# Некромантия. Повышение квалификации

Мара Вересень

Есть такая профессия – мертвое поднимать, но... Карьера на стопе, магистерская лежит недописанной, потому что я вышла и родила. А теперь снова хочу выйти. На любимую работу! Только что делать, если будущий начальник – твой муж?

М-м-м… Магистр Холин, ну возьмите меня!

Так что, здравствуйте, городские легенды, неудобные тайны, грани, границы, недоброе вечное и та сторона, где живым нет места. А Холин… Тьма на двоих – это навсегда. Что бы ни случилось.

## НОВЫЙ

Марек, Мика и дитя тьмы

## 1

– Креслу мне и все вон, – я плюхнула зад, не особенно оглядываясь, и кресло оказалось именно там, где мне было нужно.

– Спасибо, – буркнула я тому, кто подвинул под меня мебель, почти счастливо выдохнула и вытянула ноги с припухшими лодыжками.

Второе дитя тьмы радостно растопырилось внутри, подперев макушкой пищевод, и реакция не заставила себя ждать. Я икнула. Мужская ладонь с запахом лимонной карамели (уже где-то нализался до ужина!) ловко перекрыла выход огню, и я только глазами полыхнула. Ну извините, у нас, пламенных тварей такая реакция на пинки в область диафрагмы. Зато у этого некроманта хорошая реакция на мою реакцию. Я про перекрывшую огненный выхлоп ладонь. Некроманты с плохой реакцией долго не живут, а он планировал жить долго и местами счастливо. Ну, тут уж как получится. Я покосилась через плечо.

Марек Свер Холин, магистр темной магии вне категории, некромант практик и прочая, прочая, прочая (вообще не помню все его звания) осиял меня с вершин своего роста и самомнения дивно-темным глазом, возрадовался и тут же скривился. Мерзкие мины ему всегда удавались особенно хорошо.

Я понадеялась, что радовался он мне, а оказалось – накрытому столу. Но даже мерзкая мина была не в мой адрес. У стола с неумолимым изяществом и беспощадной грацией сидел, облокотившись на спинку стула, Альвине Эфарель, мой свет и самое близкое существо после, собственно, собственного мужа и темного дитяти номер один. Оное, освобожденное от пут зимнего пальто и шапки, ненавидимой всеми фибрами детской души, рухнуло на четыре и по-ящерячьи нырнуло исследовать укромные места – все, куда можно подлезть. Именованное Рикордом Лаймом Холином исчадие грани, действуя по принципу «пролезла голова – пройдет и остальное», радостно ввинтилось под мое кресло и принялось там скрестить, кряхтеть и подвывать, как гуль в подполе.

Эльф тем временем ответственно играл с некромантом в гляделки.

– Аперитив? – коварно предложил дивный, и все мое нутро среагировало на изумительный голос. Тут же захотелось бросить все: супруга, детей, даже нерожденного, кресло, родину и рвануть навстречу…

Ладони Марека опустились на плечи, сдерживая тягу к прекрасному, но меня было не остановить. Там было такое… такое… и я хотела это все себе.

– А тебя не разорвет? – поинтересовался Мар, с опаской поглядывая на блюдо жареных куриных крылышек, которое я, снова устроившись в кресле, водрузила на живот, принявший самую оптимальную форму для самой оптимальной устойчивости тарелок с едой. Дитя тоже пожрать любило.

– Неа, не разорвет, – теперь уже точно счастливо улыбалась я, вонзая зубы в поджаристую золотистую корочку. Я когда сытая или в процессе, то очень счастливая и добрая. Я даже простила Мареку его конфеты до ужина втихаря.

– Станешь жирная, – коварно пророкотала тьма, склоняясь к плечу и алчно принюхиваясь к моей добыче.

– Я уже жирная, – вздыхала я, примериваясь к следующему крылышку. А вы сами попробуйте жареную курицу руками есть и не извозить пальцы.

– Станешь еще жирнее. В дверь не пройдешь, – не унимался паразит.

– Не страшно, буду проскальзывать, – сообщила я, хищно поводя рукой над блюдом и примериваясь. И едва избрала жертву, чтобы угодить чреву, как шустрый некромант цапнул у меня из-под пальцев то самое крылышко, на которое я нацелилась.

– Они такие милые, – восторженно засюсюкала где-то слева Лисия, но кресло со мной, блюдом и нависающим надо мной Мареком она на всякий случай обошла стороной, почти впритирку с праздничным древом.

– Да, – пропел от стола Альвине, – нет ничего милее двух некромантов, воркующих над блюдом с курьими останками. Особенно двух этих некромантов. У них с курами особенные отношения.

– Это у вас, тьен Эфар, с курами отношения, – невозмутимо отозвался Мар, вытирая пальцы извлеченным из кармашка платком, намекая на некую историю с восстановлением на землях Эфар поголовья серебристых цапель, которые в процессе транспортировки слегка рассеялись не по той территории, куда их изначально везли. По магнету пустили мемный ролик, где карикатурный, но узнаваемый эльф ловит корзиной пестрые яйца, а со всех сторон высовываются цапельные хохлатые головы с выпученными глазами и орут про размножение естественным путем. – Кстати, а где ваш душечка Найниэ?

Ребенок Эфареля и Лисии мало походил под определение душечки, разве что в сравнении с Лаймом. Най был сущий огонь: шустрый, колючий, наглый, но невероятно красивый, весь в папу. И рыжий. И что бы не сотворил, стоило Найниэ открыть рот, как мелкому манипулятору тут же все прощалось. Если только он не стоял навытяжку перед Альвине, а тьен Эфар умел делать такое каменное лицо, что надгробие казалось теплее и живее.

– Он у моей тетушки в пригороде пока каникулы, – похвасталась Лисия и алчно посмотрела на Эфареля.

Мы с Мареком завистливо переглянулись. Брать на передержку дитя тьмы даже на один вечер никто не пожелал, у всех резко нашлись важные дела. Единственное на свете живое существо, которое всегда делало это с удовольствием, Годица, укатила с мужем на неделю куда-то за город в сторону Дат-Кронена (бррр!), где у орчанки водились родственники.

Лисия засуетилась у стола, время от времени поглядывая на эльфа, как я на блюдо с курицей. Видимо, отсутствие ребенка в доме вызывает у всех замужних дам срочное желание восполнить пустоту внутри. И я ее прекрасно понимала, ведь именно в один из таких моментов появилось второе дитя тьмы.

Поерничав друг над другом для порядка, Холин с Эфарелем успели окропить встречу и тянулись за добавкой. Я сообразила, что курицы я уже не хочу, а попить – очень даже. Мар издевательски смаковал какой-то ликер, отсвечивающий густым гранатовым цветом в прозрачном бокале, а мне даже до компота не добраться было. Лисия, добрая душа, помогла избавиться от блюда и принесла компота. Как бы не забыться и на назвать ее, как мы дома привыкли, Стразиком, хоть она и перестала украшать себя блестяшками с чрезмерным рвением.

Шебуршание под креслом подозрительно стихло, потом оттуда показалась пятерня и требовательно пожамкала пальцами. Пришлось встать и собрать на тарелку всякого, что можно есть руками с минимальным ущербом как для дитяти, так и для хозяев. Гульи звуки возобновились, разнообразившись похрустыванием и причмокиванием. Лайм с упрямством истинного темного игнорировал любые столовые приборы, зато рукам ел, что на тарелку подсунешь. Даже ненавистные всем детям мира овощи. Сын прекрасно умел сам себя занять, меня к себе требовал исключительно в целях доставки пропитания, а в остальное время с ним возилась специальная приходящая няня и Мар. И дело не в том, что я не слишком заботливая мать. Вы просто не знаете, что такое мелкие темные отпрыски с проявившимся в 3 года активным даром. И я тоже не знала. Поверьте, бегающие по стенам тенеподобные кракозяблы просто цветочки по сравнению с притаскиванием в дом разупокоенной живности разной степени сохранности, заглядыванием в глаза огромными темными очами с готовой хлынуть слезой, дрожащей губой и уверением, что этот котик (собачка, птичка, мышка, енот и т.п.) совершенно точно живой. Отказать невозможно, плодить из зверушек зомби без лицензии противозаконно. И как бы внутри не екало, а ежовые рукавицы при таких талантах дело не только нужное, но и жизненно необходимое. Увы, в местах скопления неподготовленного народа на Лайма приходилось одевать специальный браслет. Покладистости это ему не добавляло, а неистребимое детское любопытство волшебным образом удваивалось. Такой вот комплекс замещения.

Я с ужасом поймала себя на том, что обсуждаю с Лисией, до какого возраста оптимально кормить грудью, как будто собралась повысить поголовье Холинов еще на полдюжины, хотя мне и имеющихся выше крышки хватало. А оба мужа, до этого увлеченно дегустировавшие все, что было на столе, теперь с таким же увлечением следят за нашими с Лисией руками, которые мы поочередно к груди прикладываем, чтоб показать друг дружке оптимальный захват для сцеживания. По ажиотажу в поблескивающих черных и бирюзовых глазах сразу стало ясно, что эти двое, оставленные без присмотра, уже тоже основательно приложились, и их мысли тоже бродят где-то в области деторождения.

Во дворе внезапно завыли.

## 2

Мы с Маром одинаково резво ломанулись на странный звук. Мне немного мешало пузико, а Мару пришлось оббежать стол, так что на крыльцо мы выскочили одновременно, попинавшись локтями в дверях. Следом с Лисией на хвосте не спеша и с достоинством вышел Альвине. Коснувшись моего плеча, намагичил согревайку, вызвав два косых ревностные взгляда, но с таким же достоинством их проигнорировал. Впрочем, Марек реагировал на заботу Альвине скорее по инерции. Впрочем то, ради чего мы всей бандой сюда выперлись (даже Лайм голову из-под кресла высунул и прислушивался) было куда интереснее.

Перед крыльцом особнячка, каким-то чудом просочившись сквозь запертые и поставленные на охранку ворота, радостно брякала самодельными гремушками, надсадно хрипела расхлябаным акордеоном, дребезжала китарой, улюлюкала и айнанэкала пестрая толпа цыкан жутенького вида. Картонные уши, посрамившие весь кроличий род до десятого колена, пронзали остриями кудри из пакли, выкрашенной в ядовито-розовый, вырвиглазно-лимонный и очешуенно-фиолетовый. Ухоносители были обернуты в паеточное безобразие на атласной основе, скрепленное бельевыми прищепками в самых неожиданных местах. Контраст создавали жуткие хари с нанесенными сажей продольными полосами на щеках и веселенькими васильковыми кругами вокруг глаз. На этих мотылялись мрачного вида хламиды с нашитыми вразнобой разнокалиберными костями и бубенчиками, гремящими при каждом движении.

За моей спиной, сдавленно хрюкала в рукав Альвине Лисия, Холинская бровь пошла в отрыв и не собиралась останавливаться, Эфарель сделал круглые глаза и, будто поправляя волосы, прикрыл ими уши, открещиваясь от родства с дивными. Из меня на выдохе рвалось неудержимое «хиииииииии» и я, на случай совсем уж неконтролируемого ржача, перехватила пузо с жителем по низу руками, чтоб дитя тьмы не укачало, если не сдержусь.

– Песня в дом – счастье в нем, ннэ? – дохнув коньячными парами возвестил командующий безобразием цыканин в вывернутом наизнанку тулупе и маске из козлиного черепа с одним рогом. Главенство его определялось по кривой палке-посоху с мотыляющейся на крюке сеткой-переноской, но вместо фонаря в ней сидел раскрашенный флуорисцентной краской кот, который низко, проникновенно и тихо ныл что-то нечленораздельное, но матерное.

Эфарель закашлялся и кивнул.

Грянуло.

Будто бы эльфы будто бы нежными красивыми певучими голосами:

– Некроманты лбы нахмурят, думать всё пытаются.


Очень девушек эльфийских охмурять стараются![1]

Мы с Маром оглянулись в поисках эльфийских девушек, но там был только Альвине.

Будто бы некроманты будто бы низкими угрожающими, почти басами:

– Мимо эльфа дорогого я спокойно не хожу.


Вдруг махну ему лопатой, синий череп покажу!

Мар засиял солнышком, синеньким, притянув свою запредельную суть, и игриво покосился на Эфареля. Мое «хииии» стакнулось с Лисиным, и мы подпевали разухабистому «ой-вэй» уже хором с цыканами. И тут вперед всей нечестной компании высунулась рыжая кудлатая цыканка в шароварах в розовые черепки, с лопатой, обернутой золотистой фольгой, и с кокетливо повязанной вокруг шеи бантиком змеиной шкурой.

– Как с миленком мы вдвоем захотим пройтиться, – фамильярно вступила она.

– И лопату мы возьмем – вдруг да пригодится?

Я миленочка потом ею приласкаю…

Дотащу родного в дом – трупы ведь таскаю!

Радостно подхихикивающий Эфарель отправился золотить ручки, бубны, протянутые шляпы артистов. Мы с Лисией продолжали тянуть «хииии». Утаить что-то в Нодлуте, пусть оно и не в Нодлуте случилось совершенно нереально, хотя я подозревала откуда уши… клыки растут и с чьей подачи случай с лопатой ушел в массы. В «Сплетнике» и в печатной и в магнетовской версии даже статейку тиснули под названием «Как выйти за Холина». Всей статьи было обалденное магфото Марека в блеске регалий по надзоровскому кителю, а ниже две строки предисловия и кратенький список:

1) Купить лопату в гномьей мастерской «СуперШанц».

2) Отловить Холина (список наиболее часто посещаемых мест можно получить предъявив чек о покупке).

3) Стукнуть Холина лопатой гномьей мастерской «СуперШанц»

4) Отнести в магистрат.

И пусть удача всегда будет с вами.

Главное, никого ни капельки не смущало, что упомянутый Холин уже был женат, особенно особ, жаждущих занять мое место. Примерно с неделю очумевший Мар уворачивался от лопат в самых неожиданных местах и начхав на правила ходил на работу гранью, потом взбесился и огульно наслал темномагический почесун на редакцию «Сплетника» и руководство «СуперШанц», оплатившее желтой газетке такую затейливую рекламу. Когда плюющегося ядом Марека вызвали на ковер к руководству за посыпавшиеся жалобы, глава УМН долго ржал, но аннулировал все претензии с резолюцией «допустимое воздействие» и велел по-тихому откатить проклятие. Совсем откатить не вышло, Мар ведь тоже немножко ведьм, а что ведьма от чистого сердца прокляла – считай навечно. Чесаться проклятые перестали, но остались с мерзкими зеленоватыми пятнами на ладонях. Зато в народ ушла новая байка, что журналюги и торгаши не чисты на руку.

Мар укоризненно посмотрел на меня с Лисией, закатил глаза и нырнул обратно в дом, перехватив поперек туловища ломанувшееся через порог дитя. Попытка внезапного побега стала ясна, едва мы тоже вошли. Лайм так и болтался у Марека на руке и азартно откручивал от его пиджака внезапно приглянувшуюся вторую снизу пуговицу, а на столе шаткой пирамидой возвышались тарелки и бокалы высотой в полтора деткиного роста. Башня, повинуясь вращению мира вокруг собственной оси, ибо стол был неподвижен, угрожающе кренилась то на один, то на другой бок, но не падала.

У Холина с Эфарелем сделались одинаково задумчивые лица, видимо, они мысленно прикидывали, как не касаясь конструкции, разобрать ее так, чтобы потом не собирать содержимое тарелок хотя бы по полу. Они азартно принялись делиться вариантами и последовательностями действий, а мы с Лисией даже дышать боялись в сторону посудной башни.

– Какие все-таки выдающиеся способности к творению, – с трудом скрывая, ну, наверное, восхищение, проговорил Альвине. Я заслуженно возгордилась.

– Ха! – выкрикнул Лайм, выдрав-таки пуговицу, но инерция отрыва была так сильна…

Поблескивая посеребренной каймой замечательная черная пуговица с неумолимостью пущенного с горы катафалка врезалась в пошатывающуюся на столе башню.

Все смешалось.

Мар, Альвине и я одновременно швырнули в разваливающуюся стопку посуды «стазис» и все попали. Веером брызнуло недопитое вино, картечью разлетелся нарезанный идеальными кубиками салат, взмыли вверх куриные крылышки, ломтики вяленой вырезки и поджаристая картошечка, фейрверком выстрелила соломка свежих овощей, вздрогнула, отделяясь от миски, пирамидка лимонного желе…

Замерло.

– Ну, можно было и так, – философски выдал Марек, отпустил радостно взвизгнувшего Лайма темной лентой в кресло, сунул в поле действия заклинания «стазиса» костистую руку, изловил там ложку, отковырнул комочек желе, невозмутимо поднес ко рту и удовлетворенно зажмурился. – А еще есть?

– Да, – проговорила Лисия, – в кухне.

– Прекрасно, – очаровательно улыбаясь ответил Холин. – Тогда можно мне еще желе и кофе, золотце?

Лисия, как кролик перед удавом, завороженно кивнула и вышла, а я влюбленными глазами уставилась на мужа, ибо нет ничего более прекрасного и совершенного в мире, чем «тлен» в исполнении Марека Свера Холина. Ну, и еще кое-что, но это уже касается только меня и его.

## 3

Спустя некоторое время порядок был восстановлен. Скатерть, правда, пришлось заменить. Слегка накушавшийся Мар немножечко не рассчитал и вместе с болтающейся в воздухе едой частично распылил посуду, из которой ели, и те места на скатерти, которых во время катастрофы коснулось съестное. Теперь же мы устроились с кофе и кексиками кто где, а Эфарель лил на уши о традициях встречать приход года по-эльфийски.

– Согласно одной из легенд, когда дивные только пришли в этот мир, у хранителя, встречавшего их у врат, в руках была еловая ветвь со сверкающими на ней звездными искрами. Этой ветвью он осветил им путь, с тех пор символом новогодия стало украшенное огнями праздничное древо и… И все это полная чушь, просто кому-то было нечего делать, вот он и насочинял подобной ерепени. Нужно было обязательно красиво и возвышенно. А на самом деле Первые из этих елок шалашей нарезали, чтоб переночевать, и эти елки жутко кололись и холодно было, как в бездне. Магичить они сразу не могли, мир был чужой и не отзывался, так что пришлось как все, ручками работать. Мне это на каком-то общем сборище жутко давно самый-самый старший Фалмари рассказал. Он был жутковатый, дедушка Эльв, и очень-очень старый.

– Кажется кое-кто наклюкался, – таинственным шепотом сообщила мне Лисия на ухо. Она пристроилась на пуфике рядом с креслом. – Сейчас начнет вспоминать, как он маленький был и от нянек бегал.

Я представила, какую прорву времени назад Альвине был маленький и содрогнулась. Мар, сидящий на полу у моих ног, положил свою руку поверх моей, касающейся его плеча. Мы переплели пальцы. Я слышала, как он улыбается мне синими искрами во тьме и видела, как ласковым золотистым светом отзывается на его улыбку нерожденный ребенок. Забывшись, что мы не дома, я склонилась, потерлась щекой о черноволосую макушку, вдыхая родной теплый запах. Лайм – сапфировый светлячок, шебуршался под креслом и, кажется, вил себе там гнездо из утащенной с елки мишуры и иногда поглаживал меня по ноге, будто проверял, или я никуда не делась.

Еще одно теплое золото, светлое, будто выгоревшее до белизны, чистый свет, Альвине. Эльф сидел под елкой, скрестив длинные ноги кренделем, унесясь мыслями куда-то невообразимо далеко. Светгирлянда сыпала бликами на золотисто-каштановые волосы с широкой серебряной прядью-лентой над левым ухом. Он так и не восстановился полностью чудом выжив во время землетрясения, когда из всех Эфар осталось всего трое. Теперь чуть больше, но всем было понятно, что эта ветвь и их уникальный дар скоро окончательно растворится в крови других народов. С тех пор Альвине носил длинные рукава, частично скрывающие шрамы на руках, и высокие воротники и продолжал посещать бесконечные процедуры. Для дивных неприлично выглядеть некрасивым. Глупое правило. Он все равно всегда будет для меня идеально-идеальным эльфом.

Мар почувствовал мою грусть и ободряюще пожал пальцы.

Выпитый кофе требовал, чтобы я ненадолго покинула уютно молчащую компанию. Лисия спросила, не нужна ли мне помощь, но я только качнула головой. Сама нашла ванную, освежила лицо и руки, похихикала над приготовлениями Лисии к «каникулам» в виде арома-свечей причудливой формы, случайно обнаруженных в поисках полотенца, и вышла. А на пороге гостинной резко дернуло низ живота, я охнула и спокойствия как не бывало.

Лисия заметалась в поисках магфона, чтобы вызывать целителя, Альвине щупал пульс, Мар, уже переживший не одну ложную тревогу, просто выжидал.

Живот продолжал ныть. И мы решили, что я просто устала и лучше будет вернуться домой. Снова суетились хозяева. Мар запихивал в куртку сонного Рикорда Лайма, умотанного в мишуру, как закуклившаяся бабочка. Альвине умчался наверх за приготовленными подарками, которые не успел вручить. Потом вручал, потом Лисия шумно провожала нас до дверей и совала в руки лимонный кекс специально для Марека. Потом мы всей гурьбой вывалились из дома. Потом вернулись, потому что Лайм решил оставить шапку в благодарность за подарки, и кекс все-таки пришлось взять тоже. Снова прощались. Потом хлопали дверцами магмобиля рассовывая новые подарки, потом наконец уселись сами и выехали.

Полчаса. Полет нормальный.

Март в этом году выдался на удивление холодным, но вороны, облюбовавшие тополя в сквере у отцовского дома, где мы проводили зиму, уже будили по утрам задорным «кррра» и навертели на голых ветках шары гнезд. Домик Лисии с Альвине находился в пригороде, в Новигоре. Ехать было еще минут десять. Марек вел осторожно, а не как он любит. Я мечтала поскорее оказаться в своей постели. Мельтешил за стеклом снежок.

Было тихо…

– Мар… Тебе не кажется, что чего-то не хватает? – я напряженно прислушалась к тишине и свертку на заднем сиденьи, который должен бы сопеть, но не сопел.

Мы с Мареком переглянулись:

– Лайм!

Пришлось срочно развернуться и мчаться обратно.

– Я думала, он был с тобой!

– А я думал, с тобой!

– Ты его в магмобиль сажал!

– А потом он за тобой в дом увязался!

Холин открыл контур надзоровским значком, и мы, переругиваясь, пробрались во двор, а потом внутрь гостеприимного дома и крались по полутемной гостинной. Хозяева уже спали. Таинственно мерцала в углу елка.

Какой кошмар… Забыть ребенка в гостях…

– Холин, я пошла на это… это сборище только при условии, что второй ребенок будет со мной, – страшным шепотом проговорила я и похлопала по выдающейся вперед меня округлости, – а первый с тобой!

– Ну, второго я бы при всем желании с собой взять не смог, разве что с тобой в комплекте, – шипел Марек.

– Тебя комплект не устраивает? – возмутилась я.

– Устраивает, когда не устраивает сцен и истерик.

– Так… – сказала я. – Так мы его не найдем. – Плюхнулась на пять опор: коленки, локти, пузо – и посмотрела снизу вверх на слегка обалдевшего, но благосклонно взирающего на мой оттопыренный зад мужа. – Что встал? Присоединяйся. По-другому этого норного жителя не добыть. – А когда отчего-то слегка смущенный Мар оказался рядом в том же положении, добавила: – Ты точно никуда не уходил от двери палаты, когда я его рожала? Такое ощущение, что его нам гномы подбросили или хоббиты… Холин, хватит ржать, ты по той стороне, я по этой. И смотри везде, где голова пролезет. И не только твоя.

Исключительной особенностью Лайма было то, что если он не хотел быть найденным, никакое материнское чутье и магическое видение не помогало.

Поиски проходили в темноватой, таинственной шуршаще-постанывающей и шуршаще-матерящейся теплой семейной обстановке. Жаль, что я не особенно хорошо изучила обстановку гостиной этой конкретной семьи при свете, шишек было бы на порядок меньше. Судя по постепенно приближающемуся нецензурному ворчанию с противоположной стороны, Мар тоже столкнулся с некоторыми обстоятельствами. Скорее всего, его голова мало где пролезала, вот он и матерился, пытаясь ощупывать тайное пространство под мебелью рукой, посчитав ночное видение не слишком надежным в деле отлова дитяти тьмы. Он изредка сиял в мою сторону синими зенками и бесконечно, как заевший рингтон, транслировал: «Нашла?».

Я отвечала ему общеизвестным словом со всеобъемлющим отрицательным смыслом, продолжала свой скорбный путь и прислушивалась к организму. Внутри было тихо, как в… не, не, яжмать… просто тихо. Прожорливое детище мирно спало, убаюканное моими движениями, как в люльке. Я методично обследовала подкомодье, подскамеечное пространство и поддиванную тьму, заглянула в тайное укрывище в уголу за шторой, где наткулась на ошеломленную моим вниманием мышь.

Спустя некоторое время мы с Мареком, обогнув гостиную, встретились под столом. Второму дитяти надоело болтаться или оно просто проснулось, потянулось…

– Ик!

Огненный плевок был мелкий, случалось и покруче. Только ковер малость подпортился. И то Мар быстренько притушил, пока до елки докатиться не успело. Я подняла на него виноватые глаза.

– О, Тьма, – почти шепотом почти простонал он, – когда этот бездный срок закончится и вы будете по отдельности…

– А что ты хочешь? – возмутилась я, дитя возмутилось вместе со мной, наподдав макушкой, и очередной огненный ком помчался к елке.

– Я хочу обратно свою жену, нормальную, а не помесь дракона и гарпии в период линьки, – шипел Марек, едва не голой рукой изловивший исторгнутое.

– Холин, ты что… ты меня сейчас лысой обозвал?

– Тихо! Молчи! – шикнул он на меня, да еще и рот закрыл.

4

Ладонь пахла куриными крылышками в карамели, и мне сразу же захотелось есть. А еще поясницу дико ломило от странной позы. Я на четвереньках с ясельного возраста столько не ходила. Зачем вообще некоторым такие огромные гостиные…

– Хиииссс, – едва слышно доносилось откуда-то со стороны тлеющей светгирляндой елки.

– Мика, – таинственно прошептала стоящая рядом на четвереньках тьма, переходя в режим «уррр», мерцая бликами отражающейся в темных глазах гирлянды, – ты сейчас такая… красивая. – И потянулся к губам.

– Мар, что ты творишь? – не слишком настойчиво уворачиваясь от поцелуев, шептала в ответ я. – Надо быстрее Лайма найти.

– Да вон он под елкой, за коробками, нашел конфеты, налопался, перепачкался, как вурдалак, и спит. Мика…

– Мар, ты маньяк.

– А зачем ты меня весь вечер коварно соблазняешь? – урчал Холин, подбираясь вплотную и руки распустил. – Дразнишься, пальцы облизываешь, намекаешь на всякое, в позы любопытные встаешь, в укромное место меня заманила и дышишь провокационно, – продолжал свою неприличную деятельность супруг, покрывая мои губы и лицо быстрыми горячими поцелуями и ненавязчиво укладывая меня на спину. Дышалось мне и правда тяжеловато и не только от коварных действий Марека.

– Холин, ты псих и извращенец, мы под столом в чужом доме, о чем ты думаешь…

– А ты? – поблестел глазами некромант и явно собирался припасть к в перспективе кормящей, а потому значительно увеличившейся груди.

– Забирай… ох… нашего вурдалака, и поехали… домой. Быстренько… Очень-очень… Мммм… Мар… – простонала я, и его губы были тут ни при чем. – Мне… Мне как-то… Ой…

– Мика? – он склонился надо мной.

– Мар, – дрогнувшим голосом просипела я, чувствуя как подо мной стало влажно и неуютно, – кажется, я окончательно испортила Эфарелю ковер и… у тебя магфон с собой?

Холин дернулся впилившись макушкой в крышку стола, ругнулся тьмой и сообщил, что вообще его с собой не брал, предложил сбегать в магмобиль и вызвать бригаду скорой целительской помощи оттуда, но я схватила его за руку и угрожающим шепотом простонала, что если он меня сейчас тут бросит…

– Понял. Я пошел эльфа будить.

– Нет! Не смей! Я ему в глаза смотреть не смогу. Давай я тут полежу, оно успокоится, и мы быстренько… Мммм, Хоооолин! – я вцепилась в его руку и некромантские пальцы подозрительно хрупнули. – Почему это сначала так хорошо, а потом так больнооо… – И зловеще прошипела: – Это ты виноват! Снимай штаны…

– Что? – опешил некромант, набитый личами склеп не испугал бы его так как то, что сейчас происходило. В прошлый раз все было как-то цивилизованнее: палата, целители, обезбол, улыбающаяся жена и никаких хрустящих пальцев и просьб избавиться от штанов…

– Да не свои! Мои! Мммм…

Так… Ладно… Когда-то давным-давно, на общих курсах по целительству, он, как всякий слуга закона, сдавал зачет по родовспоможе… Тьма… И из этих знаний ни бездны не осталось, только какие-то размытые фразы про успокоить, уложить, развести… Ну вот, уложил, развел… Успокоиться бы не помешало.

– Марррр, – зверела от боли я, – что ты там возишься, мне все самой делать?

Наконец штаны были сняты, а Холин с очумевшим лицом (из-за возвышающегося живота я видела только его глаза и свои торчащий по обеим сторонам от него голые коленки) успокаивающе поглаживал меня рукой по бедру, а второй пытался сплести диагност, но пальцы странно подрагивали будто он… боялся? Потом сбросил плетение и приложил пятерню к низу живота.

– Ммм, – простонала я в очередной раз.

– Холин? – ошеломленно раздалось сверху и одновременно с этим зажегся свет, явив новым участникам действа Холинскую спину и мои голые ноги. – А что вы здесь делаете?

– А… мы… мы тут, кажется, рожаем.

Стол куда-то делся, забегала, разыскивая магфон, встрепанная раскрасневшаяся Лисия в легкомысленном халатике, рядом со мной опустился на колени прекрасный, ласково улыбающийся эльф в одних пижамных штанах и взял меня за руку.

– Альвине, прости… – покаянно проблеяла я, – я нечаянно.

– Все хорошо, солнышко, – пропел он и меня затопило эндорфинами.

– Холин, – продолжил он совсем другим голосом, – вы знаете, что делать?

– Эм… теоретически.

– Тогда рожаем. – И мне: – Звездочка моя, теперь твоя очередь…

И…

Было как-то тихо. Очень. Я даже слышала, как сопит под елкой Рикорд, которого таранным заклятием не разбудить, если уж уснул. Стояла, прижимая к себе стопку мягких полотенец, Лисия, беспокойно распахнув глаза так широко, что они, казалось, заняли половину лица. А внутри копилась пустота и сила уходила куда-то вовне.

Слабость придавила к полу, но я поднялась. Альвине продолжал улыбаться… Не так, как раньше. Придержал меня… Держал меня своим светом. А чудовище держало на руках, на сгибе локтя костистой руки, черноволосую головку со следами обвившейся вокруг шеи пуповины и грань дышала холодом.

– Мар, – шепотом, прозвучавшим в тишине колокольным набатом, – почему она молчит? Альвине?

– Зови ее, зови, свет мой. Холин? Вы ведь уже дали ей имя? Зовите оба!

Но у нее еще не было имени, мы и Рикорда назвали только спустя сутки после его рождения. Тогда эльф отпустил мою руку, одним движением оказался рядом с Маром, сияя рядом с его тьмой чистым бледным золотом, положил на грудь и животик малышки длинную узкую ладонь и позвал сам. Безмолвно. Светом. Сутью. Я никогда не слышала, как он поет изнутри. Никто никогда не слышал. Потому что никто не знал, что он это может – звать из-за грани.

Крошечный ротик приоткрылся. Вдох… Прозрачные веки в стрелках слипшихся черных ресниц дрогнули, и на нас посмотрели два темно-синих звездчатых омута.

– Здравствуй, Элена, – проговорил Альвине, – сияй снова.

– Элена, – повторила я, тоже наконец вдохнув, – мне нравится.

Дитя тьмы сморщило нос, дернуло ногами и разразилось оглушающим воплем. Все отмерли и принялись суетиться. Лисия помогла Мару завернуть ребенка в полотенце, Альвине подсунул мне под спину пуфик и подушку, чтобы я не заваливалась. Потом мне дали наконец моего ребенка, потом явилась бригада целителей и меня вместе с дочкой запихали в кресло-перевозку и почти оттранспортировали к выходу.

Я оглянулась.

– Какой бездны происходит, Эфарель? Что ты сотворил? – Холин стоял почти вплотную к Альвине серьезный и слегка страшноватый.

– То, что должно. И… это не я сотворил. Это ты и она. Поздравляю с рождением дочери, Холин.

– Мар… Лайм!

– Не переживай, пусть побудет у нас, – ответил эльф, покосившись под елку с таким видом, будто самолично туда Рикорда спать уложил, и улыбнулся тепло и счастливо. – Спасибо за чудесный подарок, свет мой.

ПыСы от автора. Я не медик и не слишком хорошо уже помню, как все на самом деле происходит, так что простите физиологические неточности, если они тут есть. Все-таки это немножко сказка.

## ЗАЛЕТНЫЕ

Альвине, Лисия и фобия.

### 1. Заключение

– Альвине, я падшая женщина, – скорбно покаялась Лисия, сцепив руки внизу и нервно похрустывая пальцами. Эфарель дергался от мерзкого звука, но держал лицо и руки держал, а в руках держал треклятую дизайнерскую люстру, которую обещал повесить еще неделю назад, но настроения не было, а тут внезапно все совпало. Он как раз тут, а не в Эфар-мар, приехавший с ним Найниэ помчал по приятелям, никаких прочих неотложных дел нет и захотелось чего-то возвышенного. И на тебе – покаяния и хруст, будто парочка гулей у дороги уселась перекусить мимонедобеглым сусликом.

– Не низко? – уточнил эльф.

– Ниже некуда, – душераздирающе вздохнула Лисия и – хххррусть.

Альвине, не будь он мужчина и воин, хотя за меч не брался уже лет пятьдесят, дрогнул руками, хрустальные пластины подвесок на ободках издали мелодичный бздыннь, норовя выскользнуть. Эльф быстро совладал с собой и люстрой, подумал, что хоть он мужчина и воин, стоило, наверное, вызвать специалиста, и свысока посмотрел на жену. Он вообще-то имел в виду длину цепочки осветительной конструкции, но Лисия, если уж начала каяться, то ее было не остановить.

– Понимаешь, я просто хотела помочь ему справиться со страхом. Есть такой прием, я в журнале читала, страх нужно визуализировать, представить как что-то забавное или приятное, или…

– Забавно, – проговорил Альвине, узрев на ободке эксклюзивного, как было заявлено, предмета интерьера тщательно зашлифованное клеймо «сделано в Оркане»

– Да, – всхлипнула насухую Лисия, – было забавно. Я переоделась специально. В такой… костюм. Просто в магазине приличных вариантов не было, а были только интересные.

– Хм, неприятно, – сказал эльф, понимая, что разъем в розетке магсети и разъем люстры не созданы друг для друга.

– Ну почему же, – смущенно пожала плечами Лисия и зарумянилась. Альвине как раз покосился вниз, ощутив ступней край табуретки. Вид был интересный. Жена в этот момент пожала плечиками, отчего ее грудь заволновалась. И Эфарелю тоже стало слегка волнительно. Лисия могла по десять раз на дню каяться, но он еще не разу не наблюдал покаяния с этого ракурса.

– Почему же неприятно… Очень даже приятно. Было, – продолжила она и снова, как девчонка, лицом полыхнула. Ярко.

В чувствительных эльфьих глазах замельтешило пятнами – это между антагонистичными разъемами вдруг пробежала искра. Светсферы в люстре беспорядочно и кратковременно сработали и померкли. Кажется, навечно. По идеально белому потолку шестилучевой звездой в нагло некромантском стиле расходилась подпалина мерзейшего желтого цвета с черной каймой. Просящиеся для комментария слова были весьма далеки от возвышенного.

– И что теперь? – риторически вопросил Альвине, упираясь взглядом в следы своей антихозяйственной деятельности.

– И теперь ваша репутация, тьен Эфар…

Хххррусть…

Взмахнув прозрачными пластинами, люстра сверзилась с вершин стоящего на табуретке эльфийского величия (примерно метр девяносто, но он давно не вставал у стенки) и, издав печальный звон и брызнув прозрачными слезами осколков, эпично убилась о наборный паркет.

– Вдребезги, – резюмировал Альвине.

Лисия исторгла утробный стон и, поднатужившись, выдавила стыдливую слезу. Такую жалкую, что Эфарелю захотелось их обеих приобнять. Он всегда был склонен к излишнему человеколюбию и любил всякого рода представления, особенно представленные с эффектами. И едва он снизошел с табурета на пол, хрустнув подошвой по осколкам эксклюзива, ему предъявили плоский магпластовый корпус теста на беременность с положительно фиолетовым индикатором.

– Между нами с первых минут знакомства было это… напряжение, – продолжала свое покаяние Лисия, семеня следом за мужем к терминалу домашней сети.

– Да, я заметил, вы удивительно быстро спелись.

– Ты знаешь кто это?

– Среди общего круга знакомых есть только двое мужчин, перед которыми ты бы не устояла. Один вполне счастливо женат, а у второго как раз интересная фобия, – ухмыльнулся Эфарель и злорадно тыкнул пальцем в значок службы Благоустройства и Порядка в форме стилизованной летучей мыши. На мониторе мигнул слоган: «Мы сделаем это за вас!» и выскочило меню с выбором услуг.

– Ты меня ненавидишь? – всхлипнула Лисия.

– Зачем? – удивился Эфарель, оставляя заявку в разделе «Всесвет» и поворачиваясь к жене лицом. Разговаривать спиной с женщиной невежливо и недостойно, даже если она провинилась, пусть и не чувствует себя слишком уж виноватой, но старается же. – У нас ведь партнерское соглашение и весьма удачное, я бы сказал. Но мне сейчас неприятно, что ты ждала столько времени, чтобы мне признаться. Стоило сообщить раньше, что у вас все так глубоко… э… далеко зашло. Это было бы менее трагично для репутации Эфар.

– Впрочем, – спокойно добавил Альвине и сам поразился, насколько спокойно, – не думаю что кто-то особенно сильно удивится.

– А давай, будто это ты меня бросил? – благородно предложила Лисия.

– Беременную? – ужаснулся эльф. – Ну нет, лучше роль покинутого и опозоренного отца-одиночки. Все станут меня жалеть и набиваться в невесты, а я буду показательно страдать и воротить нос. Чудно! Найниэ останется со мной в любом случае.

– Он и так почти все время в Эфар-мар, – с явным облегчением вздохнула Лисия и сунула тест за бретель платья.

Альвине снова сделалось волнительно, но расставаться таким образом было бы дурным тоном.

– Он даже когда здесь, его здесь нет, – невнятно сокрушалась жена и мать наследника, снова вздохнув.

– Ему пятнадцать, – старательно отвлекал себя от скабрезных мыслей тьен Эфар. – У него полно прочих интересов, кроме как дома сидеть. Очень скоро у тебя будет множество иных забот.

– Считаешь, стоит рожать? – простодушно поинтересовалась пока еще жена.

– Эм… – опешил Альвине, – а возможно счастливый отец еще не в курсе?

### 2. Анамнез

– Ы-у, – таинственно провыла темнота, и Лодвейн слегка насторожился. Рука, протянутая во мрак между стенкой и стеллажом к пластине включения светсфер, почувствовала себя немного неуютно, как в детстве, когда приснился кошмар, а из-под одеяла пятка выткнулась, и ты всей этой пяткой чуешь, что вот прямо сейчас…

– Ы-ы-у-у, – снова раздалось во тьме, Дан дернул рукой влез в паутину, скривился и сотворил красноватый светляк. Впрочем там, откуда доносились странные звуки, атмосферно мерцало.

Дан пошел на свет. Едва слышные шебуршания вызывали не слишком хорошие ассоциации, связанные с давним неотвязным и глубинным страхом, но искомая документация, вдруг понадобившаяся начальнику отдела непременно в материальном виде, находилась как раз там, где мерцало, выло и шебуршалось.

Сначала Лодвейн был рад, что его обратно в надзор взяли, потом приуныл от дисциплины, потом привык и теперь даже удовольствие получал, как раньше. Тем более компашка подобралась практически прежняя, пусть и немного при других конфитюрах. Все равно часто пересекались. Ага!

Он не подкрадывался, просто темно, интересно, а он вампир, а тут она, добыча, сидит на корточках со светфонариком в зубах и в папках копошится.

– Лиссссс…

Визг ввинтился в чувствительные вампирьи уши, поставив дыбом нервы и волосы на макушке, фонарик юркнул под стеллаж, а Лодвейну прилетело папкой по чувствительному.

– Ашшш…

– Ой, – пискнула подсвеченная красным поблекшим светляком Лисия, – ничего важного не пострадало?

– Холин бы сказал с… самолюбие, но я тактично промолчу.

– И… извини. А ты сюда зачем?

– Вот за, – Дан осторожно, ненавязчиво прикрывая дорогое пострадавшее, прощемился вдоль стеллажа и достал с полки папку с нужной маркировкой, – за этим. – И полез обратно. Прикрываться папкой было удобнее. – А ты чего тут воешь, как не-живая. И чего свет не включила?

– А я… Я темноты боюсь. Я так себя отучаю. А чтоб не очень страшно – пою. Но у меня руки заняты были пришлось фонарик в рот взять, – пояснила птица-секретарь и, поправ документы коленками, приникла верхней частью туловища к полу, добывая фонарь из-под стеллажа. Фонарь в руки не давался, но эффектно подсвечивал очертания плотно обтянутых легинсами аппетитных округлостей. На эти округлости половина Управления взгляды бросала, но Лисия вела себя в рамках, репутацию дома Эфар не роняла, хотя одевалась иногда так, что даже мимобеглый дамочкоустойчивый Став на пару мгновений замирал.

Вот и Дантер замер и даже попятился, и пасть захлопнул, пряча полезшие от нервов клыки. Поднимаясь с коленок, Лисия прижала край трикотажного платья-туники, и как в песне: вот платье с плеч ползет само, а на плече горит… Мрак и тьма… На плече под красной бретелькой бюстгальтера чуть вдавливающегося в девичью кожу, скалилась, распахнув кожистые крылья, летучая мышь.

– О! – смутилась Лисия, подтягивая трикотаж на плечико, – это я в каком-то умопомрачении себе тату сделала. А ты чего бледный такой?

– Ни… ничего. Не… не завтракал просто, а тут ты вся такая фкусссная и одна, – радостно оскалился Дан.

О его тайном страхе мало кто не знал, но все забывали. Не вязалось как то это чувство с доблестным ловцом, героем и вообще. Да он и сам часто забывал, а тут вот…

Давным давно старшие братья заперли его в винном погребе. Вины за намазанный перед ужином на края братских чашек чудосклей Дан не чувствовал, вина в этом погребе уже почти век не водилось, а вот огромные бочки остались. И в этих бочках вместо благородного напитка дивно прижились летучие мыши. Погреб соседствовал через дырявую стенку с естественными пещерами, но мышам бочки казались уютнее.

После времени, проведенного в шебуршащейся и попискивающей компании Дан долго вздрагивал ночами и снарядом ломился в родительскую спальню, готовый спать хоть на коврике, но не одному в своей комнате. Отец, удрученный резко сократившимся временем для общения с супругой, отвесил старшим профилактических лещей и заставил чистить погреб от мышей, а дурные головы от дурных же мыслей. Мать тайком водила дитя по специалистам.

К более-менее сознательному возрасту Дантер хоть и не избавился от страха полностью, зато мастерски научился его скрывать. И все-таки иногда случалось.

Вряд ли бы Дан так среагировал на дурацкую картинку, если бы не предыдущая смена, проведенная в древнем могильнике в пещерах, уходящих в сторону Кронена. Лад, Ладислав Питиво, ученик мастера Става, штатный некромант Западного, в чьем ведении находилась территория, отправился проверить прохудившийся контур на кладбище и заметил у одного из склепова подозрительные шевеления. Сунулся глянуть, не по его ли профилю шевелится, наткнулся на лезущих из провала древних и одуревших от голодухи гулей, шарахнул, чем под руку подвернулось, бодрячком доскакал до ближайшего дерева и уже с верхушки дал общий сбор по участку. Контур пришлось ломать – Лад его наглухо запер, чтоб не дай Тьма добро не разбежалось. И оттуда, с верхушки, на дистанционке и нервах держал.

Гули были для Дана меньшей из бед. Вызвав еще два дежурных отряда, его команда полезла вниз. С детских лет страх не смотрел в глаза Лодвейна таким количеством выпуклых черных зенок. В одной из пещер, щелью раскрывающейся в ночное небо с наглой желтой луной, ловцы случайно потревожили приснувшее летучемышиное кодло. Тьма объяла сознание и первобытный ужас затмил разум. Перепонки, клыки, когти, уши, пасти низринулись верещащим потоком со свода пещеры, побесновались и вращающимся хлопающим мириадами крыльев смерчем втянулись в щель наружу.

– А кто орал? – спросил оборотень-бер Михаль, выпутывая из густой рыжей гривы полузадохшуюся мышь.

– Эхо в пещерах бывает странное, – чуть хрипловато и безразлично заметил Дан, вроде как пересчитывая отряд по головам, а на самом деле стараясь не смотреть на вздрагивающий в лапище Михаля мышиный комок и не думать, что там такое скребется по спине. И… и вообще хорошо, что в отряде вампиров больше нет. Оборотень, может, и слышит, как у него сердце молотит, но от чего давление подскочило не разберет.

– Что делаем, кэп? – вопросил торчащий как раз под щелью в небо здоровяк Корк, маг-природник.

– Осмотримся и баста. Эта пещера крайняя, если гнезда…

– Здесь! – радостно завопил новичок Нерте, полуэльф.

Место сна и прочей общественной жизни гулей располагалось в круглом котловане под каменным козырьком. Разило тухлятиной – гуллими отходами и серой из побулькивающего грязевым фонтанчиком горячего источника. Тут же в грязи, среди мелких костей и невнятных ошметков, возились вылупившиеся из плодовых мешков гулльи дитеныши.

– Фу, гнусь, – скривился Рурик, еще один ловец невнятных разнорасовых кровей. Вонь пробивала даже через фильтры в носу. – Чистим?

– Ставим заглушки и контур, – скомандовал Дан. Ему тут не нравилось, он верным местом чуял какую-то лажу и не в фобиях было дело. – Пусть некры смотрят, не могли твари здесь на одних мышах так расплодится. И странные они какие-то. Будто не-мертвые.

– Не-мертвые гули? – хмыкнул Михаль. – Скажешь тоже, кэп. Вон, мелочи пол-гнезда ползает. Но тебе виднее, ты у нас по темному спец. Эй, дитя случайной близости, – окликнул он Нерте, чье имя переводилось с изначальной речи как «девятый», – излови одного мелкого и валим. А то сейчас нажратые родители, кого не порешили, домой ломанутся, не разминемся. Вход-то один.

Гуленыш заверещал, прихваченный ловчей плетью. Нерте встряхнул, раскладывая, клетку-переноску и запихал туда добычу.

Вернулись без приключений, но утренний сон Лодвейна был полон шебуршащихся крыльев и царапучих коготков, скребущихся по углам и спине. Он просыпался несколько раз и снова забывался, тайно сожалея, что никого нет рядом для компании.

Весь следующий день Дан посвятил приятным вещам. Шатался по городу и заигрывал с девицами. Зашел в гости к Видю, устроившемуся работать в газетную будку и кропающему в перерывах свои нетленные шедевры, большая часть которых посвящалась Мике Холин, в которую Видь был безоглядно и по дрожащие острые уши влюблен. Пообедал в вампирском ресторане, позволив себе лишнего: коктейль «Кровавая М», с настоящей донорской кровью. Накупил вкусностей в бакалейной лавке. По пути домой наткнулся на хмурого Арен-Тана с чемоданчиком, улыбнулся ему во все клыки и пожелал доброго вечера. Инквизитор одарил пристальным взором, будто мерку для гроба снимал, поджал губы и соизволил кивнуть.

Вернувшись в квартиру, вампир с удовольствием посмотрел несколько серий сетесериала «Ночной надзор», поржав над основанными на «реальных» событиях сценами, выпил кофе, потом еще раз. Вышел на балкон воздухом подышать. Снова смотрел какую-то дурь… В общем, всеми силами оттягивал момент отхода ко сну. Можно было бы и вообще не спать. Он вполне способен нормально функционировать трое-четверо суток без сна, но завтра нужно было в Управление, поскольку конец квартала и отчет, а это пострашнее двух дежурных суточных смен кряду.

Вот так и вышло, что в УМН он явился слегка дерганый…

Добрая девочка Лисия предложила сбегать перекусить и даже сказала, что столик займет, пока он отнесет документы. Дан обернулся быстро и с превеликим удовольствием, пусть и на время, покинул стены Управления.

– Больше свобод гемоглобинозависимым! – скандировала средних размеров толпа чуть в стороне от главного входа, размахивая красными полотнищами с рисунком кардио-строки, навязчиво напоминающим вампирий оскал. – Братья по крови, объединяйтесь! Первым – первую! Долой суррогаты!

Волнения происходили из-за поправок к закону, ограничивающему доступ народных вампирьих масс к природным благам и ужесточением кар за злоупотребления натуральным.

– Брат, – дернул Дана за рукав прорвавшийся сквозь выделенную для демонстрации территорию активист из сочувствующих с накладными клыками и в черной мантии с красным подбоем, – ряды редеют, переходи в красную зону, не дай себе засохнуть!

И уронил клык.

– Не, я по борщу, – отпинался Лодвейн и юркнул в двери находящейся рядом кафешки, которую работники Центрального управления давно и прочно облюбовали для обедов, перекусов и прочих принятий пищи. Меню тут было толерантное, учитывающее разнорасовые предпочтения.

Дан оглядел зал. Из-за столика приподнялась Лис и зазывно помахала рукой.

– Я тебе томатный суп взяла и стейк с кровью. Сейчас принесут. И белковый коктейль, вот.

– Идеальная женщина! Дай расцелую, – возрадовался вампир и полез к шее с клыками. Его с хохотом отогнали салфеткой, как залетного комара, и сунули в руки большой накрытый крышечкой стакан с соломинкой.

Дан шумно втянул напиток, отчего стенки стаканчика приобрели женственные формы, и развалился на стуле, выпростав длинные ноги в проход.

– А теперь, давай, изливай, – загадочно предложила Лисия, проникновенно глядя в глаза и наваливаясь на столик богатой грудью.

Дан поперхнулся очередной порцией коктейля. Трикотажная ткань протаяла рисунком кружева, а тесемка бретели провокационно мигнула алым из выреза. Но тут очень вовремя принесли стейк, Дан жадно на него набросился, но Лисия твердо вознамерилась докопаться до правды, а потому не отставала. Лодвейн выдохнул, выхлебал суп прямо из миски и признался. Подумаешь, одним осведомленным больше, одним меньше…

– Бедняжка, и как ты работаешь с таким ужасом!?

– Ежедневно превозмогая себя, – пафосно заявил Лодвейн и приосанился, потом обмяк, сдвинул на край стола пустые тарелки и расплющил моську о скатерть. – Я устал.

– Есть идея, – воодушевилась добрая душа. – Я тут читала…

И принялась излагать. Лодвейн поначалу морщился, но потом взглянул на предложение по-другому. В гости к нему давно никто не хаживал, особенно симпатичные дамочки, путь даже и по дружбе. А тут еще и помочь хотят. Можно было бы к штатному психологу, но кто знает, что у этих лекарей на уме? Еще справку выдаст о профнепригодности и опять в клан на побегушки пьяниц отлавливать и по отелям мотаться? Попытка не пытка.

### 3. Лечение

Лисия позвонила и они договорились на ближайшие выходные. Она сказала, что все принесет с собой, и Дан не стал уточнять, что именно, чтоб вдруг резко не передумать или не лишать себя удовольствия поржать. Его вот прямо уже на поржать и пробивало, заранее. Возможно, нервы, а возможно, вспоминалась Холинская свадьба с переодеваниями. Они тогда отлично повеселились. И на их с Эфарелем свадьбе, и на имянаречении Найниэ, и когда Холины десять лет брака гуляли, а Мика беременная психанула и устроила огненное представление прямо в банкетном зале.

Вот он такой позитивный три дня на работу ходил, всем улыбался и начотдела его за этот позитив к тому самому психологу чуть не отправил, изловив в коридоре за рукав.

– То тебе, Лодвейн, темные ритуалы мерещатся, то гули не-мертвые, то лыбишься как укуренный, пора бы побеседовать.

Выходных, как первого свидания, ждал и, когда Лисия позвонила, что вот-вот будет, вдруг разнервничался до того, что клыки полезли. Что за напасть?

Напасть… напасть… напасть…

Посознание подзуживало устранить возможную угрозу. Ведь явится сейчас и пугать начнет!

Вкусссная…

Вот же… Ломанулся к холодильнику и банку редбулька выдул. Может и правда к мозгоправу сходить, что он, как запойный, Тьма сохрани, мечется?

Лисия открыла дверь задом, потому привет Лодвейн ему и сказал. В брюках приветствуемый был особенно хорош.

Курточка коротенькая, сапожки, кудрявое темно-рыжее вокруг головы мечется, прелессссть.

– Что зубья вывесил? Держи вот, – и вручила ему два объемных пакета, а сама принялась из куртки вытряхиваться. – А чего дубарь такой у тебя?

Дан плечами пожал. Сгрузил пакеты на столик в зале.

– А там что? – спросил он погромче, Лис уже на кухне гремела и, наверное, подкрутила обогрев, потому что Лодвейну стало слегка жарковато.

– Ну что ты, как не родной, – Лисия появилась из кухни, оттолкнула его от столика и принялась с комментариями сортировать принесенное.

– Так, я тут принесла журнальчики всякие, – Дану стало еще жарче, – вот, это тебе, для вживания в образ, – ему сунули шуршашку с какими-то черными шмотками, – это мне, – еще одну шуршашку Лисия отложила в сторонку и отчего-то заволновалась. – Фильмы еще. Во! «Ужас на крыльях ночи». Не смотрел? Ну ты… А ну, точно, извини. Не смотрел, так еще лучше. Убойная лента про мага-метаморфа полудемона Батмейна. Я три части взяла. Еще сетесериал «Драгул, великий и ужасный»… Ну что ты замер как колом пришпиленный! Иди, приводи себя в рабочее состояние для сеанса терапии.

Еще и в спину попинала по направлению к спальне. Дан смутился, но старался вида не подавать.

– Не нервничай, я аккуратно, – добила Лис и потащила оставшееся позвякивающее вместе с пакетом на кухню.

Становилось все интереснее.

В свертке оказался костюм того самого мага-метаморфа. Бесстыжее трико, магпластовый панцирь, маска на пол-лица с дырами для глаз и ушами на макухе, и сбруя с… брррр… летучемышиными крылами. Если сначала Дан ржал, как припадочный, прыгая вокруг кровати и пытаясь натянуть трико и все остальное, то крылья вызывали содрогания, но он все-таки их нацепил. Гордый своей первой победой, вырулил из спальни и собирался вальяжно привалиться к косяку и зубом цыкнуть на шебуршащуюся вокруг столика Лис, но тут дурное крыло растопырилось, зацепилось за приоткрытую дверь и Дан вломился в косяк тем самым зубом, которым цыкнуть собирался. Да так и замер. Подумал, если сейчас шевельнется, у него зубы посыплются, как у активиста на демонстрации, и слова всякие посыплются тоже. А тут дама в гостях, жена эльфья, привыкла к обходительному обращению и возвышенному всякому. Эфарель, небось, не выражается или выражается, но как-нибудь поэтично и возвышенно, а у Лодвейна сейчас из возвышенного только торчащее дыбом крыло, нервы и… о… очень много нервов.

– Данчик?.. – позвала Лисия, пару раз всхрюкнув, но не больше, наверное, посчитала, что над болезными смеяться не в дугу. – Ты там живой?

– Не уверен…

На столе зазывно и художественно разложено было по мисочкам и налито по бокальчикам и он слегка воспрял. Отлип от косяка, целомудренно запахнулся в крыло. В этом трико он чувствовал себя голым больше, чем если бы вообще в одних крыльях был. Дурная фантазия тут же представила сюжет…

– …отличный сюжет с эффектом присутствия! – щебетала Лис, запихивая информкристалл в разъем под проекционным шаром. – Мышей этих там конечно толпы, но мы же здесь как раз для этого?

– А? – моргнул Дан.

– Ты вообще как, готов? – Лисия повозилась на диванчике, перегнулась через спинку и потянувшись, задернула плотные ночные шторы, погружая комнату во тьму… Ну, почти, все же день на улице. Таинственно замерцал шар над столом, Дану в руки сунули порцию для снятия стресса. Самое время. Что-то он психует больше, чем в комнате с мышами. Клыки мерзко шкрябнули по стеклу бокала. И когда из шара повалили во все стороны летучие морды, все из бокала, что не вошло в Дана, вошло под магпластовый панцирь, растекаясь по обтягивающей футболке, стремясь к трико.

– Дан? А ты чего не ешь?

Лодвейн обернулся, Лис орнула и двинула его по носу диванной подушкой.

– Эй? За что?

– Я пришла, чтоб твой страх лечить, а не что б ты мне новых насовал. Глазья потуши! Жуть какая!

Вокруг проектора продолжали метаться мыши, тлела луна, скучал на крыше башни невостребованный герой с крылами…

– Слушай, тебе не интересно? Что ты ерзаешь?

– Я вино пролил и мне мокро. И не страшно никак, неудобно только. Штаны эти дурацкие натирают.

– Так снимай, – простодушно предложила Лисия.

Дан воспрял и принялся выбираться из бездной сбруи, а Лисия решила сменить тактику. Схватила оставшийся невостребованным пакет и ускакала в ванную.

– Попробуем по-другому, – попискивала она оттуда, пока Лодвейн сражался с трико. Выбраться из него оказалось не легче, чем влезть. Он опять попрыгал на одной ноге, сбил пальцы о ножку дивана, чуть не развернул столик.

– Я думала, обойдется без этого, думала, это совсем уж на крайний случай, – сказала она и вышла.

Дан отвесил челюсть. К моменту фееричного появления, на нем из набора Батмейна остались только крылья и трусы, а напротив стояла шикарная, невероятно аппетитная и обалденно развратная… мышь. С такими прекрасными… глазами. И тоже очень удивленная. А еще Дан почуял, что давление неудержимо поднимается. Из проекционного шара звучала тревожная музыка, посвечивало красным, блики сочно ложились на весь этот ужасно привлекательный минималистичный наряд.

– Вкусссная… Напасть… напасть… – взвыла натура.

– Лис… С этого нужно было и начинать, – севшим голосом выдал Дантер и набросился на свой страх с непреодолимым желанием его… ее… победить.

Стол он все-таки опрокинул. Потом опрокинул свой страх на диван и победил. Потом победил еще раз. И еще.

Кажется, теперь при виде летучих мышей реакция будет далека от изначальной.

### 4. Реабилитация

Разводились тихо, по-семейному. Церемонно расписались в документах в магистрате, получили статус свободных личностей, посмотрели друг на друга и решили это дело отметить. Пятнадцать лет все-таки. И если для Альвине это было ерундой, то для Лисии вполне себе этап жизни. Он так-то тоже не бог весть какой муж, если разобраться, пусть ему по рангу не положено люстры вешать.

Мысли о люстрах плавно перетекли в мысли о ракурсах и плоскостях, а поскольку они уже были в доме, где этих плоскостей каких только нет: и вертикальные, и горизонтальные, и в форме предметов интерьера…

Горизонтальные оказались удобнее.

Уже не супружеская и куда более привлекательная спальня тонула в полумраке. Альвине забавлялся с локоном, пропуская между пальцев гладкий темно-рыжий завиток и чувствовал себя прекраснее некуда. И как всегда в момент идеальной расслабленности и благодушия в сознание закралась внезапная мысль.

– А какой срок? – спросил уже не супруг, продолжая наблюдать, как проникающий сквозь щелку в занавесках свет играет на изгибах рыжей пряди у него в руке.

– Две недели, – муркнула Лисия.

– Ровно? – уточнил он.

– Ну кто на таком сроке ровно скажет? Плюс минус пара дней.

Альвине задумался. Две недели… Примерно в это время он неожиданно приезжал в Нодлут как раз на плюс-минус. Эфарель покосился на раскрасневшуюся и необычайно очаровательную в этом румянце уже не жену, подумал еще и промолчал. Вот когда будет доподлинно понятно, тогда и уточнит. В любом случае, через должное время станет ясно, кто это сделал, ведь всему миру известно, что дети у старших рас появляются исключительно по любви.

## ФЛЕЙТА

Ворнан и Малена

### 1

Дверь распахнулась и зал наполнился запахами сирени, теплого камня и канализации. Ворнан перешагнул порог, расстегиваясь на ходу. Дверь закрылась. Сирень и теплый камень остались снаружи, а прочее запахло интенсивнее.

– Вы точно в Управлении магического надзора работаете, а не в службе благоустройства? – скривилась я, обходя супруга с подветренной стороны.

– Какой теплый прием…

– Про Холина по-прежнему ничего не слышно?

Да, да у меня странное ассоциативное мышление и я немного волнуюсь за некроманта, который пропал пару недель назад. У них в Холин-мар было какое-то семейное сборище, которых Север терпеть не мог. Насладившись общением с родственниками, он сказал, что ему нужно успокоится и побыть в тихом месте и отправился в сторону кладбища, на котором за счет магистрата хоронили всяких неопознанных личностей.

– А почему вас это так интересует, – приподнял бровь Ворнан, цедя слова сквозь зубы.

– Серьезно? Вы меня еще к Лайэнцу поревнуйте.

– А есть основания?

Я машинально спрятала то, что держала в руках, за спину и только потом сообразила, что не сделай я этого, ведьмак вряд ли бы навскидку отличил один магфон от другого.

– Очередная игрушка в подарок?

– Вы ужасный ретроград, Ворнан.

– Странное слово.

– Я знаю много странных слов.

– Теперь понятно, откуда Феррато берет эти дикие названия для своих изобретений. В последнее время вы общаетесь с ним чаще, чем со мной, – продолжал брюзжать он, приближаясь.

– Вы все время заняты и вас почти не бывает дома. – Я отступила. – Именно для этого и нужна эта, как вы сказали, игрушка, но вы упрямо не берете магфон с собой.

– Он меня раздражает.

– Вас все раздражает.

– Но сейчас больше всего то, что вы стоите так далеко.

– От вас пахнет.

– Согласен, но это поправимо, – ведьмак, брезгливо кривясь, стащил с себя пиджак и, неся его на вытянутой руке, прошествовал наверх. Я увязалась следом, но пока поднялась, он уже спрятался в ванной. Подумала и постучала в дверь ручкой трости.

– Здесь и одному тесно, – нервно отозвались оттуда сквозь шум воды.

Чудно! Теперь буду знать, что отвечать, когда он станет ломиться ко мне, уверяя, что мы вдвоем прекрасно поместимся.

Вот уже который день Ворнан возвращался изгвазданный по уши и в дурном настроении. Лезть с вопросами было себе дороже. Захочет – расскажет. Поэтому я разогрела ужин и спустилась вниз, в лавку, где до его прихода копошилась в ящике с зельями, которые принесла взамен проданных живущая по соседству ведьма Аманда Зу-Леф. Разобрать бисерный витиеватый почерк на этикетках было тем еще развлечением.

– Я так ужасен, что вы сбежали от меня к цифрам, которых терпеть не можете? – едва размыкая губы произнес Ворнан, усаживаясь напротив меня.

– Чуть ужаснее, чем вчера и еще чуть-чуть ужаснее, чем позавчера. Завтра, полагаю, будет еще ужаснее, чем сегодня, так что я знаю, к чему готовиться, – спокойно ответила я, поднимая глаза от списка. – А потом у вас должен быть выходной и градус ужаса ощутимо понизится. Могу изобразить испуг. Хотите?

– Поздно, – сказал Ворнан, и поймал мои пальцы своими, встал, не отпуская моей руки, обошел стол, притянул к себе и укутал невидимыми крыльями. – Не кусайтесь. Я весь день мечтал вас обнять. Бросьте ваши флакончики и идемте. Они от вас никуда не денутся.

– А вы?

– Завтра рано утром туда же, где был сегодня, поэтому бросьте.

Невозможно спорить, когда тебя жадно целуют и несут наверх. А когда помогают избавится от платья уже и не хочется.

– Когда появится дитя у нас будет меньше времени друг для друга, – проговорил Ворнан, опуская меня на подушки и замер в сантиметре от губ, мгновенно уловив перемену.

– Если, – сказала я повернувшись, отгораживаясь от него спиной, и подтянула коленки к животу. – Если…

Прошло больше двух лет с той встречи в кафе, когда Альвине, это светлое чудо, заявил, что теперь все должно получится, но время шло, а я все так же продолжала с завистью смотреть не резвящуюся в парке мелкоту. Я никогда не верила в чудеса. А тут вот… И от этого было стократ горше.

Ворнан придвинулся и обнял, стараясь утешить.

– Вы напрасно продолжаете себя изводить, это никак не поможет. Глупо настолько верить словам ребенка, что он может знать? Вас годами поили зельями и…

Он не сказал дальше, но подумал. Я это знала, а он знал, что я знаю, и мне впервые стало холодно в кольце его рук. Поэтому я поднялась, натянула сорочку и халат.

– Малена… Мне не важно, будут у нас дети или нет, главное, чтобы…

– Не смейте… – горло перехватило и мне пришлось сделать паузу, чтобы вдохнуть, – не смейте мне врать, Ворнан.

Дом был слишком мал, чтобы сбежать от него, а от себя я бегать даже не пыталась, это все равно что с мельницами воевать – прилетит обратно. Но я спряталась в комнате наверху. В мансарде. Дернула лестницу вниз, поднялась и улеглась комком на постель, на которой когда-то давно раненый собственным отцом феникс осмелился довериться кому-то кроме себя. Сегодня он мне соврал, пусть в неловкой попытке утешить, но это все равно была ложь. Мой огонь, мой Нарэ, обжег меня, а мне стало холодно.

Ворнан был прав насчет зелий и прочего. Странно было бы, не останься последствий от близкого общения с четверкой вечно-не-мертвых, приходивших взять мой свет и мою тьму. Я столько лет училась не помнить об этом.

Я слышала, что он вышел следом, поднялся на несколько ступеней вверх и остался сидеть на лестнице, словно охранял мое убежище от самого себя. У меня внутри тлело горьким. Не только моим. И виной.

Послышались шаги. Потом в кухне распахнулось окно и стало совсем тихо. Он унес часть горечи и вины с собой. Моя осталась мне.

Говорил же, что уйдет рано утром…

Я спустилась, прошла на кухню и уперлась руками в подоконник. По полоске отлива, сползало к краю черное перо. Оно казалось теплым. Теплее, чем глядящая в окно ночная мгла, разбавленная несмело светлеющим горизонтом, тонким серпиком луны и далекими искрами звезд, и поэтому я забрала его. В мире слишком мало тепла, чтобы разбрасываться перьями.

### 2

Я бы покривила душой, если бы сказала, что не ждала его. Ждала. Сначала обычно, словно ничего не было, и он этим утром, ворча и роняя вещи в тесной ванной, собирался в Управление, потом, так же ворча, выпивал кофе, успевавший к этому моменту остыть до приятной температуры, обнимал меня одной рукой на бегу или целовал в висок или просто касался ладони горячими пальцами и кривовато улыбался. Он так и не научился улыбаться как следует. Разве что глазами, но мне кажется, это видела только я. А потом он будто бы просто ушел на работу, только обнять забыл. Наверное, опаздывал. Я даже почти в это поверила.

Не торопясь разобрала брошенные вчера зелья, навела порядок на одном из стеллажей в лавке, полюбовалась своими сокровищами в чайной комнате, потом пришли один за одним несколько покупателей, и я отвлеклась.

Вспомнила, что нужно в магазин, оделась и вышла. Встретила Аманду, и мы сходили с ней в кафе на поздний обед.

Веда привычно ворчала о ценах и о том, что почерпнула из слухов, газет и личного опыта. Больных мором становится все больше, и сделать с этим ничего нельзя, только запирать внутри поселения неважно каких размеров, а потом упокаивать. И пусть до Нодлута еще не докатилось, но в приграничных провинциях – сущий кошмар. В городе не осталось ни одного мало-мальски грамотного некроманта, все там или попрятались по соседям, потому что темный дар – это смертный приговор. Инквизиция временно расширила список ритуалов на добровольно отданной крови, не только своей. И вообще много послаблений для темных. При УМН из вампиров и оборотней создали специальные отряды, чтобы ловить мелкую нежить. Полукровок туда тоже берут. Так и зовутся – ловцы. Раньше такое только в регулярных частях было, а теперь и в городе. И вообще, возможно, грядет всеобщая мобилизация, если будет кого мобилизовать.

Всякая шушера распоясалась, вроде бродячих торговцев и попрошаек. От крыс и мелких вредителей просто житья нет в простых домах. Обычная охранка не спасает, пришлось нанимать студента-темного и стоять над ним, пока он отвращающий контур вокруг дома чертил, неуч. Но не огрызался, когда почтенная веда просила поправить, и запитал сильно. Хороший некромант выйдет, из Нери вроде. Дожились, сопливым мальчишкам с третьего курса теперь лицензию выдают.

Веда говорила и говорила, и ее слова хорошо ложились на болтающуюся у меня в голове мелодию. Не знаю, где я ее могла слышать, а теперь не избавиться никак.

Я, чтобы Аманда не думала, что я не участвую в беседе, скромно пожаловалась, на Ворнана, которого почти никогда нет дома, а возвращается дерганый и будто лично по склепам и стокам лазал, хотя его работа других туда отправлять. Но в свете происходящего, не было ничего удивительного в том, что руководящему звену пришлось вспомнить начало карьеры.

Расстались мы вполне довольные друг дружкой: Аманда выговорилась, а у меня день почти закончился. Сумерки еще только подступали, в теплом воздухе пахло камнем и сиренью, и все было полупрозрачным и немного нереальным. Странного оттенка заходящее солнце подкрасило макушки крыш, дома казались облитыми розоватой глазурью. Статуя в фонтане – какие-то абстрактные девы с кувшинами в изящных позах – тоже были в этой глазури. На их бедрах и плечах смотрелось интереснее, чем на крышах. А вода в фонтане подпевала мелодии у меня в голове.

– Тихо, тихо меж теней


вслед за флейтою моей, – шелестели струйки.

Я шагнула к дому и замерла, он был словно неживой, темный.

Это от того, что там никого нет? Или от того, что там нет Ворнана? Но он ведь просто ушел на работу. Или просто… ушел.

Я моргнула, зажмурилась, и постояла, успокаивая разошедшееся сердце, а когда открыла глаза, все было серым. Свет, призрачный и блеклый, шел сразу отовсюду. Тень от фонтанных дев, вытягиваясь, ползла по камням, приобретая гротескные очертания ярмарочного фигляра с дудочкой. И… будто все звуки исчезли, только фонтан журчит-напевает.

– Мягкой лапкой по камням


ты беги скорее к нам.


И закатом пуховым,


синим сумраком ночным.


Тихо, тихо, мягко тьма


Убаюкает тебя.

Над крыльцом лавки с покосившимся навесом беззвучно покачивалась вывеска. Сквозь провалились ступеньки, ведущие к двери, пророс бурьян, в левой витрине не было стекол, и оттуда торчали колючие плети дикой розы.

Я хотела кричать, но здесь у меня нет голоса.

Из стиснутого в панике пакета посыпалось. Яблоки, неестественно красные, поскакали по присыпанной пылью мостовой. Одно ткнулось в бортик разговорчивого фонтана. Оттуда, из-за бортика, высунулась тонкая рука и цапнула фрукт за бочок, послышалось сопение, потом поверх мокрого округлого края легли пальчики, показалась русая выгоревшая макушка, сероватая, как всё здесь. Сквозь пряди смотрели невозможно красивые глаза-звезды в пол-лица.

– Не ходи, – прошелестел голос, вплетаясь в шепот-звон воды, – или станешь, как я.

Нос кнопка сморщился, странный ребенок, не понять, девочка или мальчик, привстал, удивленно повертел яблоко в руке, будто не знал, что с ним делать. Лизнул, открыл ротик с мелкими-мелкими зубами, надкусил кожицу, скривился и пожаловался:

– Холодно… Мне холодно… Где?

Я хотела кричать, но здесь у меня…

На плечо легла рука, я вздрогнула всем телом и обернулась.

– Где, спрашиваю, пятнадцатый дом, дамочка, – пробасил чуть зеленоватый явный полуорк с огромным баулом. – Уже минут двадцать тыкаюсь. Спишь, что ли? Добро растеряла.

– Между тринадцатым и семнадцатым пройдите во дворик, он там, – проговорила я, ошарашенно глядя по сторонам. Улица как улица, сирень пахнет, люди-нелюди ходят.

– На, держи, – мужчина сунул мне в руки одно из оброненных яблок. На красном глянцевом боку явственно проступал отпечаток мелких острых зубок.

– Э-э-э, – протянул полуорк, – вот гнусь! – Отобрал яблоко и метко швырнул в урну у моей калитки. – Никак тварь какая-то завелась. Вы бы в службу отлова стукнули. И это… спасибо.

На крыльцо я поднялась с опаской, сначала трогала ступеньки ногой, потом тростью и только потом ступала. Привидится же… Или я в тень провалилась? А я так могу? Это же для темных, а я – не пойми что и звезда во лбу.

Первый час по возвращении был еще так себе, а потом все пошло наперекосяк. Наша первая серьезная размолвка с хлопаньем (я – окном, Ворнан – крыльями) показала, что нет у меня на самом деле никакой гордости и прочей всякой выдержки. Я исходила все комнаты в доме, звонила ему на магфон, прекрасно зная, что он, как всегда, оставил его, и мерзкий вибрирующий звук гулял по второму этажу, а я все набирала и набирала. И правда – раздражает. Но Ворнану не приходило в голову, что можно сменить его на другой. В конце концов я отчаялась и просто села в спальне на кровати, там где я… где он… Где мы обидели друг друга, отказав в праве на ошибку. Так и сидела, пока не пришла ночь. И когда пришла – сидела тоже.

Хлопнуло окно в кухне, и мне казалось, что я сплю, но были горячие руки, расцепившие мои ледяные пальцы, сжатые так сильно, что я почти не могла ими пошевелить, и он сам, стоящий на коленях передо мной, упал в них лицом. Я слышала кожей щекотные ресницы, колючую щетину и нитку шрама, губы сухие, шепчущие, как молитву:

– Прости… Прости, свет мой.

– Нар, я… и ты меня прости.

Глаза-свечи, волосы-перья, руки, что обнимают меня всю. Разве есть что-то важнее этого?

– Не оставляй меня больше.

– Никогда, я слишком долго тебя ждал.

Но едва я, измотанная переживаниями, замерла, прижавшись к нему всем телом, и смежила саднящие веки, как оказалась на улице, босая, в одной ночной рубашке. Я не успела ничего толком сообразить, как Ворнан, бледный и тоже босой подхватил меня на руки и унес в дом.

– Тихо, тихо не шуми,


дверь неслышно отвори


и смелей, смелей, дружок


теплой ножкой за порог, – пела вода в фонтане.

Только когда захлопнувшаяся дверь отсекла звуки, я поняла, что пела – я. И в ужасе прижала ладони ко рту. Теперь я знала два своих самых страшных страха: потерять его и потерять себя.

– Ворнан, что происходит?

– Ты ходила во сне. Снова.

### 3

– Ворнан, я схожу с ума? – спросила я, прижимаясь лбом к его груди. У меня затекло плечо, но пошевелиться было выше моих сил и не хотелось разрывать кольцо сомкнувшихся на спине горячих рук.

– Не думаю, такую устойчивую психику, как у вас, еще поискать. Вы скорее меня с ума сведете, – ведьмак устроился щекой у меня на макушке и иногда принюхивался.

Вряд ли от меня пахло как-то подозрительно, ванну мы принимали вместе. Он меня туда усадил, потому что меня трясло, а когда вышел на пару минут, я устроила безобразную истерику. Не кричала, нет, но вернувшись, Ворнан тут же, прямо как был, в пижаме, забрался ко мне в воду, обнял и гладил по голове. Еще бормотал что-то на тарабарском языке. Потом потянулся и вылил в воду принесенный с собой пузырек. Остро запахло полынью и мятой, и меня, наконец, отпустило. А он – не отпустил. И я в очередной раз убедилась, что даже в моей маленькой ванной можно прекрасно поместиться вдвоем.

– Вы голодны?

– Нет, к чему вопрос?

– Вы ко мне принюхиваетесь.

– У вас странный запах.

– Это ваше зелье, которое вы в воду налили, виновато.

– Не только. Вы в последнее время пахнете иначе.

Он говорил, и от его дыхания мелкие волосы у виска щекотали кожу. Можно было потянуться и убрать прядку, но опять же, не было никаких сил шевелиться.

В последнее время… В последнее время я стала нервной и сентиментальной. Могла расплакаться от вида играющих котят или замереть, наблюдая, как мерцает солнечный свет, сквозь листву. Запахи и звуки сделались ярче. А еще я, оказывается во сне хожу. Опять. Раньше мне случалось побегать ночами, а наутро забыть о случившемся, но в том были виноваты отвары кухарки-орчанки и воля четверки не-мертвых. Что теперь? Ворнан такой нервный из-за работы или от того, что ему приходится караулить меня ночью? Недостаток сна еще никого добрее не сделал.

– Вы испортили обоняние на работе, лазая по разным ямам и норам, вот и кажется, – логично рассудила я и все-таки пошевелилась. Пробралась под его рубашку и обняла. Под рукой оказались бороздки шрамов, и я принялась машинально возить по ним пальцами.

– Вы снова уйдете утром?

– Да, ненадолго, – вздохнув, отозвался он. – Спите.

Моя рука замерла.

– А вы?

– А я теперь не могу, – ответил Ворнан чуть опускаясь, чтобы наши глаза оказались напротив, – вы слишком тесно прижимаетесь.

– Полагаю, вы знаете, что с этим делать, – шепнула я и прижалась еще теснее.

– Несомненно.

* * *

День случился короткий и какой-то суматошный. Короткий от того что я закономерно поздно проснулась. Даже не слышала, как Ворнан ушел. А суматошный от того, что ко мне весь день ходили гости. Даже табличка на двери повернутой словом «Закрыто» не смущала. Отпугивала только покупателей. Ушлые визитеры знали, где находится задняя дверь. Когда туда постучали, я решила сразу, что это Трушка, госпожа Норкинс, прачка и бессменный арендатор моего заднего двора для натуральной сушки простыней. Однако же…

– Лайэнц? Вот это сюрприз.

– Я внезапно застрял в Нодлуте из-за карантина, ужасно неудобно и совсем не вовремя. И заняться особенно нечем. Оказалось, здесь у меня не так много знакомых, а тех, кого хочется видеть, и того меньше. Решил ходить в гости. Вы у меня всегда на первом месте, госпожа Пешта, – мило болтал Феррато.

Встрепанные темные волосы чуть вились на концах. И не скажешь что вампир, пока от души не улыбнется. На нем был легкомысленного сиреневого цвета пиджак, а из кармашка для платка торчал блокнот. В руках Лайэнц вертел коробочку, которую протянул мне немного смущаясь.

– Просто камея. Красивая. Подумал, что не стоит вламываться вот так, без подарка.

Пришлось заверить скромника, что его всегда рады видеть хоть с подарками, хоть без и пригласить в дом. За чаем Лайэнц обмолвился, о встрече с Ворнаном, который просил передать, что вернется чуть позже, чем обещал.

Вампир оказался первой ласточкой.

Так меня последовательно навестили:

• светна Левин – пришла к моей соседке-ведьме за чаем и не могла не зайти поздороваться;

• жена пекаря (все время забываю, как ее звать) – со словами, что я всегда по субботам за сдобой прихожу, а тут она как раз мимо и прихватила, как обычно;

• еще один вампир, Асгер Мартайн – как всегда облобызал и алчно обнюхал руку, призывно мерцал глазами, улыбался по самые десны и хвастался значком ловца, заявил, что тоже решил развлечься, а то скучно в городе стало;

• и гном-кровельщик – проверить, не поехала ли у меня черепица, как раз срок по гарантии выходит.

А мне вот как раз начало казаться, что поехала, потому что каждый визитер (и не лень им было, наткнувшись на табличку, обходить дом с другой стороны) так или иначе упоминал ведана старшего дознавателя УМН В. Пешту.

Министр единственный, кто вошел с улицы.

– Маджен Питиво! Вы здесь зачем?

– В гости и с надеждой на поболтать о светлом, вернее, о темном. Не предложите чаю? Я знаю, у вас есть хороший. Видел на улице веду Зу-Леф, она готовит отличные сборы.

Я еще от кровельщика как следует не отошла, а тут целый министр. Кажется мне тоже не помешает хороший чай. И присесть. С этими гостями случилось много неудобной беготни, а я напрасно пренебрегла тростью. Пусть мне основательно подлечили колено, но оно все еще иногда ныло, стоило мне простыть или выстудить ноги. Вчера побегала босиком… Пусть май и сирень, это вам все же не солнечная Лучезария, ночи в Нодлуте довольно прохладные. Решила не маяться и пригласила важного гостя в чайную комнату.

Пока готовился чай, Питиво вдоволь налюбовался моими сокровищами. Долго цокал над бусами из полудрагоценных камней, но трогать не стал.

– Я думал вам что-то известно о Севере Холине, вы ведь дружили, – загадочно улыбаясь, говорил некромант.

– Можно сказать и так, дружили. Хотя, скорее, это Ворнан с ним дружил. И мне вряд ли известно больше вашего. Наоборот, вы могли бы мне что-то рассказать, вы ведь любите странные магические загадки.

– Эта мне не по зубам. Он просто исчез, будто провалился в легендарный межмировой портал, – ответил Питиво.

Интересно, кто-нибудь в состоянии выговорить его имя без ошибок? Или все так и зовут по фамилии? Андрзедж… Ужас какой…

– Почему портал легендарный?

– Древнеэльфийский эпос. Вроде как некоторых из дивных в наш мир сквозь подобные врата привел Посланник. Встретил на дороге меж светом и тьмой и взял в качестве платы за переход часть их памяти и еще по мелочи.

– Любопытно. А зачем вам Холин?

– У меня были к нему уточняющие вопросы по поводу одного моего проекта, личного, – загадочно улыбнулся темный, – немного связанного с вашим делом. Тем вашим делом[2].

Я дернула плечами от прокатившегося по спине озноба. То мое дело, видимо, никогда не оставит меня в покое. Но я согласна на напоминания хотя бы за то, что у меня есть Нарэ.

– Только не говорите Ворнану, что мы с вами о Холине болтали, опять будет букой смотреть и ворчать весь вечер, – невольно улыбаясь и вспоминая гримасы мужа, сказала я.

– А еще говорят, что темные – собственники, – хмыкнул Питиво.

– Это они с веданом Пештой не знакомы, – заметила я.

– Кстати о Пеште, он просил передать…

– Что задержится, – я дополнила фразу министра, и всякие сомнения в том, кто виноват во внезапном наплыве гостей, исчезли окончательно.

Уходя, Питиво помялся на крыльце и предостерег от поздних прогулок в связи с напряженной обстановкой в городе, намекнул о разгуле нежити и о недобрых помыслах, которые пострашнее нежити бывают.

Когда вернувшийся со службы организатор досуга благодушно наслаждался кофе, вытянув ноги поперек кухни, я решила прояснить ситуацию.

– И незачем так возмущенно на меня пыхтеть, – успел первым он.

– Лучше бы вы с таким энтузиазмом покупателей приманивали, чем устраивали марафон гостей, это хотя бы было полезно. К чему все это было?

– Вы же любите кутерьму устраивать, я вам немного помог, а то вы, кажется, скучаете, пока меня нет. К тому же я точно не знал, когда вернусь, а так вы были не одни и вам было чем заняться.

– Мне и так есть чем заняться. Но вместо того, чтобы заниматься, я весь день пила чай и бегала открывать заднюю дверь.

– Почему заднюю?

– Очень настойчивые гости.

Ворнан уперся локтями в стол и прятал часть лица за сцепленными в замок руками, только глаза-бусины блестели и щеки подергивались. Весело ему.

– Как быстро вы догадались? После веды Зу-Леф или после гнома? – поинтересовался Ворнан, довольный что шутка удалась.

– Сомнения закрались уже после визита Лайэнца и светны, а вот Аманда не приходила.

– Странно, веду я попросил первой, а к светне даже не подошел бы. Но Аманда заверила меня, что сделает все в лучшем виде.

– Значит, это она в отместку за ваши странные просьбы натравила на меня божью женщину. Но гном меня добил. И знаете, Ворнан, вам самому бы не помешало черепицу поправить.

Теперь он хохотал в голос, мои губы тоже неудержимо разъезжались, и чтобы удержать лицо, мне пришлось его спрятать. Я встала за кофе, запнулась о ноги Ворнана. Кажется, ощутимо, потому что он перестал смеяться и тут же их подобрал. Одному человеку в доме было очень даже комфортно, но двое уже создавали ужасную толчею.

– У вас же есть дом, – возмутилась я, – почему мы не живем там?

– Там нельзя жить, там можно только работать, – вздохнул ведьмак, будто я напомнила ему о неприятном, но обязательном деле.

– Тогда вам придется терпеть, что я спотыкаюсь о ваши ноги.

– Я не против, спотыкайтесь.

Я налила себе кофе, ведьмак, подумав, тоже протянул чашку. Мне даже особенно тянуться не пришлось, чтобы долить и ему. Прелесть маленьких кухонь в том, что всё всегда под рукой. Всё и все. Даже если из этих всех у меня только ворчливый наглый птиц. И упрямый.

Ворнан тер глаза, кофе уже не спасало. Пришлось отправить его в постель.

– Только в вашей компании, – сказал он, подхватил на руки и, чудом не оббивая косяки моими ногами и головой, утащил в темную спальню, где помог избавиться от платья, подтянул к себе поближе и умиротворенно вздохнул.

Спустя пару минут я услышала, как он принюхивается. Прямо как Асгер. На мой вопрос, не сделался ли он внезапно вампиром, Ворнан хмыкнул и ответил, что вот сейчас прекрасно понимает Мартайна, норовящего меня лизнуть при каждой встрече.

– Удержаться очень сложно, – заявил супруг и показательно куснул за ухо, но я понимала, что все эти его шутки с гостями и подначки, всего лишь очередной способ уйти от неприятного разговора.

– Ворнан, почему вы молчали, что я хожу во сне? Может, меня нужно показать… специалисту?

– В Нодлуте сейчас нет специалиста, которому я мог бы вас доверить. Да и для этого недостаточно оснований. Вы переживаете, что не можете забеременеть, нервничаете, только и всего.

– Но то, что я видела… – я осеклась. Я не рассказала ему, не успела, сначала мучилась из-за размолвки, потом радовалась его возвращению. – Я видела странное.

– Когда спали и вышли из дома?

– Нет, раньше, днем. И песня, она меня просто преследует. Я услышала и провалилась.

Так потрясшее меня событие уложилось в несколько предложений. А потом, вместо мужа, рядом со мной в постели оказался ведан дознаватель и я, наверное, вспомнила даже то, что знать не могла, и только ошарашенно глазами хлопала, удивляясь, сколько я на самом деле запомнила. Ворнан дал мне задание записать песню и картинок нарисовать, вдруг еще что вспомню в процессе, и строгим голосом велел спать. Ну и ладно. Лишь бы продолжал обнимать вот так. Или это он для того, чтобы я не сбежала незаметно?

Но стоило мне уснуть…

– Тихо, тихо меж теней, – свирельными переливами запела вода в фонтане, а я уперлась коленками в каменный бортик.

### 4

Тихий, рвущий душу плач и причитания доносились с другой стороны фонтана.

– Эй, – позвала я и удивилась, что могу здесь говорить. Раньше не выходило. Это сон или я все-таки снова упала между миром живых и гранью? Если сон, то хорошо… лучше, чем провалиться. Только видение явно не обещало приятных эмоций.

– Ты где?

– Опять пришла… – прошелестело от бортика.

Над краем только макушка виднелась. Я обошла фонтан. Не-живой ребенок, я не могла воспринимать создание иначе, старательно прятал лицо в тени. И я поняла почему, разглядев сквозь прорехи в рубашке мерцающее, как неисправный кинескоп в старом телевизоре, тело. Голос тоже то затихал до шелеста, то начинал звучать-зудеть у меня в голове, устраивая жуткий диссонанс с мелодией. У меня даже волоски на руках дыбом встали.

– Не ходи, Золотая, теплая, станешь как я. Я пошел… Холодно… Мне холодно… Где ма…?

Впрочем, тут бы у любого волосы дыбом встали и не только на руках. Звездноглазое дитя держало на острых коленях мертвого котенка и гладило по сбившейся блекло-рыжей шерстке.

– Кошка пришла погреть, – оправдывалось дитя, – маленький свет, я не так. Помню белый, другой большой, твой как. Звала, звала, ма… Мама… Звала в… теплое… домой. Вода текла тут, – ребенок провез растопыренной пятерней по лицу вниз от нечеловеческих глаз, оставляя на посеревшей коже темные полосы, – я вернулся и стал такой. А сразу – там, – показал в сторону, куда вытягивалась от фонтана живая кривляющаяся тень, и пожаловался. – Забываю… Кто идет, пугаю – не ходи… Теперь – нет. Холодно…

Ему холодно, а я теплая. И я присела, обняла, как дитя свою мертвую кошку и погладила. У меня много света, могу поделится. Иначе кто будет других ночных путешественников пугать, чтоб не ходили? Но мне надо. Обязательно надо пойти. Я даже знаю, что сказал бы на это Ворнан. А может и не сказал бы. Он все-таки приличный и при дамах не выражается, если сильно не доводить. Но точно подумал бы. И запер бы где-нибудь.

Я бы сама себя где-нибудь заперла, но было поздно. Я отпустила ребенка, встала. Крайние дома таяли, растворялись в тумане. Там, где раньше были аккуратные заборчики, торчали кривые черные ветки и скрюченные стволы. Мостовая сглаживалась и в серую муть ныряли уже не камни, а деревянные доски настила, вдоль которого тянулась вереница вешек. Между ними на невидимой нити покачивались бумажные фонари с тлеющими внутри гнилушками огоньков. Зеленоватые, тускло-синие, желтые… Будто болотные манки внутрь посадили. Едва я шагнула в сторону от фонтана, улица растаяла полностью, остался только настил из влажных сырых досок с неровными краями и зеленоватых на стыках.

Под настилом мерзко хлюпало. Гадко и лениво. Доски прогибались, в щели проступала темная вода пополам с тиной и грязью, по бокам от края, потревожившего зыбкий ковер мха, чахлых цветов и травы, расходились волны.

Болото, топь… Багна… Я где-то слышала такое слово.

Плеснула и растеклась по доскам гнилая вода, а я босиком. Должно бы быть холодно… Мерзкое ощущение между пальцев есть, а холода нет. Зато от фонариков – тепло. Я протянула руку…

– Ма… – и вспыхнуло ярче, подавшись навстречу, и соседние светляки, вспыхивая следом, качаясь и расшатывая вешки, зашептали не то дразнясь, не то откликаясь на это первое «ма», разнося над топью самое главное во всех мирах слово.

– На тропинке ни души.


Поспешите, малыши.


За дорожкой огоньков


Вы найдете новый дом, – пело из тумана, и следом вступала флейта.

Не разобрать, где заканчивается одно и начинается другое, так прекрасны они были. И голос и флейта.

Настил внезапно пропал, я стояла на твердом, чувствуя траву под ногами.

Плоский холм, круг из камней. Туман низом, такой плотный, что кажется, ступаешь по вате. И он, тот что пел флейтой и голосом, стоящий спиной. Опустил флейту, молчал и я откуда-то знала – улыбался и меня начинало колотить от одной мысли о том, что он сейчас повернется.

Нет, он не двигался – танцевал. Сначала я решила, что он эльф. Тело у дивных скроено по другой мерке, чем у прочих рас, будто бы чуть вытянуто вверх. А еще уши характерной формы и изумительные волосы и глаза. У него – красные. А еще клыки. Он мне улыбнулся, поворачиваясь и отнимая флейту от алых губ. И я немела от красоты. Асгер Мартайн – новорожденный щенок против него, а Элайз Драгул, ставший впоследствии одним из четверки Всадников Мора, сгодился бы разве что в подмастерья.

– Кто ты? Что за тв… творение?

Он рассмеялся, и я упала на колени от смеси ужаса и восторга – так звучал его смех.

– Подобных мне называют эльфир, но илфирин мне нравится больше.

Я так и осталась сидеть, прокатывающиеся по телу судороги все равно придавили бы меня к земле. Я упиралась в туман руками и там, где кожи касалось белое марево, мое тело теряло цвет, становилось полупрозрачным.

– Что тебе нужно от меня и этих детей?

– Блудная душа не понимает, почему пришла? – он поднес к губам флейту, белую и тонкую кость в розоватых прожилках, и проиграл несколько тактов. Фонарики, огибающие холм кольцом, качнулись на невидимой нити, словно от ветра, а я поднялась. Не его волей, своей, и сделала шаг вперед.

– Я звал не тебя.

Может он стал говорить иначе или я перестала реагировать на звуки его голоса, но колени больше не подламывались, а дрожь и экстаз можно перетерпеть.

– Мне нужны чистые непорочные души, только они могут заглушить пустоту внутри. Испорченные отправляются указывать путь ко мне. Твой свет иной природы. И он мне ни к чему. Но он так ярок, что за ним ты не видишь искру, которая отозвалась моей флейте.

Снова качнулись фонари, и мне в спину дохнуло жарким. Горячо было ногам и животу. Сдавило уши, как при резком перепаде давления. Флейтист качнул головой, повел плечами и оскалился.

– Та тварь, что зовет тебя, сильна, но не сильнее меня, – прошипел он, нервно сжимая пальцы на своем жутком инструменте, вдохнул, улыбнулся, блеснув сахарно-белыми клыками, и позвал: – Иди… Сюда…

Я закричала, падая и закрывая руками живот, в тщетной попытке защитить.

– Иди…

– Иди, – сказал позади меня родной голос и добавил, куда именно, а поверх моих полупрозрачных рук, легли другие, горячие, и черные пламенные крылья спрятали от всего.

У меня здесь нет голоса, я его сорвала, так мне было больно от того, что я сама убила свое чудо, я потеряла…

### 5

«Я потеряла ребенка!»

Кричала, но изо рта не вырвалось ни звука. Меня что-то держало за руки и под грудью, и ноги тоже. Я забилась в путах, как внезапно ожившая на разделочной доске рыбина, но до того, как я успела открыть глаза, принимая реальное и неизбежное, мое мокрое лицо обняли две горячие ладони, и первое, что я увидела – две свечи.

– Нарэ, – беззвучно выдохнула я, но знала, сейчас – слышит, – Нарэ, я потеряла нашего…

– Тише, тише, свет мой, – говорил он, касаясь своими губами моих, кривящихся от сотрясающих меня изнутри рыданиях, – тише, я успел. Все хорошо, я успел. С ней все будет хорошо, с нашей девочкой. Слышишь меня?

– Конечно слышит, – прозвучал рядом деловитый и немного раздраженный голос Аманды, мгновенно усмиряя мою истерику, будто внезапно вывернутый ушат холодной воды. – Мужчины… Да развяжите вы ее уже!

Ворнан отпустил мое лицо и убрал удерживающие меня ленты.

– Зачем? – как могла, знаками, спросила я.

– Ты… – он покосился на Аманду. – Вы были беспокойны и целителям пришлось вас обездвижить, чтобы они могли делать свою работу.

– Им бы не пришлось делать столько работы, если бы ваш уважаемый супруг, госпожа Пешта, сразу позвал меня, вместо того, чтобы лезть самому туда, где он мало что понимает, – заявила веда Зу-Леф, отвоевывая себе место у моей кровати.

Могла бы обойти, но ей нужно было обязательно потеснить Ворнана. Даже забавно. Я смотрела, как ведьма с сосредоточенно-загадочным видом возит ладонью над моим, пока еще плоским, животом и не могла поверить, что чудо – произошло, потому что в той моей другой жизни в другом мире сложилось совсем иначе.

– Я сделал то, что было нужно, учитывая обстоятельства, уважаемая веда, – процедил ведьмак, усаживаясь в кресло рядом.

– Учитывая только обстоятельства «здесь и сейчас», без малейшей мысли о «там и потом». Хотя любая мало-мальски грамотная ведьма, женщина, – уточнила она и посмотрела на Ворнана сверху вниз так, будто у нее на носу висели очочки, – подумала бы и не стала бы останавливать кровотечение таким варварским способом и голой силой.

– Считаете, у меня было время искать нужный настой? – мастер разговаривать сквозь стиснутые зубы аккуратно взял мою руку и принялся поглаживать запястье. Я вспомнила ребенка с мертвой кошкой и вздрогнула. Ворнан тут же подобрался.

– Вам больно?

Я качнула головой и показала на свое горло и рот.

– Придется помолчать несколько дней, – успела ответить первой Аманда. – Это из-за отвара, восстанавливающий голос, который вы его сорвали, когда кричали. Ну нельзя же так убиваться, милочка, перепугали всех…

Аманда закончила свои манипуляции, положив руку поверх моего живота, и я почувствовала, как замерли пальцы Ворнана. Зу-Леф снова посмотрела на него, как на нашкодившего ученика, демонстративно попрощалась только со мной и вышла.

Мне показалось, или в коридоре мелькнул надменный профиль Мартайна? Ему-то что здесь нужно? Или там сейчас целая делегация пасется? Отчего-то представлялась вереница посетителей, состоящая из всех тех, что пришел в гости по просьбе Ворнана. И гном-кровельщик тоже. Черепицу поправить, которую у меня очень скоро сорвет к гулям от того, что все обошлось.

Вот уж не думала, что в организме еще есть, чем плакать. На сей раз повод был стоящий, но я снова напугала мужа. Он вскочил, я представила, как на пальцах пытаюсь объяснить понятие «слезы радости» и ничего делать не стала. Просто улыбнулась, глядя на него, и потянулась рукой к животу. У Ворнана сделалось странно сосредоточенное лицо и, кажется, вошедшие целители, две женщины, лишили меня очередной порции сдержанных вороньих нежностей. Его выставили несмотря на возражения.

Ворнан оставил мне блокнот и карандаш и, уходя, по обыкновению, покосился на меня поверх плеча, а взявшись за ручку двери, дернул плечами, будто вместо лопаток у него под пиджаком, прятались крылья, и им там, под плотной тканью, было тесно и неудобно.

Он опять не спал, караулил меня. Сколько я вообще здесь? Пришлось изводить вопросами целительниц, в отместку за то, что они изводили меня осмотром. Я нахально не давала приступить к следующей процедуре до тех пор, пока одной из них не надоело отмахиваться от блокнота.

В ходе насильного опроса выяснилось, что моей дочери всего четыре недели и беспокоится уже не о чем, если не пренебрегать регулярными визитами к целителю и избегать. Список перечисленного избегаемого тянул на свод правил для поднадзорного, и я поняла, что никогда не пойму этот специфический целительский юмор. А главное, не пойму, в каком месте они начали мстить за недостойное примерного пациента поведение.

Когда целительницы меня покинули, в комнату, совершенно ими незамеченный, умудрился просочится вампир. Он старательно и многозначительно делал круглые глаза и прикладывал палец к зубастой улыбке. А мне вот только что советовали потрясений избегать. От такого потрясения попробуй сбеги.

Я приподнялась и села. Сидеть мне не запрещали. Мартайн фамильярно устроился на краю постели. Даже Ворнан себе этого не позволил, а наглая надменная морда – вполне, да еще с таким видом, будто он сейчас на приеме в свою честь. Это меня в «семью» приняли, раз вампир так себя ведет? Или пакость готовит? Рука должным образом обнюхана, значит, церемонии соблюдены, ощущение похрустывающего над макушкой ледника наличествует. Вот он какой, Асгер. Кажется, на сей раз меня заденет.

Пристальный взгляд темных, похожих на переспевшие вишни глаз напомнил дудочника, и я покрылась мурашками, а вампир улыбнулся, опасно, будто гончая, вставшая на след. Он определенно знал и понимал много больше моего. А Ворнан? Что он успел узнать и понять. Или тоже знал и понимал, просто взялся оберегать меня в силу своего разумения и собственнического максимализма? Не обманывая, просто умалчивая о неприятном, тревожном и страшном.

– Вы знаете, что вы счастливица, Малена? Вас как будто сама Тьма бережет, сказал Мартайн и подмигнул. Медленно и со значением прикрыл один глаз.

Все указания в топку, я снова в потрясении.

– От Вечного Музыканта еще никто не уходил, ничего не отдав, – продолжил вампир.

– Откуда вы знаете? – по привычке начала я, но только похлопала губами, нервно потянулась к блокноту, но белые прохладные пальцы Мартайна легли поверх моих, судорожно сжавших карандаш, давая понять, что не нуждается в пояснениях. По губам прочел?

– Есть вещи, которые увидит только вампир с определенным даром. Как ОН вам показался?

– Ужасающе прекрасен, – эту фразу пришлось писать.

– Невероятно точное определение, – растянул губы в улыбке Асгер. – То, что вы испытали на себе – исключительно сильный вампирский зов, умноженный на такой же исключительный дар голоса дивных.

– А его свирель? – шуршала я по бумаге. Удивляюсь, как он разбирал скачущие вверх-вниз руны…

– Склонен к самолюбованию и обожает музыку. Водились когда-то в землях Ирия сказочные крылатые лошади с витым рогом во лбу, живая магия. Сами понимаете, что с ними стало. Флейта Вечного музыканта как раз из такого рога. И да, он почти что ровесник сказок об однорогах.

– Вечный, илфирин, так он себя назвал, а еще…

– Эльфир, – продолжил Асгер, не дав мне дописать. – Только женщина моей расы при стечении многих обстоятельств может родить дитя от эльфа, и никак наоборот. К счастью, это случается очень редко, даже по меркам долгоживущих. И что бы вы сейчас не подумали о нас, обо мне, – таких детей не оставляют в живых. В большинстве подобных исключительных случаев им просто не дают родится. Этот НАШ закон не нарушался никогда. Вы столкнулись с причиной, по которой он был создан. Убить это существо невозможно. Он просто растворится туманом и снова спрячется. Надолго.

– Как надолго?

– Насколько ему хватит запасенного света.

– Откуда вы можете быть уверены, что другие эльфиры станут такими же как он? – застрочила я и с возмущением сунула блокнот Асгеру.

– Вы правда хотите это проверить? После случившегося?

Я малодушно промолчала и убрала блокнот. Даже я, для которой ребенок – самое невероятное чудо. Асгер понимающе коснулся руки.

– Не корите себя. Это нормально.

А мне почему-то стало гадко. Он был прав тысячу раз, и я права, но ощущение… Кто в праве решать, которое из зол меньше?

– Малена, вы ведь понимаете, что он этого так не оставит? Получить подобный щелчок по носу от сметных, пусть не совсем обычных, но все же… Тут у любого темного натура взбрыкнет, а он… он не тьма – бездна.

– Что мне делать? – снова забыв про блокнот, беззвучно выдавила я, подтягивая колени к животу и обнимая себя. И меня снова поняли.

– Я бы… мог кое-что предпринять. Но это вопрос доверия. Насколько вы мне доверяете, Малена?

Насколько доверяю? Странно звучит. Кому-то либо доверяешь, либо нет. Это все равно, что любить в полсилы или частично уважать.

«Ворнан?» – написала я, потом зачёркала знак вопроса и добавила: «Вам доверяет». Без всяких знаков. Доверил же он Мартайну тайну своей и моей крови? А это о многом говорит, пусть даже все выглядело как услуга за услугу. Ведьмак из тех, кто даже ответную услугу не стребует у того, в ком не уверен.

– Я согласна, – сказала я одними губами, и вампир кивнул.

– Это запретная магия на крови, темна. Поэтому пусть Проявленное пламя, перед тем как осудить меня, решит: он отец или судебный дознаватель.

Я промолчала. Мне еще несколько дней молчать. А Мартайн только что полностью подтвердил мои размышления о нем, Ворнане и доверии.

– Вы мысли читаете? – написала я.

– Просто долго живу, – зубасто улыбнулся вампир. – Мне понадобится контакт с вашей кожей, Малена.

Я подняла рубашку и приспустила одеяло, оголяя живот. В моей прошлой жизни в этом не было ничего предосудительного, в этой – неприлично. Но Асгер Мартайн, некоторым образом, мой целитель, в его центре мне коленку лечили, и он даже пару раз лично руку приложил.

– Кровь? – безмолвно поинтересовалась я, уже готовая подать запястье.

– Только моя собственная, – качнул головой вампир, подернул манжет, вытянувшимся когтем рассек кожу, сложил ладонь лодочкой, позволяя густой темно-красной крови, стекать туда, как в жертвенную чашу.

Порез затянулся почти тут же. Глаза Мартайна посветлели, становясь ярко алыми, вокруг его фигуры проявилась колеблющаяся красная дымка, от которой болели глаза. Асгер макнул палец в набежавшую кровь и вывел у меня на животе завивающуюся спиралью цепочку знаков. Аккуратно, едва дотрагиваясь подушечкой, чтобы случайно не задеть когтями вздрагивающую от прикосновений кожу. Затем он сомкнул ладони, размазывая по ним остатки крови. Красное тут же налилась тьмой. Я знала ее, такая пряталась на изнанке крыльев моего Нарэ.

– Отдаю тьму для жизни, – проговорил Асгер, и опустил ладони поверх знаков. Они вспыхнули черным пламенем.

Дверь в комнату открылась как раз в тот самый момент, когда знаки с моего живота исчезли, а ладони Асгера еще были там.

– Это не то, что ты думаешь, Ворнан, – хором сказали мы, только у Мартайна получилось, а у меня – нет. Я – промолчала. Мне еще несколько дней молчать.

Интересно, а такого же зелья, но для ушей, у целителей нет? Мне бы очень пригодилось.

### 6

Асгер убрал руки с моего живота и спокойно встал, будто у него привилегия такая была, на чужих кроватях сидеть. Они с Ворнаном смотрели друг на дружку, как дуэлянты, скрестившие клинки на площадке высоко в горах, где холодно и ледник. У Мартайна – рапира и дага, у ведьмака – пара самурайских дайсё. Ледник над головами похрустывает. Вот-вот искры полетят. И кровища. Или ничего.

Вышли оба вон. Дверь прикрыли аккуратно. Изверги. А как же я?

Если приличная дама совершает неблаговидный поступок, однозначно, виноваты мужчины. Я сползла с кровати и на цыпочках прокралась к двери в надежде, что они не станут убегать слишком далеко, чтобы обменяться любезностями.

– Я догадывался, что маскарад со службой в зачистке не просто так, – наступал Ворнан, и я представила, как его глаза-клинки блеснули и стремительно сорвались навстречу противнику.

– И много вы услышали, ведан дознаватель? – нарочито безразлично парировал вампир.

– Все, – ответил ведьмак.

Бздынь! Оружие в клинч. Сцепились.

– Отчего было сразу не войти?

– И лишить себя ценной информации? Я могу запереть вас, хладен Мартайн, не только за ваши художества с моей женой, но и за утаивание важной информации.

О! Я очень хорошо знаю этот безапелляционный чуть высокомерный тон. В начале нашего знакомства Ворнан разговаривал со мной исключительно подобным образом, чем бесил неимоверно, подспудно вызывая желание дерзить и подначивать. Называла его калачом. И только про себя. Так и не призналась. Он бы из вредности попросил объяснить, а я и сама с трудом улавливала связь между выпечкой и опытным служащим.

– Это дело клана Атрай, – вяло попытался отпереться Асгер, – я не имею права…

– На вас значок УМН, Мартайн, и вас никто не заставлял, вы сами явились и подписали контракт. И ваше «не имею права» не помешало распускать язык вон за той дверью.

– Она участник инцидента, и не посторонняя.

– По-вашему я – посторонний? – процедил ведьмак.

Ледник на вершине горы дрогнул и ломанулся вниз по склону, захватив с собой колюще-режущие взгляды.

Воцарилось молчание, у меня мерзли ноги, и я изнывала от беспокойства и любопытства. За это время можно было как померяться, чей значок УМН красивее, так и нашпиговать друг дружку проклятиями.

– Если бы я так считал, меня бы здесь не было, – заговорил Мартайн.

Ох, пронесло, только снежной пылью присыпало.

– А ваша жена… Она…

Я почти видела, как Ворнан в этот момент насторожился, но Асгер сказал вовсе не то, что собирался поначалу, и кажется, растянул губы в улыбке, чуть обнажая клыки:

– Она изумительно хороша.

– Я знаю, – с ноткой самодовольства отозвался муж.

– И она сейчас подслушивает, – многозначительно добавил вампир.

– Я бы забеспокоился, поступи она иначе, – хмыкнул Ворнан.

– А ей разве можно вставать?

– Нет, но раз она слышит, то постарается лечь до того, как я войду, и сделает вид, что ничего не было.

Подумаешь, я уже и сама собиралась уходить…

Ворнан вошел, старательно хмурясь, скрывая от меня улыбку и запредельную усталость.

– Нарэ, – позвала я сердцем, другого голоса у меня сейчас не было.

Остановился, из глаз плеснуло светом, словно ласкаясь, завилось вокруг фигуры темное пламя, оттеняя тлеющие изнутри лезвия крыльев, мигнули и пропали плотные черные перья с огненной кромкой, и хищный клюв снова сделался обычным носом.

Нос поморщился, глаза – карие с золотом – смотрели укоризненно.

– Больше так не делайте, когда мы не дома. Я устал, мне сложно контролировать эту часть себя, когда вы так зовете, – сказал он, прошел к креслу и сел, опустив затылок на спинку и прикрыв глаза. И ни слова о том, что я подслушивала.

– Вы отдыхали? – хотела спросить я и руку протянула…

Протянули. Мы. Одновременно.

Слова ни к чему, можно говорить сердцем, руками, на которых знакома каждая царапинка, заусенец, трещинка и скол… осколок, терпеливо и деликатно прилаженный на место, с выступившими по краю подсохшими капельками клея. Но так можно только о нашем, а я хотела о другом, поэтому пришлось отыскать затерявшиеся в складках одеяла блокнот и карандаш.

– Сколько я здесь? – Выходит не слишком ровно.

– Два… Третий день, скоро вам должны принести обед.

Я посмотрела на окно с какой-то темной плотной пленкой на стеклах. Из-за нее было даже примерно не понять, который час. Кресло как раз упиралось спинкой в полоконник, напротив кресла – дверь в коридор, моя кровать рядом, слева, почти в центре комнаты. Здесь еще узкий шкафчик с выдвижными ящиками и перегородка из матового стекла, за которой, надо полагать, удобства. Не очень-то похоже на палату в целительском центре.

– Это госпиталь Управления, закрытый этаж с высшим уровнем магической защиты, сюда можно только по пропускам, здесь нет окон, сюда нельзя дотянуться магией извне, это… Здесь держат обвиняемых, свидетелей или пострадавших, находящихся в опасности, которым нужен целитель.

Я посмотрела. Я тоже могу укоризненно смотреть. И нарисовала в блокноте возмущенный знак вопроса.

– Свидетель, пострадавшая, – ответил Ворнан, дернув щекой. – Здесь безопасно.

Пусть… Но этот педант, наверняка, самолично дело на меня завел толщиной с кирпич, чтобы все было по правилам. Впрочем, ему тоже надо на что-то отвлекаться.

О том, что пропадают дети мне и говорить теперь нужды не было. А он молчал, зная, как болезненно я отреагирую. Пропадал на работе, небось сам все канавы в Нодлуте и окрестностях излазил, и не он один. И понять не мог, почему. А тут еще я со своими истериками и лунатизмом. В итоге все как всегда, балаган и беготня, а я вроде и ни при чем, оно само как-то.

### 7

Меня отпустили домой при условии, что я буду соблюдать постельный режим и никак не стану себя нагружать.

Было так странно почувствовать настоящий свет, что я с минуту просто стояла на ступеньках госпиталя и, зажмурившись, впитывала солнце кожей. Ворнан хмыкнул и подхватил на руки.

– Постельный режим не означает, что я не могу пройти пешком несколько метров до… Что это? Это чье?

– Мое, – подал голос Мартайн, увязавшийся с нами с таким видом, будто это мы за ним тащимся, а не наоборот.

Рядом с крыльцом, вдребезги разбив все мое представление о вампирах, красовался ослепительно белый магмобиль-кабриолет. Совершенно белый совершенно везде, включая сиденья и приборную панель с рычагом управления. Представляю, как мы сейчас смотримся со стороны на его фоне: я в своем обожаемом красном плаще и упакованные в черные мундиры надзора Ворнан с Асгером.

Еще одним вопиюще черным пятном была коробка с алой лентой на заднем сиденьи.

– Подарок, – пояснил Мартайн. – На новоселье. Я подвезу?

Ведьмак скривился, но галантно открыл мне дверцу, а потом устроился рядом со мной. А я – рядом с коробкой, конечно же.

– Только без фокусов, – предупредил вампира Ворнан, явно намекая на стиль вождения.

Тот сделал «под козырек», хотя был без шляпы, развесил клыки по губе и позерствуя, махнул на водительское место, не открывая дверцу. Ему тоже нравилось дразнить ворона.

Я не утерпела и открыла коробку прямо в магмобиле. Внутри оказался сервиз. И вот он как раз полностью отвечал всем моим представлениям о вампирах: черненое серебро, ажурная ковка. Я в восторге просто разинула рот. Все равно слов не нашлось, а и нашлись бы – не сказала.

(рис. сервиза)

А о новосельи я не совсем поняла. Мы переезжаем в дом Ворнана? Как же тогда его заявки, что там нельзя жить, а можно только работать?

Все разрешилось само собой, когда мы оказались у дома.

Это был одновременно он и не он. Начнем с того, что крылец стало два. Над одним по-прежнему поскрипывала и помигивала вывеска с названием лавки, а с правой стороны раздавшегося в боках дома выглядывало другое, с ажурными фонариками на крючках под навесом. Домашнее, что-ли. По-другому оно у меня в голове не называлось. И калитка с дорожкой к нему были отдельные.

– А… – просипела я вопросительно, когда Ворнан повел меня именно туда.

– Это сюрприз. Мой и дома. Нам ведь нужно теперь больше места, – таинственно мерцая глазами проговорил ведьмак, едва мы оказались в маленькой полутемной прихожей.

– И вот здесь, – он тут же облапил меня и полез с поцелуями, нещадно цапаясь щетиной, – такое специальное место для встречи мужа с работы.

Отбилась с трудом. Знаете ли, очень трудно отбиваться, когда вас с таким азартом в прихожей целовать бросаются. Можно нечаянно что-нибудь повредить в незнакомом тесном помещении: лоб, локти или стойку для зонтов и тростей, опрокинутую на пол в горячке боя.

Потом я привидением бродила по дому, знакомясь с ним заново, сравнивая и удивляясь.

Лавка теперь была отдельно. В нее можно было войти либо снаружи, с крыльца, либо со стороны дома, и там все осталось, как было, только лестница, ведущая на второй этаж, пропала. Вместо нее был еще один стеллаж и ведущая в жилую часть дома дверь.

В домашней части лестница была. Внизу появилась гостиная с креслами и диванчиком, а наверху стало на одну спальню больше. И ванная тоже стала больше. Мне было немного жаль, что мы уже не будем пинаться там по утрам, решая, кому скорее нужно. И на кухне мне теперь о ноги Ворнана не спотыкаться, разве что он специально их подставит, усевшись в центре.

– Как? – вопросительно таращилась я, а птиц топорщил перья и был несказанно горд тем, что сумел меня удивить.

Дом обиженно поскрипел дверцами кухонного шкафчика, я благодарно погладила столешницу. Для меня подобные превращения были сродни ожившей сказке. Собственно, если дом почти что живой, почему бы ему не расти?

А вот трепетно любимое мною круглое окно, на подоконнике которого можно лежать, как в гамаке, осталось абсолютно прежним. И задний двор с полотнищами простыней. И мансарда с опускающейся лестницей. И моя-наша спальня. В ней новой была только кровать. Я смотрела на нее с опаской, как на нового гостя в давно сложившейся компании.

– Пришлось заменить, – сказал Ворнан, верно расценив мое замешательство. – Когда все случилось, вы спали, а потом будто провалились глубже, говорили, затем закричали… Крови было много. И почему-то, воды. Вас рвало болотной водой…

Я взяла его за руку и сжала. Ворнан притянул к себе, обнял рукой-крылом, вздохнул, а спустя минуту я почувствовала, как он улыбается.

– Эта кровать здесь чужая совсем ненадолго, дорогая госпожа Пешта. Вы успеете основательно ее обжить до того, как вам будет позволено надолго вставать. А еще я отведу вас в подвал, и покажу кое-что интересное.

Я выпуталась из объятий и попыталась руками изобразить свое удивление тем, что в доме есть подвал. Ворнан приподнял бровь, наблюдая за моей беспорядочной имитацией полета мысли, хмыкнул и вручил очередной блокнот. Кажется, от того, что я не говорю, будет скучно не только мне.

– Приглашаете меня в подвал? Странное место для свидания, – строчила я, пристроив блокнот прямо на его груди, а муж, склонив голову, пытался тут же сходу читать. – Почему не чердак или жердочка за окном? Вы же птица.

Ворнан просиял в ответ огненным взором и потащил меня вниз. Надо думать, в подвал. Но нас прервали. В гостинной нагло расположился вампир, которого никто не приглашал.

– Ну и? – поинтересовался Ворнан, опуская меня на пол.

– Вы как парочка юных молодоженов, даже слегка завидно. Тоже влюбиться? – почти нараспев протянул Асгер и потрогал клык кончиком языка.

Вампир смотрелся на кремовом диванчике настолько странно, что это было даже мило. Он принес с собой коробку с сервизом, которую я, ошеломленная метаморфозами с домом, оставила в магмобиле. И еще какие-то склянки.

– Мартайн…

– Я не закончил с оберегом, Пешта, а я всегда довожу дело до конца, тем более, что вам нужна информация.

Разглядывая нас и говоря, он смешал в одной из емкостей содержимое склянок, в очередной раз распорол себе запястье и налил крови в получившийся состав.

– А для начала… Кто владелец дома?

– Я, – беззвучно сказала я и для надежности дернула рукой.

– А хозяин? – тут же спросил Асгер. – Кто укладывал в землю у корней зерно родового камня?

Ворнан быстро глянул на меня сквозь ресницы и кивнул вампиру.

Так-так… Не потому ли этот пернатый прохиндей меня в подвал зазывал? Оттяпал, ведьмин сын, мою собственность и клювом не ведет.

Горячие пальцы прошлись по ладони, мол, спокойно, вот спровадим гостя, потом побузишь в свое удовольствие, дорогая. Молча.

– Оба руки сюда давайте, – скомандовал вампир и уже приготовил инструменты. Этот наборчик для кровопусканий мне хорошо знаком. У Ворнана такой же есть.

– Мне импонирует ваше стремление собрать обвинений на пожизненное лишение дара, хладен Мартайн, – оскалился ведьмак не хуже вампира. – Поясните.

– Я спрятал ребенка, но не ее, Вечный уже зацепил ее зовом, а значит поймает снова, и дом, хоть стал сильнее, не сможет укрыть. Хочешь снова искать свою жену на изнанке мира, темное пламя? А если тебя не будет рядом, кто сделает это вместо тебя? Давайте ваши руки сюда, я помогу, а потом мы поговорим, и я расскажу все, что ты захочешь узнать об этой твари.

Меня здесь и нет будто. Ну да, конечно, поднадзорный объект права голоса не имеет, да и голоса не имеет тоже. Ладно. Зато я могу выразительно смотреть. А выскажусь потом. Или письмо напишу сразу на семи листах и заставлю вслух прочесть.

### 8

– А сколько ему лет? – почему-то шепотом спросила я, тайком следя из окна спальни за медленно идущим вокруг дома вампиром с готичной соусницей из нового сервиза в руках.

Из посудинки на землю нереально тонкой, но заметной, ярко-алой непрерывной струйкой тянулась жертвенная кровь, смешанная с чем-то, что придало ей эту неестественную окраску и вязкость. Там, где упало, начинало расти и распускаться: темные колючие стебли, острые листья, алые бутоны. Губы Мартайна шевелились, он был будто в трансе.

Несколько любопытных соседей наблюдали поодаль, кто-то присел на бортике фонтана, болтая рукой в воде. Стекло бликовало, и я разглядела только лежащий черным крылом плащ и длинные ноги в узких брюках.

Ворнан стоял позади и тоже заглядывал в щель между откосом и отодвинутой занавеской.

– Точно не знаю, – наконец сказал он. – Около пятисот. Темное целительство не самый распространенный дар, может, потому инквизиция, по большей части, сквозь пальцы смотрит на шалости Мартайна. Вообще любое темное искусство у вампиров редкость, их способность – магия крови и внушение. Зов вампиров и голос дивных – две стороны одного дара. На самом деле, в мире нет ничего случайного, и эти способности разделены не просто так.

Я кивнула. С последствиями я имела несчастье познакомится лично.

– Много детей… пропало? – спросила я, чувствуя, как сдавливает грудь от ужаса и боли, и зажмурилась, но слезы все равно просочились. Вода – она такая, везде путь найдет.

Ворнан изловил едва не сорвавшуюся каплю, стер горячим пальцем, не дав завершить путь. Меня он вот так же поймал. И будет делать это снова. Как и я. У нас с ним работа такая – держать друг друга на краю. Но этот мой путь мне придется завершить, и мы оба знаем, что так будет. Асгер сейчас просто дает нам немного времени и немного тишины.

– Думаю, на самом деле больше, чем известно, – голос звучит безразлично, но это не так, – заметили поздно. Все задерганные, уставшие, никому и в голову не приходило связать исчезновения в разных частях города. Почти в каждом районе. Здесь, на Звонца, что странно, только один случай, и почти месяц назад, так что может и не связан с другими. Подозревали жертвоприношение, но никаких следов, нигде. Время исчезновений разнится до бесконечности, потому что никто точно не может сказать – когда. Не сразу хватились, думали, что спит, забегался с друзьями, пошел к родственникам, но всегда рядом была вода. Канава, канал, озеро, пруд…

– Фонтан, – попыталась сказать я, в очередной раз забывшись. У меня вдруг все наоборот, здесь голоса нет, а там я теперь могу говорить. Только я хотела бы еще и не слышать.

…Солнце сядет, сгинет день,


У порога встретит тень.


Чей-то шорох, чей-то взгляд


Позовет в туманный сад.


Огоньками по тропе


Приведет тебя ко мне


И-и-иди… Сю-у-у…

Звук внутри оборвался резко, будто гильотиной отрезало. Значит, Мартайн завершил плетение, и круг из колючих черных стеблей с алыми бутонами замкнулся.

Любопытствующие почти все уже разошлись. Что интересного в медленно бредущем вокруг дома вампире с соусником? Может, просто дом от крыс заговаривает, а то куда ни пойди, все жалуются на внезапно расплодившихся грызунов и мелкую нежить, с которой сладу нет, и кроме темных плетений ничего не спасает. Ярко вспыхнула алым подкладка длинного плаща – последний наблюдатель, высокий и стройный, поднялся с бортика. Окно бликовало и лица не разобрать. Да еще головной убор странный, не то шляпа, не то треуголка… Постоял, глядя на дом, потом поднял руку и помахал. Развернулся на пятках. По плечам, текучие, как вода, плеснули длинные светлые пряди. Шаг в сторону, на тень от фонтанных дев и нет никого.

Я не отшатнулась от окна и не бросилась искать защиты в кольце черных крыльев, я все так же аккуратно придерживала рукой занавеску. Ворнана рядом не было. Минутой назад, как только Асгер замкнул круг, он ушел вниз. Вампир обещал секретов. Но он обещал их ведану старшему дознавателю, а станет Ворнан со мной делиться или нет, это как раз ведану дознавателю решать.

Чудовище дало понять, что подождет. Настоящие чудовища всегда терпеливы.

У меня вот с терпением совсем плохо, ждать не люблю, и раздражаюсь, если приходится, потому придумываю себе миллион и два занятия. К примеру, у меня еще полдома не обследовано, там, где лавка, и подвал. В подвал меня уже пригласили. Моему птицу ведьмачьему отчего-то важно, чтобы мы туда вдвоем шли, как на свидание, вот и пусть. Я давно на свиданиях не была. А что место странное, так еще ни одно мое свидание по канону не прошло.

Мужчины расположились внизу и использовали новый чайный сервиз не по назначению. Вместо чая у них был густой вишневый ликер, который в темно серебряных чашках смотрелся весьма интригующе. А еще пах так, что мне тут же вишни захотелось, но чтоб непременно прямо с дерева, сладкой, терпкой и теплой от солнца.

Они посмотрели на меня одновременно. Улыбнулись. Ворнан – глазами, Асгер – во все зубы. Вампир как-то быстро раскланялся и ушел, а Ворнан поднялся ко мне. Встал напротив и смотрел, а мне плакать хотелось от нежности. Только это все, видимо, гормоны. Да?

– В подвал? – неслышно спросила я, протянула руки и, коснувшись его горячих ладоней, пожала и посмотрела вниз, на лестницу. Нужно же нам как-то говорить?

– В постель, – категорично заявил ведан дознаватель, сокращая дистанцию. Теперь мои руки, заведенные за спину, были в его руках. Обнял, будто в плен взял.

– А как же свидание? – меня почти не слышно, зато ресницами трепещу и кокетничаю напропалую, стараюсь. – Полагается сразу на свидание, а потом уже в постель.

– Разве? – удивился он. – Вы меня, помнится, сразу в постель пригласили.

– Вообще-то на чай и на диван, – возмущенно просипела я, прекращая гонять сквозняк. Не выходит у меня с кокетством. Воспитание не то.

– Это частности.

– Но свидания даже потом не было!

– Было, – блестел глазами наглый птиц, разбирая мой вопль по губам и дернувшимся из захвата пальцам. Не вырвалась, только скогтил надежнее и прижал сильнее. – Я водил вас на бал в магистрате. На вас было неприлично красное платье.

– Не считается, вы отказались со мной танцевать.

– И все равно все закончилось постелью.

– Диваном, – снова уточнила я и покосилась на тот, что внизу стоял. Кремовый. Новый. Совсем-совсем новый диван.

– Это частности, – смех прятался в уголках губ и плясал исками в золотисто-карих глазах. От губ Ворнана невозможно пахло вишней, и я не удержалась, попробовала. Теплая, даже горячая. Точно как и хотелось, особенно, если зажмуриться. Если зажмуриться – вкуснее. А там, в спальне, постель. Тоже совсем новая и ее обживать нужно. В конце концов у меня режим.

Вот меня и уложили. И вручили блокнот. Видимо, у меня в меню сегодня только вишня и разговоры. Подвал мне обещали, как только придумают, как туда диван притащить, раз уж мне непременно хочется свидание. И с лавкой все неожиданно утряслось. Я думала, придется закрыть, но Ворнан сказал, что у меня теперь будет помощница. Все равно понадобится, когда родится малышка, а он еще раньше присматривал. Рекомендации хорошие, вдобавок эта дама орочьих кровей моей Бальце племянница и живет недалеко. И готовит.

Ужин нам из ресторации доставили. Ворнан заказывал. По магфону. Технический прогресс не остановить. Пусть смирится и привыкает. И я ничего не имею против обеда в постели. Почти что пикник.

Подал, почти что с рук накормил и даже убрал все сам. Мне было неловко и странно – столько заботы. А с виду брюзга и сухарь. Или ребенок не только меня меняет? Может, под шумок выпросить вернуть из плена мой феррато маард? Мне же ходить далеко нельзя, буду ездить. Медленно и осторожно.

– О чем таком приятном вы сейчас думаете? – спросил Ворнан и поправил у меня на ногах плед. Не холодно, просто вот так, с пледом, в гнезде из подушек, лежать было уютнее. И ворона в наседках.

– Думаю о друзьях и подарках, – написала я.

Муж расположился рядом, трогательно строгий и серьезный.

– Подарок Мартайна самый занятный.

Полагаю, он вовсе не о сервизе, скорее, о магических рисунках у меня по животу и вокруг дома, а еще о разговоре, который без меня случился.

– У вас много друзей, Ворнан.

– Это у вас много друзей, Малена. – Ворнан подвинулся ближе, устроил меня у себя на груди, а голову я ему на плечо сама положила. – Их приманивает ваш свет. Как мотыльков. Особенно темных. Вы так ярко сияете, что все слепнут и видят только тьму. Но продолжают тянуться. А я мрачный нелюдимый тип. Я до последнего думал, что вы показательно бросите меня у алтаря.

– До чертиков боялась, что это вы передумаете, – пишу и боюсь. Мы ведь так и не говорили друг другу те самые, всем известные слова. Потому что то, что нас связывает, в них не вмещается? Потому что это… больше?

– Кто такие чертики? – заинтересовался он.

– Помесь гулей с демонами, – ответила я, набрасывая рядом с ответом карикатурного человечка с рогами, носом-пяточком, хвостом, копытцами и почувствовала улыбку.

– Выходит, выйти за меня – очень храбрый поступок, – его рука, переместилась мне на живот, погладила и замерла, охраняя, – вы обе очень храбрые. Пожалуй, придется научиться серьезнее относится к словам ребенка, особенно если этот ребенок – эльф. Получилось, как он и сказал.

– Вы утром уйдете? На работу? – спросила я. Ворнан качнул головой, и я тут же пририсовала чуть подальше еще один знак вопроса, вместо того, чтобы выводить «почему».

– У меня… отпуск.

– Опять нахамили начальству? Кому на этот раз повезло?

– Эфарелю.

– И большой отпуск?

– На неделю. На самом деле он собирался меня за линию карантина отправить, но Питиво ему на хвост наступил.

– Вы невозможный хам, ведан старший дознаватель!

Ворнан смеялся и от этого мне было не совсем удобно писать, но я справилась. Нужно блокнот побольше, слишком длинные должности на таких маленьких страничках не помещаются.

– Поздно, помочь вам раздеться? – горячие руки, не дожидаясь, тянутся к пуговкам.

Я молча спрашиваю, а как же он, и в ответ мне со вздохом, что ему еще подумать нужно, а я отвлекаю, особенно если платья не будет, и что он позже придет. Тогда я стребовала еще немного вишни. Вышло не так ароматно, как там, на лестнице, сразу после ликеропития, но тоже вкусно.

Сегодня можно уснуть и не бояться. И завтра, наверное, тоже. Как долго способно ждать чудовище?

### 9

Он дал нам больше времени, чем я рассчитывала. Три тихих, спокойных дня, совершенно обычных. И этим они были прекрасны. Вместе. Рядом. На расстоянии прикосновения, в одном вдохе друг от друга. Потому что это – больше. Потому что слова – игра и только, можно без них. Потому что. И еще у нас было утро и день четвертого дня. Мы пинались локтями в ванной, хотя места там было достаточно, и спорили, кому пить из чашки с надколотой и подклеенной ручкой, и я спотыкалась о ноги, потому что Ворнан специально уселся так, чтобы я о них спотыкалась, и старательно и почти идеально делал вид, что его это раздражает. И у нас было свидание в подвале.

Диван туда не влез, зато влезла старая узкая тахта, и если застелить пледом, то совсем ничуть не хуже. Но это было не главное, это было потом, после. А до было… Не знаю, как назвать, почти как венчание. Я отдала дому свою кровь и, кажется, часть себя тоже. Зерно нашего дома было еще… зерном, ростком. В плотной земляной чаше – продолговатая, похожая на сложенные вместе ладони почка из хаулита, белого камня с тонкими черными прожилками-венками. Из похожего камня, только чисто белого, кахолонга, алтарь в храме Света. Но мой дом – храм только для меня и моего Нарэ, а в нас не только свет, но и тьма, и темное пламя и изнанка крыльев из мрака и звездных искр, и серая дорога междумирья.

– Поклонись корням, Элена, – шептал мне Нар.

Я послушно стала на колени, вытянула руки, рассекла кожу на ладонях об острые края каменного зерна, раскрывшегося, как весенняя почка от растущего внутри и настырно лезущего наружу молодого листа, красного, будто пламя, и положила обе руки на поверхность камня.

– Твой дом, твоя сила, твои корни, – продолжал шептать Нар.

– Мой дом, моя сила, мои корни, – повторила я за ним.

Натекшее с ладоней подношение впиталось в поверхность, прожилки хаулита на миг сделались красными, будто настоящие вены, раздался щелчок и почка раскрылась вдоль. Внутри белый камень был покрыт другим, темно-серым, цвета пепла, на котором бутоном горела рубиновая друза. Земляная чаша качнулась, приподнимаясь, из пола потянулись темные, колючие ветви, и оплели ее поверх, заключая драгоценное зерно в колыбель. С моих рук все еще сочилось. Несколько капель крови упали и теперь горели на одной из ветвей алой гроздью, будто продолговатые ягоды барбариса.

Нар взял мои рассаженные ладони, подул и пошептал на ранки, и они тут же стали затягиваться, а потом поочередно поцеловал. Дальше была тахта вместо дивана и плед, и мы. И здесь уж тем более не нужны были никакие слова. Мы молчали, слушая тишину друг друга, собирая ее с губ, дыша ею, а еще мы умеем ею петь, это только наш секрет.

Я уже могла говорить, но мы продолжали молчать, когда поднимались наверх, молча обедали, молча занимаясь каждый своим делом. Вместе. Рядом. На расстоянии прикосновения, в одном вдохе друг от друга. Потому что у нас было три обычных дня и утро и обед четвертого.

А вечером пришло чудовище.

Вечный музыкант встал за кольцом из темно-красных роз с черными колючими стеблями. На нем не было его странной шляпы и волосы водой стекали на плечи и спину. Он улыбнулся, красивый и ужасающий, почти до края полный украденного детского света, поднес к алым губам белую, светящуюся в наступивших серых сумерках костяную флейту и проиграл несколько тактов. Музыки было не слышно. Все дело в том, что чудовище тоже знало, что тишина умеет петь.

Дом вздрогнул. Судорога прошла по стенам, жалобно звякнула подвесками люстра и испуганно хлопнуло маленькое круглое окно в мансарде, раскалываясь вдоль тонкими острыми трещинами. Покосился и рухнул вниз старый металлический штырь, на котором любил сидеть огненноглазый ворон. Погасла, повиснув на одной цепи, вывеска лавки, треснули новые светлые доски на крыльце. Я все это видела, хоть и не могла. И чувствовала. Ведь это был мой дом, моя сила и мои корни.

Хрупнул грифель на кончике карандаша. Я с сожалением посмотрела на почти законченный рисунок и закрыла альбом. Ворнан отставил чашку и аккуратно положил на стол газету, которую читал. Встал с кресла, подал мне руку, и мы вышли через тесную прихожую, где положено встречать мужа с работы, на новое крыльцо с двумя коваными фонариками, обошли дом и встали напротив чудовища.

Только тогда Нар заговорил.

– Помни, кто ты, – сказал он, – а теперь идем.

Я хотела обернуться. Вспомнила, как шла, когда несколько лет назад за мной явились, чтобы судить и приговорить к смерти, и что не попрощалась с домом, хотя тогда почти не слышала его и не понимала.

– Нет, – Нар обнял руками мое лицо, удерживая в капкане горячих ладоней, и смотрел огнем из глаз, – не оборачивайся, не оставляй слез на пороге, не обрывай прощальным взглядом дороги назад. Оборачивается тот, кто может не вернуться.

– Но ведь ты сам всегда…

– Не всегда, – улыбнулся он и снова взял меня за руку.

И мы шагнули за кольцо из роз на улицу, где ждал илфирин.


Плоский холм, круг из камней. Туман низом, такой плотный, что кажется, ступаешь по вате. За спиной деревянные доски настила, вдоль которого на растянутой между вешками невидимой нити покачиваются бумажные фонари с тлеющими внутри потерянными душами, что пришли на зов флейты, но оказались не годны и остались указывать путь. Зеленоватые, тускло-синие, желтые…

– Блудная душа спрятала искру заемной кровью и привела с собой пламенную тварь, – пропел Вечный Музыкант, и его голос ударил по мне набатом, оглушая, выжимая из глаз слезу ужаса и благоговения, желая чтобы я упала на колени, как в прошлый раз, но теперь за моей спиной были крылья, что держат меня на краю.

– Я позвал, и ты пришла, золотая. И принесла свой колючий звездный свет.

– Я хочу… Мы хотим, чтобы ты ушел.

Он рассмеялся. По крыльям тишины, что стояла за мной прошла судорога, и илфирин удовлетворенно кивнул.

– Твоя тварь сильна, но не сильнее меня… Элена

Зазвенели, натягиваясь до предела, струны, связывающие меня с миром… с мирами, я задыхалась от счастья и омерзения, но яростное пламя пело во мне тишиной, заглушая музыку его голоса.

– Вы не в праве меня просить, – продолжил он. – Ты – чужая душа, он – клетка из огня для сути великого, а я – кость от плоти этого мира, его дитя. Как то, что ты носишь за щитом тьмы и крови. Ваш ребенок смог бы меня просить, но не вы. А теперь, раз ты пришла на зов, но не годишься стать частью меня, ты станешь самым ярким светочем на пути ко мне.

– Не много ли ты хочешь? – процедил сквозь зубы Нар, до боли сжимающий мои пальцы.

– Нет, – улыбнулся илфирин. – Только то, что мое. То, что пришло на мой зов, темное пламя.

И Нар опустил меня, выходя вперед, распугивая зыбь под ногами алыми искрами и раскрывающимися за спиной обсидиановыми лезвиями. А шагнув, посмотрел через плечо, как смотрел всегда: глаз-свеча, острый нос клювом и бегущие по коже, закрывая ее в плотный панцирь, черные перья с огненной кромкой.

– Я не отдам, – гневным клекотом и гулом вырвалось из измененной груди, и одна воля и сила столкнулась с другой.

Вспыхнуло. И погасло.

Мир пошел трещинами, распадаясь на осколки, и сложился заново.

Иначе.

Темно…

Холодно…

Мне холодно…

Где ты?…

Нарэ…

Тишина умеет не только петь. Тишина умеет немо кричать от боли.

Человек лежал на сырой траве, неестественно вывернув шею, будто смотрел через плечо. Круглый темный глаз, острый нос клювом. Туман осторожно касался лица и плеч, и сначала одергивал щупальца, будто обжигаясь, а потом осмелел, обволакивая.

…Та тварь, что зовет тебя, сильна, но не сильнее меня…

…Помни, кто ты…

Я помню, кто я. Помню, кто МЫ – Нарэ… Элена… Бесконечное продолжение друг друга.

Я зажмурилась, но слезы все равно просочились. Вода – она такая, даже если она – свет.

Чудовище смотрело спокойно. Оно знало, что победит, и победило. Оно ждало, что я подойду сама, и я подошла.

Чудовище хотело мой свет. Оно было голодно и хотело жить. Как тот не-мертвый ребенок у фонтана.

Чудовище протянуло руку, погладило меня по лицу, приподняло мой подбородок и потянулось к моим губам, чтобы взять.

А потом кто-то далекий сказал:

– Сияй!

И я вспыхнула. У меня много света. А еще у меня звездная бархатная тьма с изнанки крыльев. И маленькая теплая искра.

Сколько нужно света, чтобы избавиться от тьмы? Весь свет… Могу и отдать. Ведь ему так холодно. А у меня есть, где согреться. У меня есть яростный огонь, темное пламя, вечно возрождающееся из пепла, которое тоже я. Которое – мы.

И тому далекому я сказала:

– Гори!


Светящийся, слепящий золотой туман оседал, отползая за валуны, мало напоминающие прежний спиральный круг с камнем-алтарем в центре. Таяли вешки с фонарями, расползлись мороком гнилые доски настила. Рассвет лил розовую глазурь на холм, чуть возвышающийся над сыроватым пустырем в лужах и кустах, качались, стелясь у самой земли, редкие метелки травы, путаясь с лиловыми вересковыми соцветиями. Пахло утром.

Человек на траве шевельнулся. Хрустнули, как коленка у старика, вставая на место, позвонки. Человек… Ведьмак, старший дознаватель Управления магического надзора Ворнан Пешта, неловко качнувшись, поднялся на ноги и принялся растирать шею, морщась, кривясь и пытаясь откашляться.

– А я… кх… и забыл, как это мерзко.

– Что? – отозвалась я

– Умирать. Жутко болит шея, будто меня из петли достали, а в горле как ежи катались.

– Теперь вы будете понимать меня куда лучше, – сказала я, присаживаясь на камень. А что, я устала, всю ночь на ногах, а мне нельзя, мне врач запретил столько ходить. – Вам не показалось, что эльфир, пока не распался туманом, что-то сказал? Что-то вроде «я вернусь»?

– Они всегда так говорят. Все. И всегда. Останетесь здесь или домой пойдем?

– «Здесь» это где? – уточнила я.

– Кажется, Навья гора, к западу от Нодлута. Часа два-три пешком. – ответил муж и примостился рядом, все еще потирая шею.

– А ваши крылья?

– Не рискну. Пешком надежнее. К тому же, если обогнуть вон ту рощицу, – Ворнан махнул кистью в сторону, – можем поймать торговую подводу. Да, кстати, вы уже решили, как назовете дочь?

– Почему я?

– У дивных имя ребенку всегда дает мать, отец – только в исключительных случаях, – наставительно заявил ведьмак, пристраивая свои горячие руки у меня на талии.

– Когда-то давно вы ясно дали понять, что мне далеко до эльфа, да и при чем здесь эльфы?

– Будьте последовательны, госпожа Пешта, нас венчали по эльфийскому обычаю и рождение ребенка вам предсказал мальчишка эльф, значит, вам имя давать.

– А нельзя просто признаться, что никак не можете выбрать? – спросила я поворачиваясь к супругу и наткнулась на блеснувшие смехом темные глаза.

Ворнан улыбнулся, отчего шрам на щеке стал заметнее, нарушая гармонию черт. Но именно таким он мне и нравился, со всеми своими шероховатостями, мой нелюдимый черный птиц, похожий на странную кружку с неровно легшей глазурью. Похожий на меня и подаривший мне чудо, в которое я не верила. Наше с ним продолжение, нашу Эленар.


…Спи-усни, приснится сон,


Позовет за флейтой он.


Серой тенью в этом сне


Ты опять придешь ко мне.


Примечание.

Википедия. В 1553 годубургомистрБамберга, оказавшийся в Гамельне в качестве заложника, записал в своём дневнике легенду о флейтисте, который увёл детей и запер их навсегда в горе Коппенбург. Уходя, он якобы пообещал вернуться через триста лет и вновь забрать детей, так что его ждали к 1853 году.

## АРКАН

### 1

– Холин, Холин, ты должен что-нибудь сделать, – умоляюще проговорила я, наваливась поперек стола, сминая документы животом и грудью. Стол был широкий и длинный, обходить лень, поперек подобраться к некроманту получалось быстрее.

– Прямо здесь? – приподнял бровь Мар, выдергивая из-под меня что-то важное, что мять было нельзя. И пачкать тоже. С меня капнуло и растеклось по бумагам. Холин повел носом.

– М-м-м, что это на тебе такое вкусное?

– Это? Не знаю, кажется, это была глазурь.

– Как удачно, – заинтересовался некромант, подтягивая меня к себе за куртку. – Время обеденное, а завтрак был давно. И не помешал бы сочный стейк, но я не прочь начать с десерта, раз уж прямо на стол подали.

– Холин, фу! – заупиралась я, отпихивая его ржущую наглую морду, уже успевшую лизнуть стекшую на щеку с волос глазурь радостно зелененького цвета. – Тебе бы только пожрать и поспать…

– Ну, раз с обедом обломалось… – он дернул кистью, замок на двери щелкнул, запираясь.

– Мар, я серьезно.

– И я. У меня обед. Но создается впечатление, что все специально ждут именно этот час, чтобы являться сюда с дурацкими вопросами и нелепыми предложениями. Я не про тебя. Твое предложение мне очень даже нравится. Есть что-нибудь съедобное, кроме несостоявшейся глазури?

– Несостоявшийся кекс пойдет? – я полезла в карман куртки и извлекла сунутый туда на черный день кривобокий продукт моего с Лаймом кулинарного творчества. Его форма и так была далека от идеала, а теперь еще и малость приплющилась, когда я бросилась грудью в залежи бумаг.

– Любопытное агрегатное состояние, – выдал Марек, принюхался к протянутому, пальцем собрал у меня со лба глазурный потек. Намазал второе на первое, куснул, прожевал, прислушался к организму, кивнул, выбрался из-за стола и зашебуршал в стоящем в углу шкафу.

Спустя минут пять оттуда потянуло кофе. Пока он возился, я с помощью двух очищающих заклинаний, доброго слова и при поддержке отражения в полированном боку какой-то наградительной хтони избавилась от глазури в волосах, ожидаемо вставших торчком. Пришлось собрать богатство в кучу и сунуть под воротник.

Вернувшийся на рабочее место заместитель главы УМН Нодлута, экипированный чашкой и надкусанным блинокексом, умиротворенно наблюдал за моей возней.

– Мар, – я провокационно изогнулась над столом, – возьми меня… – я выдержала паузу и подергала бровями, – на работу, хоть обратно в 1-е Восточное к цыканам и прочим неадекватам, хоть во 2-е с кучей кладбищ, хоть на замену выходных по всему Нодлуту. Мне просто жизненно необходимо место для самореализации, где все половозрелые и можно пар спустить и отдохнуть от соплей и школьных заданий по домоводству.

– Хм… в такое интересное место я бы и сам работать ушел.

И ушел. В себя. Полностью поглощенный процессом поглощения, но кулинарный монстр закончился удручающе быстро. И кофе.

– Так что на счет работы? – не унималась я.

– Давай ты пока дома еще побудешь, а через две недельки я что-нибудь придумаю, да? – Ноток урчащих в голос напустил, улыбкой прячущейся в уголках губ подразнивает, а в темных глазах мерцают синие искорки. И смотрит призывно так, что душа наружу просится.

– Холин! – Я возмутилась. – Ты мне это точно с такой же физией ровно две недели назад говорил!

– Да? Ну… ой. А что было две недели назад?

– Конкурс поделок из природного материала, – буркнула я, а некромант принялся ржать.

– Это та где, где Лайм, чтобы «оживить» полянку, насажал на мох и ветки дохлых жуков, а потом так разнервничался на презентации, что пробил блокиратор и все это дохлое разнообразие действительно ожило, а заодно и набитое опилками чучело белки на поделке соседа? Ой, извини, забыл, это вы вместе решили жуков посадить. Слушай, – продолжила темная скотина, смахнув проступившую слезу, – может тебе лучше с Лаймом еще раз в школу?

– Я и так там едва не каждый день бываю! – возмутилась я.

– А магистерская где?

– Лежит…

– Так поднимай, ты некромант или о чем? Кто дописать грозился?

– Эм… Грозилась. Теперь самой страшно… Мар, – я подтащила под седалище стул, развалилась на столе дохлой лебедью, уронила голову на бок и жалобно смотрела на Холина, пытаясь выдавить слезу, но слеза не давилась. – Я ж некромант, а не писатель, мне помимо вдохновения еще и эмоции нужны, положительные. Вот я и легла… э-э-э пришла вдохновляться к музу… мужу. Давай, вдохнови меня быстренько экстренным взятием в штат. У меня даже вот…

Холин предвкушающе откинулся на спинку кресла и ногу на ногу положил, а я приподняла лебедь и полезла по карманам. Карманов было много и все нужные – яжмать, а сумки не люблю, поэтому процесс грозил затянуться, но искомое нашлось на самом дне того, где до этого лежал блинокекс. Исполненное в вольной форме заявление о приеме на работу слегка запачкалось и пахло ванилином. Попав в руки потенциальному работодателю опус вызвал рефлекторные подергивания мимических мышц и неожиданно урчание. Мой живот отозвался на полтона ниже. Это же так банально – поесть, когда полдня на кухне торчишь. Кухарка в ужасе разбежалась (не Годица, выдержка не та), а мы с Лаймом увлеклись кексами и забыли.

– Идем, – сказал Марек, бодро подорвался, взял меня на буксир за рукав, и рванул к двери, будто выставить хотел, а не с собой звал.

– Будешь меня брать… принимать? Или куда?

– За вдохновением! Ты хочешь этого так же как я, – проурчал некромант, прижал меня к косяку и повторил мой финт бровями. Одной рукой он пихал мое эпистолярное творчество мне обратно в карман, в задний на штанах, а второй дверь открыл.

На пороге обнаружился мастер-некромант Став, помятый, и слегка зеленый, будто в городском парке в озеро нырял.

– Холин, баба, значит мир не рухнул, катим дальше, – сказал гном вместо приветствия и принюхался. – Уже ели?

– У нас был только кекс, – честно сказала я.

Став загадочно посмотрел на меня, потом на Марека, Холин изобразил величие, гном смущенно хекнул и, кажется, забыл, что сказать хотел.

– А ты чего такой? – спросил Холин, убирая руку из моего заднего кармана.

– Да тьмень бездная, что происходит. Сколько работаю, такой чухни не встречал, – задумчиво произнес гном и почесал за ухом, на пол посыпалось. Став затер мусор на ковре сапогом.

– Про чухню можно в развернутом виде? – попросил Мар, запирая кабинет.

– Хочешь развернутый вид – иди в анатомичку, я все туда сдал. О, извини, у тебя ж обед. Приятного аппетита. Или вы того, кексом сыты? – и Став тоже подергал бровями.

– Кексом не наешься, – разумно заметил Холин, и я стала подозревать, что они вовсе не о выпечке сейчас, да и вообще. – Мы в кафе, идешь? Про виды расскажешь и про чухню. День видно сегодня такой, сплошное творчество. Сказок почитал, теперь вот еще послушаю.

Обед получился немного печальным и много нервным. Я печалилась, что Мар позвал Става с нами, поскольку планировала дожать работодателя по-честному, а не идти в кадровый отдел, где меня пристроили бы к делу со стопроцентной вероятностью. А нервным оттого, что собратья по лопате говорили о вожделенном – о работе. А Став еще и интересно, успевая и наболевшим делиться и лопать.

Надо же сколько всего происходит за пределами дома! Конкретно Става вызвали на место работы службы Благоустройства. Причем вызвал старший команды ловцов Лодвейн.

Гном расскаывал так красочно, что я практически воочию видела озадаченную ряшку Дана, плюхающего сапогами по залитому водой и слизью полу в подвале многоэтажки, куда очистка приехала потравить расплодившихся крыс. Крысы покладисто передохли, полежали с полчасика и вернулись к прежнему времяпрепровождению, как то грызть, лазать и гадить. Борцы за чистоту городских коммуникаций вернулись через несколько дней из-за жалобы на халтурную работу, а вернувшись – дернули ловцов. Бравая бригада широкоплечих героев рванулась забарывать мелкое, но многочисленное зло, украсив стены и пол останками и попутно свернув пару водонесущих труб.

– Не нуачо они тут так густо, что даже плеть не развернуть нормально? – вступился за товарищей оборотень-бер Михаль, но свою плеть убрал подозрительно быстро и бочком от извергающейся трубы отошел.

Пока члены команды, похваляясь изловленными зомбокрысами, грузили свои героические тушки и клетки с образцами (так положено!) в фургон и делились впечатлениями, а новичок полуэльф Нерте делился завтраком с кустами жимолости в скверике отеля, капитан Лодвейн вернулся в подвал. Он ответственно обошел зачищенную территорию, поправил кривовато поставленную заплатку на пострадавшей трубе, помедитировал на остатки останков и позвонил Ставу. Лично. Его же участок.

– Помнишь гнездо с не-мертвыми гулями, что мы в пещерах под Кроненом зачищали? – без приветствий начал Дан, что выдавало крайнюю степень тревожности. – Могу таких же крыс показать.

Возящихся в кубле лысых крысенышей, которым от рождения было от силы пару часов, Лодвейн скинул на магфон отдельно.

Такой отвратительной подробностью не поделиться Став просто не мог, но я уже доела и мне было ровно.

– Умеешь ты Став аппетит испортить, – скривился Холин, отломил кусочек свежего еще теплого хлебушка, и по-плебейски собрал с тарелки томатную подливку удивительно совпадающую по цвету с росписью на стенах подвала.

– Даже не знаю, что тебе такого можно показать, чтоб его испортить, – задумчиво отозвался Став.

По словам Лодвейна в гномьем изложении выходило что у упомянутых явлений один и тот же тухлый запашок. Чутью Дана я доверяла. Вампиры с темным даром штука редкая. И уж если пофигист Лодвейн нудит про темный след… Странно что Холин спокойно продолжал обедать. Будто новости были совсем не новости.

Не дождавшийся реакции Став пнул Мара ногой под столом, и Холин расплюхал кофе на скатерть.

– Ты не первый, – отозвался отряхивающийся некромант на гномское «ну и».

– Так делайте что-нибудь, светлые… тьфу, ты… темные головы!

– Мы делаем.

– Э… Погоди-ка, так это новое распоряжение усилить охранки отвращающим контуром по всему жилому и общественно посещаемому массиву Нодлута… Бур мне в зад! – экспрессивно воскликнул гном. – Спасибо родному управлению за внеурочную работу, конечно, но где столько некривых рук взять? За салагами глаз нужен, а основными силами я в Восточном буду до темного пришествия этим шлаком заниматься.

– Выпускники спец-школ и студенты темных факультетов проходят обязательную недельную практику в черте города.

– Холин, ты шутишь несмешно. Нормальных людей дайте, хоть из гражданских.

Я, наверное, штаны до дыр истерла, чуть ли не подпрыгивая, что готова за всех и везде, но темные шовинисты, как токующие глухари, были заняты только своими великими проблемами и внимания не обращали на энтузиазм ведьмомагических внекатегорийных рабочих масс. Массы у меня были не слишком объемные, на внекатегорийные точно не тянули, хотя в груди после двух детей тьмы прибавилось. Я стала замечательнее, чем была. Даже Став меня теперь замечал спереди, а не только сзади или в приложении к Холину.

– Да где я тебе людей возьму? Половина из запаса, кто потолковее, на подработках в Штиверии, у них там сейчас темный аншлаг. А штат урезали, вот у тебя раньше сколько оперативников на отделение было? А патрульных? В академию на некрофак кого только не берут уже, а смысл? Кто из них работать идет?

– Штат они урезали… – бухтел гном, нервно постукивая ложкой по столешнице. – Так расширяйте!

Я снова заерзала на стуле, изъявляя полное согласие быть первой в списке расширений. На постанывающую мебель Мар внимания не обращал, и я просто уставилась на него, потом задумалась и взгляд автоматически сполз вслед за привратным знаком под рубашку и так там, в области расстегнутой верхней пуговицы, и остался.

Мне грезились зловонные подвалы с кишащей нежитью, толпы коленопреклоненных гулей, падающие штабелями не-мертвые и тоскующая в углу шкафа лопата в розовом чехольчике. Руки чесались, я горела жаждой свершений, у Холина задымился воротник. Мар сдвинул брови. Став захекал.

– А ты свою горячую домохозяйку долго в стойле держать будешь? Глядь, как копытом бьет! Сам талант откопал и сам зарыл? Профессионал, уважаю.

Когда у Холина на лице появлялось подобное выражение крайнего умиротворения, я еще по своей практикантской жизни помнила, лучше тихо слиться. Ставу, видимо, не доводилось сталкиваться. Ну, или дело было давно и он забыл.

Гном ушел первым, мы потянулись следом.

Прилюдно выражать знаки приязни Мар не особенно любил, поэтому когда мы вышли из кафе, а Холин, по-хозяйски притянув меня к себе, полез лапой в задний карман, я насторожилась. Предварительные ласки закончились извлечением помятой челобитной и ее же внезапная реабилитация из литературного творчества в документ, на котором пафосная ручка с гравировкой оставила размашистую, изобилующую острыми пиками подпись и резолюцию: «Не возражаю».

– Пройдешь переаттестацию и вперед, можешь снова ставить «Копать» вместо рингтона. Или как будильник, – сказал бессмертный Холин, наградил меня скупым, но многозначительным супружеским поцелуем, довольно ухмыльнулся и, расправив плечи, величественно удалился в сторону Управления, чтобы продолжить насаждать добро.

### 2

С мастером Ставом мы столкнулись под кабинетом и, обменявшись молчаливыми возмущенными взглядами, ринулись на защиту собственного спокойствия к тому, кто это спокойствие так гадски нарушил.

– Что? – невозмутимо спросил великий-и-ужасный-зам-главы УМН и принялся ручкой тыкать.

Сначала в мою сторону:

– Ты! Хотела на работу? Иди работай.

Потом в Става:

– Ты! Просил людей – я тебе дал.

– Я просил людей, а не это твое г… гениальное, – попытался возмутиться гном. Мне тоже сразу захотелось, только на гнома, но Холин мерцал синим глазом и зубы так сжал, что еще доля усилия и посыплются.

Я, прикрываясь Ставом, предприняла попытку отступательного маневра. Я что? Я ничего, просто думала, что меня отдельной штатной единицей возьмут. Как-то не весело снова в стажерах ходить. Аттестацию-то я прошла? Прошла, хоть и получила обидное «годна с ограничениями» за творческий подход к решению учебных задач и некорректное общение с преподавателями.

В тексте задания, между прочим, не было даже намеков, не то что указаний на способ, которым следует упокоить условного не-мертвого. Собственно, с задачей я справилась быстро. То что осталось от конструкта, уже ни один некромант не подымет, и само оно уже однозначно и точно не встанет. С «тленом» у меня по-прежнему не складывалось, но я настойчивая. Ну, подумаешь, попахивало, так на полигоне тоже не ромашками веет. Нечего на полный желудок идти зачеты принимать. И вообще, кто такое трепетное создание в инструкторы пустил? Надо же! Магистр? Удивительно, какие хилые магистры пошли, сразу видно не у мадам Квази практикум по некроконструктам проходили.

Упомянутая магистр темной магии и некроанатом (и не только она) в качестве наказания лишала проштрафившихся студентов доступа к носовым фильтрам, заставляя наслаждаться ароматом подготовленного для занятия практического материала в первозданном виде. Иногда даже тайком испитое ведьмачье зелье, рецепт которого на некрофаке передавался из поколения в поколение, наряду со шпорами по маганализу, пасовало. В общем, слабак был инструктор, а еще потомственный темный. Мои слова больно ударили по его фамильному самолюбию, он в ответ прошелся по моему. И что-то мне подсказывает, Холин был уверен в подобном исходе дела. Видимо, мне стоило тогда, после зачета, промолчать.

Вот как сейчас, например. Да и Став собачиться принялся скорее из любви к процессу. Хотя по физиономии Мара ясно было, что дело решенное и амнистии ни гном, ни я не дождусь. Чем-то его с самого утра так обрадовали, что наши страдания ему сейчас глубоко до бездны. И ладно бы страдания Става, так и мои тоже. Поэтому Став бухтел, а я пятилась прекрасным и дорогим к свободе.

– И это… у меня по участку уже четверо пропавших, – довершил Став свой монолог, Мар скривился, будто ему зубы свело, я дернула ручку на себя…

Стой, – не размыкая губ. И взглядом прожег до печенок.

Став ретировался, а я осталась.

– У тебя совесть есть?

– Нет, а надо?

– Не помешало бы, – вздохнул некромант. – Зачем инструктору нагрубила?

– Уже нажаловались!? Вот жлобы…

– Мика, – снова вздохнул он, мне захотелось срочно его утешить, и я не стала себе отказывать, устроившись на начальственных коленках.

– Ты взрослая женщина, у тебя дети, – продолжал увещевать Марек, не делая, впрочем, попыток увернуться от объятий, а потому все его увещевания тонули в волосах в районе затылка и в уши почти не попадали. Но я издавала звуки внимания, чтоб он не заметил, что его пахнущая цитрусовым лосьоном шея с рисунком привратного знака, завлекательно сбегающего под воротник, меня интересует больше, чем скорбные речи. Всю неделю он возвращался, когда я уже спала, а уходил, когда я еще спала, и в организме наблюдался недобор мужеского внимания.

– Зачем ты сомневалась в квалификации инструктора в таких некорректных выражениях?

– То есть тебе можно меня обзывать недоучкой с руками из жо…

Поток возмущений был прерван поцелуем. Тоже скучал. Приятно.

– Дети с кем? – вполголоса и едва оторвавшись от моих губ спросил он.

Ну вот так взять и лицом в реальность ткнуть…

– Дара в художке, но скоро вернется, – напустила я на себя почти что безразличный вид, – Най забегал, обещал, что встретит ее и проводит. И побудет, пока Годица не придет, я ее просила.

– То есть там сейчас трое безнадзорных детей?

– К Лайму его этот репетитор неестественных наук должен был явится, – игнорируя Холинский сарказм продолжила я, – как его… Лошик… Лосик.

– Локшис, он больше не ходит, – подозрительно быстро переключился Мар, возложив мне руку на бедро. – Сейчас ходит Геверти, по контролю над даром.

– А Лошик куда делся?

– Закончился.

– Сам? – уточнила я, напряженно следя за губами Марека и прислушиваясь к поползновениям некромантской руки, которая ощупала мою талию сквозь куртку и теперь пробиралась под нее. – Надеюсь, естественным образом, вопреки специализации?

– Самым естественным. Курс провел, деньги получил и свалил. Геверти к нам надолго, а еще, – вторая некромантская рука присоединилась к первой, – Кальм будет ходить, но этот по четвергам.

– А не много ли у ребенка дополнительных занятий? – жарко проговорила я, прижимаясь к груди мужа своей так, что значок надзора на его форменном пиджаке, кажется, стал частью меня.

– Так надо. Если не хочешь его по субреальностям отлавливать после спонтанных провалов… – Мар замер, и по его лицу разлилось разочарование, даже брови скорбно вверх приподнялись. – Ты ничего не принесла? Совсем?

– Холин! – моему возмущению не было предела. – Ну ты и скоти-и-ина! Руки быстро убрал из… из моих карманов! Я думала оно по делу мацает! А оно пожрать ищет! – Я рванулась прочь из лживых объятий провокатора, но была изловлена за рубашечный хвост и насильно поцелована. А перед этим крепенько прижата к значку УМН. Все, теперь он навсегда в моем сердце.

Пару минут мы сидели не двигаясь, слушая как бьется в моей и его груди наша с ним общая тьма на двоих.

– Мика, – выдав очередной скорбный вздох, сказал Мар, – мне работать нужно. И тебе теперь тоже. Так что извлекай из шкафа легендарную лопату и езжай в обожаемое Восточное. Разрешаю даже отжать у Става свою любимую чашку с похабным скелетом, перешедшую ему по наследству.

– А если будет сопротивляться?

– Я же сказал, извлекай легендарную лопату… Учить тебя еще и учить…

– Так поучил бы. Почему ты меня к себе на курс не взял?

– У тебя магистерская не дописана. А без магистерской нельзя.

– Интересно, а преподаватель взятки берет? – вопросила я потолок накручивая локон на палец.

– Исключительно натурой. Еды у тебя с собой нет, так что и взять с тебя нечего. Ступайте стажер Ливи… Надо же, столько лет прошло, а оно на подкорке сидит. Ступайте стажер Холин… Жутко звучит. В общем, иди и изводи Става, а мне работать нужно, а потом еще в академию. Кстати, спасибо что напомнила, а то было бы, как тогда…

Я не стала уточнять, когда и что, и так было ясно. Замотавшийся Мар напрочь забыл про лекции, а Лисия, работающая секретарем на два кабинета и повадившаяся в последнее время куда-то бесследно исчезать, исчезла. Собственно, сейчас я была не против, слышимость в ее конуре из обеих кабинетов была уникальная. Ни одна заглушка там на стены не ложилась, такая вот аномальная зона в стенах Управления. С одной стороны, удобно – позвал и все, а с другой, придешь к мужу с кексом…

Хоть от ведьмы во мне после всех метаморфоз мало осталось, но неистребимая способность глазить никуда не делась. Я наткнулась на Стразика едва вышла из кабинета высокого начальства, причем чуть не сшибла ее с ног.

– О! Лис! Извини.

– Ничего, – мило заулыбалась Лисия, но от моих глаз не укрылось, как она характерно прикрыла рукой живот в момент столкновения. Там и живота не было, но жест…

– Кое-кого можно поздравить? – ухмыльнулась я.

– Кое-кого – можно. Меня, например. Только не вздумай Альвине звонить. Вдруг ему неприятно будет, я же не нарочно, – странно отозвалась она.

Так-то я не слишком быстро соображаю, но тут…

Мрак и тьма! Вот так новости! Оказывается, дружественная семейная ячейка распалась по причине случайного блуда, а я даже не в курсе. Одно радует, раз уж Мар меня из заточения выпустил, я быстро свою информационную отсталость компенсирую.

– А Найниэ хоть бы слово сказал, – ошарашенно проговорила я. – Может он потому такой трогательно печальный в последнее время? Ты бы поговорила с сыном, Лис.

– Я бы поговорила, если бы сын бывал в своем доме чаще, чем в вашем. Как приедет, так вечно у вас толчется. Я бы еще поняла, чтоб ваши Лайм с Дарой ему ровесники были, так нет.

– О! А ты к нам приходи, после работы. На чай, или даже на ужин. У нас сегодня Годица, так что точно будет что-нибудь вкусное, она мне полчаса про кровяную колбасу по магфону трещала.

Лисия характерно сбледнула, причем так резко, что веснушки вслед за кожей не успели и проступили на носу и щеках вызывающе ярко, хотя обычно были почти незаметны. И снова исчезла. Но на сей раз я знала, куда. Дверь в дамскую комнату была чуть вперед и направо по коридору. Плавали, знаем. Самое поганое время – первые три месяца. На Найниэ ее так не полоскало, она еще хвасталась, как легко быть беременной, никакого дискомфорта, только живот побольше, а я ей тогда еще сказала, что если б это был не эльф… Однако, упс.

### 3

Но сюрпризы были не все. И не все встречи.

Выйдя из УМН, я ощутила несказанное облегчение. Все же напичканное мириадами защитных, охранных и тьма знает еще каких заклинаний здание это вам не в парке гулять. Я пощурилась на солнце до золотистых пятен в глазах. Еще неделька и можно будет забыть про куртку днем. Видимо, пятна и стали причиной столкновения, а не моя невнимательность, потому что не заметить инквизитора, когда он не прячется, невозможно.

– Светен Арен-Тан! – поздоровалась и одновременно извинилась я и бросилась помогать собирать раскатившееся добро.

Длинный узкий футляр, ощетинившийся полыхнувшими светом печатями, инквизиторские пальцы выдернули из-под моих буквально за долю мгновения до…

/ И-и-и-и-и…/

…контакта. Я моргнула перебрала занемевшими пальцами. Ну кто так делает? Мог бы просто сказать, что охранка на магмаркеры настроена, так и без руки недолго остаться. Зато папки мне собрать и сунуть в раззявленную пасть пострадавшего саквояжа разрешили.

– Мадам Холин, – меня передернуло, отомстил за оторванную у саквояжа ручку и обмадамил.

Я натужно радостно лыбилась, дотошный служитель ордена буравил меня взглядом. То ли извинений ждет, то ли в бездну послать хочет, но ранг и воспитание не позволяют хамить.

– Как дети? – вдруг спросил он, и я уже собравшаяся было совсем уйти, запнулась на ровном месте.

– В порядке, – ответила, чувствуя, как на затылке начинают топорщиться волосы, а на лопатках – перья. Руки с проклюнувшимися когтями я предусмотрительно сунула в карманы.

Арен-Тан растянул тонкие губы. Ему моя реакция в новинку не была, и он ее явно ждал.

– С возвращением на службу, – проговорил инквизитор. – Но будь я на месте инструктора, вы бы не прошли.

– Почему это?

Снова следит за мной или и не прекращал?

– У вас, как всегда, контроль хромает, впрочем, женщинам это свойственно. Всего доброго, Митика. Не забудьте уведомить учетную палату о возобновлении лицензии.

Вот унылый гуль, все радужное испортил. Ведьмачье злорадство тут же подкинуло картинку, как инквизитор будет маяться со своим саквояжем без ручки, и я, дойдя до края стоянки, даже обернулась на это посмотреть…

Ладно, он меня сделал. Почему всем вокруг бытовая магия дается на порядок лучше, чем мне? Тяжело быть ведьмомагом…

Узнавать новое внезапно тоже бывает… внезапно. Причем это новое я не узнала. Стояла перед двухэтажным строением и не слишком культурно изумлялась. Где? Где забор до пупка, где косоватая крыша и раздолбанное крыльцо? Где тропинка, ведущая в обход здания к другому крыльцу, служебному, с интригующей табличкой «для»? Где вытянутая огурцом стоянка, на которой магмобили Х и Э старались друг дружку переблестеть полировкой? Где косящая воротцами стоянка служебная с набором раритетов? И где, глядь, все остальное родное и горячо любимое прочее? Может меня не туда привезли?

– Гарпия!

Хух… Туда… Но… Пышко? Он же в 1-ом работал?

– Гарпия! А я все утро только тебя и жду! Да!

Хоббит скатился с крыльца и радостно тискал меня в обе руки… ну, куда достал. Так-то хоббиты не очень высокий народец.

Вобщем… Не знаю, куда катится мир, но в этом новом Восточном, объединенном, у меня был! собственный! кабинет! И не конура даже, как когда-то в Корре. На втором этаже. И я заподозрила мироздание в авансовой раздаче плюшек. Ибо. Если взять 1-е Восточное и 2-е и первое со вторым сложить…

– Доброго денечка, мастер Холин, – пробасило у меня за спиной, – а я вот туточки мимо шла и вспомнила.

Думаю, понятно, почему мне было страшно оборачиваться. А Пышко я потом как-нибудь неожиданно отомщу, когда он забудет. Главное, самой не забыть. Отомстить не забуду, могу забыть, за что.

Вобщем, я более или менее устроилась и даже вернула историческую чашку во владение семейства Холин. Надо будет потом ее проверить, а то Став (его кабинет через стенку) как-то подозрительно легко мне уступил. То ли плюнул туда, то ли «прилипайку» навесил или «лизуна». Зато дал мне подписать кучу бумаг, и когда я уже с трудом отличала спящее от мертвого, а лево от сзади, старший мастер-некромант арГорни (теперь я наконец буду знать, как его фамилия!) сжалился и отпустил, на последок сунув мне листок с расписанием в верхнее укромное место.

– На магфон тоже придет, – ерничал Став, – но так целее будет и надежнее.

– Стукну замначу, что вы мне руки на святое возложили, и он вас пошлет, тоже очень надежно, а целым или фрагментарно, это уже как настроение будет.

– Буде хорошее, – ржал Став. – Ты ему кесов, главное, не жмоть.

Дались ему эти кексы… Надо будет принести. Все равно «за отпуск» уже намекали.

За время пути к дому от обилия впечатлений и полученной информации волосья улечься не успели, поэтому я постояла в скверике у желейного дерева, где у меня с Маром случился первый контакт, а когда, наконец, вошла во двор, то обнаружила там дитя тьмы номер один в странной позе. То бишь головой в кустах.

…Рикард Лайм Холин, счастливо освободившись после занятия обязательного нашел себе занятие интересное и потенциально наказуемое. О значении слова он у отца спрашивал. Папа сказал, что это значит «с большой вероятностью, но не обязательно» и еще посмотрел этак пристально. Особенно после вчерашнего попадоса с домашкой, которую Лайм сделал, а куда записал – забыл, за что был отмечен «неудом» в ведомости, а папе вдруг вздумалось именно в этот деть бдительность проявить и в сете-журнал школы нос сунуть. Лайм простоял навытяжку перед отчим взором, мужественно перенес разбор ситуации и нарисованные перспективы (про перспективы надо у Дары спросить, она рисует, ей виднее будет) и даже заинтересовался слегка, когда дело дошло до рукавиц. Тут воображение спасовало. Нет, технически он вполне себе процесс понимал, а вот практическая сторона озадачивала. Тем более, здесь у Лайма тоже интерес был. И очень даже шкурный (хорошее слово, взрослые, вообще много любопытных слов говорят, если им не мешать). Не применительно к рукавицам интерес, а применительно к его собственной шкуре.

Лайм любил животных. Разных. В последнее время он особенно ежей любил. Дом мелкую живность гонял, но Лайм знал, как протащить так, чтоб дом не заметил. Да и этот, городской дом, был глуховат, не то что старый дом в Иль-Леве, где мама родилась. Так просто не проведешь. А в этот, если к себе поближе спрятать, можно провести. Тут как раз конфликт и назрел (про конфликт Лайм сам в сети поискал, но мало что понял, только то, что вещь – неприятная, вроде гнойника, тот тоже, когда назревает и лопается, фу какое).

Конфликт был между Лаймовой шкурой и ежиной. Ежиная кололась, когда он первого приятеля в дом пронес. Потом решил, что ежу нужно с кем-то ежиные проблемы обсуждать и принес еще парочку. Или три. Мама с папой говорили часто, что три – самое хорошее число. Вобщем, ежей как-то стало девять. Так что остроту конфликта Лайм прочувствовал хорошо. А потом вдруг неуд и папино обещание.

– Кыш, кыш, давайте идите, – подпихивал Лайм ежиный выводок поглубже в куст. – А то папа сказал, что будет держать меня в ежовых рукавицах, а я же вас не держу? Вот и меня не надо.

Папа слов на ветер не бросал, даже те, что говорить неприлично. Это даже мама знает. И Дора. Дора вообще много чего знает, но молчит. Девчонки все хитрые. И чем старше, тем хитрее. Хорошо, что Дора его младше, и они с ней на равных. А если что, Най выручит.

Най тоже хитрый, потому что эльф. Только Най не все время в Нодлуте, приезжает на каникулы. У эльфов странная школа. Как курс закончил, так и каникулы. Курсы разные, бывают месяц, бывают неделю, один раз Найниэ полгода не приезжал, но после этого курса ему разрешили без ограничителя ходить. Досрочно. Най похвастался, а потом добавил, что это только до первого косяка. Но если испытательный период выдержит, то совсем можно не носить. У Лайма и с ограничителем косяки случались. С ежами этими вот. И Лайм даже сомневался, это он сам случайно виноват или один из принесенных ежей уже таким был. Странным. Из-за ограничителя Лайм не всегда мог точно отличить мертвое от живого, если оно бегало.

Вообще вокруг странного много. Найниэ странный стал. Папа вокруг дома отвратительный круг рисовал. Один по ограде, и один под стенами дома. Мама тоже с ним была, и они много смеялись. Дора сказала, что у них тьма на двоих, а Найниэ обиделся. Или удивился? По нему не поймешь точно. Дора вообще очень редко вслух говорит, поэтому, наверное, удивился. А потом уехал на свой новый курс, и Лайм не успел уточнить. Вот бы он еще догадался уточнить, когда мама вернется, а то…

– Привет, солнышко, ты тут один? – спросила я доступную для диалога часть ребенка.

Сын выпрямился, одернул курточку, ковырнул ботинком газон, отошел от куста, в котором торчал минутой раньше, пригладил рукой растрепавшуюся черную, как смоль, челку и как бы случайно за кусты глянул.

– Да, никого живого, только я, – в голосе дитяти звучала досада и вселенское смирение.

– А мертвого?

– И мертвого, – сказал Рикард и посмотрел честными глазами Холина.

Я поумилялась и пошла к дому. Там наверняка вкусное, а у меня от впечатлений уже желудок к спине прилип.

Лайм всегда говорил правду. Его Най научил, что лучше сказать правду, а еще научил, как сказать правду так, чтобы тебе за это ничего не было. Поэтому когда забавно взъерошенная мама спросила, он ответил. Ежи не подходили ни по одному параметру. Их тут уже не было. Если бы и были, то не живые. А раз бегают, значит уже не-мертвые? Так ведь? А мама только про мертвых спросила.

### 4

Став приехал на смену и с удивлением обнаружил у себя в кабинете высокое начальство, спящее своей начальственной мордой на столе в журнале заявок. Работающий экран подсвечивал морду синеньким придавая ей умилительный зомбооттенок. На душе потеплело, но как всякий темный, а еще и гном Став не жаловал тихушный захват облюбованных территорий. Потому светсферы жахнули на максимум и гномья глотка тоже, но вежливо.

– Холин, кирку тебе в за… тылок? Какой бездны ты тут?

Замнач восставал медленно, но уверенно, и Став грешным делом подумал, что Гарпия стукнула-таки про близкие контакты, однако мутноватый начальственный взор огнем мщения не горел. Он вообще никаким огнем не горел, только тем, что экран отбрасывал.

– Тебе спать негде? – поинтересовался гном, краем глаза поглядывая в монитор экрана, где лесенкой выстроились вкладки отчетов по незакрытым заявкам. У всех вкладок были одинаковые индексы в кодировке.

– Есть где, – признался некромант, – и я там даже был. Но не пошел. Там у них пиргорой и радости, куда я с такой рожей на праздник? Хоть ты пойди покапай, чтоб голову разгрузить.

– Лопаты в подсобке, свободных заявок до бровей.

Холин поднялся, похрустел сочленениями и, растирая ладонями помятое о журнал лицо, шагнул к двери.

– На кладбище?

– Думаешь, там меня не найдут?

Вопрос был риторический.

Когда начальство вымелось, нагло уйдя гранью не успев как следует дверь прикрыть, Став уселся за свой стол, наново отрегулировал высоту стула и принялся поправлять сдвинутое со своих привычных мест добро. Журнал заявок он бы так и схлопнул не глядя, если б не зацепился взглядом за заметку внизу страницы, где в столбец были выписаны четыре места: угол Рыночной и Косой, Вертлюга, Старая Тьмень, Звонца. Звонца было почеркано по низу так, что на несколько страниц отпечаталось.

* * *

Дом был неполная чаша. Собственно, самому дому было нормально, Марека он снисходительно терпел, а у меня терпение поистощилось. Я ждала, что сегодня он придет пораньше, чтобы отпраздновать мой первый рабочий день, но минуты тянулись, и мне делалось все тоскливее. Потому я, чтоб не остаться с минутами наедине, не торопила засидевшихся гостей, разбежавшихся по углам и интересам. И даже детей тьмы по постелям не гнала.

Все трое мило смотрелись рядышком – два мерцающих темных пульсара с сюрпризами и искристая до рези в глазах бело-золотая колючка – Дара с Рикордом и Найниэ. Дара, как всегда упакованная в наушники, возилась на полу со стопкой бумаги и цветными мелками, Лайм, тоже на полу, конструировал очередного нежизнеспособного монстра из анатомического конструктора, Най возвышался над ними в кресле с непередаваемо царственной покровительственной миной, как могут смотреть на только эльфы и подростки. Най работал за двоих. Иногда он отрывался от страниц и поглядывал на меня, тот час вызывая улыбку. Он был вылитый Альвине, только трогательно юный и рыжий. Такой же теплый свет. Вот. Улыбнулся в ответ. Колючее солнышко.

– Угу, – сказала Дара не поднимая головы от рисунков.

Дочь редко пользовалась словами, мастерски обходясь без них даже в школе, предпочитая писать или рисовать. У нее было очень выразительное лицо, и сейчас это лицо выражало сочувствие моей недальновидности. Думаете, такое не изобразить? Вы просто не видели Дару. А еще я почувствовала добродушно-снисходительное похлопывание ладошки по руке.

Лисия пришла, хоть я и не думала, что придет. И Альвине пришел. Этому вообще приглашения не нужны были. Он семья, даже Мар это принял, но никогда не отказывал себе в удовольствии поперебрасываться с Эфарелем колкостями. После ужина бывшие супруги остались пошептаться в столовой, а мы с детьми пошли в гостиную.

Я вздохнула, покосилась на входную дверь. В последнее время Мар повадился прятаться. Не целиком, так, будто едешь знакомой улицей и вдруг перед носом стенка и знак объезда. Поэтому мне не всегда удавалось обнаружить его самого на подходе к дому, а порой он, пользуясь начальственными привилегиями, и вовсе гранью шастал.

С кухни потянуло чем-то некондиционным, что было странно, потому что сегодня там возилась Годица. Ее вообще-то в гости позвали и за детьми присмотреть, но она была бы не она, не отправься на кухню строить нашу кухарку в три ряда под сковородками.

Я бросила на полу у кресла черновик великого опуса, опрометчиво поименованного Маром работой на соискание степени магистра темной магии, который освежала в памяти от скуки, и отправилась любопытствовать.

«Плотность задымления помещения измеряется количеством топоров развешанных в одном кубическом метре воздуха», – споро перевел мой мозг фразу «хоть топор вешай» на исключительно умный язык, коим полагалось изъясняться в магистерской.

В сизых клубах, вяло тянущихся к вытяжке, нашлась озадаченная Годица. Полуорка вертела в руках погрызенный регулятор температуры от духовки, внутри которой дотлевали остатки чего-то, наверное, вкусного.

– Мощно, – прокомментировала я.

– Отож! – изумлялась Годица. – Сколько помню, тут ничего не водилось, откуда крысы? Да еще ушибленные, чтоб вместо харчей магпласт грызть.

Я задумалась. Сильно сомневаюсь, что мы с Маром недостаточно отвратительные круги в систему охраны дома встроили. Если бы я сама чертила, одно, но Марек лично с мелками бегал, глазами блестел и шутки неприличные шутил про окружности, дуги и вписанные фигуры. Вот, кстати, где его собственную фигуру носит? И магфон молчит.

Задумавшись, прошла мимо двери в столовую и замерла. В гостиной говорили интересное. Я моментально почувствовала себя неловко, но все равно осталась стоять и слушала.

– Най все время здесь, будто своего дома нет. Неужели ты не видишь, что с ним что-то происходит? – беспокоилась Лисия.

– Вижу, – спокойно и тепло отзывался Альвине, – и даже знаю, что. Это нормально, Лис. И потом, тьма так притягательна, устоять невозможно, тебе ли не знать?

Он непременно сейчас улыбается, а Лисия краснеет. Лис вообще легко краснеет и становится очень милой.

– Но… но она совсем дитя, как такое вообще возможно?

– А чего ты взяла, что это Элена? – он всегда так говорил, с ударением на последний слог, протягивая «л» неуловимым музыкальным тоном.

– О… О… И… И что теперь с этим делать?

Действительно, что мне теперь с этим делать?

– Зачем с этим что-то делать? Разве в любви есть что-то дурное? Люди… Упрекаете нас за холодность и тысячелетние правила, а сами стыдитесь чувств и прячете сердце там, где его нужно открыть. Я думал, ты поняла это, пока мы были вместе, пусть и недолго.

Мои плечи обнял теплый свет, и я точно знала, все, сказанное Альвине для Лисии, было сказано и для меня тоже.

– Но мальчик переживает! – волновалась мать, и я ее даже понимала.

– У него возраст сейчас такой, он переживает по любому поводу. Уже поздно, Лис. И… нам, кажется, пора.

Теплой ночи, свет мой, – бледным золотом отозвался внутри меня голос и я одновременно была потрясена, восхищена и немного обижена. Как тогда, когда я родила и тут же едва не потеряла Дару, и Альвине позвал ее ускользающую душу, которую Мар держал на пороге, обратно в мир своим светом. Ушастые пройдохи… Вечно утаивают свои возможности, чтоб выбрать момент и ошарашить до глубины души. Оказывается, он может говорить со мной так же как мы с Маром. Почему?

Потому что… свет на двоих это навсегда.

– А попрощаться? – забеспокоилась Лисия.

– Я уже попрощался. Ты уже сказала Дантеру? Зря. Поторопись, а то у некоторых, и у меня в том числе уже кончик языка зудит его обрадовать. Оставь магфон, я тебя отвезу. Найниэ…

Три разных оттенка голоса: один для меня, один для Лисии, для сына – третий.

Ощущение светлых объятий пропало, и я покинула укрытие. Най, значительно прибавивший в росте и оттого кажущийся тощим, бесшумно вышел из столовой, отправился следом за родителями, бросив на меня с порога теплый взгляд сквозь рыжую челку. Не ответить было невозможно.

А вот и четвертый оттенок.

Как именно приветствовали друг друга, старательно от этой дружбы открещивающиеся эльф и некромант, я не расслышала, просто ждала у порога.

– Я ему уши откручу, – угрожающе, но беззлобно, рокотала тьма, тиская мои ребра, пока я, отчего-то расчувствовашись, хлюпала носом в форменный пиджак, – за то, что довел тебя до слез.

– Это слезы радости.

– Я тоже буду радоваться в процессе откручивания, может даже всплакну. Ужин весь сожгли или что-то осталось?

– Холин, ты невозможный.

– Возможный, но невозможно голодный.

– Мог бы и поесть там, где спал, – я потянулась, добыла у него из волос скрепку и заверила, что сама ее Ставу верну с почестями и извинениями за нечаянный ущерб. Помимо скрепки Мар украсился гномьей напутственной руной в зеркальном отображении, у Става такая на костяной закладке в журнале заявок была. Ругательная.

– Теперь я понимаю, к чему были слова Эфареля про добрый путь. Еще и лыбился, – вздохнул Мар, когда я ему про руну сообщила, и дернул бровью на появившихся в гостиной детей. Те быстро похватали свое добро и рванули наверх по спальням.

– В кого у нее такие глаза, – задумчиво протянула я, глядя в след умчавшейся дочери.

– Ты сейчас в своей порядочности сомневаешься или в моей родословной? – ерничал Холин, подталкивая меня в сторону кухни.

– Ой, вот только не надо… Молчал бы уже, дитя межвидового скрещивания.

– Чьи бы ящерки ревели.

– А если серьезно?

– А если серьезно, то у моей прабабки Эленар, первой жены прадеда, настоящего, не Севера, были точно такие же очень темные синие глаза. Посидишь со мной пока я поем?

– Я лучше полежу.

– Договорились.

### 5

Марек вздрогнул, но проснулась я не от этого. Меня окатило ужасом таким глубоким, что в первое мгновение я забыла, где нахожусь, а в следующее меня уже сжимали в объятиях и дышать вот-вот станет нечем. Ребра заныли. Со спины и боков меня сдавило, а в грудь било набатом.

– Мар… Мар…

Я кое-как выпутала руки, гладя его по напряженному лицу и убирая упавшие на лоб отросшие волосы. Марека дергало на две ипостаси в такт бешеным ударам сердца, глаза, подсвеченные синим были безумные.

Я чувствовала, как над домом один за другим разворачиваются щиты, как такой же купол накрывает постель, а над ним еще несколько.

– Мар!

Теперь я уже боялась сама, а не просто отражала. Дернула его голову на себя и впилась в губы, прикусывая до крови. Когти с огненной кромкой, отросшие от резонанса бьющей сквозь меня тьмы, вонзились в его кожу.

Мар…

Ответил. Губами, телом и сутью.

– Мика… ты здесь… – обмяк и отпустил меня, наверняка насадив на бока синяков, потрогал языком прокушенную губу.

Щиты полопались, как стая мыльных пузырей, у меня в ушах зачесалось. Дом выдохнул, расчехлил спешно забранные ставнями окна и впустил в комнату блеклый лунный свет.

– Где мне еще быть? – шипела я вне себя от облегчения, ведь я понятия не имею, что делать с внезапно идущим в разнос даром, хотя с самой случалось не единожды. – Что за фокусы с эффектом апокалипсиса?

– Просто дурной сон, – совершенно спокойно ответил Мар. – Можно было и… не кусаться. Так сильно.

Поерзал, устраиваясь на спине, и закрыл глаза, умиротворенный, будто не он сейчас за порог чуть не нырнул в полубессознательном состоянии, активировав вокруг дома охранку по приоритету высшей защиты. Я приподнялась, скрипя помятыми ребрами, и потрогала его лоб.

– Что? – спросил он, приоткрыв один глаз.

– Пытаюсь понять, ты просто на голову ушибленный или у тебя жар.

– Просто сон. Спокойной ночи, – закрыл глаз, не глядя похлопал меня по руке и морду отвернул.

Пару минут было тихо. Я прислушивалась к его дыханию и начала задремывать сама, когда на грани слышимости раздался ЭТОТ ЗВУК.

Началось все примерно недели две назад, может, чуть раньше, незадолго до того, как мы укрепляли защиту дома согласно свежайшему дополнению к постановлению «Об охране жилых помещений».

Будто маленькие увесистые лапки. Топ-топ-топ. Топ-топ-топ.

У меня дернулось веко.

– Мар, – заунывно зашептала я, – ты спишь?

– Угу. И ты спи.

– Я не могу, – ныла я, – опять эти звуки мне мешают.

– А мне нет, потому что никаких звуков нет, – буркнул супруг и зарылся носом в подушку поглубже. Я обиженно засопела. Холин повернулся, придвинулся, обнял и почти уснул. Рука, лежащая поперек меня, обмякла. Мне не засыпалось и не лежалось. Я слышала мерзкий топоток так, словно топотали у меня под черепом, и принялась возиться, пытаясь натянуть одеяло на уши.

– Хм… – муркнул Марек, рука активировалась и поползла по животу. – А теперь мешает.

– Отвернись и мешать не будет.

– Лучше ты повернись и точно не будет. Хотя, можешь не поворачиваться. Со спины подкрадываться интереснее.

– Мар… Нам на работу.

– Точно, – заурчала тьма, горячо дыша мне в затылок, и продолжила поползновения, – но раз мы все равно проснулись.

– Мар…

– Ну что опять? – шепотом возмутился Холин, остановленный в лучших побуждениях.

По коридору зашлепали. Дверь бесшумно открылась и в щели вспыхнули синевато-зеленые огоньки. Две штуки комплектом.

– Ма, па, а у мертвеньких ёжиков детки бывают?

Я уткнулась в подушку, чтоб не расхохотаться в голос, а Мар, как настоящий темный и отец, держал лицо кирпичом. И молчал. Потом встал и пошел к топчущемуся в дверях Лайму. Направляясь к спальне сына, он занудным голосом принялся читать лекцию о репродуктивной системе не-мертвых, а вернее, о ее полной несостоятельности.

Даже мне сразу спать захотелось. Я, может, и уснула, но Холин вернулся, сопя полез под одеяло и принялся совать на мои теплые сонные бока свои холодные руки.

– Уложил? – чисто для проформы муркнула я.

– Уложил. – Некромантские руки согрелись как-то очень быстро и быстро вернулись к тому, на чем прервались перед вопросом о размножении мертвых ежиков. – Зато сам окончательно проснулся и теперь жаждю возмездий.

– Ладно, уговорил, одно маленькое возмездие.

– Уже не маленькое.

– Холин, с твоим языком никаких возмездий не нужно…

– Сама напросилась…

* * *

Жестокое утро пришло внезапно и неумолимо.

– Копать! – разорялся магфон, а на до мной впору было формулу поднятия читать, потому что иначе бренное тело восставать не желало.

– Холин, ты же некромант, сделай что-нибудь.

– Я уже много чего сделал, ночью, как приличный некромант.

– А…

– И как неприличный тоже. Меня бы кто восстал…

Но неявка на работу по причине смерти в УМН уважительной не считается. Шутка с долей шутки. А похожий на несвежего зомби некромант за столом в кабинете и вовсе явление рядовое. Но к утреннему принятию пищи, после водных процедур, мы слегка ожили. Как ни странно, оба дитяти тьмы уже сидели за столом и изображали поедание завтрака. Дара чахла над порцией, уткнувшись носом в монитор магфона, Рикард, вооружившись двумя вилками, вел в тарелке раскопки.

– Отбери у ребёнка магфон, её там плохому научат, – пробубнел Мар сам утыкаясь в планшет, точно так же сутуля плечи.

– Её и без него научат.

– Тебя где научили?

– Я ведьмомаг, мы испорченные с рождения, – ответила я и решила начать с кофе.

Немного ныли ребра от ночных волнений разного рода, но в целом настроение было радужное, несмотря на катастрофический недосып, чего со мной уже давненько не случалось. Думаю, Став быстро мне напомнит, что такое ночные смены. А для чего еще стажеры нужны?

Отломила кусочек омлета и почти поднесла ко рту, как с удивлением обнаружила в еде серую с темным основанием иголку.

– Я в школу, – проговорил Лайм, боком сполз со стула и чуть не вприпрыжку двинулся на выход. Совершенно случайно забытый ограничитель остался лежать на столе под салфеткой.

– Браслет, – хором сказали мы с Мареком.

Сын, нога за ногу, вернулся, нахлобучил ободок и протянул руку, чтобы Мар добавил от себя блок от снятия. Чтобы не было потом «он как-то сам нечаянно расстегнулся ну и вот». Дара хихикнула, шумно допила какао и направилась следом, забрав с соседнего стула старый портфель Марека, с которым повадилась ходить в школу, хотя на прошлой неделе полдня таскалась за мной со щенячьими глазами, выклянчивая рюкзак с магографией обожаемых ею «Черепков». Я ностальгически вздохнула, вспоминая их сначалакарьерный хит про кентавра и русалку.

– Ты опаздываешь, – сообщил Мар, наливая себе еще кофе.

– Ты тоже, – заметила я.

– Я начальство, мне за это ничего не будет. – Хмыкнул. Не понять, мне или тому, что в планшете.

– Можно мне выходной?

Бровь чуть вздернулась, и лицо приобрело начальственный оттенок.

– В первый рабочий день? Основания?

– Я спать хочу. Ты в этом тоже виноват, между прочим. И не один раз.

Холин самодовольно ухмыльнулся и обжег черными глазами. Я боком, как до этого Лайм, сползла со стула, от греха подальше. Махнула рукой и забежала на кухню за приготовленной Годицей откупной с кексами для Восточного и лично мастера Става.

Через заднюю дверь в гараж было ближе. Вымытый и блестящий монструозный раритетный магмобиль в черепки наконец дождался звездного часа. Лопата, как кубок славы, заняла почетное место в багажнике еще вчера. Я призадумалась, куда ловчее пристроить пакет, как скрежетнула, открываясь дверь гаража и внутрь вошел Холин, очень серьезный и деловой. Шагнул ближе, качнулся с мысков на пятки, пряча руки за спину.

– Зачем тебе на работу столько булочек? – начал он будто бы издалека.

– Это не булочки, это кексы, Став о них все талдычит, да и вообще так принято…

Когда темные маги вне категорий и к тому же некроманты начинают вести себя странно, от них лучше держаться подальше, сама такая, поэтому я, скрывая бегство за пакетом, отступила на полшажочка, но тьма уже пошла в наступление.

– На работу с кексами? – зажигая синие звезды в глазах и придвигаясь ближе зарокотал некромант, будто его еще ночное игривое настроение не отпустило. Хотя за завтраком, вроде, приличный был.

Я хихикнула, развернулась к соблазну тылом, приоткрыла дверцу и плюхнула пакет на заднее сиденье.

Стремительный бросок, захват…

Я уперлась животом и верхним дорогим в раритет, а некромантские ручонки полезли под куртку и рубашку щекочась и задевая синяки.

– Мар, что ты творишь?

– Я тоже хочу кекс, – задышал в затылок супруг и прижался к нижнему дорогому.

– Пойди и возьми, – покрываясь мурашками, зашептала я. Тело живо помнило ночные игрища и радостно отозвалось.

# Примечания

1

За стихотворное безобразие спасибо верному читателю М. Разрешение на использование получено.

2

Речь идет о событиях, описанных в книге «Время вороньих песен»