Михаил Белозеров
Блогер, чао!

Преамбула: «тот, кто уходит прочь, имеет право на вечную тайну».

(УК РФ из «Закона о личности»)

Жене – Наталье Крыловой

В кабинет юриста первого класса по розыску пропавших без вести фигурантов, (так было сказано в сопроводиловке) робко постучали.

Мирон Прибавкин нервно дёрнул ящик стола – заклинило. Мирон Прибавкин выругался по восходящему:

– Мать моя женщина! – Дёрнул ещё раз и ещё более нервно, можно сказать, на последнем издыхании совести.

Ящик распахнулся, когда он меньше всего ожидал. Плутовски бросил в него надкушенный бутерброд, который перевернулся и нагло ляпнулся на протокол некого Васисуалия Лоханкина, проходимца средней руки.

Мирон Прибавкин ловко смахнул губы и, срываясь на фальцет, крикнул:

– Следующий!

Дверь тотчас приоткрылась, и в неё втиснулось заплаканное женское лицо:

– Можно?..

– Можно! – великодушно кивнул Мирон Прибавкин, указывая на стул.

Женщина оказалась очень высокой, ну, просто высоченной, божественного сложения, с ногами лучше даже, чем у Дженнифер Лопес, с гордо поднятой головкой чудесной формы – естественная сероглазая блондинка, с нервно растрёпанными волосами. И Мирону Прибавкину показалось, что за окном взошло ещё одно огнедышащее солнце, а унылые стены его служебной конуры, как нарочно, выкрашенные то ли серой, то ли грязно-синей краской, не поймёшь, распахнулись на все четыре стороны и озарились божественно-золотистым светом.

Женщина села, закинула ногу на ногу, уронив на них сумку так величественно, что привскочивший как бы ненароком Мирон Прибавкин увидел идеальную коленку, которые бывают только у спортсменок, очень женственно положила на стол сопроводиловку и пожаловалась между всхлипываниями отчаянно манерным голосом, вызывающим всякие противоречивые чувства непонятного назначения:

– У меня муж… пропал…

При этом она гордо тряхнула прекрасной головкой, которую уже успел оценить Мирон Прибавкин, и, ожесточённо задрав в потолок ужасно спортивный подбородок, принялась рыдать взахлёб, погружаясь с каждым истерическим всхлипыванием всё глубже и глубже в чрезвычайно нервное контральто, как собака под забором.

Глядя на неё, Мирон Прибавкин забылся, кто он такой и почему здесь пребывает, и ему тоже захотелось заскулить в унисон, у него, как у трехмесячного французского бульдога, душа вывернулась наизнанку, а вернуться назад забыла. Он три раза прочистил горло, убрав из него пионерский сексуальный подтекст, который так и просился наружу, и даже исполнил первую ноту завывания «на луну», но вдруг очнулся, выпучив узкие нанайские глазки, как тарашка, и сочувствующим, однако официальным голосом подьячего произнёс по восходящему обертону:

– Я понимаю… у вас горе… Давайте… вместе… – Мирон Прибавкин старался не переборщить, – разберёмся… – нарочно закончил он баском, дабы побыстрее выпутаться из восхитительных чар незнакомки.

Он даже дёрнул головой, как змееголовая ящерица, дабы усилить эффект тирады и возвыситься до уровня генеральной прокуратуры, но, как обычно, поскромничал, помня, что он всего лишь «первоклашка», даже не советник юстиции и тем более не старший советник, а просто до обидного – юрист первого класса, капитан в простонародье, на стол которого перепадали дела не выше розыска собачек прибацанных нуворишей.

– Давайте! – Как показалось ему даже весьма охотно согласилась женщина и перестала рыдать, только справа на ресничке дрожала прозрачная слезинка.

Мирон Прибавкин умилился и попросил, игриво-вежливо склонив голову набок, за что тотчас обругал себя идиотом:

– Представьтесь, пожалуйста…

– Галя… – восхитительно-интимно сказала женщина, подвигаясь ближе своим великолепно-тренированным телом и доверительно кладя на стол уголок высокоспортивного локтя, – Галина Аркадиевна Сорокопудская…

Мирон Прибавкин с трудом проглотил сухой комок, который сам собой образовался в горле, и казалось, что, падая, как в бездну, этот самый комок, стучит ему изнутри по рёбрам.

Где-то я уже эту фамилию слышал, испугался он, моргая, как филин на заборе. Но где?.. Несомненно, она известна всем и у всех на устах, только я лажанулся. А вдруг она жена какого-нибудь начальника?.. – вообразил он конфуз. А может, это такая проверка на мздоимство, прокрутил он в голове все свои залёты, о которых не знало начальство. Вот вляпался, так вляпался, пал он духом, как спортсмен аутсайдер на старте.

– Извините… – неожиданно для себя, похрюкивая и постанывая, словно свиристель, ответил он. – А-а-а… чем он занимается?..

– Он?.. – ещё раз гордо вскинула прекрасную головку Галина Сорокопудская. – Блогер!

– Ф-ф-флюгер?.. – будто со сторону услышал себя Мирон Прибавкин и насторожился, как кузнечик перед богомолом.

– Блогер! – мерзко, как подколодная змея, подтвердила Галина Сорокопудская, гипнотически глядя на него, как жена подкаблучника.

– Бы-бы-л-о-огер?.. Я дико… извиняюсь… кхе-кхе… – с выражением французского комика Луи де Фюнеса всполошился Мирон Прибавкин, однако. – А-а-а… кто это?.. – забыл закрыть он рот.

– Ну это-о… тот… – Галина Сорокопудская сделала надменную паузу медузы Горгоны, – кто дюже много пишет в инете… – примитивно, как для идиота, пояснила она, одарив при этом Мирона Прибавкина зачем-то искристым взглядом больших серых глаз.

– Ага… – ничего не понял Мирон Прибавкин и потрогал себя, словно защищаясь, за нос и пригладил чубчик. – А что… за это… хорошо платят?.. – недоверчиво посмотрел он снизу вверх на чудный профиль терпилы.

И вдруг вспомнил, как старший следователь, Григорий Злоказов, остряк-самоучка и стопроцентный шизоид, рассказывал о том, что есть такая работа, где эти самые блогеры ничего не делают, а деньги гребут лопатой. «Вот бы их потрясти! – мечтательно сообщил он. – Так отцы-начальники не дают!» Мирон Прибавкин ему ни капли не поверил, потому что так не бывает, чтобы кто-то зазря деньги получал, а оказалось правдой.

– Ещё как! – чуть ли не взвилась Галина Сорокопудская.

Глаза у неё моментально просохли. Она с королевским величием поменяла профиль на фас и с презрением посмотрела на Мирона Прибавкина, будто увидела его впервые: мол, сто лет в обед, ты из какой жизни, товарищ маузер?!

– Вы понимаете… – поторопился объяснить Мирон Прибавкин, теряя лицо, – дом-работа, работа-дом. Жизни не видишь! – невольно взмолился он, наморщив и без того узкий лоб стопроцентного интеллигента.

Но это не произвело на Галину Сорокопудскую ровно никакого впечатления, видно было, что она привыкла к скулежу нерасторопных сограждан с мышлением советской эпохи. С минуту она глядела на Мирона Прибавкина надменным взглядом светской львицы с королевским поворотом головы. Королева… понял он, цепенея, как перед коброй. Королева с ног до головы! Ангел небесный!!! Именно с этой минуты её великолепные серые глаза уже не казались ему столь обворожительными, а просто чудовищно жуткими, проникающими в самые тёмные закоулки души и разгоняющую там двенадцатибалльный шторм тоски и печали.

– Бывает… – свысока посочувствовала Галина Сорокопудская. – Так что?..

– А-а-а… в-в-а-ваш муж хорошо зарабатывал?.. – заикаясь, перебил Мирон Прибавкин, боясь, что она вскочит и убежит к другому следователю или вообще – в другую прокуратуру, ищи потом ветра в поле.

Ему показалось, что по жизни Галина Сорокопудская вершительница судеб – тонкая, снисходительная и величественная, как раз такая, какую он искал по жизни, но тотчас с ужасом пожалел о скоропалительных выводах.

– Хм!.. – гневно выпучила прекрасные серые глаза Галина Сорокопудская. – У нас пятикомнатная квартира в Театральном доме, что на Поварской! – И с превосходством слона над мышью начала перечислять, демонстративно загибая длинные пальцы с божественным розовым маникюром и скромным бирюзовым колечком. – Две на Котельнической набережной, – рассуждала она, – и одна в комплексе «Матч Пойнт» на двадцать восьмом этаже, та, что на восток! Одна в Лаврушинском переулке с видом на Кремль. А ещё мы приглядели в Москве-Сити два этажа под офис!..

Она не сочла нужным сообщить, что в Мармарисе они имеют элитную виллу с морским бассейном в шаговой доступности от Эгейского моря. К делу это не относилось; как, впрочем, и об инвестициях в «Крым, СРыМ и медные трубы ТМК», и ещё по мелочи кое-куда и кое-зачем, разве всё упомнишь? А обо всём, что она перечислила, всё равно выяснят. Галина Сорокопудская была умна и расчётлива.

И Мирон Прибавкин почувствовал, что уменьшается не только в душе, но и в росте, и в объёме и вообще, исчезает куда-то за горизонт из пространства служебной конуры.

– Зачем же так много?.. – искренне расстроился он, потому что скромно, как муравей, ютился с семьёй в двушке, справа, в «Рассказовке», что на Боровском шоссе, и добирался до работы в лучшем случае часа полтора с тремя пересадками.

Он уже сообразил, что во время летних отпусков, когда начальство разбежалось, несмотря на гадскую-прегадскую пандемию, по югам и заграницам, а его оставили отдуваться, ему и попало, ну, о-очень крупное дело. Как правило, такие дела забирало начальство наверху, чтобы снять моржу. В тревожном предчувствии своего звездного часа он завозился в кресле тощим задом.

– Затем… – словно неразумному дитяти, объяснила она, томно прикрывая васильковые глазки, как волшебным абажуром, – что нынче хранить деньги в банке глупо!

– Ах… да… да… я что-то об этом уже слышал, – снова сконфузился Мирон Прибавкин, у которого на банковском счёту осталось разве что сорок восемь рублей, которые он никак не мог снять, и потрогал себя, бедного, за нос, который ко всем прочим неудачам в жизни имел ещё и форму утиного клюва.

Скромная зарплата следователя первого класса каждого двадцать пятого числа лежала у него на счету ровно до того самого момента, как он успевал перебежать в сквер, рядом с которым возвышался «Русский стандарт», и засунуть карточку в банкомат, чтобы набрать пин-код. Поэтому-то и по многим другим причинам Мирон Прибавкин страдал комплексом неполноценности и всегда исследовал свой никчёмный нос, когда падал духом. А ещё приглаживал кроткий чубчик, которому не изменял со школьных времён.

Галина Сорокопудская вскинула на него огромные серые-пресерые глаза убийцы мужских сердец, и у Мирона Прибавкина пропало не только всякое желание спорить, но и голос, и слух, и все остальные чувства восприятия заодно. Она что-то говорила, но он больше не воспринимал её милого, детского лепета, от которого душа трепетала, как паутина на ветру.

– Извините… – простонал он обессилено и пребольно ткнулся носом в ящик стола, где у него в термосе хранилась водка со льдом. Брызнул в крышечку, глотнул, и голос тотчас прорезался вместе с трезвыми мыслями: что это я, дурак, что ли, совсем? После этого попросил тощим голосом, строго глядя в компьютер, ничего, однако, в нём не видя, кроме прыгающих строчек: – Сообщите, пожалуйста, – кхе-кхе, прокашлялся он, – следствию подробности пропажи мужа…

– Я и говорю… он поехал на работу… – оказывается, объясняла ему Галина Сорокопудская в сто первый раз, – оставил там машину и исчез… домой не явился… – снова перешла на слёзы она, в ход был пущен мокрый носовой платок и приёмчик с наклоном как бы невзначай в сторону Мирона Прибавкина, чтобы тот почуял чудесный запах её духов, а также – сладкой пудры с кондитерским оттенком; и действительно, голова у Мирона Прибавкина тотчас, как по заказу, совершила три четверит оборота, едва не свернув шею, однако сохранила крепость духа утопленника, ибо у утопленника был, хоть и слабый, но всё же иммунитет на прекраснейших из красивейших женщин Москвы, а у Мирона Прибавкина его отродясь не водилось.

– А куда именно поехал? – стал крайне официальным Мирон Прибавкин и сделал лицо супостата.

– В Белорусский деловой район! У нас там офис! – со значением сообщила Галина Сорокопудская, выпрямляясь во весь свой впечатляющий рост.

Она зря старалась. Это было для Мирона Прибавкина пустым звуком, ввиду чепуховых дел, которые ему спускали сверху: он не разбирался в офисных локациях, хотя и должен был по служебной надобности, ибо Белорусский деловой район был самым дорогим и престижным для бизнеса, именно поэтому в нём должны были заводиться, как тараканы самые, жуткие и страшные преступления века, которые только и ждали, чтобы их раскрыли такие матёрые сыщики, как Мирон Прибавкин.

– Что же вы так убиваетесь? – неожиданно для самого себя успокоил он её, моля, чтобы она ничего не поняла и не взвилась на дыбы, не фыркнула и не вылетела прочь, гордо встряхнув прекрасной, спортивной головкой. – Отыщем мы вашего мужа! Отыщем!

Он хотел добавить, что с такими длинными и стройными, как у неё, ногами бегунья и такими прекрасными серыми глазами лани, она, даже не шевельнув пальцем, тут же, не выходя из прокуратуры, найдёт себе с десяток достойнейших из мужей, намекая в первую очередь на себя, страждущего, но конечно же, ничего подобного не произнёс, не посмел, ибо не ставил себя так высоко, как начальство, а за годы тяжкой государевой службы хорошо знал своё место на коврике под подметками у окружного прокурора.

– Правда?.. – изумилась Галина Сорокопудская и даже крайне обворожительно посмотрела на него.

Мо-о-жет, она к-к-а-бинетом ошиблась?.. – с непонятной тоской подумал Мирон Прибавкин и более-менее уверенно сообщил:

– Правда… – хотя абсолютно ни в чём не был уверен. И что-то ему подсказывало, что «неправда» и что «не отыщем». – А давно исчез?.. – Он снова поймал себя на том, что невольно копирует Луи де Фюнеса, его гримасы, чтобы выглядеть значимее. Накануне он как раз понасмотрелся французских комедий, находился под их впечатлением и автоматически подражал им.

– Вчера… – вздохнула Галина Сорокопудская так доверчиво, что у Мирона Прибавкина любовно кольнуло сердце.

Он не знал одного, что лепетала она нарочно, что это был один из её любимых приёмчиков, которыми она задабривала мужчин, чтобы добиться своего.

– К-к-ак?.. – облизнул он шершавые губы.

– Так! – радостно подтвердила она, глядя на него сияющими глазами младенца.

– Так?.. – кисло переспросил он и тяжело запыхтел, словно решил тотчас умереть от любви-с. – Подождите! Мать мой женщина! Екибастуз обломанный! Чего же вы мне голову морочите?! – даже осерчал Мирон Прибавкин. – Один день! Это ещё не значит, что он безвестно отсутствующий. Приходите через два дня, мы откроем следствие, – отвернулся он ещё больше в сторону, туда, где висел портрет президента.

– Как-а-к… «через два дня»?! – изумилась Галина Сорокопудская. – Я два дня не переживу!..

– Понимаете… – начал Мирон Прибавкин, снова старательно глядя не на её ноги, которые и так были лучше, чем у Дженнифер Лопес, а в корзину для бумаг, куда бросал яблочные огрызки, – по законодательству заявление принимается только через три дня после исчезновения человека!

– И-и-и… что-то-о-о?.. – изумленно спросила Галина Сорокопудская, наведя на него свои почти небесно-голубые глаза.

– Только через три… – осмелел Мирон Прибавкин.

– А вдруг он где-то лежит холодный и голодным?.. – предположила Галина Сорокопудская, и в голосе у неё поселились жуткие подозрения.

– Вы знаете… – снова, как хороший стратег, зашёл издали Мирон Прибавкин, всё ещё старательно избегая бездонных глаз Галины Сорокопудской. – Нет трупа, нет дела!

– К-а-а-к-какого трупа?.. – заикаясь, опешила Галина Сорокопудская, и горестно всхлипнула, как скороварка на плите, но с таким предвестием ядерного фугаса, что Мирон Прибавкин едва не провалился сквозь все пять этажей в подвал, где находилась спец-лаборатория.

– Ну-у-у… это я так… образно… – поднял на неё узкие нанайские глазки Мирон Прибавкин и моментально сдался на милость победителю.

Он не мог устоять против её обворожительных, тёмно-серых, почти голубых глаз, которые между приступами слёз мерцали ещё и божественным светом.

– Нет! Не надо… не надо плакать… – сочувственно простонал он, – я приму ваше заявление тотчас…

Что я делаю? Что я делаю? – ужаснулся он, покрываясь холодной испариной, меня же распнут, аки Христа, имея в виду начальство сверху и ещё выше, куда не смел заглядывать даже в мыслях.

– Но… должен предупредить… – тяжко вздохнул он, – что в связи с либерализацией общества, в стране принят «закон о личности», по которому «государство не имеет права вмешиваться в частную жизнь граждан…» – процитировал он служебную инструкцию.

– И что это значит?.. – нервно сжала губы Галина Сорокопудская.

Слезинка на её реснице справа наконец пропала.

– Это значит… – набрался смелости Мирон Прибавкин, – что если у вашего мужа нет врагов… и он просто ушёл… то… значит, ушёл! – для пущей убедительности растопырил он короткопалые руки, дабы показать всю глубину ситуации, и что, мол, я очень и очень сожалею, но… вы сами понимаете, ни словом, ни бровью не намекнул на мужскую солидарность: если от такой женщины уходит муж, это что-то же значит?!

– Но это ж абсурд! – вскричала Галина Сорокопудская, адресуя свой гнев наверх, к вышевоссидящему начальству.

И глаза её вспыхнули недобрым бесовским светом.

– Да! Именно так! – радостно подтвердил Мирон Прибавкин, потому что сам не понимал законов, а будь его воля, он бы карал, карал и ещё раз карал, но жизнь давно была другой, непонятной и запутанной до невозможности, и Мирон Прибавкин старался об этом не думать.

– Самсон не такой! – ещё раз вскричала Галина Сорокопудская, поискала, чем бы отблагодарить повесомее, и, недолго думая, схватила со стола чешскую пепельницу тяжёлого литого стёкла, между прочим, подаренную Мирону Прибавкину отделом на двадцать третье февраля, с намёком, что он наконец начнёт курить, и швырнула в него очень и очень профессиональным броском дискобола.

Пепельница, как пуля, просвистела мимо левого виска Мирона Прибавкина и с холодным фейерверочным треском разбилась об угол сейфа.

Мирон Прибавкин и ухом не повёл, однако его страшно впечатлила харизма Галины Сорокопудской. Вот это женщина! – едва не скакнул он ей на колени. Жена его, Зинка-пила с острыми кошачьими коготками и блеклыми глазками, была маленькой, скромной, покладистой (серая мышка), терпела все его загулы налево (обычные физиологические радости), и он от неё отчаянно устал.

– Успокойтесь, с кем не бывает, – сказал он со всей страстью нерастраченной натуры, на которую был способен. – Я просто хочу вас предупредить, что если ваш муж живой и просто решил сменить образ жизни, то мы бессильны!

– Что?! – вскочила Галина Сорокопудская с такой яростью, что яркое летнее платье с розами у неё вспорхнуло, как бабочка крыльями, и Мирон Прибавкин как раз напротив своего неладного утячьего носа имел честь лицезреть в течение целого мгновения её шикарнейшие бёдра спортсменки.

Мать моя женщина! Екибастуз обломанный! На секунду у него пересохло в горле, как в пустыне Сахаре, а под ногами разверзся Большой каньон. Мирон Прибавкин обожал такие бёдра, они казались ему божественным исполнением во многих тайных смыслах. В них присутствовали пространство, объём и критерии мироздания. Многое бы он отдал, чтобы обладать ими.

– Бессильны… – пролепетал Мирон Прибавкин, бросаясь в каньон ногами вперёд и на всякий случай прикрывая голову руками, ибо на столе, кроме компьютера, ещё находились дырокол и канцелярский степлер, не считая лотка для бумаг и авторучки.

– Я так и знала! – гневно притопнула Галина Сорокопудская и нервно плюхнулась на стул, уронив руки на сумку в чрезвычайно нервной скорби. – Тогда… – неожиданно сбавила она обороты, снова переходя на свой детский лепет, – может быть… мы… мы сговоримся?..

И, к великому ужасу Мирона Прибавкина, выложила перед его утячьим носом толстый пакет, сквозь который просвечивали такие могущественные и такие желанные купюры типа «евриков». Несмотря на реалистичность профессии, Мирон Прибавкин жил иллюзиями. Ему казалось, что однажды мир сам собой прогнётся под него и все его мечты непроизвольно дико сбудутся. А мечтал он, естественно, как и все, сказочно разбогатеть.

Мать мой женщина, отстранённо подумал Мирон Прибавкин, Екибастуз какой-то! И у него закружилась голова, кабинет наклонился на сорок пять градусов, а пятитонный сейф за спиной с жутким скрежетом поехал в угол.

Нельзя был сказать, что Мирон Прибавкин вообще не брал взяток. Так, по мелочи, в соответствие со званием, на сигареты и на «стрит-фуд», что и взяткой не назовёшь. Когда он был чрезвычайно младшим юристом, у него даже была любимая поговорка: «Приба-а-вьте на мелочишку…» или «Пода-а-йте на трамвайчик…» Но здесь был особый случай: сумма была чрезвычайно крупная. За такую можно было запросто купить четырёхкомнатную квартиру хотя бы в том же самой несуразной «Рассказовке», однако и загреметь лет эдак на пятнадцать с полной конфискацией. Овчинка выделки не стоит, трезвея, подумал Мирон Прибавкин. А куда жена Зинка с детками денутся? – вспомнил он о детях, оторвал стикер розового цвета и написал дрожащей рукой. «Ждите меня в сквере напротив управления. Буду через пятнадцать минут». Он знал, что ступил на скользкий путь мерзкого и очень и очень тяжкого служебного преступления и возврата уже нет, но ради прекрасных глаз Галины Сорокопудской остановиться из принципа не мог.

Галина Сорокопудская прочитала записку, удивлённо вскинула широкие, черные брови, а Мирон Прибавкин нарочно громко сказал, чтобы те, кто их слышали или видели, однозначно поняли ситуацию:

– Это заберите! Это статья! А мужа вашего мы бесплатно найдём! Для этого мы и служим здесь государству! Идите, гражданка! Идите! – добавил суровым тоном.

И как только Галина Сорокопудская с её прекрасной фигурой Венеры Милосской и длинными-предлинными ногами Дженнифер Лопес скрылась за дверью, Мирон Прибавкин незаметным движением скомкал розовый стикер и затолкал в рот. Разорвать и бросить в корзину для бумаг было бы огромной глупостью, выйти в туалет опять же разорвать и спустить в унитаз – ещё больше глупостью, потому что корзины проверялись, а внизу, под зданием, находилась специальная лаборатория секретной службы, которая все выходящие из здания документы, даже в самом странном виде, внимательнейшим образом исследовала и проверяла сотрудников юридического аппарата на предмет коррупции. Мирон Прибавкин только недавно об этом узнал и поэтому был очень и очень осторожен.

***

Сквер напротив управления был напрочь глухим и заросшим. В нём, как нарочно, совершались различного рода преступления, но почему-то это никого не волновало.

Мирон Прибавкин, как добросовестный служитель Фемиды, прогулочным шагом пересёк дорогу исключительно на зелёный, якобы прошвырнуться в тиши природы и съесть свой пирожок с повидлом, и только потом, когда его уже не могли видеть из управления, бросился под сенью деревьев и увидел Галину Сорокопудскую: она, как маяк, возвышалась над буйными кустами жимолости и так отчаянно семафорила оттуда, что всем было ясно, здесь замышляется преступление века!

Мать мой женщина! – досадливо скривился Мирон Прибавкин, схватил её за руку и не обращая внимание на вопли протесты, уволок в самую мрачную, дальнюю аллею, служившую управлению полигоном для отработки методов борьбы с вооруженной преступностью.

– Куда вы меня тащите?! – наконец взмолилась Галина Сорокопудская и с отчаянием вырвала руку.

И он узнал её. А-а-а! Боже! Всё было кончено! Комплекс неполноценности схватил его за горло железной хваткой и едва не убил: она была! Была центровой в сборной страны по волейболу, а именно этот вид спорта Мирон Прибавкин обожал и не пропускал ни одного матча, и конечно же, видел её упругую попку куда более чем в сексуальном ракурсе. «Опять слюни пускаешь!» – обычно кричала жена Зинка, когда он смотрел по телевизору женский волейбольный чемпионат. Вот почему я на неё запал, понял он, считай, по заочному знакомству, но теперь она на меня точно не взглянет!

– Вы ничего не понимаете! – шёпотом вскричал он на остатках гордости, воровато оглянувшись по сторонам. – Если нас увидят вместе!.. – он издал такой звук, как будто каркнула ворона, и сделал соответствующий жест по горлу большим пальцем, чтобы показать, насколько всё серьёзно.

– Я поняла, я поняла… – тотчас по-детски залепетала Галина Сорокопудская. – Я больше не буду… никогда не буду…

И приняла настолько покорный вид, что Мирон Прибавкин аж залюбовался, особенно его волновал её великолепный спортивный стан Дианы Милосской, будто нарочно созданный для того, чтобы его исследовать вдоль и поперёк, как прекрасную лунную поверхность, на которой якобы побывали американцы. Мирон Прибавкин так расчувствовался, что ему захотелось тут же прижаться к Галине Сорокопудской все телом и даже душой, однако он не знал, как незаметно преодолеть эти противоречия. Поэтому он взял себя в руки и сказал, нарочно официально, прочистив горло:

– Я буду заниматься со своей стороны, а вы обратитесь в частное борю розыска… – он снизу вверх просительно посмотрел в её прекрасные серые глаза, и сердце его проткнула большая цыганская игла, ему стало физически плохо, как если бы из него ушла вся энергия. Вот втюрился! – понял он, как мальчишка! – Пожалуйста, вам визитка, – подал он осторожно двумя пальчиками, нарочно держа её вытянутой рукой подальше от себя, словно Галина Сорокопудская была гадюкой со смертельным ядом.

– Сказать, от кого?.. – невинно заморгала ресницами Галина Сорокопудская, как кукла Барби.

– Не надо, – снова воровато оглянулся он, – там о вас всё знают, – добавил чрезвычайно таинственным голосом.

– Откуда?.. – так же чрезвычайно таинственно удивилась Галина Сорокопудская и произвела над Мироном Прибавкиным тот самый безотказный фокус с глазищами, который производила и раньше.

Сердце Мирона Прибавкина упало в пятки и осталось там навеки.

– Я позвоню и всё устрою, – цепенея, улыбнулся он и почувствовал, что губы у него от страсти делаются картонными.

Галина Сорокопудская улыбнулась. Мирон Прибавкин тоже улыбнулся. Галина Сорокопудская подвинулась на шажочек. Мирон Прибавкин – тоже. Галина Сорокопудская ободряюще кивнула. Мирон Прибавкин осмелел, приподнялся на цыпочках и ткнулся губами туда, куда сумел допрыгнуть. И хотя был среднего роста и вообще, считал себя не очень маленьким, дотянулся всего лишь до подбородка. К его изумлению, Галина Сорокопудская наклонилась и, не меняя дарственного выражения глаз, наградила его страстным и долгим поцелуем, от которого у Мирона Прибавкина закружилась голова, а ноги даже чуть-чуть оторвались от земли, отчего Мирону Прибавкину показалось, что мир перевернулся верх тормашками. И он уже готов был пребывать в этом состоянии бесконечно долго, как вдруг за спиной, как в третьесортной французской комедии, раздался гнусавый голос Луи де Фюнеса:

– А-а-а!!! Кто у нас здесь по кустам шастает?! Документики!..

И из-за предательски разросшейся жимолости появился патруль ППС, то бишь «пэпсы»: два рядовых молодца с румянцем на щеках, нарочно подстерегающие парочки именно в таких глухих и тёмных местах.

Однако, заметив к своему ужасу, погоны Мирона Прибавкина и в особенности его синий китель с позолочёнными пуговицами, сдали назад, аки зайцы, да так быстро, что только пятки засверкали, а один из них в суматохе даже потерял орудие труда – свою полицейскую дубинку, то есть «татьянку» на полицейском жаргоне.

– Фу! – легко и непринуждённо захохотала Галина Сорокопудская, покачиваясь, как чрезвычайно притягательная гибкая ива. И открыла Америку очень даже приятным для слуха детским лепетом: – Они вас боятся!

– Ещё бы! – с гордостью повёл плечиком Мирон Прибавкин. – Нас все боятся!

И хотел было продолжить это самое сближение с Галиной Сорокопудской на фоне романтических чувств, но был остановлен её строгим голосом, она даже выставила перед собой ладонь с милым бирюзовым колечком:

– Что вы себе позволяете?! У меня муж пропал! А вы?.. – укорила она, покачав милой головкой с растрёпанными волосами.

И Мирону Прибавкину стало стыдно, он хотел было возразить, что она сама, мол, сама не против, но взглянув на неё, особенно на её серые, такие очаровательные и вместе с тем строгие глаза, предпочёл держать себя в рамках закона, а не заниматься выяснением отношения через час после знакомства.

– Извините… – отступился он, как истинный джентльмен, одёрнул китель и выпятил широкую грудь гренадера, которой чрезвычайно гордился. – Завтра я вам позвоню… – добавил в ожидании её волнительного ответа.

– Будьте любезны, – поддержала она его, гордо задирая свой голодный подбородок в небо, на котором, между прочим, в самый полдень проглядывали ясные, хотя и редкие, как факторионы в математике, звёздочки.

– Вам сюда, – принципиально кивнул Мирон Прибавкин на аллею в город, – а мне туда, – и посмотрел в ту сторону, куда убежали праведные сотрудники ППС.

– До свидания, – развернулась Галина Сорокопудская и гордо пошла, не оглядываясь.

Оглянется или нет? – загадал Мирон Прибавкин, как школьник на свидании. Оглянется, стану генералом, не оглянется… погибну в расцвете лет. Нет… не оглянется… Королева! – понял он, Королева!

Всё закончилось, Мирон, сказал он сам себе, всё отвратительно закончилось: я умер! И долго в тоске и печали глядел, пока её светлая, такая спортивная и очаровательная головка в ореоле белых-пребелых кудрей, не пропала в глубине сквера. У красивых женщин нет шансов для роста души, понял он, слишком много плотских соблазнов. Тяжело вздохнул, возвращаясь к своему обычному рабочему состоянию, и с поникшей душой, поплёлся в управление, в свою служебную конуру, где пробежался по всяким тайным и нетайным базам данных и, между прочим, выяснил, что Самсон Воропаев владеет «порше 911» и что машина до сих пор стоит по адресу «Бумажный проезд», 21.

Как же так? – здраво рассудил Мирон Прибавкин, если бы он хотел исчезнуть, то не бросил бы свой «порше» за восемь миллионов где ни попадя, или хотя бы разобрал на запчасти.

Он вызвал эвакуатор, рабочую машину и отбыл по адресу.

***

Между тем, Галина Сорокопудская поймала такси и помчалась в Капотню по указанному в визитке адресу, где, к своему ужасу, с огромным трудом, переспросив тридцать три раза, нашла наконец первое строение номер сто тринадцать, которое оказалось обычной «хрущёвкой», годной разве что под снос.

Галина Сорокопудская была страшно удивлена. Она уже готова была плюнуть со зла и вернуться в центр, чтобы учинить скандал зловредному следователю Мирону Прибавкину, но вначале, мстительно сжав губы, решила довести дело до конца. Заплатила таксисту и сквозь зубы попросила его подождать.

– Если я не вернусь через три минуты, – сказала она зловредным голосом богини мести, – вы свободны!

– Хорошо, – согласился таксис и посмотрел на часы.

Ясно было, что он не будет ждать и секунды сверх положенного времени.

Галина Сорокопудская вышла, опасливо косясь на частично расселенную «хрущевку», и прочитала маленькую скромную, как пенсионная жизнь, табличку: «Частное бюро сыска. Павел Крахоборов». Ага… иронично сказала себе Галина Сорокопудская, взялась за ручку двери, оглянулась за поддержкой на таксиста, и дёрнула её так, что едва не вырвала с петлями. Если это лабуда, подумала она, устыдившись своей горячности, я тотчас уйду. Но как только посмотрела внутрь, все её сомнения сразу развеялись. Она махнула таксисту и, наклоняясь под притолокой, вошли.

За столом, в центре крохотного, унылого и абсолютно голого помещения сидел никто иной, как Мирон Прибавкин, только в три раза шире в плечах и выше, в дешёвом клетчатом пиджаке, как у рыжего клоуна, в белых поддельных кроссовках «адидас» и в расхристанной рубахе «колинс».

– Здравствуйте… – засомневалась Галина Сорокопудская, – скажите, у вас брат есть?..

– Брат? – густым баритоном оперного певца переспросил хозяин бюро, – и плачу, и рыдаю, – хихикнул он, как Арлекино над Мальвиной, застав её в интересном положении, – разрешите представить, – поднялся он и оказался выше Галины Сорокопудской на целую голову, – Павел Андреевич Крахоборов, заметьте, не Крохоборов от слова «крохи», – смешно вылупил он узкие светло-зелёные глазки, – а Крахоборов от слова «крах». – А брата… – пропел он гласные звуки, как орган, – у меня, увы, по-настоящему так и нет.

И конечно, соврал, не моргнув глазом, а ещё скрыл псевдоним: «Паша по кличке зелёный Халк», как его знали во всех криминальных и полукриминальных кругах. Павел Крахоборов был из не спившихся боксёров и полагал, что нашёл своё место на ниве розыска людей, чем очень гордился, ибо «Лучше бегать хоть за кем-нибудь, чем преждевременно лежать на кладбище», – часто думал он перед тем, как уснуть в родной, тёплой постели в обнимку с Акулиной Ильиничной, своей любимой и неповторимой женой, которую в порыве раздражения называл акулой, людоедкой и Мантихорой.

– А вы знакомы с Мироном Прибавкиным? – не отступилась Галина Сорокопудская, как в прыжке с блоком, в котором была в высшей степени мастачка.

– Как же! – радостно воскликнул Павел Крахоборов и стал застёгиваться на все пуговицы. – Мы деловые партнёры! И плачу, и рыдаю! Он поставляет мне клиентов с сомнительной репутацией!

– Так уж «сомнительной»? – покраснела Галина Сорокопудская.

– Да, именно так! – басом подтвердил Павел Крахоборов, глядя на неё, как старый, добродушный пёс, который передёргивается всем телом от множества блох.

Широкая, дружеская улыбка бродила на его дюже простоватом лице. На самом деле, после травмы в боксе он был не так простоват, как казался, а умён, смекалист, но не по годам великодушен, словно понимал, что жизнь коротка и нет смысла портить её себе и окружающим.

– Ну я ему сделаю! – пообещала Галина Сорокопудская и мстительно сжала тонкие губы.

– Ах! – рассмеялся всё тем же природный штробасом Павел Крахоборов, – он всегда был большим шутником. И плачу, и рыдаю, – произнёс он нараспев, и видно было, что он поёт песни на рассвете, после секса с женой или когда лепит пельмени или попивая под них водочку.

И Галина Сорокопудская, которая не уважала, а даже небеспочвенно остерегалась крупных мужчин, осталась. В остальном Павел Крахоборов был точной копией Мирона Прибавкина, и даже нос был утячий, не говоря уже о школьном чубчике. Однако его непрезентабельная внешность компенсировалась внушительными габаритами.

– А зачем всё это? – Галина Сорокопудская обвели взглядом убогую обстановку.

Павел Крахоборов сделал таинственно-глуповатую физиономию и прошептал, смешно поводя раскосыми нанайскими глазками:

– Маскировка… – посмотрел долгим взглядом Конфуция. – Дом снесут… а я перееду в следующую «хрущевку», и так до бесконечности, чтобы налоговики не зверствовали. Придут, увидит меня нищим, сирым и босым, и оставят в покое.

– И-и-и… что?.. – уточнила Галина Сорокопудская, – работает?..

Она уже поняла, что убогая обстановка и даже дешёвые кроссовки «адидас» – всё-всё ради него – нелегального бизнеса, без которого теперь не выгорит ни одно настоящее дело.

– Ха! – гордо подтвердил Павел Крахоборов. – И плачу, и рыдаю. Ещё как! Но я вам ничего не говорил! – нахмурился он. – Это тайна! Однако вернёмся к нашим баранам.

– Давайте, – даже не обиделась Галина Сорокопудская, шокированная мыслью, что голь на выдумки хитра.

– Я уже в курсе вашей беды… – сказал Павел Крахоборов, предлагая ей огромное уютное кресло на одной ножке.

– Что он вам ещё сказал? – с подозрением в голосе спросила Галина Сорокопудская, всё больше проникаясь доверием к Павлу Крахоборову.

Было в нём что-то такое, что располагало к дружескому общению, скорее всего, огромное, как облако, добродушие, но Галина Сорокопудская всё равно была осторожна, как лань в лесу. Знаю, я ваши хитрости, думала она с подозрением ко всем без исключения крупным мужчинам, однако её всё же тянуло к Павлу Крахоборову, как магнитом.

– Что у вас внезапно пропал муж… – с невинной хрипотцой в голосе сообщил Павел Крахоборов, – а ещё, что вы богатый клиент…

Он опустил слово «очень», хотя Мирон Прибавкин употребил именно это выражение.

Галина Сорокопудская только фыркнула, сделав ироничный взгляд, однако ей понравилась честность Павла Крахоборова.

– Скажите, а как он вёл себя в последнее время? – спросил Павел Крахоборов, решительно принимая самый деловой вид, чтобы потрафить ей.

– Кто? – спросила Галина Сорокопудская, подумав о Мироне Прибавкине.

– Ну ваш муж, – поправился Павел Крахоборов.

– А… – сообразила она. – Как обычно… – строго по роли подыграла ему Галина Сорокопудская, опуская все свои сексуальные приёмчики, в которых была большая мастерица, и, конечно же, вспомнила, что – не совсем обычно, а даже вовсе необычно!

Утром предыдущего дня началось со скандала: она, конечно же, торопясь на тренировку, как назло (нарочно, разумеется), пролила кофе ему на рабочие брюки от костюма, чтобы отомстить за игру в равнодушие. Из-за этого Самсон целых пять минут прыгал козлёнком и кричал о его погубленной молодости и об огромном желании бежать в родной Краснодар, откуда он был родом. Галина Сорокопудская терпеливо сносила его вопли. Я ведь тоже жертва… думала она мрачно, жертва женской акселерации, отдала волейболу свои лучшие годы, мрачнела она ещё больше, но я не делаю из этого трагедии и не кричу на каждом углу: «Караул, молодость украли!» Поэтому такие ссоры она не считала ссорами, а всего лишь выплеском эмоций перед тяжёлым трудовым днём. Поживи в этих джунглях, с отвращением размышляла она о столице, не то запоёшь. Москву она не любила и предпочитала родной Белгород, где было хоть и деревенестее, зато – абсолютная свобода и пространство под ярким южным небом. Так она считала.

Ещё она вспомнила, каким нежным и влюбленным был красавчик Соня Воропаев (так она его по-домашнему называла), когда ухаживал за ней, но с тех пор утекло слишком много воды и Соня изменился, куда девалась его нежность и очаровательный взгляд Леонардо Ди Каприо? Не расскажешь же об этом сыщику. Поэтому она ответила кратко:

– Всё, как обычно… как у всех…

– Прямо, всё-всё?.. – не поверил он ей, повернув голову на три четверти в профиль и косясь на неё, как батюшка в церкви. – И плачу, и рыдаю!

Крупных мужчин Галина Сорокопудская побаивалась ещё и потому, что у неё был двухгодичный опыт семейной жизни с тяжёлым форвардом из баскетбольной лиги, с тех пор левый глаз у неё потерял двадцать процентов зрения. И спортивный окулист всякий раз крутила носом, подписывая паспорт на очередной матч. Милочка, надо лечиться, говорила она, а лучше родить ребёночка. В спорте каждый пропущенный год, это минус десять процентов успеха. И Галина Сорокопудская, когда развелась, вздохнула с облегчением. С тех пор она не могла себе позволить подобных ошибок. А когда на её пути возник знойный красавец Самсон Воропаев, похожий на Леонардо Ди Каприо, ростов всего лишь метр девяносто пять, не раздумывая выскочила за него замуж, хотя потом и сожалела. Самсон Воропаев, конечно же, её не бил, но, как всякий дешёвый неврастеник, был склонен к сценам, и она, наученная опытом, терпела, вот только не беременела. И жизнь её приобрела характер вялотекущей реки с унылыми берегами. Лишь волейбол выручал, да лёгкие подружки по спорту, с которыми можно было почирикать про жизнь. С тех пор Галина Сорокопудская считала себя женщиной без особых привязанностей. Так было легче выжить в этом сумасшедшем мире.

– У него были деньги, чтобы сбежать? – по-свойски спросил Павел Крахоборов, удобно усаживаясь в кресло, мол, можете не говорить, я и так догадался; вроде как он всё-всё понимал, но не торопился высказываться.

– И вы туда же! – воскликнула Галина Сорокопудская, вспомнив, что почти то же самое выспрашивал у неё Мирон Прибавкин.

– Ох! Ох! Ох! – укорил её Павел Крахоборов, смешно скорчив морду добродушного животного.

– Скрывать не буду… – нахмурилась Галина Сорокопудская, – он пять лет вёл четыре канала и легко мог утаить от меня какие-то суммы или даже счёта в банках. Он не ангел!

– И?.. – иронично склонил голову Павел Крахоборов, как собака, учуявшая запах пирожка с печёнкой.

– И главное… – задумчиво сказала Галина Сорокопудская, – чего у него не было – это повода уйти, – уверенно сжала она губы. – Разве что… – подумала она вслух, глядя сквозь Павла Крахоборова.

– Что «разве что»? – напрягся он, как после удара левой в печень, когда ты считаешь раз… два… а на «три», она сжимается в комок боли, и всё, и конец боя, и ты лежишь и ждёшь, когда тебя отпустит, чтобы уползти в свой угол.

– Разве что… кто-то из его клиенток клюнул на его деньги?.. – цинично подумала она вслух. – Охотниц, знаете ли, много… Но… Самсон всегда трезво смотрел на жизнь… – она что-то вспомнила, улыбнулась, – и говорил мне: «Ни одна! Подчёркиваю, ни одна женщина, разумеется, кроме тебя, дорогая, не завладеет моим сердцем и моей свободой!»

– Дал тёку?! – очень театрально и очень удивлённо возвёл брови Павел Крахоборов, и его большое лицо даже стало жалостливым, как к собаке на цепи, – а сколько ему лет?..

– Самсону?.. – вслух подумала Галина Сорокопудская, – двадцать шесть… нет, двадцать седьмой… – твёрдо добавила она, словно очнувшись от грёз.

Она по привычке хотела назвать мужа Соней, так, как называла его сентиментально дома, но язык не повернулся.

– И плачу, и рыдаю! – воскликнул Павел Крахоборов и трезво рассудил: – Взрослый мальчик, но не по возрасту умён, значит… прозревший… – В его голосе прозвучала нотка превосходства мужчины экстракласса абсолютно над всеми женщинами. – Обычно так мыслят после сорока пяти. Неужели ему всё надоело в этом мире? – И оценивающе взглянул на Галину Сорокопудскую, как на волнительную, грандиозную статую, которой просто так не изменил бы ни за какие коврижки.

Галина Сорокопудская всё поняла и покраснела. На неё часто так глядели, и она привыкла, хотя в далёкой юности в таких случаях всегда съёживалась и пряталась, как улитка в раковину, но с тех пор своим привычкам не изменила, просто перестала реагировать, правда, не сейчас.

– Мы… – овладела она собой, – эту тему не обсуждали, однако у нас были большие планы на осень… – сообщила она мужественно, опуская тот факт, что они конечно же собирались в Турцию на бархатный сезон, хотя Турция ещё не открыла границу из-за коронавируса, но у них была возможность лететь на частном самолёте, а договориться с авиакомпанией – это всего лишь вопрос денег.

– Ага… – вопросительно к самому себе открыл рот Павел Крахоборов и тоже, как Мирон Прибавкин, взялся за свой неладный утячий нос.

Думал он минуты три. Галина Сорокопудская успела оглядеть его весьма скромный кабинетик, окно и мальчишек на улице, которые мучили кошку. Дело кончилось тем, что кошка изловчилась и капитально расцарапала физиономию одному из них.

– Так… – наконец произнёс Павел Крахоборов, бросив теребить свой утячий нос, – дело это сложное… и запутанное… – потряс он в прозрении огромной рукой. – Поверьте моему опыту, никто не исчезает просто так. Обычно это происходит по нескольким причинам. Главная из них – финансовые проблемы, долги, кредиты, тотализатор, карты и уголовные истории, но так, как у вас!.. – ей показалось, что он подмигнул ей, – я встречаю впервые. Сейчас мы составим договорчик, вы заплатите мне аванс пятьдесят тысяч «евриков», и я сейчас же начинаю расследование!

Галина Сорокопудская крайне удивилась тому, что Павел Крахоборов знает о существовании у неё «евро», но вспомнила, что Мирон Прибавкин работает с ним в тандеме, достала из сумки пять пачек «евро» и небрежным жестом положила на стол.

– Если я или Мирон Прибавкин найдём вашего мужа, вы заплатите ещё столько же, – предупредил Павел Крахоборов.

Естественно, он не сообщил ей, что авансом он делится с Мироном Прибавкиным, хотя это и не было мировой тайной.

– Договорились, – нервно ответила Галина Сорокопудская, и подмахнула договор.

***

Павел Крахоборов был старшим братом Мирона Прибавкина, только отцы у них были разные: у Павла – профессиональный юрист, у Мирона – любитель водопроводчик.

Был он не похож на Мирона Прибавкина ещё и по одной огромнейшей причине: в детстве он переболел свинкой, внутри него что-то сломалось, и Павел Крахоборов стал расти не по дням, а по часам, и к пятнадцати годам вымахал громилой из подворотни с грабарками вместо рук, и путь у него был один – в боксёры или в грабители, в общем, куда-то туда. При всём при этом отец, который был известным юристом в Иркутске, заставил его почти что силком закончить юридический факультет МГУ. Он сказал: «Это твоя подушка безопасности», и как в воду глядел. Так Павел Крахоборов попал в Москву и в ней же застрял.

Но вначале был спорт. Его карьера сразу по накатанной пошла в гору, к двадцати годам он завоевал все международные титулы, которые только можно было завоевать, и попробовал себя во всех видах единоборства, в которых можно было себя проявить, пока в девятнадцатом в Москве его не завалил в боях без правил в буквальном смысле слова обычный карапет, человек ростом всего сто семьдесят пять сантиметров. Для этого ему не понадобилось даже махать руками. Когда прозвучал гонг, Павел Крахоборов самоуверенно пошёл вперёд, ударил прямым в голову, глупейшим образом провалился, его противник подхватил его на колени, не давая коснуться ринга, жёстко уронил на верхнюю часть спину. От удара Павел Крахоборов потерял сознание и провалялся в больнице два месяца. У него был компенсационный перелом позвоночника и разрыв лёгких. Как ему объяснили врачи, он ещё легко отделался: кости срослись, лёгкие восстановились. «Но ещё одна такая травма и вы станете инвалидом, если хотите дожить хотя бы до семидесяти, спорт надо бросить».

Павел Крахоборов подумал, подумал и так и сделал. Вопрос заключался только в том, чем заниматься: тренерская работа ему не нравилась, он был сыт спортом по горло и решил вернуться к юриспруденции, недаром же он околачивался в университете четыре года. Но стоять в очереди за адвокатским удостоверением было лень, и он на пару с Мироном Прибавкиным, средним братцем, учредил частное бюро сыска.

Он позвонил Мирону Прибавкину:

– Чего делать-то?..

– Узнай, кто из братвы приходил к Самсону Воропаеву и, похоже, напугал его, а может, и того хуже?.. – предположил Мирон Прибавкин, назидательно выпучив глаза, глядя на портрет президента.

Павел Крахоборов поковырялся ногтём в ухе и с укором сказал:

– И плачу, и рыдаю! Ты что наших не знаешь? Не-а… так дела теперь не делаются, не те времена…

– Откуда ты знаешь, какое сейчас времена? – с пренебрежением к старшему брату спросил Мирон Прибавкин и подумал о коронавирусе, который смешал все карты во всех слоях общества. – Времена меняются, люди – тоже.

Снобизм его по отношению к Павлу Крахоборову проистекал из того, что их мать в своё время поставила на Павле крест, донимая его со школы одной и той же фразой: «У тебя, дурака, одна дорога в дворники. Больше ты ни на что не способен!» И у бедняги Павла Крахоборова развился комплекс неполноценности, из которого он выкарабкался с превеликими потерями. Каждый раз, когда он укладывал противника на помосте ринга, он мысленно спорил с мамой и доказывал ей свою значимость: «Вот, мама, какой я, а ты не верила!» Вот этот комплекс подспудно и эксплуатировал Мирон Прибавкин, не давая брату почувствовать себя старшим. Он даже как учредитель бюро сыска забирал себе пятьдесят процентов плюс рубль, поскольку Павел Крахоборов идей не приносил, а был чистой воды исполнителем, хотя и с огромными, как чайник, кулаками.

– Хорошо… – отступил Павел Крахоборов, – я узнаю. Что с ними сделать?

– Просто узнай… – захихикал в трубку Мирон Прибавкин. – Убивать не надо…

– Иди ты к чёрту… – вяло отреагировал Павел Крахоборов, сообразив, что Мирон Прибавкин тонко издевается. – Ещё одна такая шуточка, и я лишу тебя удовольствия слышать нежный шелест валюты, которая называется «еврики», – пообещал он.

– Ладно, ладно, – пошёл на попятную Мирон Прибавкин, – вечером заскочу, – пообещал он.

И Павел Крахоборов самодовольно ухмыльнулся, вышел из конторы, сел в старенькие «жигули» и отправиться к Альберту Вельботову по кличке Ялик, который держал в районе Белорусского вокзала боксёрский клуб.

Надо ли говорить, что старенькие «жигули» тоже были формой маскировки.

Альберт Вельботов сидел на втором этаже в тренерской спортивного клуба «Клинч», наблюдал за боем на ринге и пил горькую настойку на полыни. Пить он начал давно, ещё до коронавируса, ну а потом – сам бог велел, потому как доходы клуба упали в три раза, и конца-края этому не было видно, а тут ещё новые штаммы прямо на бедную спортивную головушку.

– Твои архаровцы на вольные хлеба не ходят?.. – просил вместо приветствия Павел Крахоборов и уселся на жалобно скрипнувший стул.

– Ты чо?.. – Альберт Вельботов протянул ему руку, похожую на куриную лапку. – У нас дисциплина! – и показал на зал, где десятка полтора человек сражались с мешками не на жизнь, а на смерть. На ринге же бодались двое.

Павел Крахоборов тоже посмотрел: тот, что в красных перчатках, пропустил удар правой сбоку и замотал головой, как бык, но тот, кто в синих, добивать не стал, а опасливо, хоть и с готовностью прикончить, отступил в угол, мол, вались сам, недоделок.

Недоделок, судя по виду, был «кормушкой» и таких ударов получать не должен был ни в коем случае, не привык он к ним, и мог возмутиться. Такие «кормушки» берегли и носили на руках тем более, что по нынешним временам они были на вес золота, их доили с умом и аккуратно, чтобы заметно не было.

– Знаю я вашу дисциплину, – покривился Павел Крахоборов многозначительно.

– Не понял?.. – повернулся к нему Альберт Вельботов, маленький, вертлявый, как паучок, даже Гога Ноз мог прищёлкнуть его одним щелчком. – Предъява есть?.. – спросил он визгливо, полагая, что именно таким его должны все бояться.

Был он помятым, словно после стиральной машинки, с лицом и черепом цвета кирпича, меченый шрамами, как последний забияка с окраины, однако из-за веса петуха, в котором пребывал со дня рождения, был абсолютно не опасен даже для мышей, которые жили под полом спортзала.

– А то… – многозначительно пробасил Павел Крахоборов. – И плачу, и рыдаю!

– Говори конкретней! – заглянул Альберт Вельботов в глаза Павлу Крахоборову и понял, что ничего хорошего там нет, одна предначертанность к исходящему сальдо, а это было плохо, очень плохо. Знал Альберт Вельботов кое-что и о частном бюро сыска, и о брате Крахоборова с большими возможностями, и забеспокоился: «Чего припёрся?..» Зажали со всех сторон, подумал он с тоской, которая донимала его последние полгода, и не знал, то ли закрывать клуб, букмекерскую контору «Фаэтон» и бежать на юг, где у него был скромный домик-гостиница на побережье, то ли оставаться в горькой Москве на свою голову и ждать лучших времён.

– На днях к этому человеку… – Павел Крахоборов показал фотографию Самсона Воропаева, – приходили твои люди, больше некому.

– Не может быть! – не поверил Альберт Вельботов, вспомнив, что не ранее, как неделю назад, промыл мозги всей бригаде: «Вы здесь, как за каменной стеной! А высунетесь, вам крындец! И никто не поможет! Терпите! Я тоже терплю!» Подозревал он, что кое-кто, не выдержав безденежья, начал заниматься рэкетирством и, как всегда, от большого ума побежал по своему же району, и вместо Павла Крахоборова могла прийти полиция, тогда разговор будет коротким: клуб могут прихлопнуть, а вольное общество стрелков разогнать к едрене-фене. Может, и к лучшему, подумал он, может, я тогда на что-нибудь решусь; и по громкой связи вызвал того, кто был в синих перчатках, и ещё одного, дружка его, средневеса, Гогу Ноза.

Гога Ноз по кличке «быстрые кулаки» и Чомба из-за сплющенного носа и свёрнутыми в трубочку ушами был покладистым молодым грузином, но на всякий пожарный называл себя молодым армянином, чтобы национальный вопрос не педалировали, и чтобы к нему молодому армянину, очередь из желающих подраться дюже большой не выстраивалась.

– Зачем же ты его бьёшь, он нам деньги платит?.. – спросил Альберт Вельботов узкогрудого, мосластого громилу с длинными, как у неандертальца, руками.

– Альберт Симович, так-х… подвернулся же… – прогундосил громила и обиженно стащил с головы шлем.

И Павел Крахоборов узнал в нём Сеню Бабакару по кличке Крошка, полутяжа, с которым начинали очень давно, в глубокой юности, только тогда Сена Бабакаров имел шикарную молдавскую шевелюру, а сейчас был лыс как колено. За эти годы он так и не вышел за пределы Москвы и, похоже, если и собирался съехать из неё, то разве что на кладбище.

– А ты чего?.. – посмотрел на Гогу Ноза Альберт Вельботов, мол, тебя только не хватало.

– Я не ничего, ара джан… – обиженно заморгал Гога Ноз, – я для спарринга… – покривился он, явно говоря: я не главный, главный – Сеня, я маленький человек, вовсе не грузин, а благородный армянин, с меня взятки гладки.

У Гоги Ноза были круглые карие глаза, смотрящие на мир, в отличие от стопроцентного москвича Сени Бабакару, беззлобно и доверчиво.

Альберт Вельботов махнул на него рукой: потерянное звено эволюции, чего с них возьмёшь?

– Вы к этому человеку ходили? – показал им фотографию Альберт Вельботов.

– Не-а… – не очень уверенно открестился Гога Ноз: то ли «нет», то ли «да».

И Павел Крахоборов понял, что всё-таки ходили, только признаваться боятся.

– А ты?.. – с пренебрежением в голосе спросил Альберт Вельботов у Сени Бабакару.

– Если бы мы ходили… – небрежно пробасил Сеня Бабакару, – стали бы мы здесь грушу изображать?! – И отвернулся в знак презрения, открыв для удара самое уязвимое место – кончик челюсти.

– Но… но… – веско сказал Альберт Вельботов, и это выглядело почти комично, если учитывать его вес и вес Сени Бабакару. – Я тебе клиентов подкидываю, а ты на клуб кладешь?! – загремел он, как железная крыша под ногами.

– Альберт Симович! – испугался лысый Сеня Бабакару. – Я на клуб не кладу! Вы что?! Поклёп стопроцентный!

– Так вы ходили или не ходили? – повысил голос петуха Альберт Вельботов.

– Конечно, нет! – убеждённо отвёл глаза Гога Ноз, и тоскливо поскрёб подбородок в недельной щетине.

Насколько у него были «быстрые кулаки», настолько же быстро он перегорал и испытывал упадок сил.

– А вы знаете, что он после вашего визита пропал? – очень коварно спросил Павел Крахоборов густым баритоном оперного певца, и даже не повысил голоса, но и этого было достаточно, чтобы определить, кто здесь главный.

Они посмотрели на него, будто увидели впервые: Гога Ноз – с очередным испугом, Сеня Бабакару – зло и с прищуром.

– Не может быть! – встрепенулся Сеня Бабакару и… выругался матом, потому что понял, что выдал себя с головой.

И тут выяснилось, что Самсон Воропаев нанял их за весьма скромную сумму разобраться с одним блогером.

– Каким ещё «блогером»? – крайне удивился Павел Крахоборов. Он даже не рассматривал такую версию. И очень возмутился. – И плачу, и рыдаю! У вас для этого мозгов не хватит, даже у обоих вместе взятых!

– А ты, Халк, зелень американская, в наши дела не лезь! – расхрабрился Сеня Бабакару. – У нас свой огород, у тебя – свой!

Павел Крахоборов хоть и сидел на весьма хрупком стуле, но всё равно дотянулся, и стул под ним не развалился, а Сеня Бабакару, хотя и был большим и тяжелым, против Павла Крахоборова не тянул, и тут же улетел в самый дальний угол, потому что Павел Крахоборов достал его челюсть, играючись, одной левой, да так быстро, словно молния сверкнула.

Назвав Павла Крахоборова Халком, Сеня Бабакару дал понять, что тоже помнит прошлое с гнильцом и даже то, как в семнадцатом Павел Крахоборов бежал без задних ног из Америки, забыв в гостинице личные тапочки. Дело было так. В Атлантик-Сити он, никому не известный боец из России, которого привезли для показного избиения как фигуру большого размера в прямом смысле слова, неожиданно и самовольно, в нарушении всех договорённостей, в октагоне, уже в первом раунде ушёл от борьбы и уложил многократного чемпиона ММА Пола Клена, причём в чистую, двумя прямыми, аккуратными ударами в верхний ярус. Пола Клена унесли на носилках со сломанной челюстью и выбитой ключицей, а Павла Крахоборова после ещё двух не менее престижных боёв, в которых он неожиданно, но досрочно быстро одержал победу, стали уговаривать остаться в США и сделать грандиозную спортивную карьеру. Он сделался сенсацией и вдруг стал котировался выше Макса Пантеры, Виктора Лягушкина, Бесика Кочалидзе и Зенона Герсонского вместе взятых. Его несдержанно хвалили, в надежде, что у него кругом пойдёт голова, носили на руках и предлагали большие деньги, но в руки не давали. Деньги, видно, предлагали и его американскому тренеру, Муру Стивенсону, потому что тот вдруг от имени Павла Крахоборова сделал заявление, мол, мой боксёр согласен бежать из России по причине политического инакомыслия, но ему нужны гарантии, что его не выдадут назад, в дикую Россию! Павел Крахоборов, который до мозга костей был патриотом родины и любил Москву, не меньше, чем Мур Стивенсон – свой Нью-Йорк, такой наглости не перенёс и в горячности прямо в гостиничном номере слегка помял тренера и сломал ему правую руку, чтобы потом без оглядки бежать куда глаза глядят. Пока Мур пребывал в глубоком нокауте, пока приходил в себя, пока искал зубной протез, пока звонил в полицию, пока Павла Крахоборова объявили в розыск, пока то да сё, он успел добраться до аэропорта и сесть в первый же самолёт до Ростова-на-Дону. Уже над территорией России экипажу пришло сообщение о преступнике, находящемся на борту, и приказали вернуться или хотя бы сесть в братской до мозга костей бандеровской Украине. Но топлива было в обрез, и самолёт всё же приземлился в Ростове. Павла Крахоборова пытались удержать силой, в потасовке он сломал нос командиру корабля и пересчитал зубы второму пилоту, пробился сквозь груду тел, ударом ноги вышиб дверь и выпрыгнул на лётное поле. Естественно, Америке его не отдали, хотя скандал вышел грандиозный, и Павел Крахоборов на короткое время стал героем страны и бандитского полусвета.

Альберт Вельботов с любопытством посмотрел на Сеню Бабакару, который, пребывая в полубессознательном состоянии, копошился, как щенок, среди старых перчаток и бинтов, и в воспитательных целях вылил на него остатки чая из кружки.

Сеня Бабакару потрогал челюсть и сказал обиженно, размазывая по лицу чаинки:

– Альберт Симович, а чего он дерётся?!

– Хамить не надо, Сеня, – веско укорил его Альберт Вельботов.

– Чуть что, сразу по морде… – Сеня Бабакару сел, однако подальше от Павла Крахоборова.

Но Альберт Вельботов не смог бы так долго держать клуб, если бы, как флюгер, не угадывал, куда дует ветер.

– Я же тебя просил… – для пущей убедительности взмахнул он куриными лапками, – я тебя просил, как человека… я за тебя поручился, мол, у меня есть чемпион… они на это клюют… на тебя можно равняться, а ты меня подставляешь!

– Сколько вы там поручились, Альберт Симович?.. – как провинившийся школьник, опустил голову Сеня Бабакару по кличке Крошка. – А у меня семья…

– Нет у тебя семьи, не ври! – оборвал его Альберт Вельботов и в знак презрения крутанул своей цыплячьей головой цвета кирпича.

– Я женился… – обречённо вздохнул Сеня Бабакару и сплюнул в угол кровавую слюну.

– Значит, дурак! – со знанием дела заявил Альберт Вельботов, основываясь на личном опыте.

– Это точно, – безропотно прогундосил Сеня Бабакару, трогая свою челюсть. – Выбил же! – сказал он, нагло глядя на Павла Крахоборов.

– Ещё получишь, если окажется, что вы замешаны в исчезновении Самсона Воропаева, – весело пообещал Павел Крахоборов и показал кулак размером с чайник.

– Да мы его пальцем не трогали! – возмутился Сеня Бабакару. – Альберт Симович! – Скажите ему!

– Сам виноват! – среагировал Альберт Вельботов, которому было выгодно настращать свою команду до синих веников.

– Когда вы к нему ходили? – спросил Павел Крахоборов своим неповторимым штробасом.

– Я не помню… – нарочно тупо прогундосил Сеня Бабакару.

Было видно, что он принципиально не собирается общаться с обидчиком, но побаивается его огромных кулаков.

– Когда?! – с угрозой и своим супер-грозным штробасом спросил Павел Крахоборов у Гоги Ноза, о котором за разговором все забыли.

– Три дня назад, батоно! – с готовностью сообщил Гога Ноз и потупился, колени у него слегка подрагивали от рыка Павла Крахоборова. – Скажи им, ара джан Сеня… – попросил Гога Ноз. – Всё равно не отстанут…

Но Сеня Бабакару только надул щёки. И Павел Крахоборов понял, в чём дело: Альберт Вельботов мог потребовать с них части аванса в качестве крыши своего спортивного заведения. Но уточнять этот вопрос не стал, пусть сами разбираются.

– Может, вас перекупили? – иезуитски тонко поиздевался он. – А вы вернулись и убили Самсона Воропаева? Куда тогда тело спрятали, изверги?

– Да никто нас не перекупал! – снова обиделся Сеня Бабакару, давай понять, что они своё дело знают. – А тело никуда не прятали…

– Били или не били?! – ещё сильнее надавил Павел Крахоборов и посмотрел сурово, как господь Бог на Иуду.

– Били! – чересчур поспешно закивал головой Гога Ноз, ему вдруг стало страшно за друга, который нарывался на повторное знакомство с быстрыми кулаками Павла Крахоборова. – Чуть-чуть били… – и примирительно показал на пальцах, сколько.

– Поздравляю, – снова весело сказал Альберт Вельботов, подозревая, что Сеня Бабакару и Гога Ноз пытаются его разжалобить, чтобы он вступился за них. – Но раз накосячили, будете помогать ему… – кивнул он на Павла Крахоборова.

– А кто нас заставит?.. – невинно спросил Сеня Бабакару и, как припадочный, закатил левый глаз.

– Я… – многозначительно заверил его Павел Крахоборов. – Не хочешь, пойдёшь в тюрьму за мордобой вне клуба.

– Ладно… ладно… – поспешно сказал Гога Ноз, толкая ногой Сеню Бабакару, – я согласен…

– И я тоже… – наконец сдался Сеня Бабакару. – Лучше так, чем парашу нюхать…

Оказалось, что таинственного блогер на ресурсе «Руна Плюс» звали Евсеем Слюнтяевым.

***

В тот же самый момент Мирон Прибавкин прибыл по адресу «Бумажный проезд», 21 и вошёл в здание «А», с форсом показал охраннику удостоверение, а в «справке» узнал, что фирма Самсона Воропаева называется «Барс и Марго» и что она находится на тринадцатом этаже, офис номер 1331.

Мирон Прибавкин подумал, что надо узнать у Галины Сорокопудской, что значит «Марго»?

Он поднялся на лифте и среди полупустых офисов, павших жертвой коровьего вируса, легко нашёл «свой» под номером 1331. Офис состоял из трёх комнат. В передней сидела секретарша Жанна Дулерайн (так было написано на её бейджике), похожая на тиковое дерево, с кожей золотистого цвета и жёсткой конструкции извечного «шейпига». «Я по барам не шляюсь, – было написано у неё на лбу, – я занимаюсь спортом! Моё тело – это мой Бог!»

Мирон Прибавкин показал удостоверение, чем абсолютно не удивил девицу, казалось, что на исходе пандемии коронавируса, она готова и не к таким служебным потрясениям, и спросил:

– Где ваш шеф?

– Он сегодня не вышел, мы сами удивлены, – пожала тиковыми плечами секретарша, всеми фибрами души презирая не только его фамильный утячий нос и простецкий школьный чубчик, но и раскосые азиатские глазки заодно, ибо любила широкоплечих и длинноногих мужчин типа актёра Дюжева.

Мирон Прибавкин неожиданно для себя покраснел, ему было стыдно за свою непрезентабельную внешность, которую подарили ему родители и которую не мог исправить даже строгий мундир. И чтобы скрыть конфуз, с металлическими нотками в голосе спросил:

– А кто ещё «мы»?

Мирон Прибавкин умел в нужных ситуациях напускать на себя официальный вид. Обычно это действовало безотказно, как лязг затвора АК.

– Наша бухгалтер, пожалуйте, – секретарша с тиковыми плечами сделала вид, что ничего не поняла, и показала на дверь направо.

Ага, злодейски решил Павел Крахоборов, сейчас я разворошу ваше осиное гнездо, имея в виду, что ларчик просто открывается для таких маститых следователей, как он.

Но бухгалтер, Вероника Иридиевна, к его удивлению, оказалась женщиной в возрасте увядания: чрезвычайно созревший вдовий горбик, поджатые губы, степенная и в высшей мере флегматичная от природы вещей. Умиротворённость просто-таки проистекало от неё и от её вязания сиреневой женской кофты. Спицы так и мелькали, и завораживали взгляд.

Она предложила присесть, чай или кофе на выбор, и Мирон Прибавкин, который остался без обеда, с удовольствием употребил три огромных жёлтые чашки крепчайшего чая, закусив его домашним печеньем. Во время этой приятной манипуляции он услышал следующее.

– Дела фирмы «Барс и Марго» идут как нельзя лучше. Мы на подъёме, – уверила его Вероника Иридиевна. – Мы легко пережили коронавирус за счёт подписчиков и выбывших конкурентов! На наше счастье, их число у нас увеличилось на пятнадцать процентов. Да! – сделал она, делая мягкую, но многозначительную паузу. – Мы даже не успеваем переварить необходимые объемы информации, чтобы разместить всю предлагаемую нам рекламу. К нам очередь на два года вперёд. Я даже скажу вам больше, наша арендная плата упала на десять процентов. Народа-то нет, он ещё сомневается в коронавирусе.

– За счёт чего такой ажиотаж? – удивился Мирон Прибавкин, с удовольствием лакомясь дивным домашним печеньем с запахом корицы.

Его жена Зинка с кошачьими коготками ничего такого не пекла, а делала извращенные драники на воде, в которые совала что ни попадя, так что Мирон Прибавкин порой давился с отвращением, но противоречить боялся из-за скандалов и скалки, которая всегда была у неё под рукой.

– А у нас подписчиком почти три с половиной миллионов! – со значением посмотрела на него Вероника Иридиевна. – Самсон Капитонович очень много сил прикладывает! – и она важно подняла палец. – Три с половиной! – словно молилась на эту цифру. – Это не фунт изюма!

– Так уж много? – хитро поинтересовался Мирон Прибавкин.

Во время разговора он безуспешно искал хоть малейшую зацепочку, чтобы тут же раскрыть преступление, и бежать за орденом на арест, но не находил и всё больше и больше впадал в недоумение: где же зацепка преступления? Профессиональное чутьё ему подсказывало, что она рядом и что он просто не видит очевидного.

– Очень! – принялась уверять его Вероника Иридиевна. – Очень! Чтобы набрать такую аудиторию, нужен особый талант, я бы сказала, способность улавливать общественное мнение огромной массы людей. Только Самсон Капитонович этим обладает! Только он! – добавила она убеждённо.

– Ну и куда он мог деться? – в тон ей напрямую спросил Мирон Прибавкин, невинно потягивая чай из большой жёлтой чашки и щурясь от крепкого запаха трав.

– Я не знаю, – почему-то шёпотом призналась Вероника Иридиевна, откладывая вязание и подливая Мирону Прибавкину чаю, – такого ещё не было. Я ни разу на протяжении всей службы не видела, чтобы он опаздывал или вообще не являлся на работу. Всегда подтянут и готов к сражению. Даже коровий вирус на нём не отразился. Обратили внимание, сколько у нас на этаже пустых офисов? Вот, одни мы не сдались. Я, между прочим, прививку одна из первой в Москве сделала! И всё по его приказу! – Она оглянулась себе за спину.

Действительно, на самом видном и почётном месте висел портрет Самсона Воропаева, очень похожего на Леонардо Ди Каприо, с модным «бобриком» и с твёрдым, уверенным взглядом глубоких синих глаз. Мирон Прибавкин невольно подумал: «Ух ты!» Но это ещё не значит, что он перешёл в разряд безвестно отсутствующих. Это ещё надо доказать!

– А вчера во сколько он ушёл? – бархатным голосом увильнул от коронавирусных банальностей Мирон Прибавкин, ибо такими банальностями была полна вся Москва и ещё десяток городов в окрестностях.

– Понятия не имею, – добродушно ответила Вероника Иридиевна, опуская очки на нос и снова принимаясь вязать, – он ещё сидел в кабинете. И Жанночка тоже ушла, у неё в девятнадцать тренировка.

– А Самсон Капитонович остался? – ещё раз уточнил Мирон Прибавкин, косясь на портрет.

– Да, я заглянула, он работал. Я сказала, до свидания. И ушла домой. Всё, как обычно, – недоумённо подала она плечами.

– Ну… а может быть… – начал издалека Мирон Прибавкин, – у него появилась женщина?.. – задал он коварный вопрос, рассчитанный на простачка.

– Что вы! Что вы! – яростно замахала спицами Вероника Иридиевна. – Сюда как-то заглянула его жена. Так я вам скажу, лучшей красавицы во всей Москве нет: высокая, стройная и очень спортивная. Самсон Капитонович за ней, как за каменной стеной. Он такой домашний и не приспособленный к жизни, – умилилась она честно и преданно, как лягушка со стрелой перед Иваном.

При упоминании о Галине Сорокопудской у Мирона Прибавкина потекли слюни. Он вспомнил, как целовался с ней в самом сильном чувстве вожделения, и незаметно вытянул ноги, чтобы ослабить напряжение.

– А Жанна?.. – мотнул он головой, чтобы отбросить искусительские мысли.

– Жанна?! – Вероника Иридиевна с возмущением посмотрела на него поверх очком, – она не его поля ягода! Нужны ему эти девки!

Странно, подумал Мирон Прибавкин, и впал в недоумение, невольно доверяя суждениям Вероники Иридиевны на все сто двадцать пять процентов.

– То есть вы ничего не замечали? – переспросил он, не фиксируя в сознании своего вопроса, а думая совсем о другом, о том, что проскочило помимо сознания, но он не понял, что именно.

– Ну-у-у… такого не спрячешь, – доверительно сказала Вероника Иридиевна и сделала скорбное выражение лица.

– Понятно-о-о… Значит, вы духом не знаете и ведать не ведаете?

– Нет, не знаю, – заверила она его. – Я ему звонила с утра. Абонент недоступен.

– А можно посмотреть его кабинет?

– Конечно, можно, – всполошилась Вероника Иридиевна и поискала в столе ключ.

Кабинет Самсона Воропаева был представлен огромной солнечной комнатой с окном во всю стену. Внизу лежал Белорусский вокзал и «Аэроэкспресс». В центре стоял деревянный стол, на столе находился ноутбук. Кроме древнего, венского стула, больше ничего не было.

Как же он работает? – удивился Павел Крахоборов, полагая, что для интеллектуального дела нужно ещё кое-что, хотя бы – диван секретарше.

– А вся нужная информация для работы берётся из Интернета, – словно прочитала его мысли Вероника Иридиевна.

– Отлично… отлично… – рассеянно согласился Мирон Прибавкин. – Я изымаю компьютер в качестве вещественного доказательства. Если он мне не понадобится, я тотчас верну его. И машину внизу тоже забираю. Она будет находиться на территории нашего управления.

– Ваше право, ваше право, – криво согласилась Вероника Иридиевна. – Только бумагу мне напишите.

– Непременно! – Павел Крахоборов ловко накатал протокол изъятия, уже взял под мышку ноутбук, чтобы отбыть восвояси, как Вероника Иридиевна вдруг сказала напоследок:

– Вы знаете… давеча к нему приходили странные люди. Явно не из бизнеса.

– Уголовники?.. – не удивился Мирон Прибавкин.

Чего-то подобного он и ожидал, и фамильный утячий нос у него яростно зачесался, надо ли говорить, что он обладал способностью чуять злоумышленников за версту.

– Может быть… может быть… – поспешно кивнула Вероника Иридиевна. – Но я вам ничего не говорила.

– Вы боитесь? – ещё больше удивился Мирон Прибавкин.

– Знаете… – доверительно призналась Вероника Иридиевна, жуя дужку очков, – хочется встретить старость в уме и здравии.

– Ну и правильно! – неожиданно весело для самого себя кивнул Мирон Прибавкин и окончательно отбыл восвояси.

С беззаботной душой он прыгнул в служебную машину и подумал, что надо проверить записи камер в бизнес-центре, но это завтра, решил он, и полетел на работу. За ним покорно последовал эвакуатор с «порше 911» чёрного цвета за восемь миллионов рублей.

У себя в кабине Мирон Прибавкин, открыл ноутбук, предвкушая, что сейчас наконец легко и естественно разгадает тайну похищения Самсона Воропаева. Но не тут-то было!

Последние полчаса он только и думал, что о похищении. А о чём ещё? – спрашивал он сам себя, бездумно лупая глазами в стенку. На работе всё нормально. Дома нормально. Значит, что?.. Украли! Похитили! В наше время – это элементарно, Ватсон! И он представлял себя этим самым Ватсоном – длинноногим и красивым, на которого заглядываются все без исключения женщины, вышагивающие колоннами следом.

Однако провозившись с ноутбуком до глубокого вечера, ничего не обнаружил. Даже интрижки с Жанной Дулерайн не было: ни фотографий, ни видео, ни переписки. Казалось, Жанна Дулерайн для Самсона Воропаев не существовала. Но так не бывает! Мирон Прибавкин не поверил даже самому себе, вспомнив тиковые плечи, возбуждающие прямо-таки жгучее мужское любопытство в штанах.

Ноутбук был доверху забит разного рода информацией, в том числе и рекламой, и курсами биткойнов. Файлы были аккуратно датированы годами и месяцами. Темы были самые разнообразные, но большинство из них, к удивлению Мирона Прибавкина, привыкшего к текстам, носили видовой характер. И он был удивлён безмерно. Выходило, что новое поколение потребителей информации перестало читать, а больше смотрело картинки и комиксы. Мирон Прибавкин был потрясён: да они ж дебилы, книги не читают, а слушают! Ха-ха! Выходит, думал он, листая файлы и рассматривая фотографии, мир изменился, и что самое интересное, в примитивную сторону, а я и не заметил. Это был финал его жизни, он почувствовал себя глубоким стариком, бронтозавров в мезозойскую эру. У него самого подрастали сынок и дочка, и теперь он не знал, что с ними делать. Революция, думал он, тихая, скромная революция наизнанку. Поколение явно поглупело.

А может, он прозревший? – предположил Мирон Прибавкин о Самсоне Воропаеве, – то есть мужчина, которому перестали нравиться женщины в моральном плане, секс остался, а предмет страсти исчез; и поехал домой, твёрдо помня, что до полнейшего прозрения он сам лично ещё не добрался. Бывает… – снисходительно думал он, летя на крыльях любви: завтра, завтра я увижу её – Галину Сорокопудскую, центровую сборной страны, ах, какая у неё задница!

***

– Так… что это такое?.. – генерал МВД Разин пробежал глазами победную реляцию начальника по центральному округу службы ППС и докладную патруля, мол, так и так, обнимался и даже целовался с терпилой Галиной Сорокопудской, а ещё отобрал полицейскую дубинку. – Во сколько это было?

– Сегодня, в двенадцать тридцать пять, – с готовностью уточнил его заместитель, полковник Амурочкин, стоя по стойке «смирно», как швабра в руках у уборщицы тёти Дуси.

Его модная причёска «цезарь» как нельзя лучше подчеркивало к его мужественному лицу, словно нарочно созданное для подвигов в тихих, уютных кабинетах.

– Не наказуемо, в перерыв, – поморщился генерал Разин.

Генерал Разин не любил своего заместителя. Он напоминал ему самого себя, молодого и наивного, в лучшие годы службы, когда Разин прошёл все мыслимые и немыслимые войны отечества, получал ранения, контузии, себя, любимого, не жалел, а теперь вынужден был доживать свой век в генеральском кресле и разбирать всякую бытовую туфту в компании с явным негодяем, который, как пить дать, метит в его кресло.

– А ещё дубинку отобрал… – напомнил полковник Амурочкин, позволив себе слегка пошевелить бровью.

В отличие от своего начальника, полковник Амурочкин был диванным командиром и дальше Клязмы по форме не выезжал. Причиной этому странному явлению был тесть – генерал-полковник, заместитель министра внутренних дел, который сказал: «Пока я жив, ты нужен в тылу моей дочери!» И полковник Амурочкин естественным образом подчинился.

– Так они, наверное, ею махали? – угрюмо предположил генерал Разин.

– Уточнить? – спросил полковник Амурочкин.

– Уточните! – велел генерал Разин. – Если превысили полномочий, сами знаете, что делать…

– Так точно! – с готовностью щёлкнул каблуками полковник Амурочкин.

– Больше ничего подобного мне не докладывать! Только по существу. Впрочем… – генерал Разин открыл сейф и бросил в его чёрную пасть бумагу. – Пусть полежит до лучших времён. Авось пригодится.

И полковник Амурочкин осторожно оскалился, он, как и его начальник, недолюбливал государственного советника первой юстиции Карабая, который при первом удобном случае вмешивался в дела МВД и мешал плавному течению жизни.

***

Утром Мирон Прибавкин имел честь узнать из сетей, что его честное имя опорочено на сайте «Криминальное досье», в которой юзер, некая Дарья Гнездилова с пафосом, достойного лучшего применения, ставила вопрос ребром: доколе в «Третьем Царстве» будут исчезать люди? И куда смотрит власть? А главное, кому это выгодно? А выгодно, оказалось, всё той же власти. Ну и пошло и поехало со всякими абсурдными выводами, на которые уже никто не реагировал, разве что политотные психопаты.

Откуда и как узнали? – похолодел Мирон Прибавкин, в исступлении откидываясь на спинку кресла. Если начальство пронюхает, мне конец!

Между делом он открыл для себя кое-что новенькое, оказывается, в Москве за год бесследно исчезают ни много ни мало аж пятьдесят тысяч человек, а это аж на сорок с лишним процентов больше, чем до пандемии коронавируса. Было о чём задуматься. Плотность столичного населения оказалась решающим фактором, определяющим частоту заболевания. Фамилия же его упоминалась в связи с тем, что он оказался центральной фигурой расследования в деле Самсона Воропаева. «И вот ещё одна жертва прогресса! – писала Дарья Гнездилова. – Доколе? Доколе это будет продолжаться?! А власти ничего не предпринимают!» Идиотка, подумал Мирон Прибавкин, и решил, что её надо обязательно допросить и припугнуть, если получится, конечно, потому как журналюги – народ тёртый, на пустые угрозы не покупаются.

Он бы так и сидел в тупой задумчивости за компьютером, если бы жена Зинка не велела собираться на работу:

– Вот выгонят, остолопа, кто нас будет кормить?!

Сама Зинка работала в ближайшем супермаркете завскладом пищевой продукции и уходила ни свет ни заря, а возвращалась, когда петухи уже спали. Детьми занималась тёща, к несчастью, живущая рядом, в шаговой доспутности, пятидесятишестилетняя Марфина Дормидонтовна, из-за которой Мирон Прибавкин всё порывался развестись с женой, да за бесконечной спешкой, работой и беспредельной авральщиной элементарно не успевал. И обиды накапливались, как снежный ком. Дело дошло до того, что он их элементарно забывал и пялился на жену с особой злобой, готовый разрядиться в дикой выходке, но даже и та теоретически дикая выходка постепенная стиралась и переходила в повседневную рутинную ненависть. Мать моя женщина! – ругался он, но ничего поделать не мог. Такова была цена столичной жизни.

Мирон Прибавкин покорно оделся, хлебанул чая, и, на ходу засунув бутерброд с колбасой в карман, в прекрасном расположении духа выскочил из дома. Начинался прекрасный летний день, после которого следует принять душ, но Мирон Прибавкин не спешил в управление. Накануне он сказал, что задержится до обеда по служебной надобности, а сам поехал в автосалон «Кунцево» и тихо, скромно купил недорогой, но солидный, за миллион с небольшим, УАЗ «Патриот» «максимум» белого цвета, с кожаным салоном и системой дистанционного слежения, а также приобрёл номера, полис ОСАГО по онлайн и зарегистрировался. Потом знакомый жиган Луценко, которого Мирон Прибавкин когда-то отмазал за мелкие уголовный проступок, выдал ему автомобильный номер, и Мирон Прибавкин был счастлив второй раз в жизни, первый раз был счастлив, когда по глупости женился на Зинке. Увы, те времена канули в вечность, осталась лишь горечь воспоминаний.

К обеду он подкатил в редакцию «Голь и Город» в новенькой, сверкающей лаком «патриоте» и вполне уместно, даже лихо припарковался, не задев ни соседей, ни бордюр, сказалась подзабытая практика на отцовской машине, которую он три года назад вдребезги разбил на Самотечной.

Главный редактор Владимир Иванович Пузаков, несмотря на летнюю духоту, тепло одетый, в респираторе «3М» и защитных очках, делающими его похожим на аквалангиста на дне пруда, ещё и в платяных белых перчатках от прокаженного, сообщил следующее:

– У меня, знаете ли… почки… – прохрипел он для понимания, – всякие прививки категорически запрещены… Мне обещали их поменять, то есть почки, – объяснил он, морщась за стёклами очков, – да пандемия всё испортила, будь она неладно!

– Я не по этому поводу, – пользуясь моментом, строго посмотрел на него Мирон Прибавкин. – Мы знаем, что вы хроник, и следим за ситуацией. Меня интересует Дарья Гнездилова, журналистка-блогер, «Криминальное досье».

– Есть такая… – надтреснуто-перепуганным голосом сообщил Пузаков. – Что она натворила? Если что-то серьёзное, мы от неё избавимся. Она мне самому надоела хуже пареной репы.

– Мне просто надо с ней поговорить в рамках расследования пропажи людей! – сдержанно ответил Мирон Прибавкин, дабы не раскрывать секретов дела.

– А-а-а… – радостно оскалился респиратором Пузаков. – Я лично одобрил этот материал. Животрепещущая тема! – И вызвал Гнездилову.

Гнездилова оказалась тёмно-рыжая лошадкой, выше Мирона Прибавкина на целую голову, с густой вишнёвой чёлкой, крепко скроенная, жёсткая в оборотах и неустрашимая, словно промышленная бетономешалка.

– Я ничего не знаю, – безапелляционно заявила она в присутствии главного редактора Пузакова, перекатывая во рту жвачку справа налево и слева направо. – Источника информации я не обязана раскрывать!

– Даже в рамках уголовного дела? – ехидно спросил Мирон Прибавкин, давая понять, что он видел таких упрямиц толпами каждый день по сто тысяч раз и всех перегибает через колено с помощью триста восьмой статьи УК РФ.

– Даже в рамках! – подтвердила лошадка Гнездилова, едва не надув шарик из жвачки, который должен был лопнуть на глазах изумлённого главный редактор Пузакова.

– Гнездилова! – глухо из-под респиратора одёрнул её главный редактор Пузаков. – Смотри мне! – и зашёлся в тяжёлом кашле.

– Пойдемте-ка прогуляемся на улицу, – миролюбиво сказал Мирон Прибавкин, беря её под руку и подмигивая главному редактору Пузакову, который покраснел по респиратором, как рак в кипятке.

Мирон Прибавкин ожидал, что лошадка Гнездилова встанет на дыбы, и всё такое прочее не менее горячее, и её придётся вызывать повесткой, но неожиданно она согласилась, и Мирон Прибавкин имел счастье до самого лифта лицезреть её чрезвычайно крепкие ноги, затянутые в чёрные колготки, на высоких моднячих каблуках прозрачного цвета.

Они вышли, свернули в сквер и сели на лавочку.

– Не хотите мне ничего добавить? – со всё той же холодной ленцой, которая выработалась годами ретивой службы и от которой у многих подозреваемых в зависимости от пола развивался или цистит, или простатит, спросил Мирон Прибавкин и прищурил и без того узкие нанайские глазки.

– Нет! Я уже всё сказала! – отрезала лошадка Гнездилова и высокомерно тряхнула вишневой чёлкой.

– Дело в том… – со значительной паузой объяснил Мирон Прибавкин, – что пропал человек, возбуждено уголовное дело, вы свидетель, если будете упираться, я вас вызову повесткой и предъявлю обвинение по статье триста восемь, отказ от дачи показаний, а это три года, между прочим. А если покопаться, то ещё что-нибудь наскребём. Оно вам надо?..

На самом деле, Мирон Прибавкин пугал, статья триста восемь не была «рабочей» и подразумевала всего лишь денежный штраф.

– Я не знала… – вдруг уступила лошадка Гнездилова и, казалось, сделалась меньше ростом, а Мирон Прибавкин, наоборот, вырос. – Я согласна…

– Говорите, кто вам рассказал о Самсоне Воропаеве? – потребовал Мирон Прибавкин, не упуская момента.

– Дайте слово, что у того человека не будут неприятности! – на последнем упрямстве не уступила лошадка Гнездилова.

Мирон Прибавкин в саркастически скривил губы. Дарья Гнездилова умоляюще посмотрела на него и сжала девичьи кулачки.

– Запросто! Даю! – спровоцировал он её по застарелой, как подагра, следовательской привычке, куда вложил чуть-чуть от Луи де Фюнеса, чуть-чуть от Жан-Поля Бельмондо и даже чуть-чуть от Пьера Ришара, чем страшно поразил Дарью Гнездилову, которая, в свою очередь великих французских комиков в упор не знала и привыкла к молодёжному поверхностному эпатажу типа Панова, поэтому для себя тотчас назвала Мирона Прибавкина опасным старикашкой, хотя, разумеется, Мирон Прибавкин таковым не был, а всего лишь прикидывался Иваном Грозным, о котором Дарья Гнездилова абсолютно ничего не слышала и слышать не хотела.

На самом деле, он никакого слова давать не собирался. Это была обычная уловка любого следователя хоть в полиции, хоть в прокуратуре: наобещать в три короба, но естественно, слово не держать, обоснованное преамбулой юрисдикции «разоблачить и посадить», было двигателем следствия, а там хоть трава не расти и прокурор не бейся.

– Ширинкина… – огорчённо пробормотала лошадка Гнездилова, и в смущении переведя взгляд на воробьёв, что дрались на дорожке.

– А… кто это? – удивился Мирон Прибавкин и принял самый глупый вид, на который был способен, ибо не в его интересах было пугать свидетеля не то что до смерти, а просто до заикания.

Он делал это инстинктивно, дабы свидетель не заподозрил его в служебной корысти, а поверил бы в его искренность. Корысть же у него была всегда на уровне инстинкта следователя и была неизменной, как основная чёрта профессии, и только с любимыми женщинами он расслаблялся и становился самим собой: мальчиком с рабочей окраины империи, из Кузбасса, где деньги зарабатывают тяжёлым шахтёрским трудом. Так что в глазах родни он сделал в столице шикарную карьеру.

– Это… моя бабушка, – уже менее упрямо тряхнула чёлкой лошадка Гнездилова.

– Бабушка?.. – отшатнулся Мирон Прибавкин, который уже стал привыкать к сладковатому запаху жвачки лошадки Гнездиловой.

Дело запутывалось всё больше и больше. Бабушка нам ни к чему, неизвестно зачем умиротворённо подумал Мирон Прибавкин.

– Вероника Иридиевна… – кивнула лошадка Гнездилов и упрямо перекатила жвачку слева направо.

Да что же это такое?! Мать моя женщина! – подумал с возмущением Мирон Прибавкин, книг не читаешь, мультфильмов не смотришь, сидишь в рунетах и куках.

– Вероника Иридиевна? – он вдруг вспомнил вдовий горбик сиреневое вязание и прекрасный индийский чай. Это её и спасло от его повторного визита. – Тогда кто такая Жанна Дулерайн? – заподозрил всеобщее предательство Мирон Прибавкин и мерзко прищурился, словно задумал изобличить Дарью Гнездилову окончательно и бесповоротно.

– Моя двоюродная сестра… – пролепетала Гнездилова за своей густой вишневой чёлкой и отчаянно заморгала, словно собираясь залиться горькими слезами.

– А-а-а! – с досады закричал он так, что в здании напротив замелькали любопытные лица и респиратор «3М» главного редактора Пузакова, похожий на краба в водорослях.

И у Мирона Прибавкина в голове сложилась полная картина всеобщего обмана.

– Тогда, может быть, вы знаете местонахождения Самсона Воропаева?! – испугался он круговерти у себя в голове.

Но лошадка Гнездилова его огорчила.

– Увы, к сожалению, не знаю, – наморщила она лобик под своей густой вишневой чёлкой. – Я даже не знаю, кто такой Самсон Воропаев. Если это ейный хахаль, то, значит, это он, – решительно добавила она, плохо скрывая ехидство, и снова сделалась упрямой лошадкой.

Ага, сказал сам себе Мирон Прибавкин, и страшно расстроился: он-то считал себя гениальным ведущим в этой игре, а, оказывается, водили-то его, да всё за нос и за нос все компанией. Это был подвздошный удар по самолюбию. Посажу всех, мстительно решил он, при первой же возможности!

С этой дикой мыслью он подскочил и побежал к «люське», моментально забыв о лошадке.

– А я?.. – удивилась лошадка Гнездилова, в панике цокая каблуками следом.

– Вы?.. – переспросил Мирон Прибавкин так, словно увидел её впервые.

– Но вы меня простили?.. – клонила она лошадиную головку, просительно заглядывая ему в глаза.

– Простил, – милостиво ответил он, думая о слове «хахаль». – Вы мне не нужны! Хотя стойте! Я не беру с вас подписку! – погрозил он ей пальцев перед всей редакцией, – но не вздумайте никуда уезжать, вы мне понадобитесь в качестве свидетеля по громкому уголовному преступлению! – настращал он её, для острастки выпятив короткую, неказистую челюсть, которая никак не тянула на тяжёлую, породистую челюсть Фернанделя.

– Я поняла… я понял… – понурила рыжую головушку лошадка Гнездилова, – я больше не буду. Только вы меня не увольняйте: это мой первая громкая статья! Я старалась…

– Вот как?.. – тотчас остыл Мирон Прибавкин и невольно посмотрел на здание редакции, намереваясь обнаружить под респиратором подлое лицо главного редактора Владимира Ивановича Пузакова и передать ему, что Дарья Гнездилова не виновата, что Дарью Гнездилову увольнять не надо, что она свой в доску человек и тоже страдает, как и все, даже несмотря на то, что она женщина. – Не уволю, – пообещал он, вспомнив себя молодым и глупым, – если вы мне скажете, между вашей двоюродной сестрой и Самсоном Воропаевым был роман?

– Так… – с облегчением души махнула рыжая лошадка Дарья Гнездилова, – интрижка, – злорадно поморщилась она. – Я ей говорила, не связывайся!

– Мать моя женщина! Я так и знал! – обрадовался Мирон Прибавкин своей проницательности. – Имя моё уберите, и пишите что хотите.

– А как же?..

– Что?.. – тормознул он со скрипом в левой коленке.

– А как же правда жизни?..

Её идеализм лез изо всех щелей, даже её густая вишнёвая чёлка была собирательницей этой святой правды жизни.

– Идите вы знаете куда со своей правдой?! – нагрубил он нарочно, чтобы Дарья Гнездилова спустилась с небес на землю.

Тоже мне Жанна д’Арк! – усмехнулся он и убежал дальше, чтобы прыгнуть в свою прекрасную машину, которую успел назвать «люськой», и, очертя голову, погнал в управление, чтобы зафиксировать в протоколе все свои догадки и наметить планы оперативного расследования.

Изящная и тоненькая, как балерина, блондинка Люська была его первой любовью в далёкой теперь уже юности в городе Кемерово, и он с полным правом владельца прошлого назвал свой «патрик» её именем. Он расчувствовался и принялся вспоминать, какой была настоящая Люська – длинноногой, высокой, в белом свитере, и как он за ней бегал и леща получал от соперников почём зря. Ну и идиотом же я был, подумал он, круглым, романтическим идиотом, и всё прошло. Но… ведь было же!

Вдруг с ним произошло то, что происходит раз в жизни всегда при весьма странных стечениях обстоятельств: на перекрёстке, когда Мирон Прибавкин в прекраснейшем расположении духа, собираясь повернуть направо, только и ждал дружеского подмигивания от зелёного глаза светофора, в окно «люськи» требовательно и настойчиво постучали. Мирон Прибавкин удивился, изогнулся, чтобы увидеть, кто тревожит его созерцательность, и обомлел, узнав Галину Сорокопудскую с её монументальными бёдрами волейболистки. Душа его непроизвольно встрепенулась, сладостная боль заполнила сердце по самые края, и он понял, что за делами и заботами успел подзабыть о Галине Сорокопудской. Вот скотина, подумал он о самом себе, и с преувеличенной готовностью распахнул дверь. Галина Сорокопудская вначале угнездила свою обворожительно-спортивную попку, потом водворила внутрь ножки, повернулась к Мирону Прибавкину и очаровательно расплылась в улыбке.

– Здравствуйте! – радостно сказала она, обдав его свежими запахами ромашкового луга. – А я думаю, вы или не вы?..

Если природа экономила на дюже высоких женщинах, то к Галине Сорокопудской это не имело абсолютно никакого отношения, её широкая, приятная грудь в очередной раз производила на Мирона Прибавкина весьма магическое действие – он не мог оторвать от неё взгляда.

А ещё в неё были длинные сложные пальцы.

– Я! – охотно признался Мирон Прибавкин, тотчас не то что пропал, а вообще, провалился в её обаяние и не смел соприкоснуться взглядом с её прекрасными серым глазам, от которых тихо, но верно, каждый раз ёкало сердце.

– А у вас телефон отключён!

– А я на задании! – радужно доложился он, как генералу всех генералов, и весело прищурил и без того узкие азиатские глазки.

– Первый раз сажусь в машину, в которой просторно, – похвалили его Галина Сорокопудская и огляделась. – А… не заехать ли нам ко мне в гости? – сказала она, закинув ногу на ногу.

У Мирона Прибавкина от радости в зобу дыханье спёрло. Ни о чём подобном он и мечтать не смел, здраво полагая, что время для подобных экзерсисов ещё не наступило. Здесь же на тебе, пожалуйста, на блюдечке с голубой каёмочкой! «А продолжение банкета будет?» – едва не ляпнул он с пылу жару, но вовремя прикусил язык. Тут ещё загорелся зелёный свет, Мирону Прибавкину начали дудеть со всех сторон, и он, оторвав взгляд от шикарных ног Галины Сорокопудской, дал наконец газу и поехал. Куда только? К счастью! – ответил он сам себе.

– А на Поварскую! – казалось, угадала его мысли Галина Сорокопудская и очаровательно блеснула улыбкой.

И вдохновленный Мирон Прибавкин свернул на Новинский бульвар, дабы пассия его сердца не успела передумать.

Через три четверти часа он, пыхтя и отдуваясь, мокрый, как заяц в половодье, затащил два огромных пакета, которые они набили в ближайшем супермаркете, на четвёртый этаж и, когда вошёл, забыл закрыть рот: шикарная квартира оказалась с огромными панорамными окнами в гостиной, которые смотрели на густо заросший сквер. Было тихо и сонно, совсем не в московском стиле, в котором плавали редкие пылинки солнечного света. Хотелось разогнаться и поплавать вместе с ними и перевернуться, как придурковатый пёс, вверх брюхом.

– И это всё ваше?.. – спросил он глупо, и одна из сумок со звоном выпала из его рук.

– Да, – похвасталась Галина Сорокопудская, по-свойски, словно у них уже были близкие отношения, забирая у него сумки и направляясь на кухню, словно нарочно-нарочно подставляя его взгляду длинные-предлинные ноги с точёными, сухими голенями, – есть ещё терраса на крыше… – сообщила она, насмешливо оглядываясь через плечо.

– Мать моя женщина… – пробормотал Мирон Прибавкин, ужасаясь своей нищете, и поплёлся следом. – Здесь же можно жить коммуной, и ещё места хватит.

Как он ненавидел свою службу, на которой должен был протирать зад до конца дней своих. Его манила другая жизнь. Он не знал, какая, но только не кабинетного червя, и душа его терзалась между служебным долгом «как все» и тяжелыми сомнениями в правильности выбранного пути. Там, где-то, вдали билась и шумела совсем другая жизнь, полная красок, яркого неба, синего моря и прекрасных длинноногих женщин типа Галины Сорокопудской. Он не знал только одного, что часто прагматизм вступает в противоречие с моралью и ничего хорошего из этого не выходит и имеет прямое отношение к карме, а там уже как бог положит.

– Зачем коммуной?.. – удивилась Галина Сорокопудская, наливая шампанского в хрустальные бокалы и намеренно наступая Мирону Прибавкину на ногу своей большой, тёплой ногой, чтобы он быстрее пришёл в себя. – Вдвоём здесь даже очень уютно… – и неожиданно для самой себя поцеловала его прямо в фамильный утячий нос, дабы он сделался смелее, – держите!

– Не-а… – у Мирона Прибавкина от счастья закружилась голова, – я не верю…

– Чему? – скосилась она левым глазом так, что ему стало страшно за своё будущее.

– Что так можно жить! – оглянулся на картины с Бульвара Капуцинов, что висели на стенах огромной, как аэродром, кухни. И хотя это были, естественно, всего лишь копии, хоть и маслом, они произвели на Мирон Прибавкин неизгладимое впечатление, словно он пребывал в музее, и торжественное состояние, словно камерная музыка ведущего пространства и цвета овладела им.

– Это вы рисовали?..

Галина Сорокопудская, которой всё больше нравился Мирон Прибавкин, засмеялась его наивности. Ей показалось, что в его непосредственности и есть какой-то смысл, только она не поняла еще, какой и насколько он может быть выгоден.

– Нет, конечно. Моне… а это Беро… – показала она небрежно тем самым жестом, который казался ему дюже царственным.

– Кто?.. – округлил глаза Мирон Прибавкин, у которого все эти французские имена ассоциировались исключительно с разделом истории криминалистики в лице Луи Адольфа фон Бертильона с его антропологией и демографией, и потрогал одну из картин, где было изображены простор с чёрными деревьями, массой народа, а не переднем плане – жёлтая будка с надписью «Tabatiere». Вблизи картина оказалась почти что рельефной из-за обилия краски.

Галина Сорокопудская наблюдала за ним с интересом. Такой тип мужчины ей ещё не попадался, и ничего, что страшненький и ничего, что маленький, зато безобидный и… и… домовитый. Последнее качество в претендентах на её сердце отныне нравилось ей всё больше и больше, однако, увы, их вовсе не было в её жизни, а те, что были, занимались только собственными персонами, и она была страшно одинока даже с крайне, очень крайне успешным Самсоном Воропаевым.

– Вы умеете вкручивать лампочки? – спросила она, чтобы остудить свои фантазии о тихой и счастливой семейной жизни.

Жизнь её сложилась так, что она боялась крупных и агрессивных мужчин. В противоположность им Мирон Прибавкин был почти идеальным кандидатом в мужья, и она думала об этом всё утро и весь вчерашний день. Но так и не пришла ни к какому решению. А Моне?.. – спросила она саму себя с тем чувством, когда решают краеугольную проблему и боятся жестоко ошибиться. Всей этой чепухе его можно обучить, отвезя в Лувр. Эта мысль показалась ей крайне занятной, представляя, как она будет водить его по залам в его голубой форме и в носках, и она принялась мусолить её, приводя все «за» и «нет» против друг друга.

– Да, – заикаясь, признался Мирон Прибавкин.

Она повела его в гостиную и показала на потолок и сказала:

– Вот! А стремянка там!

Стремянку Мирон Прибавкин нашёл в кладовке, где в отличие от замашек его шалопутки Зинки, царил идеальнейший порядок, даже на швабру был надет розовый кулёк и завязан розовой же ленточкой.

– Так? – спросил он, раздвигая опоры.

– Так, – сказала она и шагнула на ступеньку своими шикарно-стройными ногами, превосходящими даже ноги Дженнифер Лопес.

Мирон Прибавкин был большим специалистом в этом деле. Обрез её платья оказался чуть выше его носа, и он следил за ним, как ходики в часах, потом решился и, закрыв глаза, потрогал высокоспортивную коленку Галины Сорокопудской. Она была божественно гладкой и бархатной, как морская волна. Мирон Прибавкин осмелел и, превозмогая муки совести, повёл руку дальше, в святые святых. От ожидания у него пересохло в горле.

– Что вы там делаете?.. – спросила наконец Галина Сорокопудская, словно очнувшись.

Мирон Прибавкин замер, как кот, пойманный на сметане.

– К-а-а-к… что?.. – нашёлся он и посмотрел наверх, в её прекрасные синие-пресиние глаза. – Лампочку вкручиваю…

Галина Сорокопудская спустилась, глядя на него сверху вниз, как богиня возмездия Немезида.

– Лампочка не здесь, – показала длинным, чрезвычайно изящным пальцем, – а там, – и ткнула в потолок.

– Ах… – жутко сконфузился Мирон Прибавкин, готовясь провалиться сквозь землю, – я извиняюсь… – и путаясь в собственных брюках и стараясь не глядеть на слегка порозовевшую Галина Сорокопудская, полез на стремянку, как на Голгофу.

– Да не так… – простонала Галина Сорокопудская, Королева и подколодная змея в одном фасоне. – Дайте же!

И не сходя с места, привстав на цыпочках, вкрутила злополучную лампочку, а потом сняла его, как ребёнка, с лестницы и крепко поцеловала в губы. Оказалось, что Мирон Прибавкин решил все её проблемы один ловким движением руки. Будь что будет, решилась она и позволила себя раздеть.

– Ты мой Пуся… – сказала она так нежно, что Мирону Прибавкину горько заплакал, жена его Зинка-распустёха давно забыла, что такое ласки, к которым Мирон Прибавкин был весьма охоч, как брошенный в глубоком детстве щенок.

Под платьем на ней оказался плоский спортивный животик с острыми углами и облегченные стринги красного цвета. И это всё моё, чрезвычайно обрадовался Мирон Прибавкин, с головой ныряя в прекрасную-распрекрасную любовь, и на время забыл о всех своих несчастьях и горестях.

Во время секса им владели две мысли: как бы не опростоволоситься, ибо вечные упрёки жены Зинки отразились на его потенции, а вторая имела отношение к гостиной, где на столе осталась трёхкилограммовая жестяная банка с чёрной икрой, которой он из стеснительности так и не попробовал.

***

Галина Сорокопудская проснулась от странных звуков: в квартире стояла гробовая тишина, только где-то далеко-далеко, как на другой планете, шумела Москва, и кто-то громко чавкал в гостиной, как большая-пребольшая собака. В детстве у Галины Сорокопудской был сенбернар Гоша, он точно так же громко чавкал, когда мама наливала ему огромную чашку наваристого супа, а потом, когда насыщался в своё удовольствие и отходил от миски, роняя капли по полу, вытирала ему бороду специальной тряпкой и говорила: «Гошенька, хороший, Гошенька красавец!» И Гоша удалял, покачиваясь от сытости, к себе, на личный диванчик у балкона и дрых, свесив лапы, до вечерней прогулки с папой. Увы, Гошеньки и родителей давно не было с ней, как и не было родного плеча, на котором можно было опереться и поплакать.

Галина Сорокопудская поднялась, заинтригованная странными звуками и, даже забыв прикрыться, на цыпочках прокралась в гостиную, где застала Мирон Прибавкин абсолютно голым, стоящим на одной ноге, как аист, и пальцами, как истинный деревенский сын, с вожделением пожирающим чёрную астраханскую икру. Самое интересное, что рядом на столе лежала ложка, но он её не заметил или презрел от нетерпения.

– Бедный ты мой, бедный… – шагнув, умилилась Галина Сорокопудская и прижала его голову к своей исстрадавшейся груди. – Тебя, наверное, дома не кормят?

– Угу, – только и смог промычать Мирон Прибавкин, стараясь выпутаться из неудобного положения, а потом сообразил, приподнялся и впился губами в её грудь и оставил на соске пару-тройку чёрных икринок.

– Я тебя откормлю, – сентиментально пообещала Галина Сорокопудская, – будешь толстым и красивым.

– Ага, – оторвался от её груди Мирон Прибавкин и посмотрел снизу вверх. На него глядели прекраснейшие и самые волнительные в мире серые глаза, добрые, как у мамы. И Мирон Прибавкин подумал, что это и есть счастье, то счастье, о котором он мечтал, когда был подростком и когда стал мужчиной, а потом за этой проклятой жизнью, в которую незаметно впрягся, как ломовая лошадь, забыл, и только сейчас вспомнил, как детский сон, и это была любовь!

Он попытался подхватить Галину Сорокопудскую на руки, как когда-то в былые времена подхватывал иных женщина меньшего калибра, но у него, конечно же, ничего не вышли, кроме комического положения. Тогда она засмеялась и проявляя архаичные черты самки, легко, как ребёнка, подняла его на руки и отнесла, словно добычу, в гнёздышко, в уютную, тёплую спальню. Мирон Прибавкин был на седьмом небе от блаженства. И они снова занялись любовью, и Мирон Прибавкин оказался, как никогда на высоте, и даже, кажется, она несколько раз кончила, потому что попросила: «Не смотри на меня…», и взгляд у неё словно остановился, как стрелки у часов. Что ему тоже ужасно понравилось своей целомудренностью. Но на рассвете он немного расстроился. Реальность оказалась совсем не той, как он ожидал. Стало ясно, что секс ума не прибавляет, а только создает проблемы.

– Я хотела бы оформить брак с мужем задним числом, – сказала Галина Сорокопудская, с долей опаски глядя на Мирона Прибавкина: что он решит.

И тут выяснилось главное, что Галина Сорокопудская, оказывается, всего лишь гражданская жена Самсона Воропаева и что доказать её право на наследство будет весьма и весьма проблематично.

– Ты поможешь мне?.. – спросила она, прижимая его к своей широкой, как аэродромное поле, груди.

Незаметно для себя она перешла на милый, детский лепет, который так не вязался с её сильным, тренированным телом.

Мать моя женщина! – оторопело подумал Мирон Прибавкин. – Ну а как, как по-другому, – тотчас простил её, оставив моральную сторону вопроса на потом, когда в голове прояснится и можно будет здраво рассуждать, а пока же в ней были любовный туман и сырость непонятных отношений.

– Помогу… – шмыгнул он носом, не особенно задумываясь о своих словах опять же потому что всегда и везде чувствовал себя прокурорским следователем, словно на веки вечные пропитался запахом своей ненавистной конуры.

– Ты можешь здесь жить, а когда я вступлю в наследство, мы поженимся, – сказала Галина Сорокопудская с таким выражением, словно наконец орех расколола.

Никогда ещё судьба Мирона Прибавкина не решалась так быстро, почти мгновенно, с полуоборота. Вдруг до него дошло: это же можно так и не работать, обрадовался он, представляя всю свою дальнейшую жизнь как никогда в розовом свете и себя в нём, любимым, разъезжающим на свой ненаглядной «люське» исключительно по курортам типа Севастополя. На большее у него фантазии не хватило. Может быть, потом, когда войду во вкус, решил Мирон Прибавкин, и в душе приосанился: всё-таки он я молодец! такую карту вытянул!

О том, что это и есть гвоздь программы, он даже и не подумал. Он снова был занят мыслями о чёрной икре, которая осталась на кухне, и между делом о прекраснейшей груди Галины Сорокопудской, острой, как гора Джомолунгма.

– У нас неофициальный союз, – наконец смутилась она и стыдливо прикрылась.

Мирон Прибавкин вдруг покраснел. Её жест напомнил ему, что, по сути, он здесь чужой и всё вокруг чужое, хранящее ещё отпечатки пальцев Самсона Воропаева. А вдруг он явится?.. – представил себе Мирон Прибавкин всеобщий, грандиозный конфуз.

– Что же вы от меня хотите? – вдруг перешёл он на «вы».

Галина Сорокопудская тяжело вздохнула, и ещё тяжелее посмотрела на него.

– Можно как-то решить эту проблему?..

Накануне она потратила полдня на выяснение очень важного вопроса: наследство мужа, то бишь Сони, Самсона Воропаева. По этому вопросу она встречалась с семейным адвокатом Семёном Мамарыгиным, человеком, который был в три раза старшее её и который обладал крайне деловой хваткой. Он консультировал Самсона Воропаева в правовых вопросах бизнеса, и Галина Сорокопудская ему доверяла настолько, насколько можно доверять адвокату средней жуликоватости, но другой мог быть ещё хуже. Она не знала адвокатского мира, и он представлялся ей крайне запутанным, как лабиринт Минотавра на её любимой Крите.

– Я вас уверяю, – жестко сказал Семён Мамарыгин, нагло щёлкая челюстью с огромными лошадиными зубами, – что как только родственники пронюхают, о каких суммах идёт речь, вас опередят в любом случае, и даже оспорят любое решение суда!

– Но у него нет родственников! Он воспитанник детского дома! – почему-то возмутилась Галина Сорокопудская и с надеждой посмотрела на Семёна Мамарыгина, который обычно было более покладистым, а в присутствии Самсона Воропаева вообще стелился у ног, и вдруг, на тебе, распушил хвост, как заморский павлин.

– Родственники возникнут, как только возникнет процедура наследования, – уверил он её и сделал равнодушными тёмно-карие восковые глаза, то есть они у него застыли, как у куклы в витрине, и не видели очевидного: что только Галина Сорокопудская является единственной наследницей всех капиталов Самсона Воропаева.

Галина Сорокопудская всегда удивлялась, как Семён Мамарыгин так ловко щелкает зубами, но ничего понять не могла.

– А я?.. – задала она наиглупейший вопрос.

– У вас не будет никаких шансов… – от усердия затряс головой Семён Мамарыгин, мол, ваша карта бита.

И у Галины Сорокопудской упало сердце, как в нападающем броске.

– Почему?! – отшатнулась она, как от кистевого удара, от которого иной боксёр увернуться не может.

– Вы проиграете, – в нервном нетерпении вспылил Семён Мамарыгин. – Причём с треском! – на всякий случай стращал он её.

– Но как же так?! – воскликнула Галина Сорокопудская, наивно вопрошая ко вселенской справедливости.

– К сожалению… – ушёл в оборону Семён Мамарыгин, – по законодательству вы всего лишь сожительница и не можете претендовать на движимое и недвижимое имущество, как равно и на банковские счета и ценные бумаги. Вы столько не зарабатывали. У вас есть хотя бы его любовные письма. Ах, да… – хлопнул он себя по лбу, – сейчас же другое время, все пишут по электронной почте.

– Вот именно… – пала духом Галина Сорокопудская из-за предательского времени и нравов.

Но даже если бы и так, но Самсон Воропаев никогда ей ничего подобного не писал, а обходился знаками, да и то весьма скупо. Она была сама виновата, прыгнула к нему в постель, не разобравшись в его сложной психологии. Последние годы их взаимоотношения всё больше и больше ухудшались.

– Общих детей у вас нет?.. – уточнил Семён Мамарыгин, давая понять, что давить на суд абсолютно нечем, и посмотрел на неё оценивающим взглядом.

Видно было, что больших женщин он не любит, даже с ногами Дженнифер Лопес, однако при некоторых условиях готов был потерпеть. Галине Сорокопудской это не понравилось, но она перенесла унижение ради грядущих денег.

– Нет, – горестно призналась она, откладывая расправу на потом, когда возьмёт своё.

– Ну вот видите… – сочувствующе упрекнул её Семён Мамарыгин, словно Галина Сорокопудская была виновата в том, что не оказалась прорицательницей. – А завещание он по младости лет не написал?

– Не написал… – обречённо созналась Галина Сорокопудская и выдула из своей широкой груди весь воздух.

– Единственный выход… – проникновенно посмотрел на её Семён Мамарыгин, морщась от того, что кофе в его чашке покрылся рябью, – пока никто ничего ни сном ни духом, заключить брак задним числом!

– Но как?! – наивно ужаснулась Галина Сорокопудская, представив всю глубину проблемы и впервые подумав о Мироне Прибавкине с этой точки зрения, о его связях и о его полезности, а не только как о мужчине.

– Этого я не знаю, – развёл руками Семён Мамарыгин. – Я даже вам этого не говорил, – проявил он свою гражданскую принципиальность.

При этом его густые, новомодные, как у женщины, брови предательски дёрнулись. И Галина Сорокопудская поняла, что Семён Мамарыгин не так прост, как кажется. Она с сомнением посмотрела на него сверху вниз, как она привыкла смотреть на всех мужчин, в прямом и переносном смысле, но у неё ничего не вышло: Семён Мамарыгин был непробиваем, как танк «Армата», на его лице больше ничего нельзя было прочесть, кроме профессионального стяжательства.

– Насчёт меня можете быть спокойны, я – могила… – Семён Мамарыгин сделал движение, которым застегивают рот на молнию, не упомянув, что фирма «Барс и Марго» ежемесячно отстегивала ему кругленькую сумму за отслеживание её предсудебных издержек. А такие издержки регулярно возникали в связи с нарушением авторских и смежных прав, равно как и всяких других претензий необъяснимого толка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.