильников Вавилонскую башню.

– Бабавоз, плачущий в стену, из которой сочится чёрная смола.

Голод, холод, торба… Всё как было. Всё как будет.

Где-то за стеной взвыла бензопила. Или это смеялся Бог, наблюдая, как две крысы в клетке жуют собственные хвосты?

Часть 3

ПРОЛОГ: СОЧИ – ГОРОД, ГДЕ ДАЖЕ ПАЛЬМЫ ПЬЮТ

Просыпаюсь от того, что язык прилип к нёбу, как алкаш к стойке бара в «счастливый час». Голова гудит, будто в ней поселился рой пчел, жующих кокаин вместо мёда. Бабавоз лежит рядом, лицом в подушку – кажется, он пытается задохнуться, чтобы не видеть этот бред. В комнате пахнет плесенью и поражением.

Думаю: «Почему потолок не падает? Он же видел, что мы тут творим».

Денег нет. Бабавоз уползает на подработку в магазин «Светлячок», где продают просрочку и иллюзии. Я остаюсь гнить на матрасе, слушая, как тараканы за плинтусом обсуждают мои кости:

– «Он опять проиграл…»

– «Нет, просто забыл, как дышать».

ГЛАВА I: ЗАЖИГАЛКА, БУЛКИ И СИГАРЕТЫ, КОТОРЫЕ МЫ СЪЕЛИ

Бабавоз возвращается с деньгами, пахнущими потом и унижением. Покупаем булки, дошираки и сигареты «Прима» – пачку, которая пахнет картоном и концом света.

Думаю: «Сигареты – это как обещания. Сначала зажигаешь, потом вдыхаешь пепел».

По дороге жрём, как звери. Крошки падают под ноги, голуби смотрят с презрением:

– «Даже мы не настолько отчаянные».

Бабавоз молчит. Я знаю, о чём он думает: «Зачем мы взяли зажигалку? Чтобы поджечь этот ад? Или себя?»

ГЛАВА II: САНЯ – ЛЖЕЦ, КОТОРЫЙ НЕ УМЕЕТ МОЛЧАТЬ

На следующий день Бабавоз бросает фразу, как гранату:

– Звонил Саня.

Саня. Человек, который врёт, даже когда молчит. Помню, как он клялся, что был любовником Алсу:

– «Она звала меня „мой татарский принц“… Нет, „мой башкирский вулкан“!»

– Нахуй Саня? – спрашиваю, но Бабавоз уже ухмыляется:

– Он едет.

Саня является в кожанке, купленной на «Авито» у вора-неудачника. Лицо – маска клоуна, который забыл, как смеяться.

Думаю: «Он как рентген. Просвечивает насквозь, но видит только брехню».

ГЛАВА III: НОВАЯ ИСТОРИЯ САНИ – «КАК Я СТАЛ ЗВЕЗДОЮ РЭПА»

Саня вваливается в комнату, как ураган из бреда:

– Братишки! Я записал трек с Тимати!

Бабавоз напрягается, будто у него в желудке завелась змея.

– Тимати? Тот, что с «Black Star»?

– Ну да! Мы тусили на его яхте, курили траву…

– Какую траву? Подорожник? – я вставляю, зная, что Бабавоз вот-вот взорвется.

Саня игнорирует:

– Он сказал: «Саня, ты гений!». Потом мы поругались из-за бабы…

– Из-за бабы? – Бабавоз хрипит.

– Ну да. Его бывшая хотела меня.

Бабавоз вскакивает, опрокидывая стул:

– Ты… ты даже врать толком не умеешь! Где трек?

– У меня украли флешку! – Саня разводит руками. – В метро.

Думаю: «Его истории – как фейерверк. Ярко, громко, а потом только дым и вонь».

Бабавоз хватает Санину куртку:

– Иди нахуй! Или я тебя выкину с балкона!

– Попробуй! – Саня ухмыляется. – Я же умею летать.

ГЛАВА IV: ЧЕТЫРЕ ДНЯ АДА – КОГДА БРЕД СТАЛ НОРМОЙ

Саня спит у нас. Его храп – звук бензопилы в руках маньяка. Каждую ночь Бабавоз точит нож, бормоча:

– Разрежем. Выбросим в море…

Думаю: «Море далеко. А холодильник деда близко. Там уже лежат старые иллюзии».

Саня плодит истории:

История вторая: «Как я выиграл Оскар»

– Меня пригласили в Голливуд! Сыграл бандита…

– Бандита? – перебиваю я. – Ты же даже воровать не умеешь.

– Режиссёр плакал! Говорил: «Это гениально!».

– А где статуэтка? – Бабавоз бьёт кулаком по столу.

– Украли. В аэропорту.

Бабавоз хватает нож. Саня прячется за меня:

– Андрей, он же шутит!

Думаю: «Он как вирус. Заражает бредом, чтобы выжить. А мы – антитела, которые атакуют сами себя».

«БАЛКОННЫЙ БЛЮЗ: НОЧЬ, СИГАРЕТЫ И МОЛЧАНИЕ БОГА»

Балкон. 3 часа ночи. Воздух холодный, как взгляд бывшей любовницы. Мы с Бабавозом сидим на пластиковых стульях, курим «Приму» – сигареты, которые пахнут картоном и поражением. Внизу, во дворе деда, ржавые холодильники блестят под луной, как гробы для надежд.

– Ты веришь в Бога? – внезапно спрашивает Бабавоз. Его голос хрипит, будто он проглотил наждак.

Думаю: «Бог? Если он есть, то сидит сейчас на таком же балконе. Курит. Смотрит вниз. И ржёт».

– Нет, – говорю я, выпуская дым кольцами. – Но если бы верил, то молился бы коньяку.

Бабавоз хрипит – то ли смеётся, то ли кашляет. Его сигарета тлеет, как красный глаз циклопа.

– Я вот верю, – он тычет окурком в темноту. – В Бога-клоуна. Он сидит на облаке, жрёт попкорн и смотрит, как мы тут дерёмся с тараканами за крохи.

Тень от пальмы на соседнем участке ползёт по двору, будто чья-то рука тянется к последней бутылке. Где-то скрипит флюгер – старый, сломанный петух, который давно забыл, как кричать.

– Помнишь Машу? – я бросаю окурок вниз. Он падает, как метеор для тараканов. – Спросила, может, встречаться.

Бабавоз молчит. Потом произносит:

– Любовь – это как доширак. Вроде бы тепло, а потом понимаешь – это просто химия.

Думаю: «Он прав. Мы все – химия. Кокаин в венах, никотин в лёгких, алкоголь в мозгу. И ни капли души».

Где-то завывает собака. Или это ветер в трубах дедовых холодильников?

– Саня сегодня говорил, что летал на Марс, – хмурюсь. – Там, блять, пески и тараканы с лазерами.

Бабавоз хватается за вторую сигарету. Зажигалка чиркает, вспыхивая на миг – в его глазах мелькает что-то, похожее на боль.

Думаю: «Мы все – этот двор. Дед копошится в нас каждое утро, ищет, что ещё можно спасти. Но спасать уже нечего».

Луна висит над крышами, как сигаретный ожог на чёрной простыне неба. Мы курим. Молчим. Где-то падает банка – может, кошка, может, чья-то судьба.

– Поехали в Питер, – говорю я.

– Зачем? – Бабавоз давит окурок ботинком.

– Чтобы найти новый балкон. Или спрыгнуть со старого.

Он фыркает. Встаёт, шаркая ногами. Уходит в комнату, оставляя дверь открытой. Холод вползает внутрь, как призрак.

Думаю: «Питер… Там лужи глубже. И дождь смывает не только грязь, но и лица».

Докурваю сигарету до фильтра. Пепел падает на рукав, оставляя серое пятно – ещё одна метка на карте безнадёги.

ГЛАВА V: ДОРОГА В ПИТЕР – ПОБЕГ ИЛИ ПЕТЛЯ?

– Поехали в Питер! Там всё изменится!

Думаю: «Питер… Город, где даже туман лжёт».

Покупаем билеты на поезд. Плацкарт пахнет столетием пота. Саня орёт:

– Это как «Ориент-экспресс», только с вонищей!

Прячемся от него в туалете, жуём доширак. Саня ломится в дверь:

– Братья! Тут вайфай есть?

Думаю: «Он как радио. Даже на частоте помех вещает»

Вокзал. Мрамор, дождь, тени пассажиров – как призраки в метро. Саня кричит:

– Всё! Здесь начнётся новая жизнь!

Думаю: «Новая жизнь? Мы даже старую не потушили».

Идём к ларьку. Мужик в фартуке суёт нам бутерброды с «ветчиной», похожей на кожу старьёвщика.

– Тридцать рублей, – говорит он.

Думаю: «Сколько стоит конец света? Дешевле».

Саня плюёт в лужу:

– Это дерьмо!

– Нет, – усмехаюсь. – Дерьмо полезнее.

Бабавоз молча жуёт. Саня поднимает выброшенный бутерброд:

– Всё равно вкусно.

Мы смеёмся. Даже Бабавоз. Потому что плакать нечем.

ЭПИЛОГ: НЕВСКИЙ ПРОСПЕКТ И ПРИЗРАКИ

Бредём по мокрому асфальту. Саня орёт:

– Смотри! Это же Дворцовый мост!

– Нет, – говорю я. – Это мост в никуда.

Бабавоз закуривает. Саня поёт «Катюшу». Дождь смывает всё, кроме одного вопроса:

«А что, если мечта – это просто долгий отходняк от реальности?»

КОНЕЦ? НЕТ. ЭТО ПРОСТО ПАУЗА МЕЖДУ КАТАРСИСАМИ.

Часть 4

«Призраки на Херсонской: Дневник беглеца из подполья»

Найдено в разорванном блокноте под скамейкой у Сенной площади. Страницы пропитаны запахом дешёвого виски и отчаяния. Возможно, художественный вымысел. Или нет.

Пролог: Последний шанс перед пропастью

Петербург – город, где даже воздух лжёт. Он обещает величие куполов Исаакия, а давит смогом сгоревших надежд. Я, Андрей, к этому моменту уже забыл, зачем сюда приехал. Сочи? Пляж с грязным песком и туристами, похожими на варёных раков? Да и хуй с ним. Здесь, в подвалах и парадных, я искал не работу – способ забыть, что жизнь давно превратилась в дурной анекдот. Бабавоз, мой друг-алкоголик с лицом разбитого кирпича, утверждал, что «здесь можно слиться с серостью и стать невидимкой». Саня Врун, как всегда, врал: «Мой прадед строил этот город! Он замурован в стену Петропавловки!» Мы верили ему ровно настолько, насколько нужно, чтобы не сойти с ума сразу.

Глава 1: Хостел как метафора экзистенциального кризиса

Хостел на Марата. Комната №7. Клопы остались, но стали фоном, как тиканье часов в доме сумасшедшего. Саня, наш личный трикстер, каждое утро начинал с новым бредом:

– Вчера ко мне во сне приходил Распутин! Говорил, что я – реинкарнация Менделеева!

Бабавоз реагировал предсказуемо: швырял в него кроссовком и рычал: «Реинкарнация долбоёба!»

Но главное – мысли. Они лезли в голову, как тараканы в сахарницу:

«Что, если этот хостел – чистилище? Мы уже мертвы, а клопы – наши грехи?»

«Саня – демон-провокатор. Он кормится нашей злостью».

«Бабавоз… Кто он? Бывший зэк? Несостоявшийся поэт? Или просто пьяное зеркало меня самого?»

По ночам я выходил курить на пожарную лестницу. Петербург висел в тумане, как грязная марля. Где-то там бродили призраки Достоевского и Довлатова, смеялись над нами. «Вы – статисты в чужой пьесе», – шептали они.

Глава 2: BBQ Bar – чистилище с соусом тартар

Цокольный этаж. Бар Раджеша. Индус с лицом, словно вырезанным из обугленного сандалового дерева, стал моим работодателем, гуру и проклятием. Клиенты:

– Студенты-философы, нюхавшие клей «Момент» и цитировавшие Ницше;

– Проститутки с синяками вместо макияжа;

– Старики, пившие портвейн и вспоминавшие Блокадку как «золотое время».

Моя роль – бармен-шаман, смешивающий «Кровавые слёзы» (виски + томатный сок + табаско) и выслушивающий исповеди. Раджеш говорил: «Ты – ухо бога Шивы. Слушай, но не верь».

Но божеством здесь был абсурд. Как-то ночью таджик-дворник рассказал, что видел, как Невский проспект проглотил трамвай. «Он жуёт, – шептал он, показывая гнилые зубы. – Скоро сожрёт всех».

Я смеялся. Но через неделю сам начал видеть, как брусчатка шевелится, словно язык гиганта.

Глава 3: Бабавоз в аду официантов

Бабавоз пришёл «стажироваться» через две недели. Раджеш, скривившись, сказал: «Пусть попробует. Если не сломается».

Первый день. Бабавоз в фартуке, похожий на медведя в фартуке. Он ронял подносы, путал заказы, матерился на клиентов. К концу смены мы выпили:

– Шоты текилы с перцем (его идея);

– Вино из коробки (украдено со склада);

– Пиво «Балтика», тёплое, как моча.

Потом – туалет. Кабина, расписанная граффити «Здесь был Вася» и «Смерть либералам!». Я блевал, чувствуя, как стены сжимаются. Бабавоз, в приступе алкогольного героизма, залез на лестницу у выхода и орал: «Я – царь ада! Всех вас в жопу!»

Раджеш приехал раньше. Увидел лужу рвоты на полу, Бабавоза, спящего в углу с бутылкой в руке, и меня, бледного как смерть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.