Роман Медведев
День барсука

Глава 1

Проснулся я от лучей солнца, ярко светившего мне в закрытые глаза. Еще не открыв глаза, я уже понял, где нахожусь. Ощущение легкости в душе, безмятежное спокойствие и радостное желание ворваться в наступивший день, подтвердило мою догадку. Я дома.

Дома – в той самой квартире, где мой ДОМ. Мне много где пришлось пожить в своей жизни. В квартирах, домах, пентхаусах, комнатушках, казармах, трюмах и даже камерах. Я уж не говорю про гостиницы и палатки.

Как-то неделю прожил на крыше высотки в далекой стране, ночуя в спальном мешке, сверху укутываясь для тепла полиэтиленом. В другой раз, когда приехал покорять столицу – две недели ночевал в машине. Были разные времена, разные города и страны. Но именно эта квартира всегда оставалась для меня домом. Тем местом, куда ты хочешь вернуться всю жизнь.

Значит, я в своем детстве. Или юности. Из этой солнечной квартиры в старом панельном доме я ушел во взрослую жизнь, когда мне было лет двадцать. Я уже давно живу в столице, а эту квартиру продали после смерти бабушки. Но я точно здесь, у себя дома.

Ни с чем ни перепутаю свой старый диван, на спинку которого так привычно закидывалась левая нога. Я услышал такие родные поздравления хлеборобов и сталеваров по радио и будничный шум соседей. Я узнал даже запах обычной советской квартиры. Запах чистоты, масляной краски от нагретых солнечными лучами полов, бабушкиных пирожков и жареной колбасы.

Фэнтези про попаданцев я перечитал много и даже иногда размышлял, что именно я бы изменил, если попал в прошлое.

«Вот и дочитался. Иди теперь изобретай компьютер и покупай биткоины. А вообще, что-то странное происходит в моей голове. Мысли переплетаются и мое сознание словно начинается раздваиваться. Какие-то мысли принадлежат взрослому человеку из будущего, а какие-то – пареньку из настоящего».

Я услышал незнакомые слова в чужих мыслях. Про компьютер я конечно знаю. Что за биткоины?

Странно, но я не чувствовал никого волнения. Лежал на диване и не спеша размышлял, так еще и не открыв глаза. В голове лениво проползла мысль, что возможны два варианта. Либо мне снилась моя молодость, и я сейчас проснусь в опостылевших серых буднях хронически уставший и недовольный всем на свете, а прежде всего собой. Либо мне приснился кошмар о моей будущей жизни, состоящей исключительно из одних проблем, и я сейчас забуду дурной сон и пойду кушать бабушкину яичницу.

Вариант с психическим расстройством и съездами крыши от наркотиков или алкоголя я не рассматривал. Не мое это. Даже во снах не мое.

С давно забытым наслаждением открыл глаза. Отвел взгляд от яркого солнца, бьющего в окна, прикрытые прозрачной тюлевой занавеской, и увидел старый любимый ковер с восточным орнаментом, висящий на стене за спинкой дивана.

Мама привезла этот ковер ручной работы из командировки в Азербайджан. Положить на пол такую красоту у мамы не поднялась рука, и поэтому ковер прибили на стенку, пришив специальные петельки, на которых он цеплялся за дюбели.

Я любил в детстве водить пальцем по рисунку на ковре, как по лабиринту и искать выход между сложных графических фигур. Я представлял, что ковер, это секретная карта дворца султана и мне надо найти сокровищницу. Я не знал, что буду делать с найденными алмазами, наверно отдал бы маме. Может, попросил себе новый велосипед. Хотя вряд ли – мой «Уралец» меня вполне устраивал.

Особых эмоций я не чувствовал. Ну в прошлом и в прошлом. Не на улице или в лесу, а у себя дома.

Тревога или ностальгия не нахлынули, не навалился груз ответственности. Эйфория от возвращения в детство тоже не было. Врут всё в книгах про попаданцев. Не может быть в детском организме взрослая душа.

Я, конечно, чувствовал, что память хранит факты, из прошлой, взрослой жизни, но относился к ним как к информации из скучной книги, которую заставила прочитать учительница. Не мог же я, то, что написано в «Войне и мире», воспринимать как личный опыт. Вот и моя прежняя жизнь, стала для меня просто кучей фактов и событий, которые я – Ромка Пастухов, откуда-то знал.

Пока еще знал. Так же как разделилось сознание, мои знания тоже делились. Я чувствовал, словно кто-то сейчас хозяйничает в моей голове. Этот кто-то оставлял в моей памяти, то, что я должен знать сейчас, и заботливо прятал от меня, то что я могу узнать только в будущем.

– Ромочка, я же слышу, что ты проснулся. Вставай, внучок. Покушай, пока не остыло. А то я сейчас уйду за молоком, и придется тебе самому разогревать. Греть ты, конечно, не будешь, так и съешь все холодным, а это вредно для желудка, – услышал я заботливый голос бабушки.

Бабушка! Где-то крутилась мысль, что я не видел её тридцать лет, что надо обнять её, прижать к груди и долго-долго не отпускать. Что надо извиниться за все детские глупости и сказать, как я её люблю, и как мне её будет не хватать всю жизнь. Но в голове, словно перещелкнуло, грустные мысли ушли, и я подумал, что это все телячьи нежности. Бабушка меня только вчера вечером ругала за разбросанную одежду. Я, конечно, её люблю, но просто так обниматься не полезу.

Иду, бабулечка! – Крикнул я и побежал умываться.

«Побежал? Где привычная боль в спине, ломота в ногах и гул в голове?»

Ой, да какая боль, руку ломал в прошлом году, так давно всё прошло. Больше болеть нечему.

Привычно включил свет в ванной, нажав на черный тугой выключатель. У нас крутая ванная комната. Выложена кафельной плиткой, а не просто как у всех выкрашена в темно-синий или темно-зеленый цвет. Мама откуда-то привезла красивую белую плитку, и мы с ней, вдвоем, приклеили её к стенам. Мама разводила в тазике цемент и клей ПВА. Я аккуратно пилил плитку ножовкой по металлу. Хорошо получилось. Красиво.

Папы у нас не было. Почему – я не знаю. Бабушка и мама не говорили со мной на эту тему, а сам я не спрашивал.

В голове еле видной бегущей строкой лениво прошла мысль: «А почему у взрослого меня нет никакой информации об отце? Никогда не интересовался?»

Ну нет и нет. У многих моих друзей не было отцов.

На стене около унитаза висел пустой пластиковый держатель для туалетной бумаги. Рядом прибит жестяной лоток, из которого торчат нарезанные листы газет. Все верно. Туалетная бумага дефицит и бывает не всегда. Когда нет туалетной бумаги, моя обязанность: нарезать газеты на небольшие листочки и складывать в прибитый лоток.

Рядом с унитазом раковина, а дальше, вдоль стены, стоит большая чугунная ванна. У раковины и ванны один кран на двоих, с крутилками для холодной и горячей вода. Длинный гусак крана можно повернуть в ванну, но обычное состояние для него – смотреть в раковину.

Над раковиной висело зеркало без рамки, откуда на меня смотрел лохматый парнишка со смеющимися глазами.

«Да уж, Роман Григорьевич! Это явно не твой потухший взгляд и отекшая, вечно недовольная физиономия».

Какой еще Роман Григорьевич? Надо почистить зубы, завтракать и в институт. Или в школу? Сначала почистить зубы.

Так, "Поморин"я не люблю. Он очень горький. А вот тюбик Мятной зубной пасты точно мой. Зубную щетку хватаю автоматически и уже потом понимаю, что раз выбрал именно эту, значит эта и есть моя. Зубов полон рот! Они не такие белые и красивые как у меня в будущем, но эти воспоминания потащили за собой из памяти сумму, которую я заплатил стоматологу, и я нынешний сразу отбросил эти фантазии, потому что не могут зубы стоить дороже Жигулей.

Душ принимать каждое утро еще не вошло в привычку, но сегодня ополоснусь. Если бабушка спросит, чего это я в душ полез – пошучу, что на свидание собрался.

Как это пошучу? Сегодня у Тани день рождения.

«Кто такая Таня?»

– А ты кто такой?

«Я – это ты, только немного взрослый и поэтому зовут меня Роман Григорьевич».

Я уже был готов услышать что-то подобное, а поэтому особо не удивился. Даже почувствовал облегчение и захотел подерзить, как настоящий подросток, который думает, что таким образом покажет свою значимость.

– Ну, тогда не тупи Роман Григорьевич. Если ты из будущего, то и так все должен знать.

***

Таня девушка, с которой я пару месяцев назад познакомился в автобусе. Она на несколько лет старше, можно даже сказать, что взрослая. Таня всегда ярко накрашена и шикарно прикинута. Она невысокая, очень красивая, и у нее мальчиковая стрижка, как у моделей в Бурда моден.

– Ромка! Свой день рождения я буду праздновать только с тобой! Приходи в шесть, – сказала Таня позавчера. Мы, как обычно, были в квартире какой-то Таниной подруги. У Тани были ключи и мы пару раз в неделю встречались здесь. Она вышла из ванны уже одетая, накрашенная, готовая бежать дальше по жизни.

– А дома праздновать не будешь?

– А с мужем и родителями будем праздновать в субботу. Может придешь? Я буду только рада. – смеется Таня.

Таня хорошая. В голову приходят смутные, какие-то чужие, воспоминания о том, что её муж повесится дома в ванной через несколько месяцев. Привяжет пояс от халата к полотенцесушителю и вздернется прямо во время празднования Нового года. Таня будет долго делать ему искусственное дыхание. Вдувать воздух «рот в рот», выплевывая рвотные массы, и нажимать на грудь, пока её не оттащат от трупа врачи скорой.

Через несколько дней после новогодних праздников я позвоню Тане на рабочий номер. Она, странным голосом, попросит меня подойти к скверу, где я иногда встречал её после работы. Там она расскажет про то, как встречала Новый год. Скажет, что муж поступил очень глупо и жестоко по отношению к ней, что она очень жалеет его и тоже не хочет жить. Таня будет уверена, что муж узнал про нас, и что ему рассказала та самая подруга, в квартире которой мы встречались.

Я буду стоять, не понимая, как мне помочь Тане, что нужно делать в таких ситуациях, чтобы поддержать молодую женщину потерявшую мужа. Потом Таня перестанет брать трубку и отвернется от меня, когда я попытаюсь поговорить с ней, когда она будет выходить с работы.

Воспоминания о будущем, мысли в прошедшем времени, о том, что будет в будущем, то есть о том, чего еще не было, но уже произошло, перешли в приступ головной боли. Вспомнить будущее – как-то это неправильно. Да и ладно. Не буду забивать себе голову. Этого еще не случилось, а может и вообще не случится.

Резкая головная боль быстро прошла, но оставила после себя четкое понимание, что она связана с мыслями о будущем.

Молодой растущий организм требовал питания и, выкинув из головы ненужные мысли, я побежал на кухню.

Пока плескался, бабушка уже ушла в молочный магазин. Магазин «Молоко» через два дома, но пока она не обсудит с соседками проклятых империалистов, которые обижают Кубу и Афганистан, бабушка не придет.

На стене, около радио весит отрывной календарь. Бабушка называет его численник. Верхний листочек на шестое июля.

На столе, на деревянной разделочной доске, стояла сковородка с яичницей из которой выглядывали обжаренные края крупно нарезанной колбасы. Чашечка чая, именно чашка, а не кружка, стола рядом. Хлеб в хлебнице на холодильнике – вспомнил я сам.

Так вкусно я не завтракал лет тридцать. Что за бред вертится в голове? Тридцать лет не ел яйца с колбасой? Да я их почти каждый день ем, перед тем как идти в институт. О! Точно! Картинка сложилась. Институт. Второй курс. Каникулы!

После обильного завтрака снова прилег на диван. По телевизору шел «Сельский час» про битву за урожай. По радио тоже рассказывали, как хорошо в стране советской жить. Это не то, что хочется слушать семнадцатилетнему подростку, считающему себя абсолютно взрослым человеком.

На тумбочке рядом с диваном лежала открытая потрепанная книга. «Похождения бравого солдата Швейка». Неужели я это читал в юности?

«А че не читать-то? Юморная книга».

Начал читать книгу с развернутого места и втянулся. Блин как же похоже на мое время. На то время которое мне приснилось, или в котором я реально жил. Живу. Неважно. Очень похоже на те двадцатые годы, которые у меня в голове.

Позвонила подруга бабушки и сказала, что бабушка попросила дозвониться до меня и передать, что у неё приболела подруженька и она будет за ней ухаживать, может даже на ночь останется. Жалко, конечно, больную бабульку, но так, может, и лучше. Не готов я пока спокойно с бабушкой общаться. Она меня практически одна вырастила. Мама всё время в командировках. Вот и сейчас она в Хабаровск на месяц уехала. Откуда я это знаю? Не дури. Она сама мне сказала, когда уезжала.

Как и просила мне передать бабушка, пообедал остатками супа в холодильнике. Время уже пять. Пора собираться к Тане.

«Цветы, шампанское, костюм?»

Да что за глупости в голову лезут?

Привычно одел обтрепанные кеды и пошел в сторону центра. На улице все как всегда, но иногда взгляд словно спотыкается обо что-то. Бабушки в платочках около подъезда. Бочка кваса на перекрестке. Мало машин, а те что есть модели 90-х годов.

– А ты что хотел увидеть? Космический корабль на гравицапе?

«Рома, давай не будем ругаться!»

Пока дошел до нужного дома в голове всё уложилось. Воспоминания о будущем остались, но я их сложил в отдельный сундук в дальней кладовке головы. Теперь, пока я их сам не доставал, воспоминания не лезли в мозг с криками, что всё не так, как должно быть.

В знакомой квартире на первом этаже дверь открыли не сразу. Только после третьего звонка Таня открыла дверь. По её запыхавшемуся виду я понял, что Таня наносила последние штрихи на свой внешний вид.

Она взволнованно смотрела на меня, явно ожидая восхищения. Восхищаться там было чем. Я медленно оглядел красотку, поднимая восторженный взгляд снизу вверх. Таня была в черных туфельках на тоненьком высоком каблуке. В черных чулочках, чуть-чуть не доходящих до юбочки, так что немного было видно лямочки кружевного пояса. Черная короткая юбочка из воздушной ткани, по-моему, такие называются газовые. Черная коротенькая маечка на голое тело, открывающая пупок.

Я никогда не видел, чтобы девушки так одевались, но Таня была очень красива и сексуальна.

«Вот вы отсталые. Сейчас все так ходят», – раздался в голове голос из сундука, но я не обратил на него никакого внимания.

Таня была довольна произведенным эффектом и, взяв меня за руку, повела к накрытому журнальному столику, стоящему перед диваном. Диван был уже разложен и заправлен свежим бельем. Столик накрыт скудненько, даже на мой студенческий взгляд. Бутылка шампанского, два стакана и надкусанная шоколадка. Но я понимал, что главное украшение стола стоит рядом со мной, чуть задевая меня бедром.

Вечер прошел потрясно. Таня все-таки была старше и опытнее меня. Она прекрасно знала, что ей нужно в постели, и учила меня доставлять удовольствие партнерше. Мне Таня давала всё, что я мог тогда представить.

«Слушай Рома, давай не взрослей, мне здесь нравится, чуть не утонул в эндорфине», – услышал я непонятную фразу из сундука.

Когда через пару часов мы наконец-то открыли шампанское, довольная Таня в одних чулках сидела в углу дивана и теребила мне волосы.

– Сладенький мой, ну почему ты такой маленький?

– Ну ты сказала Тань. В каком это месте я маленький?

– Уси-пуси у мамуси. Да большой, большой. Во всех местах ты большой, – рассмеялась и поцеловала меня в нос Таня

– Понимаешь Ром, я никогда не изменяла мужу. – стала серьезной Таня – Мы женаты-то всего два года. Вот только недавно стояли часами в подъезде, целовались и шептались о чем-то. Ты не обижайся, но я люблю его. Но быть с ним раскованной в постели у меня не получается. Мне кажется, он не поймет меня. Стесняюсь я его что ли? А с тобой мне так хорошо. У тебя как конфетку хочу всего облизать. Мне так нравится видеть, что тебе хорошо со мной в постели. А как домой приду, так или тебя вспоминаю и улыбаюсь как дура, или про мужа думаю и стыдно аж не могу.

Таня подошла к окну и смотрела на улицу через развевающийся от ветерка тюль.

– Знаешь, мне кажется, он чем-то догадывается. У него в последнее время тоже часто меняется настроение. То на руках меня носит, то сидит, смотрит в одну точку. Ромочка, что мне делать?

– Тань, ну откуда я знаю? Мне тоже неудобно что я кого-то как бы обманываю, – соврал я, любуясь на эту красоту. Таня в чулочках и поясе, с красивой грудью, короткими взлохмаченными волосами, задумчиво смотрящая в окно, была самое красивое, что я видел в своей жизни.

«Она была очень красивая» – согласился говорящий сундук.

***

Летние вечера долгие, но непонятно вдруг откуда-то взявшаяся привычка ложиться спать ровно в одиннадцать, взяла свое, и я уснул, так и не дождавшись бабушку.

Ночью мне снились кошмары. Какие-то женщины с давно забытыми лицами упрекали меня за что-то. Они были разных возрастов, и было видно, что жили в разное время. Некоторые из них выглядели как с черно-белых фотографий, а других я видел очень четко и в цвете. Те, которые были черно-белыми были молодыми и называли меня Рома, Ромка. Полноцветные женщины были старше, называли меня Роман или даже Роман Григорьевич.

Бывшая жена прямо как наяву грозились лишить общения с детьми. Другие девушки угрожали, родителями, мужьями или бандитами, обещали убить меня или повеситься у меня перед окном. Женщины менялись со скоростью калейдоскопа, но все они проклинали меня.

Кошмар снился долго, но потом всё прекратилось. На душе стало спокойно, и я увидел бабушку, вяжущую четырьмя спицами белый шерстяной носок. Бабушка сидела на своем любимом месте – в кресле около окна.

– Здесь света больше и видится лучше – говорила она, устраиваясь с клубками шерсти на любимое место. Только, бабушка была не такая, как я её привык видеть, а гораздо старше. Маленькая, сгорбившаяся, но такая же родная и близкая.

«Она была такой незадолго, как покинула нас», – раздался голос у меня в голове.

– Что Ромочка, не спится? – спросила бабушка, повернувшись ко мне и сняв очки. Её голубые глаза, были светлее и старее, чем я привык. Взгляд у бабушки добрый, но очень уставший.

– Да я вроде сплю, бабушка.

– Ты спи Рома, только давай поговорим немного.

– Бабуль давай завтра – привычно стал просить я. Так я обычно канючил, когда она говорила, что нужно прибираться в квартире и выбить ковер на улице.

– Нет, Ромочка. Поговорить нам надо сейчас. Завтра мы с тобой не увидимся. Никогда мы с тобой не увидимся кровинушка моя.

– Зачем ты так говоришь, бабуль. Ты же просто ухаживаешь за приболевшей подруженькой. Поправится она. Не переживай так.

– Дурачок ты мой! – улыбнулась бабушка – Умерла я Ромашка. Ты же сам меня хоронил. В деревню родную меня отвез, на кладбище, где вся наша родня лежит. Памятник гранитный с оградкой кованной какой красивый поставил. Всё ты для меня сделал что мог. В любви ты рос моей и похоронил меня с любовью.

– Бабуль, что ты говоришь? – заплакал я.

– Всё правильно говоришь бабушка, – услышал я наяву голос, который я сегодня слышал только в голове – Два раза в год приезжаю к тебе. В день рождения и в день смерти.

– Знаю Ромочка. Цветы твои долго лежат. Не вянут. Солнце их не палит и ветер не уносит. Всё я знаю. Знаю, что ты добрый и хороший. Только я еще и знаю, что иногда ты можешь быть злым и жестоким. Может из невнимательности, а может из безразличия много ты людей обидел. Среди них есть и друзья твои бывшие, которые помогали тебе в тяжелую минуту и через которых ты переступил, когда они стали тебе в обузу. А больше всего женщин. Обижал ты девчонок Рома. Они тебя любили, а ты не увидел этого. Не захотел увидеть. Как пчелка летал от одного цветка к другому. Вроде и не обманул никого на словах, на деле не сделал счастливой ни одну. Многим девчонкам ты жизнь сломал Ромашка.

– Бабуль, ты зачем мне это рассказываешь? Запутался я и уже не понимаю кто я и где я. – спросил я бабушку. – Это все во сне или наяву? Ты же завтра вернешься домой и всё объяснишь?

– Не будет завтра, Ромочка. Послушай меня внимательно. Не увидишь ты ни меня, ни маму свою. Теперь у тебя всё время будет сегодня. У тебя, Ромочка, инсульт и душа твоя пока ждёт, что будет с твоим телом. Может спасут тебя доктора, может и нет. Но в больнице без тебя разберутся. Твоя помощь врачам не нужна. Все что мог ты уже сделал. Организм свой довел до ручки. Говорила я тебе: береги себя, не думай, что вечный. Тело тебе от Бога дано, ему и возвращать придется, а ты, то гулял, как последний день живешь, то пахал сутками как каторжный.

– Но главное душа, Ромашка! – Немного помолчав, продолжила бабушка. – Всю жизнь мы с мамой твоей Бога за тебя просили. Может услышал он наши молитвы, а может всем людям второй шанс дается, я не знаю. Я знаю только, что пока не исправишь ты свои ошибки, так и будешь этим днем жить. Время у тебя есть, но немного.

– Разберись Рома со своими женщинами. Кого можешь сделай счастливой. Кого не можешь осчастливить, поддержи в трудную минуту хотя бы словом. Не забывай тех, кому ты дорог, не проходи мимо их жизни как случайный прохожий. Любят они тебя дурочки. Любят что легко с тобой. Что ты ласковый и нежный, сильный и умный. А потом сгорают душой в твоем огне, и остаются только головешки в сердце на всю жизнь. Ты дальше идешь по жизни. Такой же красивый и уверенный в себе, и не замечаешь, что после тебя девчонки как сломанные цветочки остаются. Кого-то заботливые руки еще отходят и зацветут они, а многие после тебя так и не поднимут голову к солнцу всю жизнь.

– Бабуль что мне делать-то? Жениться, что ли, сразу? Или вообще к девчонкам не подходить? И это… если я там умираю, то зачем всё это?

– Прощай Ромашка. Разберешься во всем сам. Ты у нас самый добрый и умный. Думай о тех, кто рядом с тобой, заботься о них, и всё будет хорошо. Спи родной. Спи.

Глава 2

На следующее утро я проснулся весь разбитый. Все тело болело, а голова очень болела.

– Ромочка, я же слышу, что ты проснулся. Вставай, внучок. Покушай, пока горячее. Я сейчас пойду за молоком и знаю, что разогревать ты поленишься и будешь есть холодное. – Слышу из кухни, такой родной голос бабушки.

Уфф. Слава богу. Мне просто опять снился кошмар. Надо же, как всё реалистично было про вчерашний день и особенно ночь. Еще немного и поверил бы, что я уже старый и должен искупать чужие грехи. Отвечать за косяки кого-то старика, которые я еще не совершил, но они уже случились, а иначе мне кирдык – какой-то День сурка.

«Ничего я не старый. Мне сорок девять лет. Вернее, тебе сорок девять лет. Нам сорок девять лет, короче. В мое время, ну в то время, когда я жил и, как вчера выяснилось, собираюсь умереть, вполне себе нормальный возраст. Люди в эти годы женятся и детей рожают. А День сурка – это фильм такой, голливудский. Там главный герой никак не может выбраться из одного дня своей жизни, пока не совершит все хорошие поступки, какие только можно».

– Слышь, сундук говорящий! Тебя не существует! Просто у меня голова болит и может даже температура. Вот ты мне и мерещишься.

«Сам ты… Ранец. Тебе бабушка всё объяснила ночью. Что непонятно?»

Блин! Голова! Сейчас просто развалится на куски. Все-все, не думаю я больше об этом. Я вскочил и рванул на кухню.

На кухне я не увидел ничего не обычного. Бабушки уже не было. На столе, точно так же, как и вчера, стоит сковородка с яичницей и чашка чая. Численник, или как иногда говорит бабушка «чисельник», снова показывает шестое июля. Бабушка у меня боевая, очень интеллигентная и грамотная, но иногда любит включить режим «Хохлома» и прикидываться простушкой.

То, что сегодня я снова не увидел бабушку, на столе опять яичница, а на календаре, так же, как и вчера – шестое июля, ничего не подтверждает.

Все очень просто объясняется. Бабушка уже ушла за молоком в магазин за углом. Яичница на завтрак у нас бывает часто, а листок на календаре бабушка могла и забыть оторвать.

Я вот прям уверен, что ничего не произошло, наверно грипп подхватил вот и ломает меня, а в голову всякая чушь лезет. Решено – буду ждать бабушку. Расскажу ей всё, что приснилось мне ночью. Бабушка посмеется, погладит меня по голове и скажет, что я выдумщик.

«Ранец, хватит придуриваться. Всё ты уже понял. Это не следующее утро, а то же самое, что было вчера. Мы в какой-то другой реальности, где должны всё исправить, и тогда вернемся в нормальную жизнь. Или смерть, в моем случае».

– Почему это я, вдруг, Ранец?

«Ну если я сундук, то ты, значит Ранец. Тоже из семейства сумчатых. Не могу же я тебя Рома называть. Это моё имя. Если хочешь могу тебя называть Шкет или Щегол».

– Болтун ты, Сундук.

«Прекращай давай обзываться. Тем более я – это ты и есть. Я-то себя узнаю молодого и поэтому не сомневаюсь в словах бабушки. А тебе наверно тяжело. Хотя мне тоже нелегко понимать, что я сейчас умираю. Ладно. Что толку ныть. Что делать-то будем Малой?»

– Что делать, что делать. Я могу ничего не делать. Просто балдеть на каникулах. С пацанами гулять, за девчонками ухаживать. Рыбалка там, ягоды-грибы всякие. Осенью в институт пойду, потом инженером буду работать. И это… Малой тоже не очень звучит, но лучше, чем Ранец.

«А я и не против чтобы ты балдел. Я в этот момент, тоже получаю позитив. Но бабушка сказала, что у нас мало времени. Мне кажется, что если ты протянешь время, то случится что-то трагическое и необратимое».

– Сундук ты завязывай как в телеке говорить. Трагическое, необратимое. Без тебя понимаю, что мы в жопе. Думаю я. Ты тоже думай.

«И вот еще что, Малой. Инженером ты никогда не будешь работать».

«Черт! У меня тоже голова сейчас чуть не взорвалась. Видимо, установлен ментальный запрет на передачу тебе информации о будущем. Непонятно зачем это ограничение, мы же все равно в каком-то параллельном мире. Получается, я не классический попаданец, и мы не сможем доллары с биткойнами скупать в твоем времени, чтобы я миллиардером стал в своем. Жаль, конечно. Доллары, конечно, мне умирающему не нужны, но вдруг биткойны на том свете котируются? Они же из чистой энергии, виртуальные».

– Не может у тебя голова взорваться. Нет ее у тебя. А все остальное, что ты сказал – я не понял.

Умылся, позавтракал. Посмотрел в холодильник. Кастрюля с супом снова была полная.

«Малой, а ты фильм «Место встречи изменить нельзя» видел?»

– Видел. Классный фильм. Когда он по телеку шёл на улице ни одной живой души не было. А чо?

«А то. У нас с тобой все как в том кине. Может измениться всё, но место встречи изменить нельзя. Пошли к Тане на день рождения».

И вот я снова, как дурак, стою перед знакомой дверью.

Долго жму на кнопку звонка, надеясь, что мне никто не откроет.

Дверь открывается, и я вижу взволнованную Таню во вчерашнем улетном наряде.

– С днем рождения, Таня!

Таня берет меня за руку и ведет к столику рядом с диваном…

Все было даже лучше, чем вчера. Я хотел насладиться каждой клеточкой тела Тани. Она словно поняла меня и тоже, пылко и как-то даже отчаянно, отдалась моим ласкам, награждая меня в ответ своей нежностью.

И вот я снова уставший лежу на диване, положив голову на ноги сидящей в изголовье Тане, а она треплет мне волосы, гладит по голове и задумчиво смотрит в сторону открытого окна.

– О чем задумалась, Танюш?

– Ты никогда не называл меня Танюшей. Все время только Таней. Когда ты так говорил, мне иногда слышалось «Тетя Таня» и я тогда понимала, что намного старше тебя. Что я взрослая женщина, а ты почти еще ребенок. А сейчас ты сказал: «Танюша» и я чувствую, что рядом со мной взрослый мужчина. Ты когда успел вырасти, мой сладенький?

– Танюша! Я так рад, что ты у меня есть. Что я пошел тогда следом за тобой, когда ты вышла из автобуса. Что…

– Ром. Подожди. Ты меня сейчас пугаешь. Мне уже в постели казалось, что ты будто прощаешься со мной. Это так и есть? Я сейчас от твоих слов прям расплачусь. Что случилось мой милый? Я тебе надоела? Или ты решил, что я слишком старая для тебя, да? – всхлипывая, спросила у меня Таня.

Задрав голову, на самой лучшей в мире подушке, прижавшись щекой к шелковистой коже мягкого живота, я любуюсь моей красавицей. Она склонила свою голову ко мне и вижу, между двух прелестных холмов, с шоколадными вершинками, огромные черные молящие глаза, словно заколдованные озера, наполненные еще не хлынувшими слезами.

«Господи, прими мою душу! Красота-то какая! Я, оказывается, это когда-то это видел! Спасибо тебе, Малой. После этих воспоминаний мне и умирать не так страшно. Сделай то что я не смог. Сделай Танечку счастливой, пожалуйста».

– Рома! Я понимаю, что слишком взрослая для тебя. Я каждый день думаю, что я бы все отдала, чтобы быть хотя бы на несколько лет младше. Я бы тогда ни на шаг не отходила от тебя, пока ты, дурачок мой, не понял бы, что никакая другая не будет любить больше, чем я. Я знаю, что говорю сумасшедшие вещи, но это не выходит у меня из головы. Прости мой сладенький, вот такая уж я дура.

«Малой, а ведь она действительно любит тебя. Вернее, любила… Меня… А я настоящая скотина, если смог забыть ее».

– Танюша! Не говори, пожалуйста, глупости. Ты самая лучшая девушка на свете. Ты умная, красивая, ласковая. Но я чувствую, что твои мысли не со мной. Я для тебя так, игрушка. Любимая, но игрушка. Ты любишь своего мужа. Мы оба это знаем. Я очень хочу, чтобы ты была счастлива. Ты обязательно должна быть счастлива. Тебе просто надо с ним поговорить обо всем. Даже о том, что, тебе нравится в постели. Рассказать мужу, что ты хочешь, спросить, что хочет он.

– Не знаю, мой сладенький. Когда он со мной, слов нет, мне спокойно. Он надежный, и я знаю, что он любит меня. Он очень хороший человек и заботливый муж. Наверно, будет потрясным отцом для детей. Он очень хочет детей. Днем я смотрю на него и радуюсь, что он – мой муж, а по ночам, хочу трогать тебя, целовать всего с макушки до пяток, вдыхать твой запах. Хоть я понимаю, что это невозможно, но хочу, чтобы рядом был ты.

– Понимаешь Танюш, я ведь не смогу быть рядом с тобой долго. Мне уже скоро в армию уходить, а потом по распределению после института уезжать надо будет. Это, во-первых. А во-вторых, муж же у тебя умный человек, инженер. Мне кажется, он рано или поздно догадается, что ты бегаешь ко мне. И чем это тогда кончится? Разводом и кучей грязных сплетен? Твоя подруга, которая хозяйка этой квартиры, ведь знает, чем мы тут с тобой занимаемся?

– Знает. Когда я у нее ключи попросила, я не говорила, конечно, для чего они мне, но что тут говорить-то. Давно небось поняла. Не крестиком же я хожу вышивать в ее квартиру. Я вообще удивилась, что она дала мне ключи и разрешила сюда приходить. Один раз мне даже почудилось, что она смотрела из окна соседнего подъезда, как я выходила отсюда. Там был силуэт такой, похожий на нее, но, когда я остановилась и посмотрела в ту сторону, женщина сразу отошла от окна. А зайти в чужой подъезд и посмотреть кто это, я побоялась.

– И еще, Ромочка, знаешь, мне иногда кажется, что ей нравится мой муж. Я, несколько раз замечала, как она, у нас в гостях, когда думает, что на нее никто не обращает внимания, ласково так, смотрит на него. А я в это время гляжу на нее, и мне даже страшно становится. Подбросит еще, гадюка, какую записку в наш почтовый ящик или по телефону позвонит мужу, когда я здесь, с тобой, и гадости про меня наговорит.

– Танюш! Послушай меня, пожалуйста, – я сел на диван, рядом с расстроенной девушкой, готовой снова расплакаться, и взял ее за руки. – Я не могу сказать, что я люблю тебя, просто потому, что не знаю, что это такое. Мне еще не с чем сравнивать, только с мамой и бабушкой. Может, то что чувствую к тебе, это и есть та самая любовь, про которую все говорят, но я, правда, не знаю. Одно я знаю точно: ты сделала меня счастливым. Я всегда, всю жизнь, вот честное слово – всю свою жизнь, буду помнить, какая умница и красавица была со мной. Я наверно буду считать себя последним идиотом за те слова, которые сейчас скажу, но – давай попробуем жить друг без друга.

Я шел домой по вечернему городу и снова переживал в душе расставание с Таней. После тяжелого разговора мы долго, обнявшись, сидели на диване и молча смотрели перед собой невидящими глазами. Каждый думал о своем.

Потом мы… Потом мы еще раз, уже точно в последний раз, попрощались, и Танюша почти успокоилась. Когда я уходил, Таня ласково погладила меня по щеке и прошептала: «Спасибо, мой сладенький. Я попробую»

Глава 3

Проснулся я поздно. Снова всю ночь мучили кошмары, в которых женщины меня ругали, грозились, давали пощёчины и умоляли о чем-то на коленях. Я просил прощения, терпел, убегал и так по кругу. Всю ночь.

Было уже позднее утро пасмурного дня. Очень хотелось пить и страшно раскалывалась голова. Вкусно пахло блинами, но бабушки уже не было. На кухонном столе лежала записка: «Блины кушай. Меня не жди. Я в магазин. Очередь занимать».

– Сундук я вот сейчас не понял. Всё уже прошло или нет? – спросил я вслух.

«С Таней, видимо, прошло. А прям всё – еще не прошло, иначе я бы тебя не слышал, а лежал себе спокойно в коме».

– Не ной, а. С Танюшей то всяко лучше, чем в коме. И это. Не обижайся, что я тебя Сундуком называю. Просто сначала к слову пришлось, а потом некогда было кликуху менять.

«Да нормально все, Малой. Через три года пойдешь служить в морскую пехоту. На учениях сломаешь ногу. И пока в гипсе, будешь помогать мичману в каптерке. А на флоте тех, кто ошивается на складе, зовут как? Сундук их зовут! – рассмеялся голос в моей, трескающейся от боли, голове. – Я-то сундуком уже побывал, до сих пор когда с сослуживцами встречаемся они меня так называют. А ты салага, сундуком только еще станешь».

– Нифига себе я угадал.

«А теперь давай о главном. Раз мы с тобой сейчас разговариваем, значит, опять сегодня будем твои косяки разгребать».

– Чо это мои? Наши. А вернее, даже не наши, а твои. Я ничего еще не сделал, а ты устроил тут… День барсука.

«День сурка, а не день барсука».

– Да пофиг, я даже не понимаю уже – настоящий я человек или тоже дух, вроде тебя. Между прочим, сегодня я точно знаю, что мне уже девятнадцать лет. А вчера было семнадцать. Где два года из моей жизни? Куда подевались? Барсук съел?

«Сурок».

– Да пофиг, я тебе не ботаник, чтобы в собаках лесных разбираться.

– Ладно. – Немного успокоился я через несколько минут. – Это же должно когда-нибудь кончиться. Ты же не мог прям всех баб на свете обидеть. Или мог? Кто интересно на это раз будет у нас обиженкой?

И тут во входную дверь стали звонить и стучать одновременно. А еще и кричали:

– Ромка, открывай, похмеляться будем.

Так вот почему меня жажда так мучит. Ну точно. Во рту так мерзко. Непонятно что я мог такое вчера пить. Одно знаю точно, что это была гадость и выпил я её много.

За дверью стояли мои кореша Вадик и Сеня. Оба они были в костюмах! Да я их в костюмах только один раз и видел – в школе на выпускном. Вадик держал в руках бутылку портвейна «Три семерки», а Сеня какой-то сверток.

– Похмеляться это хорошо, а джинсы вам мамка постирала, что вы ко мне в костюмах приперлись?

– Ромыч, хорош прикалываться, давай стаканы. Лечимся по бырому и пошли машины наряжать. Ты же слышал, как вчера Серега рычал, чтобы мы машины трезвыми наряжали. – Просипел Вадик. Видно, что его колбасит не по-детски.

– Ром, тебе Наташка ленту передала. Она её постирала и погладила. Обещала, что убьет, если я её помну или испачкаю. – Вставил свои пять копеек Сеня, щуплый невысокий паренек, и протянул мне сверток.

Точно! Серегина свадьба!

Значит, сегодня женится мой кореш Серега и я буду свидетелем. А свидетельницей будет Наташа, сестра Сени. Натаха младше Сени на год, но выше его на полголовы. Наташку за глаза называют: «Гренадер».

Что Наташку так называет дед, нам как-то рассказал обиженный Сеня. Он пришел на лавочку, где мы собираемся по вечерам, весь растрепанный и дерганный. Мы долго пытали Сеню, что же с ним такое случилось. И когда заверили, что он наш братан и мы за него любому навтыкаем, Сеня признался, что впрягаться за него не надо, а обидела его Наташка.

– Только не говорите не кому. Прикинь, пацаны, сегодня моя очередь полы дома мыть. Я и говорю Натахе, что пошел гулять, полы завтра помою. Она встала в дверях и не пускает. Я ей говорю: «Отвали лучше по-хорошему, и вообще могла бы сама полы помыть».

– Ну ты отчаянный! А она че?

– Она меня взяла за капюшон, нагнула чуть ли не до пола и не отпускала, пока я не снял куртку. Гренадер блин.

– Что за гренадер? Может грейдер? – засомневался Вадик. – У отца на работе привезли грейдер. Типа вытянутого Белоруса и с лопатой посередине.

– Дед Наташку называет: «Гренадер», когда она не слышит. Говорит, при царе войска таки были, куда только двухметровых солдат брали. И чтобы плечи были во, – Сеня, как рыбак, раскинул руки, показывая плечи гренадеров.

Сеня, конечно, загнул от обиды. Это он был мелкий, а Наташа была высокая, но не чрезмерно. Она была чуть ниже меня, а я – метр восемьдесят. Наташа добела обесцвеченная блондинка с коротким каре. И фигура у неё была не солдатская, а очень даже ничего. У Наташи была большая грудь, тонкая талия, широкие и упругие бедра. Я-то точно знаю.

Год назад, на дне рождения Сени, мы всей компанией валялись на широкой родительской кровати у них на квартире. Сеня развел самогонку со смородиновым вареньем, добавил в каждый стакан газировки из сифона и сказал, что это настоящий шнапс.

От «настоящего шнапса» нас немного развезло, вот мы и лежали на чудо-кровати. Наташка сначала никого не пускала в родительскую спальню, но мы её уговорили. Такую огромную кровать я еще никогда не видел.

Пацаны измерили, что, если лежать, прижавшись плечом к плечу, на кровати умещается восемь человек, и одного еще можно положить в ногах. Вот мы и лежали, болтали. Под крики Наташи: «Ну хватит, сломаете же», спихивали тех, кто прыгал на нас сверху, вторым слоем. Потом Сеня включил Модерн Токинг на своем новом двухкассетнике и все потянулись обратно в зал, танцевать.

И как-то так получилось, что на кровати остались только я и Наташа. Я, лежа на спине, размахивая руками, рассказывал что-то смешное, из дворовых приключений. Наташка подкатилась ко мне поближе и лежа на боку, подперев голову рукой, насмешливо слушала. Она специально делала большие глаза и качала головой, типа удивляясь моим басням.

В какой-то момент я начал замечать, из больших синих глаз Наташи ушли смешинки и она смотрит на меня по-взрослому. Она положила руку мне на грудь, медленно потянулась ко мне и поцеловала.

Я неуверенно ответил ей на поцелуй. Все это было неожиданно для меня. Я не знал, что делать.

– Ром, а я тебе нравлюсь хоть немного?

Блин! Ну вот что я на это могу ответить? Сказать правду, что я немного боюсь Наташу? И что я за мужик буду, если так скажу?

– Ну конечно, нравишься Наташ.

Наташка легко повернула меня набок, лицом к себе, прижалась ко мне своей большой грудью, положила мне руки на затылок и поцеловала меня так, что я готов был прямо сейчас признаться в любви и идти в ЗАГС.

Мы еще долго целовались на родительской кровати. Кто-то заходил в спальню и ойкал, кто-то с сопеньем подглядывал в щелочку двери и хихикал, но мы ни на кого не обращали внимания.

Я мял через платье тяжелые и пружинящие груди Наташи. Лифчик она хитро, через короткие рукава платья, сняла и положила на коврик около кровати еще в самом начале наших поцелуйчиков. Я гладил её большие упругие бедра, иногда доходя до роскошной попки. Мы оба понимали, что сейчас ничего такого не случится, и это будут только обнимашки, но я чуть не кончил от трения длинных ног Наташи об мою ширинку.

Не знаю, сколько мы так провалялись. Очнулись, только когда в спальню залетел Сеня с криком: «Шухер! Родаки пришли».

Наташа вскочила, подняла с пола лифчик и убежала в ванну, а я, еле передвигая ноги от напряжения в паху, проковылял в зал и сел за стол.

Шнапса на столе уже не было, и вошедшие родители с облегчением в глазах увидели танцующих под громкую музыку или мирно сидящих за столом подростков.

Через несколько минут Наташа вышла из ванны и, как не в чем не бывало, присоединилась к танцующим. В тот вечер мы больше с ней не разговаривали, только когда я уже уходил и прощался со всеми, Наташка на моё «пока», ответила грустным «до свидания» и пристально посмотрела мне в глаза.

С тех пор возможности толком поговорить у нас не было. Конечно, она бы была, если я захотел. Можно было встретить Наташку по дороге из медучилища или просто прийти к ней домой. Но как-то сложилось.

«Слышь, Малой! Себе-то не ври».

– А ты если такой умный, то че в своё время не разрулил всё по уму?

«Не шуми. У меня тоже голова болит. Ты завязывай бухать, Малой».

– У тебя головы нет. Ты бесплотный.

«Головы вроде нет, но она все равно болит».

– Ладно. Ща похмелимся и посмотрим на свадьбе, как можно с Наташкой миром разойтись.

Вадик уже открыл портвейн и по-хозяйски достал из холодильника баночку с засахаренными дольками лимона. Он знал, что моя бабушка нарезает лимон тоненькими дольками и засыпает его сахарным песком, чтобы лакомство дольше хранилось и всегда было готово к чаепитию.

Мы выпили по полстакана мерзкого портвейна, зажевали тоненьким ломтиком лимона и пошли к Сереге.

Серега Чернышев жил через три дома. Он наш друг и предводитель. Старше нас всего на год, но рассудительный и спокойный, как взрослый мужик.

– Ромыч, а ты что подаришь на свадьбу? – спросил на ходу Вадик.

– Я не знаю. Я Сене отдал пятьсот рублей. Наташка должна что-то купить.

– Повезло тебе с Наташкой, братан.

– Че это мне повезло? Наташка сказала, что лучше знает, что подарить молодым, я и передал деньги.

– Да. – Влез в разговор Сеня. – Натаха лучше знает. Просто сказала, «Деньги гоните обормоты».

– Мне она ничего такого сказала. Ладно, тебе как брату помогла. А Роме? Как жениху? Ой, чую скоро будем деньги еще на одну свадьбу собирать. – Заржал Вадик на всю улицу. – Сеня будешь родственником Ромыча?

– А че, буду, Рома – правильный пацан. Будем пиво с ним пить, к девчонкам ходить. – Мечтательно протянул Сева.

– Ну ты Сева даешь! – Снова заржал Вадик. – Вас Наташка так прижмет, что вы пиво только во сне пить будете, а про девчонок вообще забудете. Че молчишь Ром?

– Отвали! – Сказал я Вадику. А что я еще мог сказать? Что не люблю Наташу? Что она очень хорошая и, наверно будет лучшей женой и матерью, но я ее не люблю? Что, судя по всему, я уже натворил что-то такое от чего Наташа пострадала? Или натворю, но она не пострадает?

– Сундук, что вообще случится с Наташей? Почему она в обиженках? У нас же даже ничего не было с ней. Мне теперь жениться на ней? – спросил я про себя.

«Не помню уже, но что-то у Наташи пойдет не так по жизни. Кажется, Сеня что-то сворует, и она эти вещи спрячет, чтобы не подставлять брата. Сеню точно посадят, а она, по-моему, получит условный срок. Когда слышал про Наташу в последний раз, мне сказали, что она вышла из рехаба».

– Рехаб? Зачем туда ходят? Что это?

«Рехаб – это такая больница для наркоманов и алкоголиков».

– Охренеть. Наташа – нарик?

«Малой, отвали. Ты же знаешь, что башка потом будет раскалываться, если я начну прошлое вспоминать.»

– Никакого от тебя толку. Один гемор. Для тебя это прошлое, а я-то не знаю, что в будущем делать. На свадьбе, например, как мне себя с Натахой вести? Не зря же нас, именно в сегодняшний день закинул твой барсук. Значит, что-то случиться должно на свадьбе. Делов наворотил, а сказать толком ничего не можешь. – Устроил я скандал внутри своей же головы.

Блин! Как в голову дало. Будто булыжником по затылку огрели. Все-все. Не бейте. Не думаю больше об этом.

Сундук молчал. То ли свалил куда-то по своим привиденческим делам, то ли забил на меня. Или боится, что тоже получит булыжником по своей несуществующей башке.

– Эх! Я бы вообще ни про одну телку не думал, если бы Наташка на меня смотрела так, как на Ромыча смотрит. – Грустно и не в тему закончил Вадик.

Глава 4

Свадебные машины,