Ольга Лозицкая
Абхазский серпантин

Любая история начинается с предыстории.

Жизнь состоит из разных историй. Из больших и малых, значительных и не очень. Из веселых историй и грустных. Каждый день переплетаются интересные и обыденные события. И судить о происходящем можно лишь по свежести ощущений. Это сродни "ложки, что дорога к обеду". А порой забавная история кажется забавной именно в эту проходящую минуту, а через день недоумеваешь – и как же подобное обстоятельство могло забавлять прежде? То ли для этого необходимо соответствующее настроение, либо подходящая компания.

В моей предыстории и самой истории то и другое обстоятельство присутствуют. А начиналось всё с активной подготовки к празднику. Празднику особенному и ежегодно имеющему место быть – это обычное и привычное дело, как вдох и выдох. Как стон и вздох. Как радость бытия, так и огорчение по поводу быстротечности времени.

Этот праздник не для меня, но он мой. Потому что родителей именно в этот день угораздило произвести меня на Свет. Надо сказать, что наше семейство особенное. У нас всё, не как у людей. Всё, с какими то приключениями.

Моя жизнь началась с приключения. Выдался праздник. Большой и светлый, солнечный и теплый, как Мир, Труд, Май. Но моя мама решила совместить два знаменательных события – праздник всей страны и праздник семейный. Для взрослых хлопотно накрывать два стола с небольшим промежутком во времени. Им проще – один раз отгремели фанфары и – довольно. А каково самому имениннику? То ли радоваться застолью после демонстрации, то ли самому, стоя на стульчике, демонстрировать память шестилетки – наизусть читать " Вещего Олега". Это сейчас я страдаю провалами в памяти – тут помню, тут – не помню, а в былые времена…

Сейчас я могу завершить пространное вступление, и вспомнить времена, когда пребывала в поре – ещё не зрелость, но уже и не юность.

В моей жизни было много необычного – и хочется верить, что еще будет. Но тот день рождения запомнился обилием цветов и дракой. Между прочим, дрались из-за меня. На моей памяти один единственный раз. Впрочем, не следует забегать вперед.

Сначала, всё шло по заранее известному сценарию: обычная подготовка к застолью. Списка гостей не предполагалось. Можно смело загибать пальцы – благо у нас с мужем на двоих пальцев, аж двадцать. На экстренный случай в запасе имелось еще с десяток нашего пятилетнего сына.

В порыве откровенности могу сообщить следующее: наши друзья веселые, открытые люди. Открытые, как и двери нашего дома. Поэтому трудно сказать, кто именно первым поднимет бокал вина за именинницу, за её половину, за детей. И это будет не единожды, потому что всегда будут припозднившиеся и опоздавшие. Штрафная доза непременно будет выпита, опять же, за виновницу торжества. И первые два-три тоста повторятся бесконечное множество раз, как по накатанной колее.

Единственное, что не повторится – мои двадцать девять лет и то обилие цветов, которое к утру превратится в подобие цветочного магазина. Все, словно сговорившись, принесут по двадцать девять гвоздик. Ровно по количеству прошарканых лет. Только один незваный гость принесет чуть меньше. Но этому гостю достанется больше всех.

Ах, Рубен, Рубен. Моя первая неосмысленная любовь. Любовь горшковая и лошадная.

У нас, живущих по соседству, до детского сада был один горшок, и одна на двоих белая лошадка с красным седлом, но, почему-то, с синей гривой.

В классе первом семья Рубена переехала на постоянное местожительство в столицу. Но каждое лето они возвращались в родной город, о котором сложено немало песен и анекдотов. О море в Гаграх, о пальмы там же!

Тост, который провозгласил гость, был следующего содержания:

– Желаю вам как можно скорее разойтись, потому что мне пора жениться.

Если бы мой муж выпил чуть меньше, он бы посмеялся над этим шутливым пожеланием. Если бы чуть больше – пропустил мимо ушей. Но количество градусов в организме зашкаливало, поэтому всё закончилось не так радужно, как хотелось. Глаз Рубена засиял всеми цветами радуги. Чуть позже, когда разбитый нос Рубена приводился в порядок, новоявленный Отелло извинялся за то, что были нарушены законы кавказского гостеприимства.

Неприятное обстоятельство вскоре забылось, и праздник продолжался в обычном порядке – ели, пили, говорили. И говорили, как правило, " за жизнь". А жизнь была не рафинированная. На магазинных полках вовсю резвились мыши, обгрызая не картонные коробки с провизией, а талончики, по которым под счет выдавались продукты. Но терпеть оставалось не так уж и долго, потому что заманчивое слово "Перестройка" через год-другой будет звенеть в ушах.

В тот период небезызвестный лозунг "спасение утопающих – дело рук самих утопающих" активно привносился в жизнь. Кто хватался за соломинку, кто за бревно, но наш Рубен ухватился за собственное дело. У обычного музыкального редактора оказалась необычная деловая хватка. Рубен пытался организовать небольшое предприятие по изготовлению товаров народного потребления. Приобрел пару-тройку дешевых вязальных машинок семейства "Северянка" и наладил общение с поставщиками дешевой пряжи.

Мне в наследство от тетушки досталась вязальная машинка того же семейства и посему наши интересы пересеклись. Пока мы мило общались, изредка прерываясь на перекусон с запивоном, мой супруг устраивал стрельбу глазами в нашу сторону, активизируя слух на полный прием информации.

Так уж посчастливилось, что я в семье не единственная. Мои родители, люди неординарные, отличились в первый раз рождением дочери. Ничего особенного в этом факте нет, разве что день рождения сестры пришелся, в аккурат, на день рождения отца. Вот уж умел делать человек подарки! Ни жену не обделил, ни себя. Это надо же было так рассчитать, чтобы одну дочь подарить себе, а вторую – матери. Мама у меня была активным членом партии, секретарем парторганизации, женщина строгая и идейная. Именно поэтому я досталась ей в подарок на 1 Мая. Но отец относился к нам обеим ровно. Если одна из нас делала что-то неправильно или допускала свойственные всем детям оплошности, он кричал: "Мать, посмотри, что твоя дочь натворила!" Если кто-то отличался примерным поведением, отец горделиво говорил: "Это же моя дочь!"

Я так резко переключилась на разговор о сестре, потому что в моей истории она одна из главных действующих лиц.

В детстве мы росли не очень дружно – сказывались пять лет разницы. Её всегда раздражала манера малолетки вклиниваться в разговоры девочек подросткового возраста и, сидя под столом, напрягать слух. Всегда интересно знать – кто в кого влюбился, кто из-за кого настрадался, кто кого бросил. Но с годами мы стали дружнее, несмотря на разницу в возрасте и отличие привязанностей. Если я предпочитала шоколад и сладости, моя сестра находила удовлетворение в мясных и рыбных продуктах.

После замужества она уехала в Подмосковье, но традиция присутствовать на её дне рождения ещё долго оставалась для меня главной.

Именно в тот майский вечер и обсуждалась эта тема. Мы с Рубеном договорились до того, что я обязательно состыкуюсь с ним в дни своего экскурса по Подмосковью и приобрету партию пряжи для индивидуальной деятельности. Если не получится с бизнесом, то порадовать обновками ближних можно всегда.

Не могу даже предположить, о чем думал мой дорогой супруг, однако, после праздника он взял с меня слово, что отпуск я проведу где-нибудь подальше от Златоглавой. Можно поехать в Киев, можно посетить родственников и друзей в Астрахани, никто не возражал против вояжа по Сибири и Дальнему Востоку (благо, страна большая, родни много, можно направить стопы в любое место нашей необъятной Родины). Но упаси Боже в тот год появиться на дне рождения сестры!

Что уж тут греха таить. Я человек не жадный, могу дать все, что угодно. Что там какое-то слово! Если вам так хочется – пожалуйста, берите. Это самое Слово мой супруг и взял. Несмотря на то, что я не отличаюсь примечательной внешностью и у меня нет патологической тяги к ведению домашнего хозяйства, все-таки, женщина. А что у женщины на языке, вовсе не значит, что и на уме у нее то же самое. Ни до Рубена, ни до его бизнеса, ни до его ниток мне не было никакого дела. Но побывать за столом у сестры – это святое.

Почему я чувствовала себя вольготно? Только потому, что никогда целиком и полностью не зависела от мужа в финансовом отношении. Профессия моя вполне мирная и востребованная. Поэтому, всё, что я умудрялась заработать с четырех до шести вечера, это принадлежало исключительно для личных целей. Остальное – всё в дом, всё в дом.

Кстати, выбор профессии дался мне нелегко – помог случай.

В юном возрасте я стала свидетелем неприятной сцены в больнице, где проходила обследование. Искали массажиста долго и тщетно, и медсестра преклонного возраста (разумеется, глазами малолетки), лет, эдак, сорока сетовала. Мол, массажисты деньги гребут лопатой, они востребованы, а она, до самой пенсии так и будет носить в лабораторию на анализы банки с мочой, да спичечные коробочки с содержимым более существенным.

Словом, жизни простой медсестры в курортном городе, пусть и славном, не позавидуешь. Но пока существует диагнозы остеохондроз и сколиоз, массажист не будет сидеть без работы.

Через год я позорно провалила алгебру на вступительных экзаменах в Институт рыбного хозяйства в городе на Волге, то бишь, в Астрахани. Чтобы родители не провалились от стыда и могли гордо смотреть в глаза своим многочисленным знакомым, я поступила на вечернее отделение медицинского училища. Мама была счастлива. Что ни говори, а в доме медицинский работник никогда не будет лишним. Отец, всю жизнь мечтавший иметь сына, по поводу моего поступления сказал коротко: "Молоток!", что означало, молодец.

Белый медицинский халат всего лишь символ чистоты и нравственности побуждений. И только медик знает, как надоедает бесконечная стирка и глажка этого атрибута. Будь моя воля, я бы распорядилась изменить форму одежды для медработков. Для этих целей более применим синий халат технаря – не так хлопотно. Помыкавшись по "нижним эшелонам власти", досыта наевшись лозунгом "подай, принеси, выйди вон", я срочно вспомнила разговор двух медсестер в курортной больнице и решила сменить больничные коридоры на отдельный кабинет. С тех пор канули в вечность банки с мочой и спичечные коробки с более существенным содержимым. Так у меня появилась не только хорошая работа, но и постоянный заработок.

Одно только плохо. Почувствовав относительную финансовую независимость, я так и не научилась обращаться с деньгами. Плохая привычка – будет день, будет и пища, со временем изрядно подпортила мне жизнь. Но это будет потом.

А пока, зная о том, что в дороге я очень невнимательна к содержимому собственных карманов и у меня в них никогда ничего не задерживается, нахожу оптимальное решение. Что может быть проще, чем, понадеявшись на почтовых работников, обеспечить плавную перекачку денег из своего кармана под пристальное внимание сестры!

Слово, данное мужу, остается словом. Вылетело – не поймаешь. Но вылетало оно не по моему желанию, а по его настоянию, поэтому дело оставалось за малым. Главное, рассчитать так, чтобы хватило времени пообщаться с друзьями в Астрахани, погулять в Подмосковье на дне рождения сестры. О каких расходах может идти речь, если тебе позарез надо отдать дань семейной традиции и благополучно упасть в объятия мужа, встречающего рейс "Астрахань – Сочи"?

Я люблю этот город. Город моей юности. Хотя, ничего примечательного в нем не было. Астрахань 80-тых – это пыль, необычайная жара летом, а зимой – лютый холод. Это, большей частью, приземистые, покосившиеся домишки, с окнам, из которых видны только ноги до колен и ботинки с налипшими комьями грязи. Вместо привычных тротуаров – дощатые настилы. Но сам центр города прекрасен. Здесь старинный Кремль соседствует с величественным Домом быта "Кристалл". И все же, особой гордостью города является кинотеатр "Октябрь". Не в каждом городе существуют кинотеатры, в котором расположены четыре кинозала. В просторном фойе разбит парк с многовековыми пальмами, да и уютное кафе пользовалось немалой популярностью. Одним словом, весьма привлекательный город.

Встреча с подругой выдалась теплой. И не просто теплой, а горячей. Сначала мы говорили. Потом говорили и пили. Потом говорить не могли и пить тоже. Дело дошло до того, что моей подруге привиделись инопланетяне, пока я старательно искала возле выгребной ямы сливной бачок. Что поделать – городскому человеку трудно адаптироваться к некомфортабельным условиям полугорода-полудеревни после употребления бутылки коньяка. После сорока минут тщетных поисков, я обнаружила свою подругу с вытаращенными глазами и поднятыми вверх руками.

Я подняла глаза и хмель начал выветриваться с поистине космической скоростью: над самой головой неоновым светом сияли два прожектора. Чуть поодаль – ещё три. Трудно сказать, что это было. Фары машины над головой могли появиться только в том случае, если бы мы обе находились в горизонтальном положении. Но то, что мы стояли на ногах, пусть и не совсем твёрдо, это – однозначно.

Пришлось и мне воздеть руки к небу. Так, на всякий случай. Нет, мы не хотели, чтобы нас подобрали космические пришельцы для своих опытов. Что ни говори, а два сознательных существа, всё-таки, не лабораторные крысы. Не хотели, чтобы нас забрали и в качестве путешественников – нас и земная жизнь вполне устраивала, но прикоснуться к энергии Космоса – в самый раз.

– Любань, – сдавленным голосом, прошипела я. – Это глюки?

– У нас с тобой одинаковые галлюцинации, – Люба отвечала шёпотом, и почти трезвым голосом. Её бутылка на свежем воздухе выветривалась быстрее.

– Конечно, мы же с тобой за одним столом сидели и пили одинаково. Кстати, у тебя в туалете кто-то сливной бачок свистнул.

– Какой бачок? Его там никогда и не было.

– Как же так? А если мороз минус тридцать, тогда как?

– Молчи! Тут такие дела творятся, а она о чем? Насыщайся, один раз в жизни инопланетяне прилетают, да и то не к каждому.

Я опустила затёкшие руки.

– С меня достаточно. Пойдём домой, холодно.

– А мне не достаточно. Хочешь – иди.

– Это нам мерещится. Нет никаких пришельцев. Вот, перебор – есть. А агрегатов нет. Это всё иллюзии – хочешь, я сейчас в эту иллюзию булыжник швырну? – Я наклонилась, чтобы подобрать подходящий камень, но как только моя рука нащупала камень, удобно лежащий в ладони, я отключилась. Не могу сказать, как долго длилось состояние "не стояния", но самолёт улетел без меня.

–Ну, ты, мать, даёшь! – Любаша старательно и обильно смачивала холодную тряпку, чтобы приложить её к моему пылающему лбу. – Здорово!

– Что здорово? У меня голова раскалывается, а ты радуешься. Не по дружески как-то.

– Я не об этом. Здорово, говорю, тебя шарахнуло. Думала, самолётом тело твоё отправлять придётся или здесь прикапывать.

– В честь чего?

– Ты когда за булыжником нагнулась, из этого агрегата такой луч мощный вылетел, я чуть не ослепла. Думала, ты в землю на полметра укопаешься.

– Люба, я всё понимаю, но твои бредни про инопланетян, чистой воды – белая горячка.

– Это у тебя горячка. Температура за сорок, с кем-то воевать собралась, пришлось даже привязать. Видишь? – Люба показала на бинт, привязанный к кровати. Я из-за тебя чуть не поседела.

– Ты поседеешь – никто не заметит.

Люба была жгучей блондинкой. Причем, блондинкой натуральной. Кто говорит, что отсутствие должного пигмента в организме напрямую указывает на недостаточность мозгового вещества? С серым веществом у Любани было в порядке. Два высших образования и кафедра биологии педагогического института – неплохое тому доказательство.

– Мне в Москву надо. Какое сегодня число?

– Какое бы ни было – я билеты сдала. Так что, поездка отменяется. А инопланетяне всё-таки были. Мы когда тебя с соседом тащили, он, чуть было, к тебе не присоединился. Пришлось ему вместо нашатыря коньяку накапать. Для поправки организма.

– Нашла кому довериться! Он же каждый день такой, какие мы в тот день были.

– Не скажи. Второй день трезвый ходит. Баба Нюра на радостях курицу зарубила. Тебе бульон, болезной, принесла. Говорит, в доме праздник. За столько лет супруга трезвым увидела. А то забывать начала, какие у него глаза – вечно залитые.

– А чего живёт с таким?

– Нас с тобой не спросила.

Моя горячка прошла так же неожиданно, как и началась. Не даром говорят – что не случается – всё к лучшему. Дней через десять я полностью в этом убедилась.

Первое, что я испытала, сойдя с трапа самолёта – это состояние шока, сменившееся полным недоумением. Меня встречали. Причём, встречали со всеми почестями.

Нет, красной дорожки никто не стелил, никто не выстраивал по ранжиру почётный караул. Но я испытала душевный трепет, заметив в толпе встречающих знакомое лицо.

За время моего отсутствия лицо Александра ничуть не изменилось, разве что было тщательно выбрито. Не знаю, на каких именно кровях замешан мой супруг, но щетина у него растёт странным образом – неровными клочками, как у Хаджи Насреддина. Поэтому густая борода, какая по обыкновению бывает у художников и геологов – не про нас.

Непорядок состоял в следующем – в руках любимого были цветы. Что в этом особенного, можно подумать, эка невидаль. Но для того, чтобы недоумённо пожать плечами, надо знать моего супруга. Во-первых, он никогда не нёс цветы открыто.

Это же стыдно – показаться на глаза знакомым с букетом цветов! Гораздо проще дать супруге денег и пусть сама выбирает, какие понравятся. Или, на худой конец, спрятать букет за отворот куртки.

Что и говорить, если на собственную свадьбу он явился не только без цветов, но и опоздав на пару часов! И что меня удержало от того, чтобы не только сорвать очаровательную шляпку невесты и от решения забыть о замужестве – до сих пор понять не могу. Объяснение было сногсшибательным – жених попросту проспал.

Это же надо было – в то время, как невеста не могла заснуть несколько ночей кряду, жених благополучно отсыпался после весело проведённого мальчишника!

Во-вторых – в руках супруга были тюльпаны. Не просто тюльпаны – а тюльпаны голландские. И это в то время, когда голландским цветочным бизнесом ещё и не пахло.

Моё состояние было близко к состоянию обморочному. Наверняка, женщины, невольно косившиеся на букет, рисовали в своём воображении женщину, которой предназначалась эта прелесть. Представляю, какое их ждало разочарование, когда они увидели кому он преподнёс эти шикарные цветы!

Надо сказать, что в моей одежде преобладает спортивный стиль. Это значит, что на мне была спортивная куртка, джинсы и кроссовки, не раз промокавшие под дождями. Что касается парикмахерской, то я редкий гость в подобном заведении. Я не бахвалюсь тем, что не признаю косметики, просто аллергические проявления в свое время, изрядно потрепали нервы. И для того, чтобы успокоиться, я решила вообще не украшать себя, предъявив обвинение в скупости.

А как иначе? Если на тебе красивые серёжки – к ним непременно должны подбираться колечко и кулончик, естественно, на красивой цепочке. Как быть, если подобные ювелирные украшения никак не вписываются в спортивный стиль? Значит, вместо спортивной сумки нужна изящная женская сумочка. Отсюда следует цепочка потребностей – к сумочке платьице или костюм. К костюму полагаются туфли, но такие, которые бы гармонировали и с сумкой, и с костюмом. Но много ли можно пройти на каблуках? Естественно, женщина, если уж создание данного пола претендует на это звание, должна выходить из машины и, желательно, не из "Запорожца". И, скажите на милость, простой смертный на одной зарплате способен потянуть подобную прелесть? Ни за что!

Поэтому, что бы не загружать голову серёжками, кулонами, каблуками – я ограничиваюсь удобными брюками и любимыми кроссовками. Тут случается непредвиденное – цветы не согласились с моими убеждениями скряги. И я чувствую, что в глубине души во мне медленно, но упорно просыпается женщина. Мне становится безумно стыдно и брюк, и кроссовок, и спортивной сумки за плечами.

– Я тебя удивил? – Муж склонился к самому уху.

– Нет, сразил на повал, – шепчу я в ответ, потому что горло перехватывает спазм.

– У меня новости! – продолжает он тихо. – Я завтра уезжаю.

– Хорошо, что не сегодня. Цветы в честь отъезда?

– Нет, это благодарность за то, что ты не поехала в Москву.

Я ожидала всего, только не подобного оборота событий. Уже вечером, за чашкой вечернего кофе, мне докладывали обстановку.

– Ты представить себе не можешь, что я пережил! Приезжает свояк и говорит: – Саня, есть работа. Поедем, посмотрим?

Отчего не посмотреть, если дело стоящее? Вот, я и поехал. Только порог переступил, а твоя сестрица с порога – где ты? Должна, мол, приехать. И деньги переслала, и телеграмму дала. Я ничего не пойму, стою, как дурак. Я же знаю, что ты в Астрахани. А она одно заладила – приедет. Обещала, значит, приедет. Не было такого, чтобы семейные традиции нарушались. В день её рождения, признаться, до последнего момента ждал. Кто в дверь звонит – я, как собака, в сторону двери кидаюсь. И думаю – приедешь – убью. А ты не приехала. Значит, на роду написано – долго жить будешь.

Вот тогда я и задумалась. А что было бы, если бы мы за тем столом встретились? Даже страшно подумать! От нервов я похудела на полкилограмма, потому что его поездка в Москву приходилась, как раз во время моего предполагаемого визита.

Только не надо думать, что мой супруг только и делает, что убивает по поводу и без повода. Вообще-то, мой добрый, высокий симпатичный брюнет и мухи не обидит. У нас за четверть века ни одного серьезного скандала не было. Ну, поломаем чего-нибудь из мебели. Признаться, я этим больше грешу, а он сидит спокойно и улыбается. Вот чего не переношу, так это его улыбки. Такой очаровательный мужчина становится, что руки опускаются. Так, на весь дом, и кричу:

– Прекрати улыбаться, я же разозлиться не могу!

А он, зная об этой особенности, всегда улыбается.

Посудите сами, разве можно нормально поскандалить в такой обстановке?

И всё-таки, я ему отомстила. Отомстила жестоко и изощрённо. Что может быть страшнее незапланированной поездки для домоседа?

Незапланированной поездкой оказалась свадьба любимой племянницы в славном городе Ленинграде. Нет, я не оговорилась. Именно в Ленинграде, потому что Петербургом ещё и не пахло. Вот, как давно это было!

Славный город! Город, полный медовых воспоминаний, потому что именно в этом городе мы побывали в свадебном путешествии. Причём, не обошлось без экспромтов.

Наши экспромты всегда отличались особой красочностью.

Что значит молодость? Пора нелепых ошибок, безрассудных поступков, надежд на высокие идеалы о воздушной, необыкновенной любви. Вот этой самой любви у меня было предостаточно. У меня был и принц на белом коне, и космонавт, и геолог, и художник – и всё в одном лице. В лице моего милого супруга. И когда меня, шутя, спрашивали, какого мужчину я предпочту – старого, но богатого, или молодого, но бедного? Я неизменно отвечала – собственного мужа. Что поделать? Любовь зла, и козлы этим пользуются.

Но, как обычно водится, предмет моей любви изначально был предметом яростной идиосинкразии. Я терпеть не могла моего будущего супруга по одной простой причине – я была с ним знакома еще до той поры, когда он впервые был облачён в пелёнки, то есть, до его рождения.

Ничего мистического в этом нет. Всё гораздо прозаичнее. Наши родители дружили семьями: матери вместе склоняли мужей, а те, в свою очередь, частенько вели беседы "за жизнь" в самом излюбленном месте – в близлежащей пивной.

Так или иначе, но, будучи беременной, моя будущая свекровь несла меня на руках, приговаривая:

– Если у меня родится сын, хорошо бы поженить детей.

Могла бы и промолчать. Но ей простительно. Она у меня свекровь, каких искать не надо – бесполезно. Во-первых, таких свекровушек в природе не существует. Во-вторых, она сразу же потребовала называть её мамой. В-третьих, она всегда держала мою сторону в любых семейных передрягах – больших, средних и малых, особенно, если я была не права. А надо сказать, я зачастую была неправа.

Единственное, в чём я была права, так это в том, что высказала предположение: при нормальной невестке и свекровь может стать человеком.

Это сейчас я с ней на "ты", и порой сама задаюсь вопросом – кто же из нас свекровь? Судя по тому обстоятельству, что у нас растёт сын, репетировать роль свекрови я начала рановато. Знать, к положенному сроку, эта роль будет отточена досконально.

Но, несмотря на то, что моя вторая мама заслуживает гораздо большего знакомства, я несколько отвлеклась.

Так вот, мой домосед с ужасом думал о поездке в славный город Ленинград. Что касается меня, то я была безмерно счастлива. Особенно в тот момент, когда сообщала любимому о том, что из Ленинграда мы будем возвращаться из Москвы. Поезд "Красная стрела" всегда может решить проблему отсутствующих билетов на самолёт из Ленинграда. А уж из Москвы уехать не проблема.

Это была маленькая, безобидная, но подлость. Я добилась своего – лишила человека безмятежного отдохновения после свадебных изысков. Но, надо отдать должное – два дня, проведённые у сестры, компенсировали его недовольство. Пока мы с сестрой мило общались, наши мужья не теряли времени даром. Где они бродили эти пару дней – и до сей поры остаётся загадкой – мы с сестрой не очень-то заметили их отсутствия, предоставив мужчинам право плыть по течению. Всё-таки, экспромт.

В жизни так случается, что одно событие, исходит из события предыдущего. Они текут плавно, почти в параллели, но, исходя один из другого, накручивая особенную спираль, образующую связку – цепочку причинно-следственной зависимости. Своего рода, серпантин.

Моё коварство не осталось безнаказанным.

Милый решил взять реванш. И он его взял. Получив приглашение от родственников, мы поехали на очередную свадьбу.

Ах, что это была за свадьба! Весёлая и зажигательная, но без жениха и невесты. Что поделаешь, так получилось.

В каждой стране, будь то Автономная Республика бывшего СССР, или страна СНГ, суть обычаев и традиций остаётся неизменной. Так было и есть на Украине. Так было и есть на Кавказе.

Два полюса столкнулись неожиданно. Не даром говорится – в чужой монастырь со своим уставом не ходят. С этим можно согласиться, если традиции и обычаи не противоречат общепринятым законам гостеприимства. И кто может знать, где и кем приняты эти самые негласные законы?

Тот закон, который нам был продемонстрирован, резко отличался от тех законов, к которым привыкли южане.

Никогда не думала, что два человека могут перевернуть привычное течение жизни далёкой деревни, расположенной на стыке трёх границ – молдавской, украинской и румынской. Мне, любителю путешествий, не довелось лицезреть далёкие просторы Дальнего Зарубежья, но с каким трепетом я смотрела на Дунай, за которым виднелись владения Дракулы!

Это относится к области лирики. Жизнь упорно демонстрировала свою прозаичность.

Признаться, мы с мужем не сразу сообразили, зачем нас приглашали на эту свадьбу. При встрече сразу было оговорено:

– Мы не вас, мы маму ждали.

Помощи не требовалось – рабочих рук было достаточно. В церковь на венчание не попали: места в машине не хватило. Ясное дело – на почётных гостей мы не тянули. Этих почётных оказалось предостаточно. На передний край выдвинулись высокие личности. Директор мясокомбината, заведующий местного универмага (или сельпо?), члены местной администрации сидели по правую руку жениха. Остальные теснились на задворках.

Это было вечером. Днём, слоняясь без дела, мы знакомились с местными достопримечательностями, даже не подозревая о том, что являлись объектом обсуждения среди обывателей деревни.

Возвращаясь из магазина, мы стали не просто свидетелями, а непосредственными участниками небольшого приключения. На первый взгляд, ничего особенного не было в том, что у забора паслись три козы. Козы, как козы. Красивые животные с жёлтыми глазами равнодушно поглядывали на нас. Быть рядом и не погладить очаровательную козочку было бы неразумным. Я сделала первый шаг, чтобы воплотить в жизнь своё намерение. Но этот простой жест едва не обошёлся дорого.

Я не могу сказать, что чувствовала, когда, наклонив большую голову почти к самой земле, выставив вперёд мощь закрученных рогов, прямо на меня нёсся баран. Надо было прислушаться к инстинкту самосохранения, и, говоря современным языком, делать ноги. Мои намерения были вполне миролюбивы, но о намерениях неожиданно рассвирепевшего животного можно было лишь догадываться.

Уже потом выяснилось, что коз пасёт баран, а стадом овец верховодит козёл. Непонятно, как такое возможно, но вникать в превратности разнообразия природы нет смысла. Достаточно факта. Возможно, этот факт присущ исключительно данной деревне.

Тем же вечером подвыпившая компания дружно поднимала тосты за здоровье молодых, и тут выяснилось, что добрая половина деревни, оказывается, имеет родственные связи. Но в этих связях приходилось разбираться мне, потому что милый, столкнувшись с дядькой в неприятии интересов, активно залил своё разочарование крепким напитком.

Ссора произошла на пустом месте. Не сошлись обычаи. Хотя, я упоминала что-то о чужом монастыре и про уставы, но сразу переключиться невозможно.

На Кавказе, если празднуют во дворе при открытой калитке, любой может заглянуть на огонёк и ничего в этом предосудительного не будет. Здесь же всё сложилось иначе. Мой муж находился с краю – ему и досталось. Случайный прохожий изъявил желание поднять стопочку водки за здоровье молодых. На просьбу мужа сесть за стол не отреагировал, и тот поднёс стопку у самых ворот. Этот факт не скрылся от зорких глаз хозяина и через пять минут дядька проводил воспитательную беседу. Мой муж не мог понять, почему надо отказывать в просьбе человеку? Ведь испокон веков существует понятие – стучащему – да откроется, просящему – да воздастся. А тут, получается – не открывается, и не воздаётся.

В итоге, заморский гость утопил в горючей жидкости непонимание. А я, сидя за столом рядом с худенькой молодой женщиной, пыталась выяснить, кто есть кто. Неожиданно выяснилось, что сидящая рядом женщина приходится моему мужу троюродной сестрой. По большому, Кавказскому счёту, это родство близкое. Поэтому мы договорились о встрече утром для более тесного знакомства. Однако, здесь мне пришлось удивиться, когда женщина произнесла:

– Там, за огородами, увидите круглый дом, он один такой. Не ошибётесь.

Понятия о геометрии у нас обычное – круглое должно быть круглым. Всё-таки, интересно узнать, как выглядит "круглый" дом. На следующее утро, испытывая озноб от вечерних излишеств и от апрельской прохлады, мы, стоя за задней калиткой, выходящей на огороды, пытались узреть нечто подобное на окружность. Наши познания в геометрии меркли по сравнению с понятиями местных жителей. Время шло, а в поле зрения круглого дома не обозначалось.

Не знаю, что на огородах делал пожилой мужчина, но в ответ на наш вопрос он долго смеялся. Как выяснилось – практически у всех жителей деревни дома напоминают постройки барачного типа – две-три комнаты подряд, а дальше следуют подсобные помещения – от кухни, до ванной комнаты.

Круглый дом, это обычный, квадратный дом, а не дом барачного типа.

Родственница встретила нас настороженно. Казалось, вчера она погорячилась с предложением, но мы, люди простые, непривередливые. Нас полы неметеные не волнуют, отсутствие достойной сервировки на столе не напрягает. Достаточно яичницы и стакана вина.

За незатейливым обедом незаметно прошло время и ближе к вечеру появился первый гонец – нас приглашали к свадебному столу. Идти "в люди" отчаянно не хотелось. В результате бесшабашной весёлости заезжих гостей гонец задержался. Потом пришёл следующий… и тоже задержался. У нас, пусть было и скромно, но весело.

Так часто бывает – не важно, что на столе, главное – атмосфера, царящая за столом. За нашим столом была так весело, что к вечеру в тесной комнатушке не хватало места – свадьба переместилась из-под накрытой брезентовой палатки в квадратный дом, единственный в деревне. Даже визит дядюшки, отчаявшегося дождаться и гонцов, и гостей не мог нарушить весёлье.

Мой супруг, человек достаточно щедрый и душой, и кошельком, отправился поздравлять новобрачных и преподнёс такой дорогой подарок в денежном эквиваленте, что был посажен между директором мясокомбината и Секретарём Облисполкома.

Ранним утром, уезжая первым и единственным рейсовым автобусом, пытались отбиться от подарка сестры – чёрного козлёнка с серебристыми серёжками на ушках. Мы плохо представляли, как перевозить это чудо природы в самолёте. И совершенно бессмысленно загружать самолёт мешками грецких орехов и семечек.

До сих пор, как наяву, слышу растроганный голос родственницы:

– Мы думали, вы паны…

Что касается дядюшки и тётушки, то провожать они нас так и не вышли. И, как подозреваю, дело было не в том, что часы показывали четыре утра.

Эта свадьба оказалась единственной, запомнившейся надолго. Масса впечатлений, ощущений, самобытность обычаев и сложность межличностных отношений оставили свой след. И, несмотря ни на что, след тёплый.

&&&&&&&&&&&

Сквозь сон донесся пронзительный, испуганный голос:

– Блин, проспали! Давай, давай, шевелись!

– Кофе варить? – Едва ворочая языком, проскрипела я, и с трудом приоткрыла слипшиеся веки.

Саня, пытаясь в спешке попасть в штанину камуфляжных штанов, забавно пританцовывал.

– И кофе, блин, вари. И на завтрак чего-нибудь сообрази. Да пошевеливайся! Разлеглась тут, как корова.

Вот про корову он сказал чуть тише, в надежде, что я не услышу. Знает, шельма, что я не поборник клеветы. Да, могу согласиться, веса я чуть-чуть имею. Если брать в килограммах, то звучит солидно. Если в пудах, – один к шестнадцати – всего ничего. Лично мне выгодно в пудах. Вот муженьку хуже – он пребывает в легчайшей весовой категории.

Вообще-то, мне он симпатичен: высокий, стройный, жилистый, и ест немного. Я помогаю по мере сил. Отдыхаю за двоих, ем за двоих, ему же остается самая малость – работать за троих. Вот он и работает, вернее, работал.

Он работает оператором на почте (хорошо, что не оператором машинного доения), а в душе – свободный художник. Он не просто ценит красоту, но имеет свой взгляд на вещи. Однако, возникает вопрос. Что же такого особенного он увидел во мне? Не красавица, фигура, можно сказать, несколько непропорциональна. Но если он приверженец абстракционизма, в этом моей вины нет.

Он все любит делать по вдохновению. Временами не прочь заняться резьбой по дереву.

В доме у нас достаточно его произведений – от вырезанных из дерева бронтозавров до инкрустированных картин. Хоть устраивай персональную выставку. Впрочем, одна выставка у нас уже есть. Даже две. Одна передвижная.

Эта "выставка" в высоту метр семьдесят пять, основа – обувь сорок второго размера с высоким подъемом и довольно симпатичная. Не пьющая, не курящая, работающая на батарейках без подзарядки, то есть, со встроенным аккумулятором. На ее "оформление" ушло чуть больше двадцати лет. В результате, оба организатора выставки довольны.

А вот со второй, реальной выставкой морских раковин, дело обстояло несколько иначе. Эта никуда не перемещается, кушать не просит, но денег потребляет не меряно и растет вширь.

– Где мои сапоги?

– Где снимал, там и стоят.

– А где я их снимал?

– Спроси что-нибудь полегче.

Нет, дело вовсе не в том, что накануне было много выпито. Дело в отсутствии света.

Только теперь, лишившись элементарных благ, которых раньше не замечал, осознаёшь, что значит цивилизация! Но нет света, следовательно, нет и воды. Сколько трудов стоит рано подняться, занять очередь за водой у родничка и без лифта втащить эти вёдра далеко не на второй этаж. И так несколько ходок в день.

К этой теме мы ещё вернёмся. А пока я радуюсь, что могу сварить настоящий кофе и предложить на завтрак пару яиц. Он не знает, откуда взялось это добро, но я не буду ему говорить.

А пока вставать не хочется. Не потому, что лень выпростать тело в холодную непротопленную комнату и проводить мужа на работу, а в том, что через несколько минут, он перекинет через плечо автомат и уйдёт на войну. И так хочется, чтобы остановилось время! Но оно неумолимо бежит вперёд, не обращая внимания на наши желания. И Колесо Судьбы, набирая обороты, распускает свой серпантин событий.

Мой милый друг, не уходи

Побудь со мной ещё немного

В моей истерзанной груди

Живою птицей бьёт тревога

А за окном бушует дождь

И непогода в бурном танце

Счастливый случай, сбереги

Недобровольного скитальца!

И если доведётся ему вернуться, я расскажу, что на днях продала одну дорогую раковину. И хорошо, что он этого не заметил. А если и заметил, то хорошо, что промолчал и не задавал никаких вопросов.

Это случилось давно. Так давно, что я стала сомневаться, а было ли это на самом деле? За двадцать лет столько произошло событий – светлых и трагических, что невольно задаешься мыслью – неужели все это происходило именно с тобой, а не с другим человеком? С одной стороны посмотришь, все было, словно вчера. С другой стороны, кажется, прошла целая вечность. Но те ощущения до сих пор остались со мной.

Женщина остро чувствует перемены. Так и я почувствовала перемену в настроении мужа. Он стал более замкнут, подчеркнуто вежлив в те минуты, когда замечал меня. Казалось, у него появилась тайна. Нет, не та тайна, которая прячется за ширмой напускной веселости и бесшабашности. А та, которая живет в душе и которую никуда не спрячешь. Семья для него существовала, но уже не занимала главенствующего положения. Мы больше не составляли единого целого, а как бы примостились рядом. Это чувствовалось остро.

Что, тут, таить, за мной числится грешок – я чрезмерно ревнива. Два сапога – пара. В этом вопросе дело обстояло несколько иначе – мы были не парой, а двумя сапогами на одну ногу. Конечно, это обстоятельство тщательно скрывалось и скрывается от посторонних глаз. А тут еще мой суженный стал пропадать. И не просто пропадать, а пропадать ближе к вечеру. Он не говорил:

– Я пошёл по делам.

Он говорил:

– Я пошел к Володе.

При этом брился у зеркала особенно тщательно и очень долго. Потом обряжался в парадно-выходную форму одежды, и удалялся. Не на час или два, а почти до утра. При этом, у него хватало наглости смотреть мне прямо в глаза и утверждать, что времени, мол, не заметил. Вообще-то, я не замечала за ним признаков садизма, но во всем его поведении сквозила издёвка. Это какую надо было иметь выдержку, чтобы и намека не проскочило на "невинные" шалости!

Издевался он довольно долго – почти год. В конце – концов, моя нежная нервная система не выдержала и я изъявила желание посмотреть в глаза этой самой "Володе".

На удивление, Саня сразу же согласился нас познакомить. Надо ли говорить, с каким трепетом я собиралась на эту встречу!

Нашему сыну в ту пору было чуть больше года, поэтому, ненадолго отлучаясь, я вверила наше сокровище бабушке.

– Посидите часок, мы не надолго.

То ли моя свекровь обладала способностью предвидеть будущее, то ли обладала достаточным жизненным опытом, но она тяжело вздыхая, отвечала с кроткой смиренностью:

– Накормлю, спать уложу, а дверь на цепочку закрывать не стану – зачем вставать?

– Ну что вы, мама, мы же скоренько!

– Как знать, – раздалось в ответ.

Вот именно, как знать? Как знать, что впервые переступив порог дома Володи, который действительно оказался Володей, а не Валентиной или Верой, я впервые посмотрю на часы в половине пятого утра.

Это было нечто!

Во всю прихожую на стеллажах, оформленных подстать ювелирных витрин с должной подсветкой, во всём великолепии лежали морские раковины. Это теперь в любом южном городе на каждом шагу продаются морские раковины, а в конце восьмидесятых, когда большая часть границ была не просто " на замке", а на замке большом и амбарном, раковины доставлялись в Россию контрабандным путём и даже на Птичьем рынке продавались из-под полы.

Этот вид коллекционирования называется оригинально и загадочно: конхиломания. Всем известно, что меломан сходит с ума по музыке и с первых аккордов любого произведения в состоянии назвать не только композитора, но и год создания, и группу или оркестр, исполняющий эту музыку. С кино – то же самое. Но конхиломания называется так потому, что в состав раковины входит составляющий элемент, именуемый конхилоном.

Я была так поражена этой экзотической красотой, что не могла восторженно не реагировать на произведения, созданные великим кудесником – природой. Я попросту потеряла дар речи. Вот когда я поняла состояние своего мужа. Но почему он не поделился своими впечатлениями сразу, а заставил меня томиться неведением, сомнением, и, в конце – концов, никому не нужной, бесполезной ревностью?

Ответ был прост и банален – цена данного увлечения.

– Господи, да причём здесь цена? – наивно вопрошала я.

– Как это при чём? Допустим, пришёл я домой и рассказал о том, что увидел. Ты скажешь – я тоже хочу посмотреть.

– Конечно, скажу. Почему бы не посмотреть?

– Да потому что я тебя знаю – ты заводная, не остановишься. А знаешь, что эта раковина – он показал пальцем на одну неприметную, с виду, ракушку, – стоит четыре моих зарплаты?

– Вот эта? – Мой голос не смог скрыть презрительного пренебрежения.

Маленькая раковина бордового цвета скромно лежала в стороне.

– А ты посмотри. Володя, покажите ей вот эту, если можно, поближе.

– Пожалуйста. – Мужчина невысокого роста с лукавой улыбкой в глазах, – аккуратно приподняв стекло, достал ракушку и лупу. Положив ракушку на лист белой бумаги, поднёс к свету.

– Смотри. Она называется Шапка Мономаха.

И я увидела то, что сложно было рассмотреть при недостаточно хорошем освещении и без лупы.

Перед глазами предстала Корона Императора, Шапка Мономаха. Название было вполне заслужено. Бордовый фон, на котором спиралевидно чередовались мельчайшие вкрапления белого и чёрного цветов в чёткой геометрической пропорции, придавал раковине вид не только изысканный, но и величественный. Я увидела чудо собственными глазами. Но говорить об этом бессмысленно – это надо видеть. И этим надо болеть.

Болезнь оказалась заразной, что болели мы ею ни много, ни мало, а целых семь лет. И если бы не печальные события, эта была бы болезнь более затяжной. Но, подозреваю, что наше заболевание находится в стадии ремиссии.

Это была самая увлекательная, самая лучшая болезнь. Во время неё жизнь не текла – она била ключом. И эта жадность в добывании очередной порции лекарственного средства оказалась самой благостной. Болезнь заставляла действовать активно, изощрённо, и, в конце – концов, избирательно.

В первый год этой этого наркотического опъянения, мы, два взрослых человека, казалось, впали в детство. Мы радовались каждому новому приобретению и с нетерпением ждали встречи с Володей, который, глядя на нас взглядом, которым обычно смотрят на тяжелобольных людей, объяснял все тонкости нового ремесла и ценность определенного экспоната. Я жадно впитывала всю информацию, кидаясь во все тяжкие, вплоть до подборки конхилонного мусора. Но неожиданно, кто-то внутри меня сказал коротко и резко:

– Стоп!

Я остановилась, как лошадь, мчащаяся галопом, останавливается перед глубоким оврагом.

Так дело не пойдёт. Мои извилины заработали в полную силу. Для того, чтобы коллекция приобрела вид солидный и достойный, а не напоминала мусорную свалку, необходимо две вещи – первое, надо её систематизировать. Второе – укомплектовать. Но как укомплектовать, если маленький город подразумевает тесный и узкий круг общения? Значит, надо этот самый круг расширить.

На ум пришёл близкий родственник, двоюродный брат, живущий во Владивостоке. Ах, Владивосток, Владивосток! Город призрачной мечты детства. Впрочем, если вспоминать все детские мечты, то любой город был вожделенной мечтой. Я мечтала побывать везде, при этом не собиралась ограничиваться рубежами нашей Родины. Но мечты ты так и остались мечтами, разве что, с небольшой поправкой: теперь я живу заграницей, именуемой Ближним Зарубежьем. Чёрт побери, надо было конкретизировать свои мечты и желания! Кто знал, что в этой жизни сбывается самое заветное?

Я написала брату о нашем увлечении. Брат не стал писать в ответ ни о погоде, ни о работе, ни о своих привязанностях. Он просто прислал посылку, битком набитую раковинами. Здесь были экспонаты довольно-таки редкие и ценные. Сколько стоит раковина, в которой чистого перламутра чуть больше килограмма?

Лично я не знала. Володя тоже затруднялся ответить на этот каверзный вопрос, но ответ дал случайный гость.

Молодой человек занимался поделками из перламутра и реализовал кольца, серёжки и браслеты в многочисленных киосках, благо в курортном городке таковых больше, чем достаточно.

Я видела, как загорелись глаза ювелира, когда он увидал Мраморную Турбину. И сказал свою цену. Мы с мужем одновременно попытались присесть на диван и в один голос сказали:

– Нет!

Нас не смутила цена, которая, несмотря на свою весомость, могла быть существенно занижена. Смутило то, что эта раковина окажется распиленной, и поделки из неё появятся на прилавках. Непонятно, почему природная красота, должна трансформироваться в красоту, созданную человеческими руками?

Постепенно, год за годом, мы обрастали связями с другими коллекционерами. И связи эти были довольно-таки интересными. За нашим столом собирались люди из Калининграда, Гомеля, Винницы. Люди разных возрастов и разных профессий – от простых рабочих до докторов наук. И только один человек упорно не желал знакомиться с нашими экспонатами. Володя за семь лет так ни разу и не удосужился взглянуть на дело рук своих.

Я ему отомстила. Отомстила за то, что на наших полках оставались пальто, сапоги, сумки. Словом, всё, что зарабатывалось, спускалось на причудливые раковины с защитным слоем, именуемым конхилоном. Свекровь хваталась за голову.

– Господи, такие деньжищи – и на что? Вы хоть думаете, что делаете? Два идиота на одну семью – это много. Это просто немыслимо! Одно утешение – не одни вы мозгами травмированные.

А что она могла сказать, если мне позвонила Люба из Астрахани и сообщила, что на кафедре биологии появился неплохой экземпляр дальневосточного краба, который, студенты всё равно раздербанят? А долго ли собраться? Только подпоясаться. И почему бы не слетать на один день за экземпляром дальневосточного краба? Для нас это было просто, но для моей свекрови – непонятно.

Надо признать – мой муж немногословен. Единственное, что может развязать ему язык – это поговорить о раковинах.

Книги и каталоги, выходящие по данной тематике, преимущественно издаются на английском языке, куда примешивается и латынь. В школе моя половина изучала французский язык, но я сомневаюсь, что он помнит что-либо, кроме – парле ля франсе? Так или иначе, но мой английский был ниже плинтуса, а латынь – чуть выше, да и то ограничивалась специфическими названиями медикаментов. Требовалось исправлять погрешности и я засела за словари. На свет божий прорисовывалась информация – где впервые раковина обнаружена, каких размеров достигает и как влияет освещение на её окраску. Я переводила, а мой муж блистал объёмными познаниями и красноречием. Мне оставалось скромно варить кофе, встречать гостей – именитых и не очень. Я была счастлива.

Причем, даже в быту коллекция оказывала существенную поддержку. Если Саня приходил домой и мельком бросал взгляд на раковины, можно было вести себя без напряжения и говорить все, что вздумается. Если он стоял перед ними несколько минут, следовало быть оснорожнее и в словах и в обыденных житейских требованиях. Когда он садился и недвижно просиживал перед ними, как перед экраном телевизора неизвестно сколько времени, лучше молчать, и перед тем, как что-то сказать желательно предварительно собрать вещи.

Это небольшое наблюдение сэкономило кучу нервов и помогло мзбежать массу ненужных стрессов. Так что , по моему мнению, затраты на столь дорогое удовольствие были оправданы.

С некоторых пор мы не гонялись за количеством. На первое место вышло качество. Нашего опыта в подобных делах было недостаточно. Поэтому, я сделала проще.

У Володи мы стали бывать реже – сказывался побочный эффект нашего увлечения. Раковины были дорогие и требовалось повышать своё благосостояние. Мы активно погрузились в работу.

Я смотрела на раковины, а слышала то, что он хотел бы иметь Владимир. На это и делался акцент при покупке очередного экземпляра. Ну и запросы у этого Володи, - думала я, выкладывая за раковину два или три наших совместных оклада.

Коллекция преобразилась. Теперь, по прошествии семи лет, она оказалась внушительной.

Так могло бы продолжаться бесконечно. Но один поставщик чудным образом оставил нас без своего внимания.

Мой брат из Владивостока решил проведать родственников. Он нанёс визит вежливости, долго и внимательно рассматривал коллекцию и уехал восвояси. Через месяц мы получили посылку, в которой находилась одна скромная раковина, а большую часть посылочного ящика занимали рыбные консервы.

Мы с мужем переглянулись. Что называется, братец попал, а вместе с ним попали и мы. Однако, он любезно пригласил нас в гости, чтобы мы могли на берегу Японского моря поискать то, что занимает наше воображение.

Володя всё-таки зашёл в гости. Пока я варила кофе, волнуясь в ожидании приговора, который вынесет мэтр нашему детищу, он внимательно осматривал экспонаты. В его глазах читалась обида.

– Какую змею пригрел, – бросил он в пространство и ушёл, так и не пригубив свой кофе.

Обижался он недолго – около года. Потом его обида растворилась в кровавых буднях и он забыл о ней.

Я говорю о кровавых буднях, потому что всю жизнь мы прожили в Гаграх. Не всегда под пальмами был беззаботный мир. Но, не будем забегать вперёд.

Володя ушёл с сердечной маетой, а мы остались с мечтами о далёком Востоке, который так и называется Дальним Востоком.

Подтянув потуже ремни, немного охладив свой пыл добытчиков редких экспонатов, мы занялись коллекционированием денежных знаков. Путь предстоял не близкий, искушений много, поэтому наше родное государство взяло на себе все заботы о наших доходах. Мы открыли вклад на предъявителя, потому что в семье царило взаимное доверие. Мы предполагали одно, а на деле вышло другое.

Моё сердце не ёкнуло в томительной тоске, когда муж, загадочно улыбаясь, задал каверзный вопрос.

– Как ты думаешь, дорогая, если есть возможность приобрести вещь нужную в хозяйстве, но очень дорогую, надо брать самим или вскладчину?

– Ты собрался что-то покупать?

– Нет, но мне интересно, есть ли смысл приобретать машину одну на двоих?

– Глупости! Зачем брать одну телегу и впрягать двух лошадей? Один – в лес, другой по дрова. Переругаетесь, тем дело и кончится. А что ты задумал?

– Лично я – ничего. Двое хотят машину. Ни у одного, ни у другого таких денег нет. Вот и советуются, стоит ли стыковаться?

– Не стоит. Пусть на такси ездят. Содержание столько обходится, что потом конфликта не избежать.

– Хорошо. Так и передам, чтобы на такси ездили. Значит, одной лошади удобнее тянуть одну телегу. Я понял.

Нет, не ёкнуло тогда моё сердце. Только летом до меня дошло, что той нелепой телегой с этими лошадями, будь они трижды неладны, я погубила собственную мечту.

Весна, весна! Время пробуждения природы и начало реализации планов.

Владивосток – город закрытый. Для того, чтобы приобрести билет, надо побегать по инстанциям за разрешением или за визой. Приглашение уже было, дело оставалось за малым.

– Ну, Саня,, давай сберкнижку, пойдём деньги снимать. Думаю, должно хватить и на билеты, и на прожиточный минимум.

Почти две тысячи удалось за зиму наскрести. Сусеки оказались не хилыми, только в голове крутилась сумма. Один билет до Владивостока стоил 104 рубля. Как сейчас помню, что на двоих денег хватало с лихвой.

– Нет у нас денег. – Милый выдохнул и улыбнулся своей очаровательной улыбкой, которая, впрочем, показалась мне несколько неестественной.

– Нет денег? – До меня не сразу дошёл смысл сказанного. – Как это – нет денег?

– Прости, любимая, так получилось. Сама посмотри. – Он протянул мне сберегательную книжку, в которой аккуратным почерком был выведен остаток – 44 рубля 20 коп.

Сначала я молчала, потом открыла рот и выдала всё, что думала. А думала я ровно на тысячу восемьсот, приплюсовав и злополучные 44 рубля 20 копеек.

Часа через полтора, я угомонилась, глядя на разбитые тарелки.

В то время о феншуе ничего не было слышно, но традиции, известные издавна, гласили, что не желательно в доме хранить треснувшую тарелку или чашку с отколотой ручкой. В любом доме найдется такая посуда.

Народ наш богат на выдумки. Тарелку можно подставить и под цветочный горшок, а чашку можно для чего-нибудь приспособить. К примеру, для снятых на ночь зубных протезов.

В этом смысле, наш дом не исключение. Треснувшие тарелки выбрасывать жалко – под цветочными горшками таковые уже имеются, поэтому тарелки на выброс лежали отдельной стопкой.

Сейчас они пригодились. И пар выпустила, и от бракованной посуды, пусть и частично, но избавилась.

– Всё? Успокоилась? Пошли, к морю прогуляемся. Я тебе кое-что покажу.

– Ещё не всё? Уже показал. Розовую мечту похоронил. Плакал Владивосток.

Я оплакивала свою мечту, в то время, как Владивосток не подозревал о моём существовании.

На морском берегу, подходя ближе к лодочной станции, я припомнила, о чём когда-то спрашивал мой милый.

Он подвёл меня к белоснежной красавице с яркой бирюзовой полосой. Она стояла в небольшом ангарчике и ждала своего часа. Что и говорить – лодка была хороша. Но я к ней была расположена так же, как злая мачеха к падчерице. Не надо напоминать, на какой волне состоялось наше знакомство.

Лодка – лодкой… сердце ревнивицы тоскливо сжалось, когда я увидала приложение к этой самой лодке.

К ней прилагался сарайчик для отдохновения после морской прогулки или утомительной рыбалки. С виду – вполне приличная сараюшка. Но когда я проникла во внутрь, сердце ухнуло вниз. Теперь можно было смело выгонять супруга – он не останется под открытым небом. Внутренняя отделка напоминала каюту. Даже штурвал, примостившийся на стене, придавал помещению вид романтический. Тут же и уютный диванчик, стол, два стула. Что же, вполне подходящее гнёздышко для взрослых утех.

Муж смотрел на меня загадочно.

– Впечатляет?

– Уже кого приводил, или я первая? – сорвалось у меня с отчаянием.

– Ты первая и последняя.

– Последняя у попа жена.

– Как скажешь. Может, когда-нибудь и приведу.

Лето выдалось жарким. Муж пропадал на море, катая отдыхающих то на водных лыжах, то на водных санках, смастерённых им собственноручно.

Моё сердце тоскливо ныло. Не утешало даже то, что за лето собранных денег оказалось достаточно, чтобы по осени посетить Дальний Восток, но прежнего настроя уже не было – перегорело.

Теперь меня заботила не столько лодка, сколько сараюшка.

Говорят, мужчины поэтапно проходят три возрастных периода: водка, лодка и молодка; кино, вино и домино; кефир, зефир и тёплый сортир. Как тут не переживать, если мой муж находится в периоде первом? Тем паче, что у него есть и водка, и лодка. Вопрос состоял в наличии молодки. Ладно бы одна, а если их несколько? Здесь есть, над чем задуматься.

Лето, знамо дело – период отпусков. У каждого южанина есть родственники. Ни я, ни мой супруг не являемся исключением. Слава Богу – не детдомовские.

В летний августовский день к нам приехал погостить родственник. Высокий, красивый молодой человек лет двадцати пяти. Не пьющий, умеренно курящий.

Но местные жители не могут и при всём желании пополнить когорту отдыхающих. Сезон, на то и сезон, чтобы к зиме подготовить достойную встречу следующего сезона – и так – из года в год. Мы заняты работой, отдыхающие, соответственно – отдыхом.

И надо было мне в тот день придти домой раньше обычного.

Мой визит был незапланированным. Гости тоже никого не ждали. Картина Репина "Приплыли" оказалась впечатляющей. Два тела, извивающиеся в любовном экстазе – вещь достойная просмотра в ночное время и преимущественно без свидетелей, разве что в кругу узком. Но неприятно, когда действие разворачивается средь бела дня, да ещё на супружеских простынях.

– Тебе что, своей кровати не хватает, – вырвалось у меня помимо воли.

Молодой человек забыл, что надо делать дальше. Вероятно, он никогда не бывал застигнутым врасплох. Он смотрел куда-то мимо меня изумлённым, растерянным взглядом.

Я оглянулась. Позади меня стоял хозяин дома.

– Брысь отсюда. Сейчас мать на перерыв придёт, – рявкнул он.

Девица собралась так быстро, что ей мог позавидовать бравый солдат бессрочной службы. Мы даже не успели разглядеть её лица, но лицо незадачливого ухажёра было белее стенки.

– Ты что делаешь? – Хозяин занялся воспитанием великовозрастного юнца. – Соображать надо! Не мог ключи от причала попросить? Сам видел – место тихое, удобное, – но тут же осёкся, вероятно, он вспомнил, что я нахожусь рядом и не являюсь глухим пнём. – А это – сожги. – Он кивнул на постельное бельё. – Нечего здесь заразу распространять. На моем диване спят какие-то… Хорошо, что он не договорил. И так ясно.

Саня и не предполагал, что своей запоздавшей рекомендацией пробудил во мне первобытные инстинкты собственника.

Можно представить, какие картинки рисовало воображение, воспалённое ревностью! Особенно, если учитывать, что недавно происходило на собственном диване. Но, всё течёт, всё меняется.

Старательно убеждая себя в том, что нет ничего страшного, если мужчину иной раз потянет на сладкое – не всё же довольствоваться кислыми щами – я усыпляла свою ревность. Успокоенный зверь притих и уже, было, совсем заснул, когда на пороге появилась смущённая подружка. В смятении, она едва не заламывала руки.

– Даже не знаю, говорить, или нет. Сама понимаешь, вопрос деликатный. Я к тебе очень хорошо отношусь.

– Не знаешь, с чего начать – начни с главного. Если, конечно, есть, что сказать.

– Есть, – вздохнула она. – Ты только не нервничай. Твой с кралей налево подался. Мой муж пришёл, сказал, что они в каютке на причале развлекаются.

На мгновение я потеряла дар речи. Но всего лишь на мгновение. Не знаю, как ведут себя другие женщины в подобной ситуации, но я рассмеялась. И в моём смехе не было ничего истерического. Я просто от души смеялась.

– Представляю, – я вытерла невольные слёзы, – они втроём неплохо смотрятся. – Или вчетвером?

Подруга смотрела на меня с изумлением.

– Ты чего?

– Да так, только человек, составляющий им компанию, может знать конкретно, чем в каютке занимаются. Зная твоего мужа, никогда бы не подумала, что он способен подглядывать в окна.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

– Знаешь, надо втроём попробовать. Ты нам своего не одолжишь? Ему, наверное, не впервой роль третьего исполнять. Впрочем, не беспокойся, я сама его об этом попрошу.

– Тьфу ты, дура.

– Почему это – дура? Мы же с тобой подруги. Почему же нам ближе не познакомиться? Будем ещё теснее дружить. Семьями.

Я услышала в ответ, как хлопнула за нею входная дверь.

Дверь захлопнулась. Я села на стул, не зная, куда девать руки. И что прикажете делать? В подобной ситуации оказалась впервые. Первая мысль была прозаична, как классический рассказ.

Меня утешало только одно – я имею непосредственное отношение к медицине и кое- что смыслю в физиологии. Это утешение было слабым. Полигамные мужчины, моногамные женщины – кто разберёт, кто из представителей рода человеческого полигамен, а кто нет?

– Так, сегодня денёк удался на славу. Заработал. – Милый положил большую стопку мятых червонцев и трёшек на холодильник.

– Чем заработал?

– Как обычно, – он изобразил искреннее недоумение. – Кормит лодочка, кормит! Считай, мы корову приобрели. Дойную. А ты всё нос воротишь. Ни разу с ветерком не прокатилась. Чего упрямишься?

– Пошли сейчас.

Он ненадолго задумался. Спускать лодку на воду не так-то просто, хотя, существуют и подъёмники. Но мне надо было что-то делать, иначе извилины могут закипеть. Как бы дров не наломать.

– Давай перекусим, и – айда.

И всё-таки, я была не права. На самом деле оказалось здорово. Лодка неслась навстречу закату и солёные морские брызги не сильно били в лицо, смешиваясь со слезами. Плакать не хотелось, но слёзы катились по щекам непроизвольно. О чём были эти нечаянные слёзы я и сама не знала – то ли от известий подруги, то ли по несбыточной мечте. Но душу отпустило.

Я не стала устраивать истерику. Просто промолчала. В жизни всякое бывает. В моей, вот, случилось. Но случилось ли на самом деле, или это были досужие домыслы "доброжелателей"? Об этом я так и не узнаю.

Жизнь катилась по накатанной колее. Один день сменялся другим, но я помню ТОТ день.

Если бы мне, пусть и за два дня до этих событий сказали, что я услышу свист пуль и разрывы снарядов не по телевизору, не по радио, а на самом деле, я бы никогда не поверила. Но от сюрпризов никто не застрахован. Хорошо, когда сюрприз приятен. Но если этот сюрприз является началом катастрофы, которая унесёт с собой тысячи жизней и тысячи оставшихся в живыхбудут годами расхлёбывать её последствия, то радости испытывать не приходится.

Порой мы не обращаем внимания на мелкие знаки, намёки, на те предостережения, которые посылает судьба. Нет, недостаточно кроткого шепотка. Надо обязательно, чтобы был рупор. Чтобы это предупреждение звучало громко и внятно открытым текстом, а не боязливой недосказанностью.

Я вспомнила письмо в котором моя подруга из Кутаиси писала о том, как она всех нас любит, как за нас переживает, как желает добра и мира. И аккуратно вопрошала, не хотим ли мы переехать в Россию, сменить обстановку и начать новую, яркую жизнь? Писала и о том, что, несмотря, ни на что она всегда будет нас помнить и сетовала на то, что очень нехорошо, когда паны дерутся, а у холопов чубы летят.

Какие холопы, какие чубы, какие паны? Признаться, недоумённо пожимая плечами, я вертела в руках письмо из далёкого города Кутаиси.

Это было в мае месяце.

Два месяца спустя, увидев на улице первый танк, я рванулась домой и, судорожно всхлипывая, перечитывала то письмо. Теперь, задним числом, стало ясно, о чём в нём говорилось. Но я читала его другими глазами, с душевным надрывом. Чуть позже, когда синеватое пламя быстро поглощало ровные строчки письма, написанного с орфографическими ошибками, я чувствовала, что горит не письмо. Синим пламенем, горела прошлая жизнь. Пусть со своими неурядицами, пусть суетная, но мирная.

Мы не стояли на пороге войны. Мы ворвались в неё стремительно, на полном ходу споткнулись о безысходность.

Вот тогда-то и почувствовалась острая зависимость от обстоятельств. И жизнь, которая была ценной, в один миг потеряла значимость. И всё-таки, то, что сейчас принято называть грузино-абхазским конфликтом трудно назвать конфликтом. Ещё труднее назвать войной.

Нет определения, которое могло бы с точностью охарактеризовать данный период. Но для нас, обывателей, происходящее казалось тяжким беспросветным сном.

Наше поколение шестидесятых, воспитанных на фильмах о Великой Отечественной войне, выработало своё представление об армии, где дисциплина и порядок стояли на первом месте. Дедовщина, если таковая и имела место быть, была завуалирована, прикрыта надёжным покрывалом молчания руководящего состава.

Но, когда видишь людей в камуфляжной форме с небрежно свисающим ремнём, с расстёгнутой курткой, а то и вовсе с голым торсом, разукрашенным татуировками, обвешанных оружием с ног до головы и при этом беспечно попивающих пиво, становится не по себе.

И что можно ожидать от вооружённого человека, если его глаза бессмысленно впиваются в твоё лицо?

Сравнение с армией подобного подразделения весьма отдалённое. И поэтому город кажется оккупированным не действующей армией, а армией анархистов, где даже Батька залил зоркие глаза изрядным количеством спиртного.

Володя появился поздним августовским вечером.

– Ребята! Что будем делать?

– А что делать?

– Вы своё сокровище, куда девать будете? Я в Адлер перевожу. Если желаете, у меня в машине места хватит, давайте, и ваше добро переправим.

– Ты у кого оставишь?

– У друзей.

– Нет, мы не рискнём.

– А как прятать будете?

– Зачем? – Я соображала туго. – Неужели, всё так серьёзно?

– Вы, что, сами не видите, что происходит? Сегодня ещё спокойно. Но для мародёров замков не существует. Не мне вам рассказывать, сколько это стоит, – Володя ткнул пальцем на полки с раковинами.

– Знаешь, я подумала. Обычно, если вещь прячут, значит, она имеет ценность. Но если оставить на виду, никто и внимания не обратит. Я не думаю, что среди НИХ есть эстеты.

– Глупо! Посмотри, это же целое состояние!

– Кто знает цену этого состояния? Им и в голову не придёт. Вот чего не боюсь, так это того, что раковины растащат. Не чувствую опасности. Вот тут, – я постучала себя кулаком в грудь. – Спокойно тут.

– Ну, как знаете. Стоит ли рисковать? Надеюсь, вы знаете, что делаете.

Знаем, не знаем, стоит ли теперь говорить об этом? Дело было вовсе не в безрассудстве. Просто, в нашем окружении не было никого, кому можно было бы вверить наше сокровище.

В один день мы остались без работы. Оставались считанные дни перед тем, как закрыть двери своего кабинета. Кабинета уютного и просторного.

Я не была хозяйкой этого кабинета. Хозяйкой была стройная женщина, живая и подвижная. Глядя на неё можно было сказать: – Вот это – женщина!

Такими женщинами не становятся, такими рождаются. В работе она была пунктуальна и, можно сказать, педантична. Работалось под её началом спокойно и единственное, что иной раз приносило беспокойство – её молчание, и укоризненный взгляд, если что-то делалось не так. Этот взгляд был гораздо красноречивее слов. Поэтому, чтобы лишний раз не сталкиваться с этим взглядом, приходилось быть более внимательной. Со временем, мы сработались так, что понимали друг друга без слов.

Наш кабинет был расположен таким образом, что врач и медсестра редко встречались – два кабинета разделяла стеклянная дверь и каждый занимался своим делом спокойно и без суеты.

Я её так и называла – мой Доктор. Называю так и теперь. Стоит ли говорить о том, что двадцать лет мы дружим. И не просто дружим, а дружим семьями. Мой сын вырос на её глазах. Её дети выросли на глазах моих.

Поначалу, мы приглядывались друг к другу, и наши отношения сводились к сугубо деловым. Но моё отношение к ней существенно изменилось после одного случая.

Можно себе представить, что ты большую часть времени проводишь с человеком на одной территории, делишь с ним обед, пьёшь чай и даже не подозреваешь о том, что в данное время её ребёнок находится в реанимации. Что скрывается за внешним спокойствием? Одному Господу Богу известно.

Силе воли и крепости нервов можно позавидовать. Но чего это стоит?

Всё личное оставалось за порогом дома и долгое время медленно, шаг за шагом, я шла к этому порогу. Пришло время, и я переступила этот порог.

Надо ли говорить, как трогает душу знак внимания? Лично меня любое внимание трогает.

Казалось бы, незначительный эпизод, но какой теплотой он откликается в душе!

Много было эпизодов, которые остались в памяти. Взять, к примеру, случай с раковиной. Кто мог знать, что человек, воспитанный в строгих правилах и скромный совершит совсем нескромный поступок? Мало кто, находясь в отпуске, будет выпрашивать у знакомых редкую раковину, которой нет ни в одном каталоге. Но мой Доктор способен на подобные жесты и надо видеть, как горят глаза дарителя в торжественный момент вручения подарка.

Доктор – человек, счастливый на находки.

Случалось, мы семьями проводили время на пикниках. Места у нас, слава Богу, замечательные. Обычно мы проводим время на излюбленном и обжитом месте в ущелье на берегу реки.

Что может быть прекраснее равномерного шума водопада, в брызгах которого, яркими бликами играет солнце. Или дороги, змейкой ведущей через густые заросли самшита, дерева, тяжесть которого не выдерживает вода – оно тонет. Что может быть лучше скал, холодных и молчаливо строгих? Только дым костра и дурманящий аромат шашлыка, щекочущий ноздри.

Случаются исключения из правил. Порою требуется смена обстановки и никому не ведомо, какой сюрприз может преподнести природа туристам, впервые решившим изменить правилам.

Обычно, находка попадается на глаза и сердце трепетно замирает – неужели это я нашёл? Та знаменитая находка не попалась на глаза.

Мы поднялись на высоту почти в тысячу метров над уровнем моря. Естественно, передвигались мы не пешком, а на машинах.

Гора встретила неприветливо. Облака и без того низкие, казалось, касаются головы. Но это были не облака, а густой туман, спустившийся неожиданно и вдруг. Так же неожиданно он и рассеялся.

Шашлыки находились на такой стадии готовности, когда все мысли поглощены одним – скорее взять в руки шампуры и насладиться изысканным вкусом. Это наслаждение лучше воспринимать сидя.

Мы расположились подальше от костра, и каждый нашёл себе место по душе – кто сел прямо на землю, кто нашёл полено – благо, валёжника вокруг предостаточно. Доктор хотела примоститься на большом камне и никак не могла занять удобного положения.

– Да что это такое! – Голос прозвучал чуть резко, возможно потому, что шампур был уже в руках, но сидеть на неровном камне было неудобно.

Чтобы освободить себе посадочное место, она отшвырнула ногой камень, и тот, неожиданно для всех, раскололся.

– Ребята, вы только посмотрите! – забыв про своё любимое блюдо, она указывала на камень.

Не знаю, как другие, но мы с мужем забыли обо всём на свете – и о шашлыках, и о беспечно играющих детях. Я чувствовала, что сердце моё сейчас остановится. Нет, нашему взору не открылись сокровища природы. Это не был самородок. Это был аммонит.

Аммонитами принято считать окаменелости, или камни, со следами давно умерших организмов. Но никаких следов на камне не было. Это была окаменелая раковина, вернее, её сегмент, длинной около двадцати сантиметров. Об истинных размерах данного экземпляра стоило лишь догадываться. Самая, что ни на есть, раковина. Настоящая!

Все мысли крутились вокруг находки. Можно спокойно воспринимать то, о чем пишут в учебниках и иных печатных изданиях о том, где, предположительно плескались воды океана.

Но, держа в руках немое свидетельство течения времени и устойчивости мироздания, трудно осознать, что именно в эту минуту ты стоишь вовсе не на горе, почти на тысячу метров выше уровня моря, а на дне того самого моря.

Море отошло назад, подобно ослабленному воину, уступающему свои позиции великому могущественному Времени, или обмельчало? Может, просто испарилось? И сколько лет назад эта гора являлась морским дном? Трудно осознать, что речь шла не о тысячелетиях, а о миллионах лет. Сколько было тех самых миллионов? Два? Три? Десять?

Раковина молчала. И теперь молчит, служа немым свидетельством таинства Времени.

Я помню взгляд Доктора, радостно-удивлённый и помню взгляд, когда, протягивая мне находку, она сказала коротко:

– Это вам, ребята. Подарок.

Но я не удивилась, несмотря на ценность подарка, потому что знала, что испытывает человек, делая подарок, в который вкладывает душу.

Он испытывает счастье.

Помнится, когда-то я подарила Доктору маленькую раковину с таинственным названием ципрея Арабика. Небольшая, овальной формы, напоминающая по ощущениям фарфор, она удобно умещалась в ладони.

– Ты не представляешь, какая она уютная и тёплая. Душу греет. Возьмёшь её в ладошку и успокаиваешься, – делилась Доктор своими впечатлениями.

Я в ответ понимающе кивала головой – мне ли не знать? В душе я теперь посмеиваюсь. Что же, мне удалось передать эстафету, принятую от Володи.

Доктор не избежала печальной участи жертвы конхиломании. И теперь, когда я разглядываю её, пусть небольшую, но со вкусом подобранную коллекцию, испытываю чувство горделивой радости.

Кто мог предположить, что именно Доктор станет причиной появления моих первых седых волос. Я никогда не рассказывала ей о том случае, когда два дня неведения казались вечностью и страх потери стал остёр. Эти дни стали первыми и потом таких дней стало гораздо больше – они растянулись на месяцы.

Первый опыт был страшен.

Случилось это в самый первый день, когда страшное слово "война" материализовалось и постепенно, час за часом, её фантом стал проявляться, показывая своё истинное, зловещее лицо.

Доктор с семьёй отправились в отпуск. Начало лета ещё не предвещало беды. Их семья находилась на Украине и 15 -го августа они должны были вернуться.

На своей машине, они возвращались домой в полном неведении, что над мирной маленькой страной сгустились тучи и грозились пролиться тяжёлым свинцовым дождём. Первые капли того дождя уже окропили землю.

За кого переживать, если не за близких и друзей? Границы ещё не было. Вернее, уже была, но, так скажем, прозрачная, потому что из Абхазии в Россию можно было пройти и проехать беспрепятственно. По дороге уже тянулись люди. Здесь были и отдыхающие, спешно покидающие город. Были и те, кто не решился лишний раз, испытывая судьбу, играть в Грузино-Абхазскую рулетку. Уезжающих было гораздо больше, чем приезжающих. Сюда ехали те, кто возвращался домой. Тогда они ещё не знали, куда возвращаются.

Первая кровь только стала проливаться. Всё ничего, если бы не первые слухи. Испорченный телефон заработал в полную силу. Существует служба – ОБС. Перевод данной абравиатуры означает – Одна Баба Сказала. Одна-то сказала, другая, не разобравшись, понесла дальше. Слухи разрастались снежным комом. И надо же было такому случиться, что я повстречала знакомую женщину, которая, боязливо оглядываясь, склонившись к самому моему уху, шептала:

– Ты не представляешь! Ты просто не представляешь, что случилось! Бежать отсюда надо, пока всех нас не поубивали!

– Толком говори, что случилось?

– Неужели ты не слышала? Сейчас одна женщина рассказывала, что неподалёку от Гантиади семью расстреляли. Они на своей машине из отпуска возвращались. Муж с женой и двое детей. Никого не пожалели. Это кошмар!

– Местных расстреляли?

– Наших, гагринских. Девочки, говорят, такие хорошие были.

– Погоди-ка, девочки, говоришь? А машина какая?

– Жигули, красного цвета. Всё понимаю, грузины с абхазами разбираются, но русских зачем расстреливать?

Она что-то ещё говорила, но её голос вибрировал в ушах ровным фоном. Слов я не слышала, потому что перед глазами прорисовывалась ужасная картина. Красного цвета "Жигули", именно такая машина у Доктора, и две девочки.

Принять сплетню, как истинное утверждение и нести её дальше или забыть об этой информации? Но куда нести? Готовить мать Доктора, прошедшую Великую Отечественную Войну к страшному известию или переждать пару дней?

Решив, что с подобными вестями торопиться не следует, я направилась домой. Первый стакан водки, выпитый залпом, не принёс ожидаемого результата. Я была трезвой, как стёклышко. Второй стакан тоже пошёл, как вода. Стоит ли переводить продукт, если он не приносит желаемого эффекта? Что называется, не забрало.

Два дня прошли в тягостном ожидании. Ни о какой работе не могло быть и речи, разве что сотрудники дружно отбывали рабочие часы, бестолково слоняясь по опустевшим коридорам санатория.

Долгожданный звонок раздался к вечеру следующего дня. К счастью, семья Доктора не пострадала. А из головы не выходили четыре человека, чья жизнь оборвалась так трагично и нелепо.

А в эти дни по городу носились машины со снятыми крышками багажников, потому что перевозимый груз был негабаритный. В багажниках, весело смеясь от беззаконного и безнаказанного разгула, сидели вооруженные до зубов бандиты.

Подобная картина была не нова.

Два дня назад, весёлая компания проводила досуг в ущелье. Ещё утром город жил обычной, размеренной жизнью. Ярко светило солнце. На пляжах нежились отдыхающие, регулярно сновали машины и рейсовые автобусы. Ничего не предвещало беды.

Выйдя из ущелья, нашим глазам предстала несколько иная картина. Час прошёл в томительном ожидании автобуса. Ни одной машины за это время не появилось в поле зрения. Не было ни таксистов, ни частников, желающих подзаработать. На улице не было даже случайных прохожих. Оставалось недоумевать, что же могло произойти такого, отчего вымер весь город? Не пели птицы, и замершая вдруг природа, своим тягостным безмолвием наполняла душу тревогой.

Оставалось одно – идти пешком. Путь был неблизкий, километров пять. Впрочем, по большому счёту, это не много. Но когда путь пролегает через безмолвный город, создаётся впечатление, что находишься в потустороннем мире, где всё привычное кажется искажённым и тоскливым.

Первое, что мы увидели, мчащуюся на большой скорости машину со снятыми дверцами, битком набитую людьми. Машина напоминала дикобраза, потому что из неё подобием иголок торчали то ли палки, то ли ружья.

Оставалось недоумённо пожать плечами и прибавить шагу.

Дома нас встретили гробовым молчанием, и отец, бледный, как сама хозяйка преисподней, выдавил из себя страшное слово:

– Война.

Конечно, не было вины отца в том, что кто-то по каким-то причинам решил развязать кровавую бойню. У каждого своя правда. Но на память невольно пришли слова отца, когда он, наблюдая за шалостями детей, беззлобно твердил:

– Избаловали вас, паразиты. Второй Сталинград нужен, чтобы почувствовали.

Вот уж поистине, дошли слова до Бога. Нет, война началась вовсе не потому, что пожилому, но не старому ещё человеку, хотелось пожелать своим избалованным детям лихой годины. Это пророчество началось гораздо раньше. Даже в Великой Книге всех времён и народов, говорится, о том, что " сын на отца, брат на брата".

Кажется, такое уже было. Причём, по меркам истории совсем недавно, году, эдак, в семнадцатом. История сделала небольшой виток и вновь завела свою шарманку. И если в семнадцатом году была одна большая бойня, то в конце двадцатого века возникали небольшие мелкоочаговые заморочки. Перечислять немного: Карабах, Приднестровье, теперь дошла очередь и до Грузии. Впрочем, Чечня тоже не осталась в стороне. Одним словом, в конце столетия Смерть решила позабавиться и подкорректировать чёрные списки. К ней присоединился и сам Сатана решил воспользоваться моментом и посмотреть сколько падших душ прибавится в его чертогах. Подозреваю, что таковых было немало.

Смешалось всё – сон и явь, ночь и день. Время то неумолимо неслось на полной скорости, то, замирая, останавливалось.

Одно дело – Карабах. Это далеко и лично ни к тебе, ни к твоим переживаниям не относится. Да, можно посетовать на несправедливость, подумать над двумя правдами братских азербайджанского и армянского народов, но всё это проходит вскользь, поверхностно. Потому что одно дело слышать выстрелы за надёжной ширмой кинескопа, другое дело, когда пули противно посвистывают у тебя над ухом.

Мы помним про красных комиссаров и белых офицерах. Здесь нового ничего не было придумано, разве что в городе появились "повязочники". Единственное различие – белые повязки на головах грузинских военных, а позже появились повязки зелёные – именно в этом и состояло различие между двумя противоборствующими сторонами. Без повязок и не разберёшь, кто есть кто. Да и как тут понять, когда большинство браков смешанные и грузины прекрасно владеют абхазским языком, а абхазы – грузинским.

Сарафанное радио, не разобравшись, вещало.

– Девочки, вы не представляете! Оказывается, раненых сортируют. Сейчас полный автобус с раненными проезжал, и у всех, как у одного – ранение в голову! Все перебинтованные. Это ужас, что творится!

Пока город был наводнён "гастролёрами", мы собирали личные вещи и забирали трудовые книжки, где чёрным по белому было написано – уволен в связи с сокращением штатов. Штаты сокращались стремительно. Но за штатным расписанием стояли люди. Обычные люди обычного курортного города, которым предстояло хлебнуть необычной каши, замешанной кем-то на политической кухне.

Это там, наверху, делаются большие дела, но как обидно, что делаются эти дела руками маленьких людей. И кто считается с ними, с их жизнью, с их исковерканными судьбами?

Оставалось одно – придерживаться традиций и держаться вместе. Почему? Потому что сказки идут из народа. Народная мудрость имеет отношение к самой жизни, а не к национальной принадлежности. Есть грузинская сказка. Суть её сводится к следующему.

Старик, умирая, призывает своих сыновей, и просит разломать веник. Никто не смог этого сделать, хоть юноши были крепкие и сильные. Тогда старик развязал веник и по одной веточке легко справился с поставленной задачей. Вот и получается, что старый, немощный старик одолел, если не в силе, то в мудрости, троих здоровых и крепких парней. Мораль такова – если держаться вместе и дружно, не страшен никакой враг.

А пока я еду в служебном автобусе, крепко прижимая к себе корпус большой акустической гитары.

Я не умею играть на гитаре, хотя всегда мечтала у костра, возле туристической палатки перебирать струны гитары. Вот где веет романтикой! Но в моём окружении никто не умеет играть, вот и приходится перебирать струны методом тыка – здесь звучит, здесь не звучит.

Это инструмент попал ко мне странным образом. Отправляя Доктора в отпуск именно в тот злосчастный год, я решила зря времени не терять. Гитара – инструмент тихий, скромный. Не беда, если я в обеденный перерыв немного поупражняюсь. Тем более, что мне её одолжили, в аккурат, на время отпуска моего непосредственного шефа.

Сколько себя помню, всю дорогу пыталась за кем-то угнаться. В истории с гитарой я пыталась угнаться за своей первой любовью.

Невысокий, худощавый парнишка с именем Есенина прекрасно владел инструментом. Причём, мальчик был так начитан, что наизусть декламировал большие отрывки из поэм. Я читала то, что читал он, потому что надо было почувствовать, чем дышит человек, при виде которого сердце начинало замирать. Надо было разговаривать с ним на его языке – на языке Пушкина и Лермонтова. Нет, я не буду ограничиваться коротенькими отрывками, я выучу всю поэму, целиком. Ах, молодой человек, вы предпочитаете Маяковского? У вас сегодня настроение не лирическое? Пожалуйста, будет вам Маяковский. Вы играете на гитаре!

Да, это не Маяковский. Здесь тоже требуется глина для обработки – если не томик стихотворений именитых поэтов, то гитара.

Кстати, вы не покажете мне пару аккордов? Ничего, если я немного попользуюсь вашим инструментом? Спасибо. Я верну по первому требованию.

Как я страдала, набивая мозоли на нежной коже подушечек пальцев, но инструмент не поддавался. Я не могла понять – почему? Ведь у меня хороший музыкальный слух и я три года справлялась со скрипкой. И фортепиано меня не пугало, а тут… Наверное, я слишком усердствовала.

Моя любовь смотрела на меня снисходительно и понимающе, но любила не меня. Классический треугольник – он был влюблён в мою подругу, а мне оставалось стремиться быть для него интересной, если и не быть рядом, то, хотя бы, приблизиться.

На гитаре я так и не научилась играть. Тогда не научилась.

После окончания школы он женился на интересной женщине, старшей его на тринадцать лет. Женщина с высшим гуманитарным образованием гораздо привлекательней малолетки. Но что-то у них не сложилось – то ли он не справился с ролью мужчины, присущей любому главе семейства в плане материального обеспечения семьи, то ли она растоптала его своим гуманитарным образованием.

Мальчик женился во второй раз. Вторая попытка не увенчалась успехом. Третья тоже не принесла покоя его романтической душе. Как теперь понимаю, философствовать на диване гораздо проще, чем обеспечивать семью. Но, возможно, я слишком тороплюсь с выводами.

Через пять лет он, наконец-то, вспомнил обо мне, но ласковые слова, перемешанные со стихами, мой слух уже не радовали и душа больше не трепетала.

А почему? Потому что случается, что жизнь готовит нам большие разочарования. И хорошо, что это случается, пусть и болезненно, но раньше.

Та встреча оказалась случайной. Вернее, не встреча. Я увидела предмет своего обожания на рынке, в толпе у лохотрона. Никто не знает, откуда появились первые напёрсточники.

Одно время была модной такая игра. Вокруг стола, на котором размещалась какая-то непонятная таблица, толпились люди. При удачном стечении обстоятельств можно выиграть неплохую сумму. Одним везло меньше, другим – больше. Он и работал тем "другим", то есть, помогал желающим легко расстаться с трудом добытым капиталом. Мир не нов. Жажда быстрой и лёгкой наживы притупляет бдительность. Конечно, эта история выглядела неприглядной, но, усыпляя бдительность других, он, невольно пробудил бдительность мою.

Единственное, что меня удивило, так это лёгкость, с которой я пошла дальше. Любовь улетела так стремительно, что я не успела ощутить ни сердечной маеты, ни душевного смятения. Я разрубила этот узел легко и радостно. Может быть потому, что это была не любовь, а обычная юношеская влюблённость.

Мы встретились на улице через много лет, совершенно случайно. Сама не знаю почему, но я попросила одолжить гитару на месяц. Он принёс инструмент незамедлительно. А через несколько дней мир окунулся в военную горячку. С тех пор гитара находится у меня, потому что её хозяина я больше так и не видела.

С любым предметом связана какая-нибудь история. С этой гитарой была история, которая едва не обернулась трагедией.

Кстати, эта гитара была не единственной в моём распоряжении. Давным-давно, когда я ещё была молода, весела и беззаботна, подвернулся случай обзавестись старенькой гитарой. Мне её подарила кума за ненадобностью. Но для меня это был царский подарок. Идя к трапу самолёта, прижимая к груди гитару, я мечтала о том, как буду перебирать струны на очередном пикнике. Вокруг ничего не существовало – ни ветра, подгоняющего в спину, ни виднеющегося вдали лайнера. Я неслась в заоблачные выси мечтаний. Но мечты не вечны. Я вынуждена была приземлиться. И приземлиться на гитару всем своим весом. Кто виноват, что надо смотреть под ноги, даже если идёшь по взлётному полю? На ровном месте может споткнуться любой конь, что о четырёх ногах. Но у меня было две ноги, и непонятно что пред глазами. И вот гитара оказалась подо мной. Нет, ей неведомо ничего из того, о чём мечтала незадачливая хозяйка. Гитара – вещь неодушевлённая до тех пор, пока её струн не коснутся пальцы. Моя пышная грудь коснулась хрупкого корпуса, и на этом закончилось всё – дека гитары оказалась раздроблена. С тех пор она не звучала. Склеенная кое-как, она висела на стене, как напоминание о мечте, которой не суждено было сбыться. С тех пор я знала одно – если идёшь по взлётному полю, нечего взлетать к облакам раньше самолёта.

Но я не об этом. Я хотела рассказать, как подарок бывшего возлюбленного едва не сыграл в моей жизни роковую роль.

Тот день можно забыть только при полной амнезии. Но я его помню так, словно всё происходило не со мной, а с каким-то другим, вовсе незнакомым человеком. Рассудок не взял на себя миссию стороннего наблюдателя, он отсорбировался полностью и существовал в параллели со мной.

Я не помню, какая была погода в тот день. Помню, что мне надо было узнать, как чувствуют себя родители. Да и судьба собственного сына, оставленного так некстати в гостях у бабушки с дедушкой, беспокоила основательно. Тогда у нас ещё не было телефона и звонить приходилось с позволения соседей. На лестничной площадке был лишь один телефон. Впрочем, в то утро он был свободен так же, как и квартира, потому что хозяева, оставив двери открытыми, скрылись в неизвестном направлении.

Будь я на их месте, тоже бы не осталась в родных стенах, но у меня была защита серьезная. Она зарегистрирована в паспортных данных в графе национальность. Но зайти в чужой дом в отсутствии хозяев нереально. Мало ли что пропадёт, потом долго и нудно придётся доказывать, что ты зашёл в дом просто позвонить, а не прихватить с собой предмет кухонной утвари. Учитывая это обстоятельство, я попросила соседку составить мне компанию.

Пройти десять шагов было не так-то просто – свист пуль доносился с улицы и парализовывал страхом. Казалось, они пролетают прямо над ухом. Я боялась представить, что же творится на улице. Конечно, можно было и проверить, но на улицу никого не выпускали во избежание несчастного случая. На первом этаже стоял парнишка, совсем ребёнок, и со слезами в голосе просил:

– Я прошу, не выходите, вдруг случайно зацепит. Пуля – дура.

Очень скоро я в этом убедилась. Причём, не один раз. Но об этом – чуть позже.

Соседка, женщина строгая, согласилась составить мне компанию. Надо ли говорить, с каким чувством мы переступили порог пустой квартиры? Я не успела набрать номер, как дверь с шумом распахнулась и на пороге возникли два вооружённых парня. Один был с автоматом, другой держал в руках незнакомый предмет. Мы внимательно изучали друг друга – они не ожидали увидеть двух женщин славянской внешности. Мы, в свою очередь, о национальности нежданных гостей не думали.

Они оба были чернявы и заросшие щетиной по самые брови и от этого казались страшными до умопомрачения. У одного на руке красовался кусок зелёной тряпки. У второго такая же тряпка была повязана на голове. Как я упустила из вида, что соседка училась в Тбилиси? Долгое время, находясь среди грузин, она впитала в себя специфический акцент, который, как известно, не исчезает полностью, а в период душевного волнения лезет наружу. Этот акцент теперь и вылез.

Она произнесла только одно слово, но с ярким, специфическим акцентом:

– Наши?

Этого оказалось достаточно. Молодые люди кинулись к нам, и принялись автоматами оттеснять в спальню.

– Ваши мужья наших жён и матерей… – Говорили они горячо и быстро, но когда я почувствовала на себе тяжесть чужого тела, невольно вырвалось:

– Я так не могу. Может, познакомимся? Или мужа пригласим?

Упоминание о муже мигом отрезвило напавшего.

– Где он?

– Дома, где же ещё?

Парень рванулся по комнатам, опрокидывая стулья. Он казался совершенно обезумевшим.

– Где он?

– В соседней квартире. Мы соседи, позвонить зашли.

– Вы не хозяева?

– Нет. Говорю же – соседи.

– А хозяева где?

В ответ оставалось только пожать плечами.

– Документы!

Он сказал это таким тоном, что я, казалось, слышала голос фашиста, требующего аусвайс.

– Документы дома. Пойдём, покажу.

Конечно же, выбегая на минутку, я не закрыла дверь. Даже не заметила, каким образом в квартире оказался второй парнишка. Но поразило меня не это. Поразили звуки, которые доносились из зала. Звуки звонкой акустической гитары казались прекрасны на фоне звука свистящих снаружи пуль и в то же время, нелепы. Я оглянулась. Старшого не было – он пошёл проверять документы соседки. Удобно устроившись в кресле, я слушала музыку. Это было не просто бряцание дилетанта. Он действительно играл и играл хорошо.

– Документы! – Раздалось над самым ухом.

– Да подожди ты, дай послушать!

– Я сказал – документы, – я почувствовала, как в мою грудь упёрлось твёрдое дуло автомата. – Учти, я нервный. Мы семерых потеряли!

Парнишка перестал играть.

– Ты документы проверил?

– Нет, я гитару увидел.

– Гитару увидел? Дурак! Дом осмотрел?

– Нет.

Второй долго и горячо выражал свои соображения по этому поводу на незнакомом языке. Это оказались чеченцы.

И тогда мне стало страшно. Только вчера, перед самым наступлением, нам по сарафанному радио передали, что первыми будут чеченцы, и рассказывали, какие бесчинства чинили наёмники. Богатое воображение рисовало и отрубленные головы, отрезанные уши и носы, выколотые глаза. Взгляд невольно скользнул по поясу, на котором красовался большой нож. Хорошо ещё, что он был в кожаном чехле. Следов крови не наблюдалось, но сглотнуть слюну пришлось – во рту пересохло.

– Кушать будете? – Вырвалось у меня помимо воли.

Чеченец внимательно посмотрел на меня. В разговор вмешалась свекровь, забирая из его рук свой паспорт.

– Может быть – чаю?

– Чаю можно.

Это казалось поразительным. Они расслабились так, словно за окном не свистели пули, словно в это утро они не потеряли семерых товарищей, словно не врывались с дикими безумными глазами в соседнюю квартиру, и несколько минут назад не упирали дуло автомата в грудь невооружённого человека.

Два парня сидели за столом и пили тёплый чай. Обыденная картина, вполне мирный разговор и только соседка, зашедшая следом за чеченцем, утирала невольные слёзы.

– Как здесь оказались? – Спрашивала моя свекровь, заботливо подставляя ближе к ним тарелку с сухарями.

– Смотри, а они богатые! – Молоденький парнишка смотрел на стену лоджии широко раскрытыми, восхищёнными глазами.

– Ты о чём, Али?

– Смотри – гитара!

Вид разбитой гитары привёл в восторг нежданного гостя.

– Продай! – Он смотрел на меня взглядом, полным ожидания.

– Не могу. Подарок. Из Москвы везла.

– На лётном поле упала прямо на гитару. Столько лет зря висит, место занимает. – Муж решил поддержать визитёра.

– Можно? – Не дожидаясь ответа, Али снял со стены гитару и провёл пальцами по струнам. Звук был глухой, неживой, да иначе и быть не могло. Парень поморщился, как он зубной боли. Внимательно осмотрев инструмент, сделал заключение.

– Пойдёт. Отремонтировать можно. Правда, прежнего звука не будет. Но это лучше, чем ничего. Сколько хочешь? Не стесняйся, любые деньги дам.

– Не продаётся. Подарок.

– Тогда подари.

– Не могу. Ты глухой?

– Я не глухой. Я её всё равно возьму. Только не хочу, чтобы меня возле дома с ней видели. Если заберу, люди подумают, что это трофей. Если подаришь или продашь, мне спокойнее будет. Я-то знаю, что не украл и не силой взял.

– А ты попробуй, возьми силой. Пристрелишь?

Муж дёрнул меня за рукав, призывая к благоразумию.

– У тебя две гитары? Две. Я же не новую хочу, а старую. Представляешь, я её отремонтирую. Обниму её нежно, как женщину, и она запоёт, когда заплачет. Представляешь, что значит музыка? Сколько сердец она согреет, сколько печали заглушит!

Его слова лились, как музыка. Он говорил сердцем и я чувствовала, как сентиментальная слеза набежала на глаза. Как-то не состыковывались его слова с тем образом бравого вояки, который был нарисован случайной знакомой. Слушая его, трудно было представить этого человека, отрезающего несчастному пленнику уши. По спине прошел озноб. Не приведи Бог оказаться его врагом!

– Забирай, – сказала, как отрезала.

Он растеряно хлопал густыми тёмными ресницами. Видно, не ожидал, что я так резко оборву его песнь.

– Правда? Не шутишь?

– Я повторять не люблю.

– Арби, она мне гитару подарила!

И только теперь, когда я увидела в его глазах телячий восторг, опешила. Да он же совсем ребёнок! С толку сбивала густая многодневная щетина. Кавказцы выглядят старше своих лет.

– Сколько тебе лет? – Спросила я.

– Я уже старый, – он звонко засмеялся собственной шутке. – Двадцать.

– В армии служил?

– Три месяца на свободе.

– Вот как? А где служил?

– В Хабаровске. У нас же как – вырос на юге – служи на Севере. Моря не видел, значит, во флот иди. Плохо видишь – будешь наводчиком. Всё наоборот.

– Ты чисто говоришь, почти без акцента. В Хабаровске тренировался?

– Нет. У меня мама русская. У Арби, – он кивнул на товарища, – тоже мама русская. Только он старше намного. Сейчас жёны другие – рожать не хотят. Мои родители на двоих остановились.

– Нас в семье шестеро, – вставил слово немногословный Арби.

– А я о чём говорю? Сказал мужчина – рожай, и куда она денется? Всё равно родит. А моя мама наполовину украинка. Упрямая. Сказала – больше рожать не буду. Всё. На этом точка.

– Родители знают, что ты здесь? – Свекровь потирала ключицу.

– А кто знает? Я матери сказал, что поехал к другу сарай строить. В Сибирь. Она думает, я в тайге кедры корчую. А я под пальмами греюсь.

– Греется он, видите ли. А если, не приведи Бог, – я перекрестилась, боясь выразить свои мысли вслух.

– Родителям и сестры хватит. Только, я умирать не собираюсь. Знаешь, кем я хочу стать? Как наяву вижу – я под куполом цирка, на канате, с гитарой и с завязанными глазами. Без страховки! Ещё и сальто сделаю. Вот с вашими делами разберёмся и я этот номер сделаю. Мамой клянусь!

Сердце тоскливо сжалось. Почему-то подумалось о матери Али, которая уверена в том, что сын строит в Сибири сарай.

– А ты ради денег воюешь? – Я повернулась к Арби, и тут же прикусила язык, поздно сообразив, что вопрос бестактен.

– Нет. Деньги не главное. Я Афган прошёл. Воевал в Карабахе, теперь у вас. Здесь разберёмся, приеду домой, крышу подправлю, сёстрам помогу, и – дальше. Мужчина должен быть при оружии. И умирать должен с оружием в руках.

– А как же семья? Хозяйство?

– Жениться всегда успеешь. Деньгами помогаю. Пусть рабочих нанимают, строятся, а моя работа… – он не договорил, и любовно погладил автомат, лежащий на коленях. – Не могу без оружия. Это, как наркотик.

– Смерть, как наркотик?

Я видела, как побледнел мой муж, испуганный моей дерзостью.

– Ты считаешь, что я убийца? Я убиваю за деньги? Это моя работа. Я получаю за свою работу. Кто виноват, что я хорошо делаю своё дело? На всё воля Аллаха. Смерть, рано, или поздно, приходит ко всем. Но я защищаю тех, кто просит моей помощи. Ты друзьям помогаешь? Надо будет, я и тебе помогу.

– За деньги?

– Если ты – мой друг, а у тебя не будет денег, я помогу. Если жив буду. Слышишь? Стрелять перестали. Нам ещё дом проверить надо.

– Вы каждую квартиру проверяете?

– Нет. Мы…– Али поднял глаза от гитары.

– Нам пора. – Голос Арби налился металлом. – Пошли!

Они поднялись из-за стола.

– Мать, спасибо. Чай твой душу отогрел. Будет случай, зайдём, если вы не против. А ты, сестра, извини, что нагрубил. Нервы. До свидания.

– Послушай, ты на гитаре напиши, что мне даришь. А то подумают, что украл или силой взял, – Али протянул мне гитару.

– И что написать?

– Просто дату напиши. Этого хватит. – Арби уже подошёл к двери.

2 октября было увековечено на поломанном корпусе. Али нежно обхватил гитару и в мечтах был далеко. Где -то под куполом цирка, на канате.

– Сынок, ты под столом свою железяку оставил. – Свекровь осторожно тронула парня за рукав.

– Ой, я и забыл! – Он наклонился и подхватил железную болванку.

– Голову бы лучше забыл, – Арби вспылил.

Я смотрела вслед полукровкам и думала о том, как тесен стал мир. Есть ли в природе люди с чистой, несмешанной кровью? А вслух сказала, закрывая за ними дверь:

– Не будет он на гитаре играть.

– С чего ты взяла? Мусор пожалела? – Муж сокрушённо покачал головой. – Он под столом от счастья противотанковую гранату забыл. А ты, мать, чего напомнила? Так бы в доме хоть какое оружие было бы!

– Нет, не пожалела. – Я вернула разговор в прежнее русло. – Война для мальчишки, как игра. Такие игры плохо заканчиваются.

– Не каркай.

Нет. Я не каркала. Просто, болело сердце. Это была странная, непонятная боль. Теперь я знаю, что это такое – это предчувствие беды.

Стрельба возобновилась с новой силой и стихла только к вечеру, когда окончательно стемнело. Незапертая дверь распахнулась и вошёл сосед.

– Вы не представляете! У меня чуть душа в пятки не ушла. Мамку едва не убили!

– Господи, как это?

– У вас выпить есть? Мне немного, стресс снять. Так вот. Перестрелка идёт полным ходом. Мать на диване лежит. Я – в другой комнате. Вдруг, слышу, треск разбитого стекла. Представляете, пуля пролетела от её головы сантиметрах в двадцати, отрекошетила в потолок и пошла плясать по всей квартире. Как пчела. Я не трус, но ощущение не из приятных.

– Надо думать!

– Я побежал, – сосед поставил опустошённую стопку на стол. – Думаю, завтра будет продолжение. Говорят, ещё город не взяли. Стадион остался, возле милиции. Что там творится! Настоящая бойня!

– Я пошла, – я решительно направилась к выходу.

– Куда пошла?

– Домой. Если вы не забыли, мои живут возле стадиона.

– И что ты сделаешь? У них подвал надёжный. Будет жарко, есть где спрятаться. А ты пока дойдёшь, в историю влипнешь. Комендантский час ещё не отменили.

– Какой комендантский час? Кто его отменять будет? Ты сам не видишь, что на улице творится?

– Тем более – сиди, и не дёргайся. Или ты считаешь, что мне на сына наплевать? Один из нас должен думать головой.

– Можно подумать, я не думаю!

– Я сегодня посмотрел, как ты думаешь. Я бы на месте того чеченца тебя бы два раза пристрелил. Вот уж правда – Бог убогих любит.

– Это я-то убогая?

– А кто ещё?

– Ребята! Хотите, моё мнение? Сидите на месте, и не ругайтесь. А я пойду.

Сосед ушёл. Свекровь ушла к соседке, а я решила помыть посуду, до которой с самого утра не доходили руки. Но едва я подошла к мойке, сердце замерло. Казалось, я смотрела на саму себя со стороны. Видела, как медленно поворачиваю голову в сторону окна. Видела темнеющий фон вечернего неба и ало-красный продолговатый предмет, медленно плывущий за окном.

Невидимая сила отшвырнула меня к стене, и я с трудом удержалась на ногах. Следом раздался голос мужа:

– Ложись!

– Я ещё посуду не домыла.

– Кажется, в дом попали, – сказал он тоскливо

– Нет, не попали. Нас бы уже завалило.

– Я не про наш дом. Я про дом Гришки.

– Что с Гришкиным домом?

Муж молчал. Я прошла в зал и выглянула в окно. Гришкиного дома, расположенного от нашего дома метрах в ста, не было. А наутро мы узнали, что от самого Гришки и от его близких не осталось ничего.

Утро выдалось жарким. Свист пуль начался с рассветом. К нему присоединился звук незнакомый, но тяжелый. Этот звук сопровождался сотрясением двери.

– Чёрт! – Муж подскочил, как ужаленный. В ту ночь мы спали не раздеваясь, если, конечно, дрёму в кресле можно назвать сном.

– Что это? – Спросила я, старательно вытирая чистый стол.

– Гранатомёт. Подозреваю, на нашей площадке. Идиотизм! Они рискуют.

– Чем рискуют?

– Детский сад. Ты ничего не понимаешь? Гранатомёт – огневая точка. Она вызывает огонь на себя. Точка на нашей площадке. Ещё вопросы есть?

– Есть. Ты слышишь ещё более глухой звук? Он реже, но более жёсткий.

– Нет, не слышу.

– Вот, опять бабахнуло.

– Теперь слышу. Пойду, гляну.

Он вышел, и вернулся минут через пятнадцать. Выстрелы прекратились.

– Ты всех поразил одним взглядом?

– Ты была права. У нашего дома установили гаубицу. Пришлось объяснить, что к чему. Видите ли, у них отсюда обзор хороший. Хорошо ещё, так обошлось.

– Ещё не обошлось. Кстати, ты матушку не видел? Куда старушка запропастилась?

– Как перестрелка началась, она к соседям ушла. У нас угловая квартира, а там звуки не такие откровенные. Не так страшно.

Он не договорил. Раздался оглушительный взрыв. Комнаты наполнились едким дымом. Раздался звук битого стекла и треск рам. Пол заходил ходуном.

– Это у нас? – Голос меня не слушался.

– Не знаю. Дым рассеется, посмотрим.

– Нет, это не у нас! Где противогаз? – Муж носился по квартире со скоростью гончей на охоте, заглядывая в самые невероятные места.

Если и есть в доме противогаз, то в стиральной машине его вряд ли можно обнаружить. То же касается и старого электрического самовара, которым в последний раз пользовались в девичестве моей бабушки.

– Откуда у нас противогаз?

– И не один. Парочка где-то была.

– О чём ты говоришь?

– Давай потом. Надо по этажам пробежаться. Это с нашей стороны ухнуло. Наверное, на пятом.

– Но там же…

– Вот и я говорю. Это у твоей подружки рвануло. Посмотрим, есть кто живой.

Если кому и надо было бежать, то только не мне. Я бы с радостью, но у меня началась болезнь, о которой стыдно говорить.

Вместо того, чтобы бежать вместе с мужчинами по этажам, я страдала от нечаянной болезни.

– Всё нормально! – Муж вбежал в квартиру радостный, словно ему сделали хороший подарок. – Все живы, здоровы. Только запасы пострадали. Представляешь, всё, что на зиму закрывали, коту под хвост пошло. Банка огурцов и осталась. Короче, нас пригласили на день рождения. Представляешь, лежит наш дядя Максим на новенькой мебели – 10 августа купили. Твоя подруженька папашу силком из кроватки вытаскивает позавтракать. Он только вышел из спальни, а тут как шарахнет! Нет больше мебели. Вернее, она есть, но вся, как решето. Если бы не завтрак, мы бы сейчас по комнате его потроха собирали. Они сейчас осколки собирают. Два ведра уже набрали. Хорошая штука – Алазань.

– Что?

– Ничего.

– Не хочешь объяснять, тогда скажи, откуда у нас противогазы? Ты что, заранее готовился к боевым действиям?

– Ага, готовился. Готовился сорвать урок по начальной военной подготовке и стянул все пять противогазов. У нашего военрука был противный голос и он кричал так будто объелся горохового супа:

– Газы! – Тьфу, как вспомню… И всё же, хорошо, что дядю Максима хоронить не надо. Значит, долго жить будет. Интересно получается – он дочку породил, а она ему жизнь сохранила. Представь, что было бы, задержись он в комнате, хотя бы несколько секунд? Вот это судьба!

Перестрелка на улице вновь усилилась.

– Да брось ты свою тряпку. – Милый сидел в кресле, и против обыкновения, курил в комнате. – Постирай что-нибудь. Или бельё погладь, иначе в столе дырку протрёшь.

– Что-то у нас сегодня гостей нет.

– Давай, мы сходим. К примеру, к твоим родителям. Самое время. Пока стрельба не улеглась.

– Пошли, – я решительно направилась к двери, словно только этого и ждала.

– Остынь. Я пошутил.

– Он ещё шутит! Я сейчас тоже пошучу – гитару возьму.

– Только не это!

Нет, меня Боженька слухом не обидел. Он обидел моего мужа – обделил терпением. Он мог выдержать всё, кроме жалких потугов дилетанта. Да и как тут справится, если я даже не знаю, как называется та или иная струна?

– На гитаре учиться долго, – милый тяжело вздохнул. Мне кажется, что сейчас надо сделать то, что не успел сделать при жизни.

– Ты собрался помирать?

– Кто его знает? Всё может быть. Ты что не успела сделать?

– Всё так плохо? Постой – постой, – я заметила на столе бутылку водки, опустошённую наполовину. Неизвестно, сколько в ней было до того, как она появилась на столе, но, вероятно, выпито было достаточно, чтобы пессимистическое настроение брало вверх.

– Итак, что мы не успели сделать? – Муж был настойчив.

Мне оставалось составить ему компанию, чтобы он мог оставаться на плаву, как можно дольше. Обошлись без стопок. Наверное, надо иметь подходящую компани, или соответствующее настроение, чтобы пить прямо из голышка.

– Не знаю, что не успел сделать ты, а я не осуществила три основных пункта. Не научилась пить, курить, и не успела наставить тебе рога. Кстати, ещё не побывала во Владивостоке.

– Дорогая, ты, всё-таки, язва. Но я могу тебе помочь. Пить ты начнёшь сейчас. Впрочем, уже пьёшь. Как последний алкаш – из горла. Курить – не проблема. Держи сигарету.

Я взяла в руки сигарету. Курить не хотелось, и не умелось, но марку держать надо было. Хотя, кому и что я собиралась доказывать?

– С рогами дело плохо. Я не занимался в кружке художественной самодеятельности, поэтому, не способен на роль сантехника.

– Почему сантехника?

– Классический приём. Что может быть проще – вылил на пол ведро воды, сунул в руку хахаля ключ и докажи, что он только что не устранил течь?

– Значит, на роль сантехника ты не тянешь?

– Я сейчас ни на какую роль не тяну. А вот с твоим Владивостоком действительно проблема. Не видать тебе Владика, как своих ушей.

– Я тебе благодарна. Но учти, тебе пить хватит.

– Это начало. Продолжение будет вечером. Идём к Максиму. У него хороший коньячок припрятан. Был припрятан. Говорит, лучше сейчас самим выпить, чем не достанется никому. Кстати, у нас тоже запасы на исходе.

– Конечно, на исходе. Вы с мужиками на вахту всё перетаскали. Будто, последний день живёте.

– Каждая секунда может быть последней. А на вахту мне через два дня заступать.

– Можно подумать, – я закашлялась от сигаретного дыма, который нечаянно попал в лёгкие. – Тьфу, как вы эту гадость курите? Для вас вахта – манна небесная. Мальчишником называется. Нам с девчонками тоже надо что-то придумать. Этакое – вахтенное.

Конечно, вахта дело хорошее. Можно сказать, – полезное. Начиналось всё просто. Когда стали выходить на работу мародёры под лозунгом – "Война всё спишет", мужчины выходили охранять свои этажи. Кто мог, сообща ставили на первом этаже чёрного хода металлические решётки или баррикадировали двери. Опыт подсказывал, что сообща можно сделать охрану дома более надёжной и не столь обременительной. Мужики установили график дежурств, и устраивались на первом этаже высотки, чтобы посторонние были в поле зрения. Брали с собой бутылочку, закусочку, кто-то прихватывал нарды, кто-то карты. Словом, дежурство проходило с толком. Общение было приятным и вскоре, установленного графика многие не придерживались – ходили в охотку. Новостей много, тем для обсуждения предостаточно. Так или иначе, но с того дня с дежурствами было покончено.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.