Виталий Фоменко
Созерцатель

Предисловие

“Одно слово может изменить твоё решение.

Одно чувство может изменить твою жизнь.

Один человек может изменить тебя”.

Конфуций

В жизни мне дважды говорили похожую по смыслу фразу. В разное время. Мой преподаватель философии в университете и, спустя годы, многоопытный врач, работавший рядом. "Соберитесь как-нибудь на досуге, сделайте шаг из толпы и оборотитесь на людей вокруг. Это потрясающий паноптикум. Театр, музей, стадион и даже зоопарк". Тогда я не придал значения этим советам, посчитав за расхожее мнение. Но ныне нашел время, вышел из толпы и огляделся. Среди сонма кричащих, толкающихся локтями, развлекающихся или просто молчащих теней, среди взбитой пены я выделил лишь некоторых запомнившихся мне людей. Люди-маячки, люди-лампады – они часто, сами того не ведая, освещают те углы нашей жизни, в которые мы боимся или стесняемся заглянуть. Освещают разным светом, каждый по-своему. Они заставляют нас остановиться, отряхнуться от пены и попытаться жить дальше, уже не мечтая о том, о чем мечталось раньше.

С некоторыми я был знаком, о некоторых был наслышан. Я описал и склеил кусочки судеб этих людей такими, какими они представились мне. Словно прожил вместе с ними. Созерцая и их, и себя. Как в паноптикуме.

Воображая

Однажды проснулся среди ночи. Как иногда бывает: точно вытолкнули из сна. Лежишь и смотришь в темное окно за занавесками в спальне и не совсем понимаешь, что тебя тревожит и не дает снова уснуть.

Почему-то вспомнил нашего философа из университета. Прошло уже много лет, но я его хорошо помню. Оригинальный такой дядька! Нескладный, высокий, сутуловатый и жилистый, с пшеничными патлами вокруг всё более обнажающейся лысины. Смешно картавил.

Тогда мы получали второе образование, поэтому странными преподавателями удивить нас было в общем-то сложно. Но философ удивил. В университете, еще до нас, прозвали его Паганелем. Ходил по аудитории с чашечкой кофе и, прихлебывая, говорил о вечном. В каком-то рыжем в клеточку твидовом пиджаке, точно с плеча булгаковского Коровьева.

Позже кто-то из нас вспоминал его за яркую причудливость, лысеющую пшеничность и картавую неформальность облика, а кто-то – по-крайней мере я – за то, что он раздвинул занавески бутафорности сущего, за которые, по молодости, мы и не задумывались заглядывать.

Но что такого особенного он нам открыл? Всем своим смешным видом и картавостью речи. То, что диванный теоретик, укутавшись в старый мамин плед, рассуждает о высших материях? Так он философ – это его работа. То, что вся наша суета в жизни не стоит ломаного гроша? Так об этом вещали еще древние греки. То, что мир наш непознаваем, а наши теории о нем сродни взгляду подслеповатой мартышки, примеряющей не подходящие по диоптриям очки? А что от этого изменится?

Но чем-то он нас остановил. Словно пробегавших мимо, одернул и заставил задуматься.

Сначала к нему привыкали. Но уже на третьем занятии, вдоволь насладившись его (придурковатость зачеркиваю) нетипичностью, мы общались с ним весело и доверительно, как будто благодаря за интригу странного образа, кошачью мягкость и неформальность подхода в преподавании. Да и не было на его лекциях философии как таковой. Он вообще поступил хитро изначально: всю первую лекцию оттарахтел о базисах и надстройках, занудно показывая, какая же это скукотища. Чтобы мы насмотрелись на него, нашушукались и про себя поиздевались. На вторую лекцию он пришел с кофейником и, шваркая, попивал кофеек, расхаживая по аудитории и с видом Сократа вопрошая нас о том, что есть философия и на хрена она нам нужна как наука.

Тогда-то мы и спровоцировали его вопросом: что привело в философию его самого? Паганель словно ждал такого поворота. Начал, казалось, с банального. Что в жизни каждого взрослеющего человека наступает момент, когда в тиши своего сознания, в сени своего эгоизма он спрашивает: почему и зачем? Почему я, здесь и сейчас? Почему эти люди и обстоятельства? В чем смысл всего, что меня окружает? И чего ждать после? На самом деле, это главные вопросы человека в жизни. Как бы мы их ни хотели, как бы от них ни прятались – они всегда в нас. Учеба, карьера, работа, люди вокруг, отношения с ними, завтрашний день, послезавтрашний день, государства, законы, войны, история, науки, идеи, теории и мифы – всё это мишура по сравнению с ними. Каждый человек, родившийся и осознавший себя живым, замкнут в клетку, замками которой являются эти вопросы. Всё остальное – это то, чем мы себя развлекаем и утешаем, находясь в данной клетке. Всё остальное мы себе воображаем в попытке не думать о смерти.

Этому он посвятил целую лекцию.

На следующих лекциях он рассказывал о книгах. О чтении как о сакральном акте скрадывать время, пробуждать воображение и познавать жизнь. Точнее себя в жизни. Воображать, что ты не одинок, наслаждаясь одиночеством. Книги, как люди, разные: старые и новые, с картинками и без, умные и не очень, пропитанные идеологией, как пылью, и духом путешествий, как морской солью. Книги наивные и книги, потрясающие воображение. Ты живешь их образами, запахами, впечатлениями. Встречаешь, влюбляешься, прощаешь, прощаешься, ненавидишь и веришь. Косые паруса, раздуваемые ветрами, черепа на мачтах. Баталии пиратских фрегатов, пахнущие дымом пороха. Плеск океанической волны у лунных берегов, усеянных плакучими пальмами, какого-нибудь Барбадоса… Скрещение шпаг, скрежет ботфортов, смертельный азарт, истовый и благородный, мушкетеров, срывающихся на горячих рысаках в ночь из пропахших ромом таверн ради улыбок прекрасных маркиз, кокетливо играющих перьями вееров с обвитых орхидеями балконов… Феодальные замки в закатном солнце, упирающиеся шпилями в облака, рыцари и лошади, облаченные в латы, стук копий и лязг мечей, улей толпы, взирающей за схваткой, и благоухающая девичья шаль, плывущая над ристалищем как признание и награда победителю… Армия Александра Македонского, тонкой нитью меж вершин Гиндукуша петляющая по пути в загадочную Индию, или римские легионы, бряцающие щитами в ожидании нападения бородатых варваров, таящихся тревожным гулом в призрачном предутреннем лесу с обнаженными топорами… Тигр и Евфрат, Месопотамия, шумеры, аккадцы, вавилоняне, пирамиды Хеопса, Аменхотеп, Эхнатон, Зевс, Ахиллес, Гектор, Одиссей и Пенелопа, Диоген в бочке, Сократ, Пифагор, Александр Великий, Птолемей, Гай Юлий Цезарь, несравненная Клеопатра, безумные Калигула и Нерон, Авиценна, вандалы, Хлодвиг и меровинги, Карл Великий, Юстиниан и Византия, князья Олег, Игорь, битвы за Константинополь, княгиня Ольга и ее птицы, Всеволод Большое гнездо, Владимиры Ясно Солнышко и Мономах, Святославы, Ростиславы, Изяславы, Мстиславы, Афанасий Никитин и Индия, Фридрих Барбаросса, Ричард Львиное сердце, Робин Гуд, король Артур и рыцарский стол, Святая земля, Гроб Господень, крестовые походы, копье Лонгина, священный кубок Грааля, плащаница Господня, бедуины, османы, Великая китайская стена, Великий шелковый путь, тибетские монахи, Чингис-хан, Тимурлен, Бартоломеу Диаш, Марко Поло, мыс Доброй Надежды, Христофор Колумб, Америго Веспуччи, ацтеки, Рафаэль Сабаттини и капитан Блад, копи царя Соломона и царица Савская, адмирал Нельсон, леди Гамильтон и «великая Армада», Дон Кихот, Гулливер и лапутяне, Робинзон Крузо и Пятница, Иван Грозный, опричнина, Борис Годунов, Айвенго, Д`Артаньян и мушкетеры, королева Марго, граф Монте-Кристо, Бурбоны, Медичи, Петр Великий, Полтава, «бироновщина», бессчетные короли Генрихи, Людовики, Мария-Антуанетта, Робеспьер, якобинцы, гильотина, Бородино и пылающая Москва, декабристы, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Обломов, Достоевский, Толстой, сны Веры Павловны, Жюль Верн и Паганель, Стивенсон и капитан Флинт, доктор Джекил и мистер Хайд, Ницше и Фрейд, Шерлок Холмс, «Титаник», дом Ипатова, говорящая голова профессора Доуэля, Ариэль, Ассоль и Грэй, Остап Бендер, Павка Корчагин, Тимур и его команда, Воланд и его команда, Полиграф Полиграфович, профессор Преображенский, Кафка, Джеймс Джойс и Марсель Пруст с их во многом непонятными, но чрезвычайно загадочными «Улиссом» и «Под сенью девушек в цвету», Алиса и миелофон… Кто что только ни воображает! Некоторые воображают, что могут изменить мир.

За три лекции он так или иначе озвучил все эти события и имена. Так вкусно и ароматно, что в своей тетради по философии, за неимением иного, я задался целью фиксировать эти вехи его воображения.

Все наши фантазии только ради одного: чтобы не задавать себе тех самых вопросов.

На самом деле вся история человечества и все персонажи – суть какого-то улья, охваченного страстями, никоим образом не связанного с тем, что за ним, за этим ульем. Мы копошимся, тремся боками, деремся, расталкиваем, подталкиваем друг друга, тратим всю энергию, чтобы добраться до великой матки в центре улья, почитаемой за некую исходную истину, к которой нужно стремиться. Во всей этой суете производим мед, сладкий и липкий. Обжираемся им, завидуем тем сородичам, у кого меда больше или кто ближе всех дополз до матки. В сладости и липкости кутаемся в обыденности дней, в течении жизни, как в коконы. Вылетаем из улья, вьемся, радуемся солнцу, цветам, воображая счастье, набиваем полные мошны пыльцой и снова воспроизводим мед. Ради того, чтобы жить и кормить матку нектаром. Зачем? Потому что нужно жить, так устроен мир: если ты родился в нем, нужно что-то делать, нужно стремиться если не доползти до матки, то помочь другим сделать это, не оставив зачастую о себе даже памяти. Воображая, что тем самым выстилаешь медом путь к истине, к праведному устройству и смыслу жизни. А потом матка умирает и рождается новая. И новые пчелы облепляют ее.

Столько событий и героев, столько великого и ничтожного. А зачем? Ради чего все эти страсти? Если матки умирают?

Человеческая жизнь – паноптикум. Паноптикум людей, обстоятельств и событий. Которые также только лишь отражение нашего воображения о них. Всё – обман зрения. Какое всё на самом деле – нам не ведомо. Потому что на это всё мы смотрим человеческими глазами. Глазами как отражающие зеркала. И пытаемся убедить себя, что всё увиденное, услышанное и воспринятое нами и есть то, чем оно является. Небо голубое, снег белый, космос черный. Такими явления видим мы. Но это не так.

И, конечно же, мы воображаем себе Бога. Не желая задавать себе неприятных вопросов, не находя на них ответы. Так легче оправдываться перед непознаваемым.

На следующей лекции он разговорился о сотворении мира из ничего. Право, я не знаю, как иначе назвать тему нашего тогдашнего разговора. О понятии “ничего”. Не было ничего, и вдруг возникло всё. Сначала возникло слово, и слово это было “ничего”. Он говорил о рождении Бога из “ничего”. Сложно говорил, но нам казалось, что мы понимали, о чем это он. Я зафиксировал и сохранил его мысли в тетради. Даже понятия Бога, Высших сил, непознанного мы учимся измерять логикой. Это его слова. Оказывается, в космологии есть целое направление идей, согласно которым что-то возможно создать из ничего. Точнее – из квантовых флуктуаций. Из энергии взаимодействия чего-то с чем-то, порождающего вещество… И есть даже формулы расчетов. Я видел некоторые из них – Паганель написал их на доске. Как из бесконечного гравитационного резервуара получить 1055 граммов вещества. Что-то подобное. Написал обычным мелом по обычной доске в аудитории.

Бог родился из “ничего”… Елки-палки, подумать только!

При этом не верить в Бога также неразумно, как верить в него, руководствуясь разве только что Библией. Так у меня записано в последовательности его рассуждений.

Понимание Бога он распределял на:

а) осознание божественного в части создания всего сущего;

б) осознание божественного в части создания жизни на Земле;

в) осознание божественного в части создания человека разумного.

С первым пунктом вроде бы понятно. В идеалистическом человеческом представлении понимание Бога основывается на осознании того, что мир в его духовном и материальном началах является творением высших сил, достигнуть первопричины и замысла которых неподвластно человеческому естеству. Эти высшие силы назывались им Протобогом.

Со вторым пунктом было сложнее, но осознание пришло: жизнь на Земле – это воздействие высших сил (Протобога), положивших в своем начале возможность гармонии мира в той или иной подходящей части Вселенной. Как я понял – некий математический расчет Бога, позволяющий зародиться гармонии живого из взаимодействия материальных частиц.

А вот третий пункт Паганель поделил еще на две параллельные в своей вероятности ступени:

человек на Земле – творение сложившейся гармонии изначального мира, положенного Протобогом (закономерное, предрасположенное, запрограммированное);

человек на Земле – творение сложившейся гармонии изначального мира, положенного Протобогом (случайное именно на Земле, но допустимое в целом).

И самое примечательное:

Бог, создавший человека на Земле, был частью творения Протобога!

Тогда нам казалось, что мы его действительно понимаем. Сейчас мне кажется – не совсем. На что намекал ученый муж? Что человечество на Земле, возможно, зародилось от внеземной цивилизации, продвинутый разум которой мог позволить себе воспроизвести человека разумного по близкому образу и подобию себе. При этом Паганель ссылался на текст Ветхого завета, в котором, быть может, именно инопланетный разум назван Богом для человека. Богом, в свою очередь, созданным когда-то Протобогом!

Сейчас это кажется странным. Но тогда, наоборот, шум города, автострады за окном аудитории казался нездешним. Полтора десятка взрослых уже мужчин и женщин слушали, сдерживая воображение, затаив привычное в себе, что, оказывается, можно математически рассчитать процессы колыбели мироздания и так просто – мелом по доске – ответить на вопросы, которые мучили человечество на протяжении тысячелетий.

Ну, хорошо – если не ответить, то предположить, что такие ответы существуют. Эту фразу я так и записал, как его авторскую ремарку.

Он не был до конца чокнутым. Верю ли я сам в то, что говорю? – вопрошал, словно самого себя. Не верю… Хотел бы верить, но, скажем так, не доверяю. В то же время не доверяю безверию. Наш мозг устроен настолько специфически, что даже в данных, мало доступных для понимания областях мы пытаемся применять логические обоснования. А ведь кому-то, черт побери, необходимо, чтобы мы мыслили именно таким образом!

Такое ощущение, что человек в высших вопросах слеп разумом. Ему дано прозревать мир чувствами, духовным наитием.

Или подлинный высший мир основан на чувствах, а всё материальное – некие декорации, видимые только человеком. Но для чего?

Этими вопросами и живем. Изучая космос, океаны, подземные сферы, обнажая ДНК и распознавая «частицы Бога», мы считаем, что продвинулись во всем этом в каком-то огромном цивилизационном прыжке. Но ведь, по сути, чем глубже мы открываем для себя материальный мир, тем более мы осознаем, как далеки от понимания главного. Так как осмыслить, что Вселенная создана путем случайных сочетаний хаоса энергии и материи, еще сложнее, чем предполагать присутствие в ее созидании разумного замысла. Ведь согласно нашей логике, в соответствии с расчетами, произведенными как умами ученых, так и с помощью компьютерных систем, вероятность случайного образования Вселенной в наблюдаемом нами виде практически равна нулю. И мы снова и снова говорим о Боге. Как думали и рассуждали о нем люди со времен Античности!

Человек искал и ищет точку опоры в непознаваемости сущего, задумываясь над смыслом существования. И более-менее устойчивое поле в зыбучих песках смыслов он до сих пор обретает только в вере. И пусть наш разум ставит под сомнение, к примеру, слова из Ветхого завета: «Умоляю тебя, дитя мое, посмотри на небо и землю и, видя всё, что на них, познай, что всё сотворил Бог из ничего, и что так произошел и род человеческий», – иного всё равно нет. Лучше верить в хрустальный свет обманчивых светил, чем прозревать мир сквозь черноту безысходности, на что, в сущности, обрекает нас безверие: не верить и жить страхом смерти, страхом перед небытием. Или – как делают убежденные атеисты – смеяться в глаза этому страху, убеждая себя в том, что их убеждения сильнее отчаяния…

Так было, так есть. Человеческая общность – это миллиарды отдельных ячеек разумного и духовного восприятия, облаченных в материальную плоть. Но сколько бы мы ни твердили о нашем человеческом родстве, о расах, народах и народностях, семьях и друзьях, о любви и ненависти – на самом деле, каждый из нас, заточённый в плоть, одинок в своей жизни, судьбе, грядущей смерти и в том осмыслении, что нас ждет после смерти. Каждый из нас – как отдельный портал некоего энергетического пространства, скрытого в материальном мире, но распознающегося чувствами, предчувствиями, наитиями, поветриями психики, ассоциативными и реминисцентными образами и вдохновенными прозрениями, часто не имеющими логических объяснений. Ни в областях нейрофизики, психологии и психиатрии, ни – тем более – в философских представлениях. И в этой непознаваемости – тоже гармония жизни, какой-то заложенный смысл, породивший эту недоказуемую, но осознаваемую гармонию.

Складывается впечатление, что кто-то для чего-то скрывает от нас истинное положение вещей, обрекает нас на поиск пути, заведомо поставив преграду в понимании бытия. Причем, задумываясь на эту тему, и здесь мы чувствуем какую-то фантомность рассуждений. А возвращаясь в мир привычных вещей, снова, раз за разом, пытаемся – через науку, искусство или сферу духовных поисков, – напрягая разум и интуицию, заложенные в деятельность мозга, осознать мир и наше в нем присутствие.

Как будто человечество для того только и создано, чтобы из поколения в поколение, от условных Эмпедокла, Аристотеля, Бэкона до современного и последующего научного совершенствования, от наскальной живописи до нынешних вычурных форм интуитивизма в искусстве, искать ответ на вечные, набившие оскомину вопросы: «Что было первопричиной: курица или яйцо?» и «Какого дьявола всё это создано?»! При этом как-то заведомо понимая, что рассчитать ответ на данные вопросы формулами, теоретическими предположениями и духовными исканиями не представляется возможным.

И тут остается только верить. В Господа-батюшку, в инопланетян, в высший разум. И тешить себя надеждой. Надеждой, что наша жизнь и смерть имеет хоть какое-то предназначение, а не является случайной глупостью мироздания. Верить, что в мире всё устроено не просто так, что в видимом материальном свете, а также в «темных материи и энергии» есть какая-то изначальная идея и кто-то или что-то за всем этим стоит. Вот эти – допустимые в воображении – силы, на поиск которых, как самые большие земные телескопы, настроены наши вера и надежда, и зовутся в человечестве Богом.

Но наша логика не оставляет в покое и смеется над нами даже здесь. Если Бог создал мир, то кто создал из ничего… Бога? И вообще, кажется, мир устроен не совсем так, каким мы его представляем. И в это тоже хочется верить… в тяготении вечного человеческого вопроса:

Когда умрем мы в истеченье лет,

Бесстрастно склеив взор иль встав душой за аналой,

Увидим новый непривычный свет

Или смешаемся бесхитростно с землей?

Стихотворение он тоже написал на доске. Мы сидели, слушали его и вчитывались в эти строки всю лекцию. Так и запечатлелись они в моей тетради. Как и его фраза: “Не верить в Бога неразумно. Я чувствую, что всё в нашем мире не так однозначно, как в этом пытались нас убедить дядюшка Дарвин или прочие материалисты. Я склонен больше верить Федору Достоевскому и Льву Толстому, Альберту Эйнштейну, Стивену Хокингу и Наталье Бехтеревой, нежели им. Ибо не верить гениям, не рассуждающим, как служители веры, а строящим свою философию, отталкиваясь от мучительных пыток безверия, приведших в итоге их к вере, полагаясь на практику изучения атомов, физического и химического взаимодействий, препарирования растительного мира, живой и мертвой плоти, мозговой и нервной деятельности, ДНК, не верить им – неблагодарное и неблагородное дело. Они явно умнее меня – и в сомнениях, и в вере. Поэтому я хочу воображать, что верю их воображению, нежели чьему-то еще».

Так, по его словам, он и стал философом. Одержимый с юности вопросами бытия. Другой кочки, чтобы наблюдать за людьми, не нашел.

На шестую лекцию Паганель не пришел. Его сменила занудная тетя, не отрывавшаяся от своих программных записей об истории философской мысли. Выяснилось, что общение с нами было лебединой песней Паганеля в стенах данного университета: он увольнялся. Наверное, мысли о том, что Бог произошел из ничего, кому-то на кафедре или в ректорате не особо понравились.

Спустя несколько дней мы встретились с ним случайно. Там, где меньше всего можно было предположить такую встречу. В пабе неподалеку от университета. По студенческой традиции мы зашли туда в пятницу потрындеть и расслабиться. Пили текилу, травили анекдоты, поминали нынешний муравейник в жизни каждого из нас. Потом вдруг пришел Паганель – уж не знаю, как прохожий или завсегдатай. Высокий, сутулый, в расстегнутом длинном сером пальто, похожем на шинель, и в широкополой шляпе, из-под которой на плечи ниспадали пшеничные пряди. Увидел нас, поприветствовал и собирался было сесть в одиночку в янтарную тень дальнего стола. Но мы пригласили его за свой стол. Он, к нашему удивлению, не отказался, был раскрепощен и заказал сначала рюмку коньяка, а потом пил текилу безо всяких обиняков наряду с нами. Помню, он рассказал, что, оказывается, из текилы производят алмазы: нагревают при высокой температуре до разрушения молекулярной структуры, после чего происходит кристаллизация напитка. Синтезированные таким образом, искусственные алмазы имеют высокую степень чистоты… Потом – рюмка за рюмкой – разговорились о Солярисе. Так получилось. С философом о философском. Он, как обычно, был увлекателен.

Фантомы как жизнь. Вся наша жизнь – фантом. Думающий океан, думающая планета… Форма разумной жизни, такая, какой мы себе и представить не могли. Бог-океан, множество Богопланет, раскиданных по Вселенной, рождающих силы мироздания…

Почему мы ждем от космоса, от жизненных открытий чего-то такого, что укладывалось бы в наши сложившиеся лекала, основанные на математических расчетах и логике представлений? «Не ищем мы никого, кроме людей. Не нужно нам других миров. Нам нужно зеркало…”¹. В этом Бог обидел человечество, одарив его гордыней. И даже атеизм – порождение этой гордыни.

Но почему человек в нашем понимании должен выступать мерилом всего сущего? Почему мы говорим, что мы изучаем океан Соляриса, а не он изучает нас? Ведь даже наша человеческая психика, наш духовный мир не поддаются измерениям и во многом не подвержены логическому обоснованию! И почему Солярис так легко сламывает нас, лишь касаясь глубоких человеческих духовных струн, во многом непонятных нам самим, а мы ищем с ним контакты, обстреливая рентгеновским излучением, измеряя его электрические и магнитные поля, гравитационные составляющие, прочие физические и химические константы, удивляясь, что даже катастрофа земного космолета над Солярисом, уничтожившего в мощном ядерном взрыве большой кусок плазмы океана, не вызвала у планеты никакой реакции?.. Либо он благороднее нас и прощает нам наши глупости, либо он относится к нам как к ничтожным тварям, не считая даже нужным обращать на нас внимание… либо океан Соляриса – это совсем не то, что нам кажется, и мы видим и задумываемся о нем лишь потому, что он этого хочет?!

Отгадку всем этим вопросам следует искать не где-то в космосе, а в нас самих, внутри человека. Потому что не пространство и время определяют истину, а какие-то более потаенные стихии, понимания о которых у нас нет. Это некие духовные порталы, которые мощнее «черных дыр» и на энергии которых выстраивается истинная изнанка видимого мира. Мира, который представляется таким, быть может, только нам, а другой разум выстраивает миры по-иному.

Мы – зеркала самих себя, своего одиночества, своего бессилия понять большее, нежели дано. Отражаясь в самих себе, мы внешнему миру придаем те качества, которые способны воспроизводить и воспринимать сами. Ища и находя в этом осознаваемом нами мире лишь свое отражение.

Быть может, всё, что мы видим, всё, что представляем, – это только наше воображение. Чувство нашей вины за свое несовершенство. За которое мы мстим, прежде всего, самим себе.

Вы спросите меня: а что есть тогда? Есть энергия, одна сплошная энергия, рождающая фантомы и миражи. Мы все – каждый из нас – часть этой энергии. Наша жизнь – это мираж, наши страсти – это фантомы. И каждый из нас, изливаясь и сливаясь, только лишь волнует этот вселенский энергетический океан, тем самым – в великом множестве фантомов и миражей – придавая ему импульсы, энергетическую подзарядку. Положительную или отрицательную. В равной степени. Для вселенской гармонии.

Посему каждый человек – это частичка Вселенной. А Вселенная – в каждом из нас. Такая вот оговоренная кем-то история.

Зачем так всё устроено? Я не знаю. Наверное, есть какой-то смысл. Который можно предположить, опять-таки воображая.

Надеюсь только, что о чем-то мы узнаем после смерти. Прикоснувшись к матке, которая не умирает. Хочется надеяться. А при жизни приходится довольствоваться миражами и зеркалами.

И не отключать воображение.

Отец

Когда умерла мама, он остался один. Грустно улыбался, как Пьеро после горьких слез у гроба Мальвины. Переезжать никуда не хотел и стал свыкаться с одиночеством, сначала, коротая тоску, лежа часами на супружеской кровати, а потом неспешно наводя тихий порядок в поминальной квартире: перекладывал с одного места на другое вещи, зачем-то обклеивал стулья, поливал оставшиеся ему в наследство от мамы цветы.

– Когда умрет матушка, я запью, – так говорил он, а мама – в ее земную бытность – пристально смотрела на него и сочувственно переживала за нас с сестрой, обреченных на такую предрекаемую им перспективу. Сегодня мне кажется, что она долго тянула жизнь в том числе и поэтому: чтобы не оставлять нас с его одиночеством и отчаянием.

К счастью, надо отдать ему должное, не запил. Ни после похорон, ни спустя какое-то время. Хотя подвыпивший он всегда. Видно, таков ген советского человека: получать энергию, как-то в жизни бултыхаться, взбодрившись алкоголем. Встает утром, часов в пять, прокашливается в ванной, потом, стуча ложкой, промешивающей сахар, выпивает чашку горячего кофейного напитка, сидит, долго глядя в рассветающее окно, на кухне и снова уходит спать. До десяти часов. До двенадцати трезв, трезвым идет в магазин, покупает себе самого простого полусладкого вина, выпьет три рюмки, закусит бутербродом. Потом что-то, по сути никчемное, соображает по дому и слушает телевизор. Не смотрит, а именно слушает, изредка поднимая глаза, когда события требуют зрения. В телевизоре его спасение. Он – окно в мир, который скрашивает его старческое существование.

Телевизором все последние годы жила и мама. Телевизоров было в квартире два: один на кухне – в вотчине отца, другой в комнате, где доживала свой век на кровати мама. Еще со времен трудоспособности она стала отекать в ногах, мучилась при ходьбе, а лет за пять до смерти слегла и кое-как ковыляла на ходунках только в туалет и на кухню, где они вместе с отцом завтракали и ужинали. В предсмертный год многолетнюю семейную традицию пришлось нарушить: мама слегла окончательно, и отец приносил ей еду в постель. Он был верен ей до конца. Точнее, он был верен ей в последнем их пути, овеянном обретенной мудростью и наваливавшейся немощью. Ибо в супружеской жизни в немудрой молодости он верен был ей, как это часто бывает, не всегда. Но они выпрямили все углы. Когда в последний раз мы уносили ее, ставшую очень тяжелой, в машину скорой помощи – волокли в мягких носилках по полу квартиры, по лестнице в подъезде, в октябрьском холодном сумраке двора, – мама не сводила глаз с отца, словно заклинала его жить дальше, без нее, оставаясь человеком, и не отравлять жизнь детям. Она смотрела на него, а он смотрел на нее. И разрыдался только у гроба при прощании. Он просил у нее – кто простил ему всё – прощения за то, что было ведомо только им двоим. Так им казалось, так им хотелось, чтобы было. Чтобы дети не знали, что и на солнце бывают пятна.

Мама умерла от почечной недостаточности. Мы лечили ее от всего, но только не от почечной недостаточности. От варикоза, остеохондроза, тромбофлебита, цистита, атеросклероза. Хотя что значит – лечили? Пытались сами ставить диагнозы и занимались самолечением. Мама наотрез отказывалась обращаться к врачам и везти ее куда-то прочь от родной кровати. И даже разросшаяся пупочная грыжа долгие годы не могла послужить причиной, которая заставила бы преодолеть ее упрямство в попытке продлить жизнь. Только после того, как она однажды упала с костыля и разбила голову, в травматологии нам сказали, что и грыжа, неровен час, оставит сей мир без ее теплого присутствия среди нас. Но про почечную недостаточность нам никто так и не сказал. Она мочилась под себя, страдала от болей в спине – и жутко переживала от своей беспомощности. Отец стирал за ней белье, натирал мазями спину и… поддерживал в ее желании как можно дольше оставаться дома, рядом с мужем, в родной постели, с родным телевизором.

В больнице, куда мы привезли ее после травматологии во второй раз, чтобы оперировать грыжу, на вопрос врача о сроках выращивания этой грыжи, она с присущим ей юмором ответила: «Ей столько же лет, сколько моему сыну!». И ребячливо кивнула в мою сторону. Мне на тот момент было сорок семь. Оказывается, грыжа в ней зародилась в период моего вынашивания и родов. На протяжении десятилетий она смирялась с ее бытностью в себе и даже в лучшие годы боялась ложиться под нож. А потом, во времена перемен, стало как-то недосуг: ну растет себе и растет. Врач был в шоке. А мама не теряла присутствия духа:

– Эх, ладно, делайте свое черное дело! – и погладила, как родную, свою выпячивавшуюся плоть, уже тронутую некрозом. Всю свою жизнь она проработала в школе учителем-словесником. И, не будучи никогда связанной с медициной, наивно полагала, что именно грыжа давит ей на мочевой пузырь, одновременно отдавливая и ее гордость, которая страдала от того, что ей всё чаще приходилось представать перед мужем и детьми в неприглядном виде.

Про больное сердце она и не заикалась. Пила полжизни, когда прижмет, корвалол и не жаловалась.

Помимо телевизора мама в последние годы заглушала грустные мысли мобильным телефоном. Лежа долгими днями и ночами в постели, в нем она переписывалась со своими родственниками, подругами и бывшими учениками, писавшими ей из разных уголков земного шара: из России, из Центральной Азии, из Европы, из Америки и даже – когда я с семьей был в командировке – из Африки. Отец же мобильные средства связи не признавал, часто ворчал на маму, а иногда, когда звонок нарушал его дневной сон, вырубал из розетки роутер. Мама сердилась, но подстраивалась под его настроения, за долгое время выучив его спесивый, но отходчивый нрав. Он многие годы работал в советской милиции, сталкивался с криминалом не понаслышке. И это обстоятельство, без сомнения, отложилось на его прямом и вспыльчивом характере.

Вместе они прожили пятьдесят семь лет. И когда мамы не стало, отец долгое время пристраивался к пониманию того, как ему коротать судьбу дальше. В какой-то степени так же он уже пытался однажды примоститься к жизни: когда на его глазах рухнул Советский Союз. Как и миллионы людей вместе с ним. Но та растерянность всё-таки была другого свойства – рядом была со своим юмором и оптимизмом мама. Сейчас же он остался один. И мы с сестрой, со своими домами и своим укладом, как он, наверное, считает, живем параллельными жизнями, крылья которых не могут дать той каждодневной, такой привычной ему тени.

Он не верит в Бога. Не верит, еще по-советски. Вернее даже не воспитанный советским временем, а умудренный опытом той реальности, в которой понятию Бога уделялось остаточное внимание. Как в интеллектуальную нагрузку, как в довесок к мировоззрению. Как будто чтение занимательной научно-популярной литературы, в которой Бог – это объект изучения, точно непознанные явления в созвездии Альфа Центавра или реликтовые процессы в глубинах океана: их последствия мы можем наблюдать, но лишь смеем предполагать и спорить о природе, их породившей. В этом интерес, в этом и познавательный азарт. Разминка для ума – заглядывать в неизведанное. Так бывает с людьми, когда они молоды, здоровы и полны жизненной энергии. Когда мир кажется легким, а жизнь, отравленная земными идеями и каждодневными заботами, всамделишной и непроглядно долгой.

Мама тоже не была верующей. Когда мы говорили ей, что нужно следить за диетой, она с ехидцей отвечала:

– А зачем тогда жить, если не можешь вкусно поесть? Если бы мне кто-то намекнул, что бессмертие основано на диете, я бы и тогда еще крепко подумала, отказываться ли от удовольствия. Но мне никто за долгую жизнь не объяснил: зачем жить в пресном теле!

Отец лишь усмехался. Они нажили эту правду вместе. Пришли к ней через многолетние беседы, споры и сомнения. И в этом был их жизненный консенсус. Если бы они умерли в один день – это было бы лучшим лекарством для обоих. А так – умирая, мама смотрела на него, а он на нее. Не имея ни физических, ни временных, ни ментальных сил испить с нею чашу избавления в тот день и в ту минуту.

Только после похорон, после выплаканных эмоций я впервые увидел и услышал отца во всей сакраментальности. Мы сидели на кухне, он наливал и наливал в рюмки вина, выпивал их одну за одной, а я, как стайер на беговой дистанции, выказывал ему солидарность, стараясь не отстать в его стремлении достичь той эйфории, в которой жизнь, как и прежде, кажется легкой и не омраченной трезвой горечью.

– Ничего там нет. Ни света, ни чувств. Мы говорим вслед умершим: «Царствие небесное!», но не верим в это. Я, по крайней мере, не верю. Это просто слова, которыми мы пытаемся наполнить пустоту.

– Ты о чем, батя?

– Я о смерти, сынуля. В последнее время часто об этом думаю. И с матушкой говорили об этом. Она переводила тему, шутила, но куда нам убежать от этих мыслей? Вот и говорю: нет ничего там… Хотелось бы поверить, но оснований для этого нет. И мир вокруг не дает надежды. От безысходности выдумал человек религию, храмы, утешает себя этим. Но разве в этом дух человеческий – бороться со своим страхом перед смертью? Разве может быть только в этом смысл жизни? Как не верти, а, по сути, это ключевой вопрос жизни: для чего жить? Чем человек отличается от растения? Так же отжил, отцвел и умер! И солнце так же отсветит, прогорит свой отведенный цикл и погаснет… Мы же, наделенные разумом, ищем какие-то смыслы. А их нет. По крайней мере, нашим глазам, нашему слуху, нашему осязанию они неподвластны. Вакуум равнодушия вокруг. Как будто кто-то выдумал дом, наполнил его какой-то логикой, но потом увлекся чем-то другим, закрыл дверь и, забыв выключить свет, так сюда больше и не возвращался. И нам, одиноким, пришлось выдумывать свои миры, чтобы тем самым хоть как-то оправдать свою обездоленность в окружающем равнодушии. Сбиваться в стаи, строить общины, государства, рождать какие-то идеи, следовать этим идеям, воевать и убивать за них. А перед смертью оглянешься: ты всё так же одинок, лежишь наедине со своим страхом перед ней, а выдуманный мир вьется перед тобой пустой мишурой… Как-то всё не то, куда-то в пустоту!

– Сейчас ты не отдаешь себе отчета в том, что впадаешь в депрессию. Она пройдет, если ты заставишь себя перенастроиться.

– Да всё я осознаю! Так всю жизнь перенастраиваемся. От плохого к хорошему. От несчастий и тревог к радости и покою. Только однажды наступает пора, когда чувствуешь, что пришел предел в этих перенастройках. Наступает износ осмысления жизни. Когда понимаешь, что устал жить. И тогда умирать не страшно. Мать боялась смерти, она словно не насмотрелась на жизнь, хотя жизни, прикованной к постели, у нее уже и не было. Но она находила радость в телевизоре, в телефонном общении, в чтении, в еде. Человек выдумает в себе миры, выдумывает в своем одиночестве. В малом и большом. Начиная от пейзажа за окном и заканчивая искусством и идеями мироздания. Такими же выдуманными.

Отец никогда не был в Италии, но всю жизнь любил неаполитанскую музыку. С юности. Сначала на волне бунтарства, своеобразного стиляжничества: сотворяя кумиров из смотревших и нездешними соловьями певших в их мир с экранов кинотеатров неаполитанских Орфеев, вылавливая сладкие романтические, как пение сирен, мотивы с случайных пластинок, завезенных подпольно из-за рубежа, а потом слушая по ночам запрещенное диссидентское радио. Я рос среди этих полуночных хрипов, откликов и иканий радиочастот, плывших по нашей квартире, словно древние триремы в темные гроты, сглатываемые там дыханием неведомого морского зверя. Но отцу и его друзьям этого было достаточно. Они прорывали тоталитарный шум не ради словесной пропаганды, они ненамеренно разрушали свою советскую идентичность музыкой с далеких берегов, куда воочию попасть им не представлялось возможным никогда. Эта ментальная обреченность рождала в них особую фантазию, переплавляла их жизнь, наполненную дневными работой и бытом, с азартом, лишавшим сна в фанатичной ловле радиоволны: обнажая запретные уши, внимать, записывать, а потом делиться этими хрустящими, аукающими записями друг с другом, точно уловом причудливой заморской рыбы, окутанной тиной, но оттого более ценной и прекрасной. Собирая по крохам эти отзвуки неведомого им мира, они делились ими, как бедняки с сицилийского побережья, проводя ночи в прослушивании пения далеких сирен.

А еще отец пел сам. И играл на мандолине. Воспроизводя те голоса, подстраиваясь под их сладкую тональность и солнечную тоску. Пел за гостевыми столами, в похмельном молчании отгулявших шумное застолье ближе к полуночи, когда были спеты все разудалые русские песни. Пел в ванной. Пел вечерами по выходным: на кухне ставил табурет, нежно, как за женские бедра, брал в руки мандолину и, закрывая глаза, пел надрывным тенором какую-нибудь нежную канцону. Его голос всегда был полон нервного драматизма: как канатоходец меж башнями замков где-то, быть может, в старой Вероне, он вдруг срывался фальцетом, артистически ухал в щемящую грусть. В эти моменты выражение его лица становилось таким одухотворенным, словно в него вселялся образ сказочного Пьеро, певшего и игравшего на витой, как виноградная лоза, лютне перед закрытыми окнами горделивой Мальвины. Такой образ средневекового менестреля вызывал у непосвященных улыбки. Так улыбались вдруг овеянные этим контрастным ветром застольные гости, так всю жизнь снисходительно улыбалась на его чудачества мама. И на вопрос “Где отец?” часто отвечала: “Да, пошел “кози”² свое наяривать!”. Отец же, слыша такое, как правило, театрально махал в ее сторону рукой и с легкой обидой отзывался: “Ничего вы не понимаете в настоящей музыке!”.

Когда не было настроения петь, он играл на мандолине мелодии из неаполитанских песен или аккомпанементы из тарантелл. Помню, в детстве я с интересом смотрел, как мелькает в его руке плектр, быстро, словно на терке, перемежавшийся по тонким струнам, как пальцы искусно зажимают аккорды на шейке или во время игры, настраивая лишь им улавливаемую тональность звука, подтягивают колки на грифе. Иной раз, когда родителей не бывало дома, столкнешься так случайным взглядом с женственно прислоненной к спинке дивана мандолиной, и отложившееся очарование заставит тебя взять ее деревянную хрупкость в руки и, держа инструмент, точно проснувшуюся гусыню, неловко цепляя неподвластные струны, пробовать добиться какого-то более-менее ладного бренчания. В ответ же – одна переливающаяся какофония. Но именно она, когда я снова видел отцовское мастерство в обращении с заморским инструментом, именно эта воспроизводимая мной какофония рождала во мне гордость за отца – за его способность разговаривать с этой несговорчивой женской натурой по душам столь, как казалось, запросто.

Он мечтал побывать в Италии. Впрочем, как мечтал – говорил об этом. Говорил, но не верил в то, что это когда-нибудь произойдет. Даже когда появились возможности и забрезжил тот заграничный свет, он отказался. Я несколько раз предлагал ему съездить в Кампанию, предлагал Неаполь или Салерно, увещевал забыть об обидной пенсии и довериться нам, своим детям. За бокалом итальянского вина, купленного мною для него в городском супермаркете, я пытался открыть его взору явственные горизонты мечтаний, которые он с юности, как священный Грааль, пронес через всю свою жизнь. Я искушал его ими. Наши разговоры овевались бризом с Неаполитанского залива, видом Везувия в молочной перспективе утреннего моря, пляжами с черным вулканическим песком, серпантином горных дорог и цветными домиками вдоль побережья. Мы грезили прогулками по палаццо Реале у королевского дворца Бурбонов, по пьяцца дель Плебисчито, по районам Сан-Фердинандо и Кьяйя, по Испанским кварталам. Кружились по площади Гарибальди, а потом обозревая старинные крепостные Капуанские ворота, их черные, словно обугленные шахматные туры, башни и средневековую геральдическую арку. Виа Трибунали, собор святого Януария с его сливочным фасадом, увенчанным высоким крестом, пронзающим голубые небеса. И наш путь к нему, сопровождаемый названиями улиц, ласкающих слух итальянофила: Никола Энрико, Музи Концезио, Никола дель Касерти, Мария Вертечоели, делле Зите, Карбонари, Зуроли, Дуомо. Такими созвучными с именами с пластинок и коробок с бобинными катушками, которые отец подписывал от руки изящным готическим стилем: Аурелио Фиерра, Джакомо Рондинелла, Джино Латилла, Нилла Пицци, Марио дель Монако, Ренато Карозоне, Пеппино Гальярди… Вряд ли безбожное сердце и взгляд на вещи отца оценили бы католическое убранство внутри собора, но темный янтарный свет, разливающийся по сводам и артефактам, тронул бы его лицо легким восторгом, а реликварий с запекшейся кровью святого Януария, разжижающейся и даже закипающей в предзнаменование больших невзгод вроде нового извержения Везувия, разбудил бы в нем интерес вечного скептика к научной изнанке явления, признаваемого за религиозное чудо.

Чтобы быть ближе к тому миру, отец в молодости изучал итальянский язык. По книгам и картам он многое знал и о Неаполе. Он знал, что со времен Древнего Рима центр города делится на декуманы и кардо: декуманы рассекают город с востока на запад, а кардо – с севера на юг. Когда бы мы вышли на улицу Спакканаполи, темную и узкую, как длинная щель в скале, он обязательно бы вспомнил, что такой улицы нет на карте Неаполя: эта разрезающая город щель состоит из нескольких примыкающих улиц, а Спакканаполи в переводе с итальянского значит “рассеченная” и прозвана так жителями по образу и подобию. Хотя, думаю, его вряд ли бы так пронзительно интересовали улочки Неаполя – все эти декуманы и кардо. Их переплетения и история. Названия лишь тешили бы его слух, а гулкая суета заставляли бы бежать из тех тесных лабиринтов. Он не был бы вдохновлен торговой Сан Грегорио Армено с ее церковью святого Григория Армянского и тем более бесконечными лавками с рождественскими керамическими безделушками – presepe и амулетами в виде красного острого перца il corno portafortuna, произрастающего в вулканической земле у Везувия и якобы приносящего удачу. Быть может, он всё же подошел бы к памятнику Пульчинелле³ и ради хохмы потер тому длинный, натертый туристами до блеска, каменный нос, отдавая дань неаполитанской уличной музыкальной традиции. Заглянул бы и в капеллу Сан Северо, отождествляя капеллу прежде всего с музыкой, нежели с молельным домом, но, узрев там усыпальницу видных неаполитанских князей, под теми сводами долго бы не задержался. Его разочарования не рассеяла бы и скульптура Христа под плащаницей, искусно изготовленной словно из воздушного мрамора: Христос всегда его интересовал как отклик мистических суждений и домыслов – не более. Не впечатлила бы ни статуя Целомудрия, ни история князя Раймондо, который, не познавший в жизни женщин, велел изваять образ своей матери, умершей после его родов. Хотя, быть может, статуя отца князя Раймондо, бросившего после смерти супруги сына и теперь вечно разрывающего цепи греха, привлекла бы внимание моего отца, заставив задуматься о чем-то своем.

А вот как бы он отнесся к посещению тайной комнаты в Неаполитанском археологическом музее, где эротическое наследие древних римлян соседствует с грязной пошлостью их вакханалий, я предугадать не могу: сей мир его, как в хорошем дворянском доме, мне никогда не был доподлинно ведом. Наверное, лицезрея фрески с огромными фаллосами и непристойными позами, отшутился бы, как всегда умел, сдабривая неловкость сарказмом острых итальянских языковых специй. “Mamma mia che cazzo!”⁴. В Неаполе эта его способность была бы как нигде уместна: фатализм города, построенного на Флегрейских полях с нервно спящим до поры Везувием, располагает к вечному сарказму! И тот факт, что помпейское язычество кричит о себе здесь отовсюду, а муралы с футболистом Марадоной затмевают и улицы, и умы людей превыше святых Магдалин, пришелся бы моему отцу по вкусу. Правда, он обязательно бы вступил в негласный спор с неаполитанцами, утверждая, что бразилец Пеле более великий футболист, нежели аргентинец Марадона…

Но всё это было бы случайными эмоциями. Его тянуло к другому. Прочь от каменных площадей с памятниками давно умершим героям, от замков и церквей, от их темных, влажных сводов, пропитанных панихидой, прочь из тесных обшарпанных улочек, разрисованных граффити, с развешанным от дома к дому над бесчисленными кофейнями бельем, прочь от неонового туристического негоцианства и пахнущих старыми горгульями темных подворотен, прочь из Испанских кварталов, так и не выветривших из себя венерический дух лупанариев и простибул. “Увидеть Неаполь и умереть от сифилиса”. Нет, эта история уже не для него: блудливый вид веселых жгучих брюнеток с загорелыми икрами, протискивающихся на мопедах вдоль узких улиц, колышет лишь далекую память! По пьяцца дель Джезу, мимо Обелиска Непорочного зачатия, где Мадонна с высоты в игре вечернего света меняет, как в проклятие прекрасного мира, святой лик на зловещий. Мимо монастыря Санта-Кьяра с его библейскими фресками и расписанными майоликой колоннами. По виа Толедо к одноименной станции метро – в ее переливающиеся живописные недра цвета морских глубин. Отцу не важно, что эта станция считается одной из самых красивых станций метро в мире. Она лишь путь к тому, из чего он соткал свой мир: к настоящему солнцу, к Тирренскому морю, к мятежному пейзажу с Везувием на горизонте! К тому, что он увидит с самой высокой смотровой площадки крепости Сант-Эльмо на побережье Неаполитанского залива в самый лучший сентябрьский день своей жизни!

Как капитан выдуманного им корабля, он будет смотреть вдаль, в море, и огромный корабельный нос, выложенный из разноцветных домов прибрежных городских кварталов внизу, будет ориентиром для его застывшего вдохновенного взгляда. Вершина Везувия слева сокрыта словно зацепившейся за нее опушкой белых облаков. Облака повсюду на аквамариновом небе. У горизонта они сливаются с горными грядами, и кажется, что море испаряется молоком. Серп побережья устлан, как кажется, до самого подножия Везувия ковром города: черепичные крыши бастионов Сант-Эльмо обрываются с холма Вомеро в сливочный урбанистический ландшафт – к белым домам и узким улочкам, к пришвартованным морским лайнерам, к жирафам портовых кранов и яхтам у длинной насыпной пристани, точно пальцем по заливу указывающей на вулкан, который уже разрушал и еще обязательно разрушит этот нарисованный солнечной акварелью рукотворный мир.

Я отойду в сторону, оставив отца наедине с его сиренами. С его неаполитанскими сиренами, звучащими пленительными голосами Энрико Карузо, Марио Лансы, Клаудио Виллы, Беньямино Джильи, Джузеппе ди Стефано, Марио Треви, Серджио Бруни, Марио Аббате, Роберто Муроло и кто знает, кого еще из тех, когда-то давно представившихся ему как откровение самого большого обмана в его жизни. Там, на берегу Тирренского моря, эти сирены звучали бы в нем непременно мужскими голосами, потому что, как он говорил (и я не знаю почему), сакральность неаполитанской песни неподвластна женскому пению. Эту аксиому он впитал еще в молодости, и шестидесятилетний опыт меломана ничуть не разуверил его в этом.

И не нужны бы ему были никакие наушники. Никакого явственного звука. Мелодией и тембром наполнен воздух, каким себе его представляешь. Он слушал бы эти голоса в себе. А всё остальное создано твоей фантазией. Море, Неаполь перед взором, облачный Везувий как из снов, солнце слепит глаза и жаркий бриз рождает слезы. Он плачет. Я знаю: даже под солнцезащитными темными очками вижу его слезы. Он бы пел вслух, но вряд ли на это решится. Он поет про себя, сливаясь с пением своих внутренних голосов. Поет и плачет. Так плачут о чем-то глубоко личном, ушедшем и безвозвратном. Так он плакал в тиши своей комнаты, окутывая себя этими елейными голосами, всю жизнь. Так бы он плакал и там, в Неаполе, на холме Вомеро, вглядываясь в молочное море со спящим Везувием на горизонте.

Если бы не я со своим невольным присутствием, он бы простоял под неаполитанским бризом несколько часов. Позже непременно отказался бы забираться на сам Везувий, не горел бы желанием ощутить под ногами обсыпающийся черный вулканический песок, дабы с высоты вида на бескрайнее иссиня-темное море бросить монету в спящее жерло вулкана или выпить чая, заваренного в дымящихся расщелинах. Если он и приехал бы в Неаполь, то определенно не как турист. Обзора с Сант-Эльмо было бы ему достаточно, чтобы почитать свою миссию на Земле выполненной!

Я хотел, чтобы такое путешествие состоялось. Но он думал по-другому:

– К чему всё это? Моя Италия не такая, какой она мне представится. Свою Италию я выдумал, зная, что никогда ее не увижу. Тогда зачем нам с ней разочаровываться друг в друге!

И грустно улыбнулся, видя мое несогласие.

– Это неправильно. Ты всю жизнь мечтал поехать туда. Но сейчас, когда появилась возможность, выдумываешь оправдания, чтобы не доставлять нам беспокойств.

– Наверное… Но я так решил. В жизни иногда полезнее мечтать, выдумывать себе мечты и не воплощать их. Это не вопрос: хочу ли я этого или не хочу. Потом нечем будет заполнять пустоту.

– Но ведь твоя музыка никуда от этого не денется. Она обогатится новыми красками. Ты увидишь то, чем вдохновлялись твои кумиры.

– Она обогатится разочарованием. Слышать голос Энрико Карузо, выдумывать его вдохновение и видеть, как он высмаркивается перед концертом, – не одно и то же. Ведь правда?

Он нервно рассмеялся, точно сам испугался своего сравнения. И добавил словами матери:

– Отстань со своими предложениями! Не доводи до греха…

Мы выпили итальянского вина, купленного в супермаркете. Он не осушил рюмку до дна и, облизнув языком края губ, произнес:

– Мы все заполняем пустоту жизни своими фантазиями. Притягиваем случайности, пытаемся придать им смысла и логики, а то, что не понимаем, возводим в божественную сущность. Только одни выпивают бокал и наливают новый, другие же цедят вино, смакуя его кажущуюся таковой сладость всю жизнь. А потом от всех нас, от всех наших идей и фантазий остается только прах. И как в том анекдоте, который когда-то подслушала где-то наша матушка: пришел загрипповавший работник крематория на работу, стал раскладывать по урнам упорядоченные по фамилиям горки свежего праха и вдруг ненароком чихнул…

Иногда в моем детстве так же рвалась пленка в бобинном магнитофоне. Это случалось за полночь после того, как расходились гости. И прерывался звук. Бобина вертелась и вертелась, а захмелевший отец спал на диване, сморенный пением своих сирен. На меня возлагалась негласная миссия выключить магнитофон и потушить в комнате свет. Мама в его технике ничего не понимала и просто выдергивала вилку из электрической розетки. Не мудрствуя лукаво. Отцу это казалось святотатством, и он на следующий день высказывал свое неудовольствие. Поэтому она перестала подходить в его технике. И бобина крутилась и крутилась, пока поворотным рычажком вниз ее среди ночи не останавливал я, обесточивая затем прибор правильной кнопкой.

Ёзи-бабози

Теперь того парка уже нет. Парка, который запомнил мальчик.

В его детстве парк находился в самом центре города. Поэтому и назывался “Центральным парком культуры и отдыха имени В.И. Ленина”. В те далекие годы без имени вождя мирового пролетариата значимые архитектурные сооружения в советском ландшафте обойтись не могли. Тем более центральные. Рядом с которыми пролегала улица Ленина, располагались главная городская площадь его же имени и здания с социалистическим руководством.

Парк, как в миниатюре, был отображением всего города. Весь в зелени деревьев, спасавшей от солнца и зноя. Величественные тополя и чинары казались мальчику великанами – так высоко над головой они шуршали раскидистыми лиственными кронами и обладали такими толстыми стволами, какие у земли, обступив хороводом, обнять смогли бы только несколько таких мальчиков, каким был он сам.

Дядя Ленин во весь свой рост. При входе в парк с главной городской улицы он встречал каждого к нему вошедшего, указующей рукой то ли прогоняя (во что не хотелось верить), то ли призывая оборотиться и увидеть светлое будущее. Мальчик по наивности оборачивался и провожал взглядом проезжающий за парковой оградой троллейбус, водителем которого в этом светлом будущем он мечтал стать.

Город за шестьдесят лет и вправду построили знатный. На месте кишлака. С красивыми домами, зелеными улицами, с троллейбусами и улыбающимися в лучах весеннего азиатского солнца людьми. Но, как говорили и воспитатели в детском саду, и учителя в школе, вскоре должно было стать еще лучше. Лучшего мальчик не увидел, но того, что запомнил, вполне было достаточно, чтобы воспринимать ту жизнь за счастье.

Вождь светлой мечты стоял на высоком постаменте. Правда, он был не таким высоким, как деревья. Даже две березы по бокам, как стражники, оберегающие его уверенный указующий путь, были выше в несколько раз. Его изваянный в камне шаг словно застыл в парении над постаментом, и впечатление этого полета усиливали разлетающиеся полы пиджака и развевающиеся на ветру каменные брюки. Отец мальчика был до педантичности строг к внешнему виду: до блеска чистил обувь и очень любил выглаженные до стрелочек брюки. Потому в тот солнечный весенний день отвлек разглядывавшего вождя сына веселым сарказмом:

– Вот видишь, как плохо скульптор отгладил Владимиру Ильичу брюки, следовало бы получше!

Мальчик шутку отца не оценил: как можно смеяться над Богом!

Впрочем, в том парке Бог вскоре забывался. Ибо парк в своей густой зелени таил совсем иные соблазны. Аттракционы и мороженое. Ради них дети тянулись в эти райские кущи. А Ленин был лишь добрым дядюшкой, который, встречая, разрешал искушаться сладким восторгом со всей детской беззаботностью.

Аттракционы, как диковинные звери, прятались между деревьями. Посыпанные мелкой галькой, дорожки разбегались по парку, и каждая из них приводила в обособленный, сказочный по-своему, мир того или иного желанного развлекательного омута. Разлетающиеся с седоками по сторонам, как полы ленинского пиджака, карусели. Ветер и визги. Жужжащие машинки, промаргивающие неоновыми огоньками и всполохами электрического трения из токоприемников над головой. Сосредоточенный гоночный азарт и скрежет бьющихся бортов. Маятниковые лодочки для малышей и взрослых. От мелких расписных суденышек, невинно раскачивающих детей из стороны в сторону, до – по степени вызывавших ими эмоций – больших ладей. На последних можно было кататься только с двенадцати лет, да и то в сопровождении совершеннолетних. Потому что веселье и смех длились только в период раскачки, а потом – когда тяжелая лодка преодолевала границу горизонта и уносилась к вертикали – начинали дрожать ноги, вцепившиеся в поручни руки покрывались склизким потом и улыбки становились клоунскими. И сидеть в этих лодках на лавочках считалось постыдным: коли взошел, изволь, козыряя отвагой, стоять и раскачиваться всё выше и выше. На них взрослые мальчишки часто испытывали девчонок: раскачают так маятниковые амплитуды до макушек чинар и наслаждаются, не чувствуя жалости, децибелами испуганного восторга! Через пару лет мальчик испытал эти зашкаливающие эмоциональные пики на себе – и едва не потерял сердце. Как и на том аттракционе, где его приковывали в металлическую ложбину и разгоняли в круговороте ветра до ощущения мощного магнитного притяжения, над которым невластно тело.

Но даже не эти аттракционы – “Лодочки” и “Орбита” – остались самыми восторженно-жуткими в памяти. Не боялся он и “Колеса обозрения”, хотя многие его сверстники во дворе с придыханием рассказывали, как захватывает дух, когда поднимаешься выше самых высоких деревьев в парке, поднимаешься над парком, видя под собой крыши домов, людей-муравьев на улицах и в пугающих порывах ветра обозревая серебряную нить реки, разрезающую укутанный в зелень город, и горный горизонт с сахарными опушками снега на далеких вершинах. Нет, мальчику это не казалось страшным: в размеренном подъеме он чувствовал себя защищенным и наслаждался непривычными видами, доступными великанам.

По-настоящему жуткой ему памятна только змея. Своими резкими обрывами в пропасть, перед которыми твоя беспомощность на мгновение превращалась в громкое бездонное отчаяние. Змея жила в глубине парка, возлегала вьющимися железными кольцами и питалась человеческими эмоциями по полной. Как удав Каа из сказок о Маугли, она извивалась перед бандерлогами, заманивая их в свою пленительную пасть. И люди добровольно шли в нее, и более того – платили деньги. Отстаивая длинные очереди, садились в вожделенные вагонетки, разгонялись по стальной колее на подъем и вдруг в едином крике ухали в бездну. Влипая в вагонетки на подъемах и беспомощными манекенами болтаясь в них на спусках. Поднимаясь и падая. С каждой горкой всё быстрее, выше и глубже. Замирая душой, забивающейся в самый-самый тесный уголок сжавшейся плоти. Звалась эта змея “Американскими горками”, но мальчику она казалась большой анакондой, затаившейся в темных дебрях парка. Ему она казалась анакондой, подчинявшей волю людей и делавшей их в потоке ветра, ужаса и восторга такими лохматыми, сплющенными и ошарашенными, что после, глядя на них, хотелось смеяться, неприлично показывая в их сторону пальцем. Хотя в их глазах сам был таким же.

Змея пугала и тянула одновременно. В этом вихре ты чувствовал себя героем, преодолевающим страх. Твоя скованная нелепость казалась подвигом. Когда же змея выплевывала из своей пасти, мальчик спускался по железной лестнице с площадки аттракциона, оглядывался на вновь садившихся в вагонетки людей, еще не утративших контроля над собой, и осознавал себя искушенным витязем в тигровой шкуре. Ну разве что истерзанным ветром и обалдевшим от впечатления. Мальчик чувствовал себя взрослым. Таким же, как отец рядом – взлохмаченным, но по-мужски заставлявшим себя скрывать испытанный восторг. И где-то поодаль, за ивовыми джунглями, у городского шахматного клуба в ином азарте басили такие же взрослые мужики, гулко разбивая о столы доминошные кости. И еще долго в груди стучало взбудораженное сердце.

А позже, дабы охладить кровь, отец купит мальчику мороженое. Так было всегда в том парке после аттракционов. Когда бы они ни приходили туда и кто бы в тот день ни радовался его детскому эпикурейству – папа, мама, бабушка или еще живой дедуля. Это была традиция. Ритуал. Ммм… Желтый пломбир в большом вафельном стаканчике, купленный у тележки под ажурным брезентовым навесом. В жаркий полдень после выплеска эмоций – самое оно!

Мороженое в вафлю накладывала тетушка в смешном чепчике и цветастом переднике. Такие передвижные мороженицы с велосипедными колесами и такие мороженные феи в чепчиках торговали в те годы по всему городу. Желанное яство фея накладывала небрежно, словно устала от бесконечного волшебства. Словно и не фея она была, а какой-то штукатур, бесконечно замазывающий брешь в стене. Но свежему взгляду действо казалось чарующим. Где-то в недрах тележки был морозильный отсек, и там, как амфоры, стояли круглые жестяные бадьи с мороженым. Целая сокровищница, кладези мороженого! Ложкой, обмакнутой в воду, фея стучала о стенки этих жестяных амфор, будто играла на тамбуринах, а потом накладывала, утрамбовывала и обминала сладкую тягучую массу в хрупкий стаканчик. Взвешивала стаканчик на высоких весах с мечущейся чувствительной стрелкой и отдавала мальчику. У которого за весь этот процесс, как у пса, сочилась изо рта слюна – так хотелось погрузить горячий язык в холодную, сладкую субстанцию!

Почему-то в те неиспорченные годы пломбир вспоминается желтым. Так же как сливочное мороженое белым, шоколадное – шоколадным, крем-брюлле – цвета подкопченной карамели, а небесно-голубое – как мороженое фруктовое. Ныне, когда мальчик уже вырос и, радуясь уже их радости, покупает мороженое своим детям, он не перестает задаваться этим вопросом. И считает, что белый пломбир не может быть настоящим: он должен быть непременно желтым, цвета правильного сливочного масла, из которого изготавливается. А ему говорят: так устроен человек – в детстве и мороженое желтее, и шоколад шоколаднее, и колбаса мяснее, и трава зеленее, и деревья выше, и карусели восторженнее…

Кроме того, в годы его детства и вафельные стаканчики были всегда хрустящими и обязательно просыпались при укусе изо рта за ворот. С взрослением менялся и их размер: они стали казаться меньше и помещались уже в одной руке. А ведь было время, когда большой вафельный стаканчик с желтым пломбиром шапкой мальчику приходилось держать двумя руками. Нести его как олимпийский огонь. И редко когда доедать до размокшей, капающей сладким молоком корочки внизу. За него это делали папа, мама, бабушка или еще живой дедуля – в зависимости от того, кто был рядом и кто искренне радовался его счастью.

Правда, в тот майский день, когда он оказался в парке с отцом (что бывало нечасто), мороженое потекло в его руках не от избытка. Мальчик отвлекся. И забыл про то, что мороженое имеет свойство быстро таять на солнце. Детское сердце такое: эмоции переключаются быстро. А здесь к тому же он увидел джинна.

Еще при входе в парк он, конечно же, заметил, как на площадке у пышно цветущих клумб перед памятником дяде Ленину уже были выставлены стальные конструкции, и рабочие натягивали тент и растягивали провода. Мальчик не придал этому значения: его ждали другие развлечения. Потом, в ветре аттракционов, он слышал музыку. Но она звучала для него еще неясно, разлетаясь в шелесте чинар вокруг, перекликаясь с доминошным стуком у шахматного клуба. Когда же вожделенное мороженое остудило кровь и восприятие стало привычным, насытившийся взор стал интересоваться тем, что копошилось вокруг. Солнце подглядывало сквозь листву, отбрасывало пляшущие блики на хрустящую гальку под ногами. Парк был полон праздничных людей, карусельным визгом и басами эстрадной музыки. По мере того, как мальчик с отцом приближались к выходу, музыка звучала всё громче и ярче. И тогда, когда они достигли ее эпицентра и вышли на площадку, уже беззастенчиво залитую солнечным светом, мороженое-то и потекло.

На площадке у памятника вождю, любопытствующий люд взирал на сцену. Взрослые и дети. Мамы и сыновья. Папы и дочери. Бабушки и внуки. Дедушки с медалями на груди. Разноликие семьи. Все – светлые и веселые. С цветами и красными флажками. С мороженым и охапками сладкой ваты. Низкие и высокие. Растущие и выросшие. В брюках и в платьях. В шортах и в сандалиях. С косичками, распушенные и гладко причесанные. Выбритые и с умными бородками. С волосами черными, как изюм, и русыми, как молочный шоколад. Или как сливочное мороженое, или как мороженое крем-брюлле. С глазами большими и маленькими, узкими и раскосыми. В очках и без. Со взглядами удивления, внимательности, строгости, капризности, с лукавым прищуром и искрами шалости. На белых лицах, лицах темных, лицах желтых. Таких разных, что дядя Ленин, опустив с постамента свой каменный взор, как кажется сейчас, улыбался этому разнообразию взрослых и детей, сведенных к единому знаменателю.

Наверное, он прозревал дальше, чем мы тогда. Он желал большего, чем мы стали. Но и сложившегося было достаточно, чтобы вспоминать то время с щемящей светлой грустью. Ведь радоваться жизни как в детстве – разве это не есть мечта человеческая? Ну и пусть, что мороженое по всей советской стране было одинаковым. Были одинаковыми тележки с таким мороженым, феи в чепчиках за их прилавками, бочки с квасом и пивом, витрины магазинов, их ассортимент (даже в далеких селах и кишлаках). Что одинаковыми были дома, названия площадей и улиц, троллейбусы и автобусы. Что похожими в образе жизни и в чаяниях были разноликие люди, объединенные утопическими идеями, в которые их воспитывали верить: так же, как и везде, люди ходили на шумные парады с красными транспарантами и красивыми лозунгами, но так же, как и везде, они любили, рождали детей и радовались голубому небу, более-менее равной сытости и умиротворению. Пусть Бога заменили дядей Лениным, но разве Бог не велел жить в мире, любви и согласии?

Правда, рассуждать так мальчик начал только тогда, когда вырос. Ему было, что вспомнить и в оглядке сравнить. Единственного, чего он не может простить дяде Ленину, так это того, что мечты оказались такими несовершенными.

Тогда же, в том зеленом парке, маленькому мальчику с большим мороженым в руках тем более неведомы были идеологические хитросплетения взрослых. Он смотрел на мир с солнечной простотой. Наслаждался весной, каруселями, веселым, щедрым папой в кои-то веки рядом. И подсознательно благодарил дядю Ленина, о котором везде ему говорили, как о мудром и добром волшебнике, благодарил за то, что он создал этот солнечный мир с его красными знаменами и странными джиннами, вдруг попадавшимися на пути.

А в действительности не всё было таким уж одинаковым! Например, такие пляшущие и поющие джинны из восточных сказок встречались только там – в тех южных краях, где мальчику суждено было родиться. Как в памятном мультфильме про наследство волшебника Бахрама, вылезая на поверхность земли из сточного люка, они контрастировали своими расписными халатами и тюбетейками в красном социалистическом мире, заселенном светскими пиджаками и платьями. И никто не запрещал этим джиннам и пери говорить на своем языке, петь свои песни, одеваться в свои цветочные одежды и чтить заповеданное предками. Их настоятельно просили разве что не делить волшебников на правильных и неправильных, праведных и неправедных, своих и чужих, не плевать в памятники, не кликать теней прошлого, не обольщаться несбыточным и ценить тот хрупкий мир, который всем вместе удалось изваять из песка и камня. Но наследство Бахрама, черным духом выпущенное из средневековой лампы, оказалось тлетворнее.

Мальчику же тот пока еще веселый джинн запомнился на всю жизнь. Это был праздничный джинн. И не то, что он удивил его своим джиннством: такие – пусть и не в столь нарядных, вышитых золотыми нитями, восточных одеяниях – иногда встречались на улицах и в обычной жизни. Как встречались и останавливали взгляды на городских проспектах и девушки-пери в ярких атласных платьях, словно вытканных из бухарских роз. Нет, не их присутствие как таковое удивило мальчика. Джинн и пери вокруг него тогда на открытой сцене в парке удивили мальчика своей громкой, заводной, искрящейся радостью. Такой нездешне сказочной. Такой непохожей на ту чинную и сдержанную воспитанием толпу советских людей, которые в удивлении окружили сцену.

Первым о нем обмолвился отец.

– Вот это джинн! Вот это я понимаю! —в грохоте музыки почти прокричал он, склонившись к сыну.

Мальчик любил пытать родителей услышанными новыми словами. Но тогда он не задал отцу ни одного вопроса. Он знал, кто такие джинны. Он слышал это слово не впервые. Оно жило в нем ненавязчивым отзвуком из детских книг и фильмов. Джинны – что-то подобное фантастическому духу. Они являются героям восточных сказок в затейливых, неведомо где расположенных Багдадах, Самаркандах и прочих Тадж-Махаллах. В сознании мальчика они всплывали в сумрачных углах в откликах азиатских имен и образах неких халифов в роскошных царских халатах, визирей в высоких золотых тюрбанах, звездочетов в звездных конусах с кисточками, красивых принцесс в изумрудных чалмах и веселых дервишей в заштопанных чапанах верхом на тощих ишаках, плетущихся по муравьиным восточным базарам. Как грешные чревоугодники, они обязательно пузаты и, будучи неосторожно освобожденными из колдовского плена наивными добряками, вылетают из всяких бутылей и чайников, чтобы поразвлекаться с судьбами людей.

Но тогда он увидел совершенно иного джинна.

Мороженое уже начинало капать, однако мальчик не замечал этого. Не отводя взгляда, он смотрел на сцену. Туда, где в проеме металлических конструкций на деревянном помосте между большими колонками, разрывавших знойный воздух гулким музыкальным электричеством, пел и танцевал этот самый джинн. Верхние и боковые ниши сцены были обвиты розовой и белой тканью, и казалось, что они, как паруса, развеваются не только и не столько от солнечного ветерка, гулявшего по парку, но в большей степени от дыхания танца кружащихся вокруг джинна пери. От взмахов девичьих рук, от раздувавшихся в круговороте цветастых платьев.

За их спинами сквозной просмотр открывал вид на стволы возвышавшихся над сценой чинар, на геральдическую решетку паркового ограждения, а за ней – на улицу с проезжающим транспортом и гуляющими гражданами. Но глаза мальчика не видели несовершенства антуража. Они смотрели только на джинна и кружащихся вокруг него девушек. Как будто воплотилась сказка. Так, как бывает только в детском сознании. Естественным образом, безо всяких условностей – просто переключили внимание на что-то ослепительно яркое, громкое и затмевающее всё. Так вдруг, так завораживающе вдруг, что эту явственность, этот танец и это пение не могли потревожить ни текущее по рукам мороженое, ни тем более троллейбусы за сценой. Которые вроде бы никак не должны были вписываться в антураж древней восточной сказки. Даже в глазах ребенка, способных так запросто, не задаваясь вопросами, расцвечивать сущее.

Конечно же, мальчик в те годы не знал ничего ни об Аллахе, ни о созданном Им мире. Взрослые говорили, что мир создан из воздуха и камней. Из их смеси и сочетаний. И лишь то верно, что можно рассмотреть под микроскопом и с помощью телескопа. Воздух и камни можно рассмотреть в телескопы и микроскопы. Их можно измерить и рассчитать. И принимать как настоящий мир. А то, что пока не познается, например, ночной страх, так это пока: не придумали еще таких телескопов и микроскопов. Но обязательно придумают. О Боге тогда мальчику никто не говорил. Поэтому джинны для него были родом из сказки, из причудливой, как узор на восточных одеяниях падишаха, сказки. Они не могли восприниматься теми, кто создан в равноценной ипостаси с человеком. И быть теми, кто сильнее и коварнее человека. Ведь человек, как говорили, произошел от поумневшей обезьяны. Но разве могли быть такие обезьяны, от которых сами собой произошли еще и джинны? Такими, которые могут видеть людей, а люди их нет. И которые могут играть людьми, как пацаны во дворе в мослы. Или в бабки. Или в альчики.

На самом деле джиннов не существует. Как не существует настоящего Деда Мороза. Это просто люди играют в джиннов. В злых и не очень. Вот и тогда певец в парке преобразился перед мальчиком джинном. А, может, и нет. Кто его знает? Может, такие оптические приборы еще не изобретены, джинны всё-таки существуют и один из них вселился в певца? Музыкальный джинн, дарящий радость. Дух в праздничном настроении. В конце концов, духи по сути своей, если они похожи на людей, не могут быть только злыми, иногда они должны являться добряками. Быть такими, какими мы их хотим видеть и воспринимать. Ведь Бог создал джиннов вместе с людьми. Как говорят, по образу своему.

В тот день мальчик увидел джинна именно таким.

Джинн был высок, строен и весел. В вышитом золотыми нитями аметистовом халате словно парил над помостом. В танце полы халата разлетались и обнажали зеленые шаровары и глянцевые красные туфли с загнутыми носами. Полы аметистового халата разлетались и смешивались с цветами девушек-гладиолусов, в быстрых оборотах раскрывавших бутонами своих платьев расписные эзоры.

В руках у джинна был микрофон. Он держал его точно так же, как держал свое мороженое мальчик. Только было поразительно, как же естественно джинн в пении и танце справляется с микрофоном: как он одновременно успевает петь и танцевать, совсем не задыхаясь, и при этом умудряется легко, словно не замечая, переступать через кабель микрофона, извивавшийся вокруг него серебряной дрессированной эфой.

И та песня, которую он пел и под которую они так радостно и естественно танцевали… Много позже мальчик найдет эту песню и ее слова на фарси:

Ту сарви нозе, маҳрами розе,

Эй, санам!

Диламро бурде, бозе ба бозе…

Эй, санам!

Девушка точно кипарис, сокровенно желанная красавица, разбивающая сердце снова и снова. Джинн пел об этом под зажигательные восточные ритмы. Под звуки музыки, как витиеватая вязь персидского письма. Как изысканный цвет шербета и тягучий вкус лукума. Словно не было сцены, не было звуковых колонок, не было людей вокруг. В воздухе, сотканном из зноя, джинн будто проецировал те обстоятельства, о которых он пел: в волшебных облачных стихиях он раз за разом встречает ее, эту красивую розу из его сокровенных снов, но она, гордая и капризная, даже не смотрит в его сторону.

Шухи пареваш, баям ба ёде

Рақси ту орад, ба ҳама шоде.

Эй, санам!

Ты красива, когда веселая, и такая в моей душе, твой танец сближает и делает всех счастливыми. Эй, красавица, обрати свой взгляд на меня!

Диламро бурде, бозе ба бозе…

Сердце разбивается снова и снова… Джинн пел и во время нового обращения к богоподобной красавице – эй, санам! – оборачивался к каждой из танцующих вокруг него пери, заглядывал, как под покрывало, в потупленные насурьмленные глаза и словно обвивал колдовством преклонения недоступную диву в льнущем кошачьем танце. Он пел, и от его мягкого восточного тембра, казалось, таяли последние облачка на синем небе. И в этом пении в такт набегающим, как прилив, волнам повторяющейся музыки, вновь отвергнутый, он отчаянно взывал, всплеснув руками, вслед уходящей гордячке, манящей его извивающимся станом:

Чу мавҷи соҳил, дар печу тобе

Ви сабри ором, бо рақсу шодй…

Эй, санам!

Эй, санам!

Эй, санам!..

И тает музыка. Музыка как витиеватая вязь персидского письма. Как изысканный цвет шербета и тягучий вкус лукума.

Всё это мальчик напридумывал себе уже став взрослым. Ни о каких красавицах тогда он и не помышлял, о подобных страстях не задумывался. Да и не понимал он в тот момент ничего из того, о чем пел джинн. “Ёзи-бабози” какие-то слышались в потоке причудливой речи… Очарование, сроднимое с затмением, было в другом. В чувствах, в восприятии пения и танца, в восприятии той сказки, которая вдруг, откуда не ждалось, воплотилась в детском сознании в образах этого джинна в аметистовом халате и этих грациозных пери с насурьмленными глазами в гладиолусовых платьях. Как будто из мифических времен халифов, багдадских царевен, персидских визирей и звездочетов Персеполя. Посреди такого привычного детского солнечного мира с памятником Ленина за спиной.

Во времена социалистического реализма мальчика вернул отец. Подзатыльником. Было за что: мороженое текло уже не только по рукам – оно капало на рубашку, брюки и обувь. И пока восторженный народ аплодировал джинну и его пери, мальчик, присев, вытирал отцовским носовым платком заляпанные сандалии. Когда же он снова встал, ни джинна, ни пери на сцене уже не было. Вместо них, как по парапету, туда-сюда, по сцене расхаживал какой-то усатый дядюшка в салатовом костюме и кумачовом галстуке и пел, возводя взгляд на вождя мирового пролетариата, о чем-то пафосном и скучном…

Так и осталось впечатление. Как слепок в памяти. Нет уже той страны, того парка, но память о том джинне, парящем над сценой, осталась. И та песня – яркая, веселая, фееричная, под которую плясала вся до этого чинная разноликая толпа и которую до сих пор хочется с радостью слушать и петь. Песня, наполненная экзотическими звуками восточных сказаний и современными по тем временам эстрадными ритмами. Песня о неразделенной любви джинна к прекрасной девушке, которую не смогли покорить даже его колдовские чары, вплетенные в незамысловатые слова и эмоции, но обрамленные изысканным восточным танцем и кошачьим тембром, подкупавшим искренним восторгом от чувства красоты и любви. Пусть даже неразделенной. Пусть даже сотканной из слов, не понятных тогда мальчику. Не это важно. Самое главное – джинн оказался настоящим. Таким, каким веришь этой яви в сказках. И он не был трагичен. Он любил и пел, воспевая великую красоту, возможность видеть и восторгаться ею. Ведь в слово “сана” на языке фарси вкладывается более возвышенные и сокровенные смыслы, нежели просто “красавица”. Поэтому все, кто слышал тогда этого человека на сцене несуществующего ныне парка, кто видел, как танцуют эти девушки, поверили в то, что перед ними настоящий сказочный дух и настоящие волшебницы. Как поверил в них, случайно увидев в тот день, мальчик с потекшим мороженым.

Ёзи-бабози… Именно так вспоминал мальчик эту песню, став взрослым. Других, правильных слов он не знал. “Ёзи-бабози, эй сана мимози” – и никак иначе. Зачем подменять прелесть звукоподражания, услышанного в детстве? Какая важность знать, о чем эта песня, если достаточно восторгаться ее долгоиграющим настроением родом из прекрасного далека твоих воспоминаний? И никогда ему в голову до поры не приходило поинтересоваться, почему сложилось такое созвучие и как же верно оно звучит на языке тех людей, слова сей песни понимающих. Быть может, со временем мальчик забыл бы о ней, память растаяла бы как сладкий голос сирены из детства. Но – не забыл. Вспомнил и запомнил снова. Теперь уже навсегда. Даже нашел точное произношение слов и перевел их. Чтобы ныне осознавать их по-новому – как лексический отзвук, а не только как слепок запомнившегося впечатления.

Как журналисту выросшему мальчику сделать это было несложно.

Годы шли. Рухнула страна детства – не сбылись заветы дядюшки Ильича. Не стало улиц его имени, не стало памятников с обожествленным обликом, не стало того города, который знал мальчик, того парка и тех каруселей. Не пели уже тех песен. Вместо песен загромыхали пушки, по родным улицам разрывали воздух автоматные очереди и власть захватили невесть откуда взявшиеся бородачи в камуфляже. Словно в один момент повылезали из канализационных люков средневековья злобные Зензили, прислужники колдуна Бахрама…

Мальчик запомнил, как сидел одним дождливым осенним утром в редакции и просматривал уголовную хронику за сутки. И увидел того самого джинна – в черной рамке некролога. Так разрывается память и опускаются руки. На фотографии джинн пел и улыбался в застывшем мгновении танца. Таким, каким был и тогда. Оказывается, он был знаменитым артистом: его знали все, кто понимал язык его песен. Ему подпевали все – от мала до велика. В концертных залах, на уличных сценах, в хороводах белых яблоневых свадеб. И он продолжал петь, даря людям радость даже в грохоте пушек, камуфляжных теней и пещерных оскалов.

Шухи пареваш, баям ба ёде

Рақси ту орад, ба ҳама шоде.

Эй, санам!

Ты красива, когда веселая, и такая в моей душе, твой танец сближает и делает всех счастливыми. Эй, красавица, обрати свой взгляд на меня!

На него обратили взгляд другие. Кто тем октябрем встретил его автомобиль на военном КПП. Узнали ли они его? Наверное, да – его знали все: по песням, по постерам в домах, в магазинах, на рекламных афишах. Убить джинна им показалось в особую сладость. Ибо ненависть их угольных душ уже выжгла в них всё святое. Они расстреляли и джинна, и пери, бывших с ним, и музыкантов, вместе с ним ехавших со свадьбы. Так просто – разрядили рожки автоматов, вспугнув стаи ворон с тополей. И никакие чары джинну не помогли. Как и тогда, когда он пытался покорить гордую красавицу, шедшую по облакам его восхищения. Ни опустить рук убийц, возжелавших убить, ни остановить полет пуль…

Не удалось даже забить глиной рот тому из них, кто перед тем, как нажать на курок, выпустил в замерший в испуге мир вокруг слова:

– Мо дар ин ҷо ҷанг мекунем, шумо дар туйхо суруд мехонед?!⁵

Ирина

Посвящаю ей.

Тому, что не нашла здесь, но обрела там.

Так ее звали. Она была похожа на куклу с можжевеловыми ресницами. На куклу, которая как можно скорее хотела стать взрослой.

В университете она козыряла взрослостью. Курила со старшаками на балконе факультета, выпячивала себя на учебных парах в пространных разговорах с преподавателями, задавала им каверзные вопросы и уважала только тех из них, кто мог ей парировать и загнать логику ее мнения в тупик. К нам, своим однокурсникам, она относилась с каким-то снисхождением, могла оборвать в споре или в коллективном решении и навязать что-то свое, что казалось ей правильным и демонстрировало ее первенство.

Наблюдать за ней было отчасти смешно. Не модельной внешности в росте и фигуре, она как словно подпрыгивала над собой, чтобы быть выше и значительнее. Прежде всего в своих глазах. Мнение равных ее интересовало в меньшей степени. Она считала себя умной, начитанной и заслуживающей уже сегодня определенного признания. На завтра у нее были далекоидущие планы. Она не делилась ими, точно хранила в секрете, чтобы никто не опередил, но вся породистость, которую она являла, говорила об этом: карьера в Москве, быть на виду, быть значимой и самодостаточной. Ей почему-то казалось, что каким-то правом она заслуживала того, чего непременно добьется. Своими амбициями, своей коммуникабельностью, своим очарованием.

Лицом и волосами она действительно была хороша. Даже совершенна. Как совершенны в форме лица, в перламутре кожи, в правильной посадке темных опаловых глаз, в бархате ресниц и складках карамельных губ могут быть куклы. Густые каштановые волосы, ниспадавшие по плечам до лопаток, выдавали ухоженный глянец. Единственный казавшийся мне таковым изъян представлялся в том, что длина этих волос никак не соответствовала ее росту. Пропорции длины волос и недлинных ног не предполагали совершенного соотношения. Она понимала это и, не желая отказываться от прически, которой гордилась, редко носила платья и юбки, больше предпочитая мальчишеский стиль в брючных костюмах и джинсах.

Помимо роста, несовершенным в ее образе был голос. Низкий, басовитый, бьющий в диссонанс с ее кукольным обликом. К ее голосу нужно было привыкнуть. По первым впечатлениям он, если не видеть всей фактуры, явно лишал ее женственности. Неприязненное впечатление складывалось, когда ты слышал за углом или за спиной ее громкие реплики или рваный, почти мужской смех. Когда же она попадала в поле зрения, ты вдруг с удивлением обнаруживал, что представлял себе совершенно не того человека, которого характеризовали низкие и резкие частоты голоса.

Характер у нее и вправду был стервозным. Как будто в детстве от близких не разносилось в ее сторону критики: кормили исключительно ванильными пряниками и бельгийскими вафлями. Выпестывая своенравие, капризность и чрезмерную тягу к харизме, привлекающую стороннее внимание.

Стервозность делала ее лидером. Даже в среде старшекурсников. Нет, она не была сплетницей, не сбивала вокруг себя пену. Но всегда получалось так, что, где бы ни появлялась, она оказывалась в центре внимания. Особенно в мужском обществе. К ней прислушивались, в споре принимали ее сторону. Чтобы своим согласием понравиться ей. За это ее не любили девчонки. Но Ирине на это было наплевать. Тем более, что девичье общество, несмотря на неприязнь, старалось с ней не связываться, боясь проиграть ее доминанте в мужском мнении. Кто был студентом, знает, что значит, когда за тебя впрягаются старшекурсники!

По-девически она дружила странно: выбирала себе в подруги оторву или чем-то ущемленную дурочку и ненавязчиво приклеивала их к себе, чтобы не быть одинокой в компаниях парней. Так ей было комфортно и выгодно. За это она одаривала дуреху своей опекой, вводила в тусовки и напутствовала советами. Самое интересное, что это не выглядело высокомерно или еще как-то неприглядно. Она умела дружить и оставалась верной дружбе всегда. Если, конечно, подруга не портила масть или не выкидывала какие-то чудачества, которые шли в противоречие с ее принципами и принципами той тусовки, душой которой она, Ирина, была.

Вниманием мужчин она питалась. И могла себе в этом не отказывать. От подруг, находившихся рядом, она требовала немного: быть веселыми, компанейскими, не портить другим отношения и не разрушать сложившуюся химию несдержанным промискуитетом. Она словно ткала вокруг себя закрытую ложу, куда приглашались только те люди, которые ей нравились и которые могли наполнить вечеринки нужной ей тональностью, ненавязчивым общением на самые неожиданные темы. Никакой разнузданности и безвкусия она не признавала. В чужих компаниях, когда веселая студенческая тусовка перерастала в попойку или в оргию, ее дух простывал сразу же, как только все вокруг наполнялось потным присутствием Бахуса. Она блюла целомудрие, ибо понимала, что не на этом поле растет та ягода, отведав которую, она откроет дверь к исполнению своих чаяний.

Лучших и приятных себе она предпочитала приглашать на вечеринки в свою квартиру. Когда на то соглашалась ее мать, неведомо куда покидавшая домашние пенаты, предоставляя дочери быть взрослой и определяться с судьбой. Я помню такую вечеринку, куда был неожиданно приглашен однажды. Зальная комната в старом доме в центре города, в котором некогда селили советских номенклатурных работников: высокие потолки, большое окно на балкон с видом на разлапистую чинару, антикварный гарнитур, полки с книгами, тумба с проводным кнопочным телефоном, красный ковер на стене над пухлым диваном, телевизор в углу, пушистый черный кот, по-хозяйски бродивший между гостями, и везде – судя по тому, что в этом доме мать и дочь, не стесняясь, курили где придется – пепельницы. Из толстого хрусталя, малахитовые, подарочные янтарные, декоративные деревянные и безыскусные жестяные. Стола не было: мы все сидели на комнатном паласе, застеленном скатертью гранатового цвета, достаточно широкой, чтобы на ней разместилось несколько бутылок с ликером, коньяком, мартини и пивом, а также бокалы к алкоголю, чаши с виноградом и печеньем и несколько плиток шоколада в развернутой фольге. Другой еды не подразумевалось: в те времена (почти тридцать лет назад) на что скинулись – тем и довольствовались. Главное, чтобы хватило на качественный алкоголь, соответствующий тогдашнему нашему представлению о благородстве.

Я не ждал этого приглашения. Оно последовало даже не напрямую – через однокурсника, которому также выпала честь быть приглашенным. В конце учебного дня Ирина, правда, соизволила подойти ко мне и без обиняков, не спрашивая согласия, произнесла: “Я жду и не приму отказа. Послезавтра в 18.00 у меня. Окей?”. Ну, окей. Вряд ли я мог отказаться. Это был день окончания сессии. Мы гуляли курсом, а после в числе избранных меня пригласили продолжить вечеринку в более тесном кругу, в респектабельной компании. От таких предложений в студенчестве не отказываются. Как правило.

То обстоятельство, что она сначала пригласила меня через вторые уста, не удивило. На курсе у нас кружок по интересам был общим, мы иногда пересекались по праздникам, но никогда не оказывались в отношениях на брудершафт. Танцевали в одном балагане – да, выпивали где-то по квартирникам – тоже. Один раз я проводил ее от университета до дому: говорили о литературе, о кино, выборе будущей профессии, о журналистике – в этом наши желания совпали. И только. Мы как-то тихо, безущербно уважали друг друга, словно стеснялись заступить в границы чужого поля. Да и повода не возникало. Я смотрел на нее со своей стороны, она на меня – со своей. Абсолютно, казалось, безучастно.

Рассчитывал ли я на что-то романтическое, будучи приглашенным? Нет. Мне было любопытно. Почему вдруг заслужил такое благоволение? В честь чего сие расположение? К тому же мне было любопытно узнать, в каких таких общается она кругах, выходя из которых, оценивает равных себе по возрасту и статусу столь (“пренебрежительно” зачеркиваю) своеобразно. Что это – комплекс или гордыня? Или то и другое?

В тот вечер она ввела нас в свой дом и пошла переодеваться. В квартире уже были люди: на кухне курили двое молодых мужчин, шутили о своем после рюмки коньяка и заодно раскладывали виноград и печенье. На нас, ввалившихся гурьбою студентов, они посмотрели как-то снисходительно: подали руки и сдержанно познакомились с парнями, а затем театрально, дабы развеять первую скованность, приложились легким касанием губ к кистям девушек. Сразу давая понять, что сегодня все свободны и раскованы. И возраст не помеха.

Смотрел ли я во времена нашего знакомства на Ирину, как на женщину? Наверное, да. Иначе и быть не может в пору кипучей молодости. Смотрела ли она на меня, как на мужчину? Скорее, нет. Она выбирала, несмотря на свою кукольность, выбирала осмысленно и рационально, и я, ровесник, бесприданница, явно не производил впечатления ягоды на ее поле. Она знала себе цену, я же катил по жизни по ромашковым полям, мечтая о далекой славе, на старом велосипеде. Ее ягодой в тот период уже был один из тех двух мужчин, которые встретили нас на кухне, – бородатый Вениамин. Именно с ним, как я понимаю, позже она уехала в Москву.

В тот вечер, затянувшийся на полночи, она вернулась к нам в джинсах и белой рубашке, подвязанной по-ковбойски. Роскошным каштановым волосам, густым вьющимся каскадом ниспадавшим на плечи, для полноты техасской картины не хватало разве что ковбойского пони. Но это я так – в горькое спайси… На самом деле – она была хороша! С чувством достоинства – вишней на десерте – проплыла на кухню, грациозно прислонилась в приветствии к Вениамину и, с улыбкой глядя ему в лицо снизу вверх, нежно разгладила его инженерную бородку. Тем самым сразу указав, кто он и чей на этой тусе. Помню, что-то куснуло меня под сердцем, овеяло легким разочарованием, но я быстро смирился, заставив себя, раз пришел, впитывать всё окружающее в качестве ненавязчивого студенческого приключения.

В течение всей вечеринки она была радушной хозяйкой. И уделяла каждому из нас ровно столько внимания, сколько это было необходимо для поддержания веселья и раскованности. Всё же основное внимание она уделяла Вениамину: всегда была рядом с ним – в комнате и на кухне, свивала гнездо под его боком, когда играли в карты, подпевала ему во время полуночного солирования на гитаре. Что она нашла в нем, кроме возраста? Ему было лет двадцать пять. Он производил впечатление уверенного в себе человека, давно вышедшего из студенческого обормотства. Зарабатывал самостоятельно где-то в институте астрофизики и казался самодостаточной, во всех смыслах взрослой личностью. Конечно, не чета тогдашним нам. Говорил, растягивая фразы, интеллектуально, подчеркнуто заумно – так, что понимали его подчас только трое: он, его пришедший развлечься патлатый друг-балагур в рокерском прикиде и Ирина, привыкшая и, как догадываюсь, признававшая эту его возвышенность за респектабельность. Изюминкой его манеры общения были контрасты: от высокого, интеллектуального к веселому и подчас погранично пошлому. Этим он веселил себя и всех вокруг. Их негласная дуэль в остроумии с другом-балагуром была стержнем, на который нанизывалось общение нашей тусовки. И даже пошлости вызывали взрыв искренних эмоций в неискушенных таким контрастным общением студентах, внимавших странным старшакам с бородой и в патлах с интересом. Особенно девчонки. Ирина же на всё это смотрела с легким сарказмом, вставляла в разговор свои весомые аргументы и ластилась к Вениамину, словно закутывалась в уютный шерстяной плед.

Он же ухаживал за ней по-взрослому: не прожигал влюбленным взглядом, не откидывал с ее глаз спадавшие пряди, не произносил тостов, посвященных ей. Всё его внимание к ней ограничивалось добрыми шутками по поводу ее излишней серьезности к серьезным вопросам (профессия, любовь, политика и вера), упертости в спорах и капризности к обстоятельствам. Он обволакивал ее своей взрослостью, наливал мартини – ровно столько, сколько ей нравилось, чтобы было в бокале – и каждый раз, поднося пепельницу, корил за частое курение. Всё тайное оставлялось на потом.

Все, кто побывал на ее квартирниках, должны были потом входить в доверительный круг ее общения. Конечно, доверительный в относительных пределах. Нежелательно было отдаляться, отказываться, отплывать в другие компании и сферы интересов. За это тебя вносили в списки отчужденных и больше не звали. Впрочем, всё было ненавязчиво – просто не делились планами, и ты тихо дрейфовал куда нравилось. Только в твою сторону больше не смотрели, не слышали твоего мнения, игнорировали. Благородно так, без видимых ссор и обид. Как само собой разумеющееся.

Со мной, правда, получилось иначе. Когда вне круга ее общения я встретил свою будущую супругу и направил нос своей лодки к другим берегам, реакция показалась мне нетипичной. Ирина решила вдруг снизойти и распустила пересуды о недостойности, мягко говоря, моего выбора. Но разговор со мной, к чести, составила, услышала меня, хотя простить так и не смогла. И почему я должен был оправдываться? Тем более, что тем вечером свою ревность я подавил и утерся. Ибо права ревновать я тоже не имел никакого.

Всё-таки я благодарен ей за тот вечер, за ту ночь. За раскрепощенность, за некислый смех, за настоящий коньяк и респектабельное мартини. За новых людей, за свежие мнения. За разговоры со смыслом. За разговоры о смысле. За споры о важном. О космосе, о Вселенной, о первозданности и Боге. Как астрофизики Вениамин и его друг рассказывали очень занятные вещи о том, что интересовало меня. Рассказывали опять-таки по-взрослому, выслушивая неумелые реплики всех и каждого, дискуссируя, логично раскладывая по полочкам то, что поддавалось логике. И шутя так, что при всей скабрезности было по-настоящему весело. От коньяка ли или от мартини – какая разница!

– А знаете, почему астрономы и астрофизики на самом деле большие философы, чем кто-либо? Потому что понимают: даже по отношению к сверхмассивной «черной дыре» нашего Млечного пути мы выглядываем из такой промежности, что творцы сущего забывают о нашем существовании. В этом кроется равнодушие мира к нашим молитвам. Задайтесь вопросом: как часто мы заглядываем себе под мошонку?

Вениамин вторил патлатому:

– Иной раз так радуешься, вглядываясь в телескоп: ведь вроде как разглядел новую галактику в созвездии Жертвенника! Уже все лавры научного мира перед глазами… А потом выясняется, что это муха нагадила на оптику… Вот так и становишься философом, узревшим портал между великим и ничтожным!

– Или гинекологом. Если, к примеру, туда – в мыльницу Кассиопеи, в дипы⁶ между «Сердцем» и «Душой»⁷…

– Ну да. А еще урологом – в поисках потерянного созвездия фаллоса Осириса в Орионе!

Мыльница Кассиопеи… Такая у них была работа. На эти темы они и шутили. А мы, филологи, развесив уши, под алкоголь чувствовали, что нам такие темы и обороты образности близки и интересны. О Вселенной и женщинах, о “черных дырах” и влагалищах, о космосе и котах, о полярных льдах и мужской логике, об инопланетянах и идиотах, о сингулярности в любви… Говорили об артхаусном кино: о каких-то неведомых нам тогда Куросаве, Бертолуччи, Торнаторе, Кроненберге, Джармуше. Говорили о западном и русском роке – патлатый друг был в этом ас: о “Пинк Флойде”, Джиме Моррисоне, Игги Попе, “Кингз Кримзон”, Башлачеве, Майке Науменко, Цое, БГ, Кинчеве, о каком-то “Крематории”. Говорили о литературе: о Кафке, о Генри Миллере, о Селине, о Сартре и Камю, о Толкиене, о Сэлинджере, об Айзеке Азимове, Воннегуте, Станиславе Леме, братьях Стругацких… А потом, уже за полночь, пели под гитару. Вениамин был похож на археолога, который после смены раскопок под палящим солнцем и ужина у костра, взял гитару и решил сбацать. Играл и пел он сносно, но было душевно. Пели Высоцкого, Цоя, Никольского, “Битлз”, что-то еще, орали, дурачась, попсу, танцевали прямо на гранатовой скатерти среди бокалов с мартини и винограда. И выходили курить на звездный балкон к спящей разлапистой чинаре.

Обиду она мне так до конца и не простила. Нет, конечно, не ревнуя меня как мужчину. Я ушел из вытканного ею круга, в который она вовлекла меня как интересный винтик. Но винтиком я быть не хотел. А она не смогла простить, что я так легко взял и отчалил к той, избранной мною, которая стояла в стороне и была индифферентна ее истории. К той, которая поняла и приняла меня. Которой я по-настоящему стал интересен не как часть, дополняющая что-то более важное.

На свою свадьбу Ирину я не позвал.

Она отомстила, когда я оказался уязвим. Через пару лет. Не больно, но так, чтобы я понял. Уже став журналистом в газете, я позволил себе опубликовать неполиткорректную информацию. Она работала в пресс-службе военного ведомства, интересы которого затрагивала непроверенная заметка, и, по указанию командования, прибыла к нам в редакцию для выяснения отношений. Яркая, энергичная, деловая. Вся такая официальная. В строгом темном брючном костюме в полоску. И, закурив, с первыми фразами неискренне мило удивилась тому, что судьба свела нас в таких обстоятельствах, свела так по-взрослому. Как ей всегда нравилось.

Каким-то странным образом накануне с моего рабочего стола исчез материал, на который я ссылался в своей публикации. Нет, она не была к пропаже причастной (были в той истории иные персонажи – не о них речь). Но именно Ирина, увидев мое замешательство, косвенно обвинила меня в провокации. Завуалированно, через рапорт руководству о некомпетентности сотрудников редакции. Всем стало понятно, что тень некомпетентности ложится на меня.

Конфликт удалось уладить, но с тех пор больше я ее никогда видел. Воочию. Иногда она мелькала в поле зрения по телевизору: вела новостные передачи своего ведомства. Всё очень достойно. Образ, медийная красота, точная работа на камеру, гордый взгляд из-под густых прядей роскошных каштановых волос. Только голос снова всё портил.

Конечно, она мечтала о большем. Она знала свой путь. Она знала, что обязательно добьется всего намеченного. Ей нужна была Москва, не много-не мало – в свете тамошних софитов она видела свое будущее. И она добивалась своего: сначала по службе ездила в столицу России и привозила материалы даже из Госдумы. А потом она уехала туда устраивать жизнь в соответствии с планами. Вместе с Вениамином. Или он уехал с ней, или она за ним – этого не знаю. Так же, как не знаю, вышла ли она замуж. И за кого.

Она верила в свою звезду. Мечтала о будущем, о столичной журналистике. Быть на виду, быть известной. Быть актуальной и современной. Докапываться до истин и приправлять судьбу чувствами экстремальных эмоций и обстоятельств. Молодость и красота размахивали крыльями, и она отдавалась этому полету. Провожая однажды ее из университета до дома, я ощущал ветер этих крыльев, который, казалось, развевал и кроны тополей, сопровождавших нас по главному городскому проспекту. Ей было мало провинциальной славы, она мечтала об иных перспективах. И имела на это право. Грезила переводом в московский вуз, даже бросила учебу у нас и посвятила год поискам возможностей. Вернулась снова – без тени разочарования, отучилась курсом ниже, устроилась к военным. А потом наконец-то Москва. Впрочем, в “наконец-то” не уверен. Она не ограничивала себя временем. Хотя, как казалось, ей хотелось жить быстрее, чтобы шаги к мечте не затягивались надолго. Сдерживала только рациональность обстоятельств. А еще благородная гордость: когда не женской красотой, не жертвами целомудрия, а интеллектом, работоспособностью, творчеством воплотить всё то, достигнув чего, она могла бы быть удовлетворена жизнью. Сама перед собою.

Были ли в ее планах семья и дети? Наверное. В нашем разговоре она об этом даже не упоминала, а ее одержимость другим не дает мне права сегодня быть категоричным. Как ничего, кроме личных впечатлений, не дает права вспоминать ее такой, какой она мне запомнилась. Тем более, что после ее отъезда я не знал о ней ровным счетом ничего. И так бы не узнал о ней больше никогда, если бы однажды несколько лет спустя не включил телевизор, не нажал кнопку случайного федерального канала и, уже отвернувшись от экрана по домашним делам, не услышал знакомые имя и фамилию… Так, к сожалению, в жизни бывает. Я обернулся. Неужели мечты вынесли ее в эфиры федеральных каналов? С экрана на меня смотрела Ирина. Ее лицо. Точнее – фотография. Черно-белая. Официальная. Видно, из паспорта. Убранные волосы, как положено для делового фото, знакомый, чуть обнаженный отсутствием каскада волос овал кукольного лица, прямой взгляд из-под можжевеловых ресниц и плотно сжатые губы, которые она сжимала, пытаясь казаться серьезной и взрослой.

Москва не принесла ей счастья… Иру убили. Окаменев, я стоял у телевизора, смотрел и слышал, как криминальный репортер озвучивает ее имя, демонстрирует какой-то подмосковный двор среди пятиэтажек, какие-то деревья, какие-то старые гаражи… говорит, что она работала референтом в Мосгордуме… поздним вечером шла пролеском к станции на последнюю электричку и… не дошла какой-то сотни метров.

В том пролеске ее убил маньяк, орудовавший тогда в Подмосковье. Ждал в полночь за гаражами в темноте. Каждый раз, идя на убийство, он менял районы и места. И никогда не возвращался. В ту безлюдную полночь выбрал именно это место… и почему-то мимо этих гаражей пришлось идти именно ей…

Он задушил ее ремнем от ее же сумочки. Задушил, утащил за гаражи и надругался. Своей потной и грязной плотью, утолив жажду своей падальной души. Убил и надругался. Как одну из многочисленных жертв. Как одну из. Так просто – по-рабочему драматичный голос криминального репортера даже не дрогнул…

В Подмосковье она приехала в гости то ли к подруге, то ли к коллеге. Дальше я могу только догадываться, зная ее нрав: некомфортность, чужая компания, неприятное неблагородство, вакхическая навязчивость… Отказавшись остаться, она рванулась в ночь на последнюю электричку в Москву.

Ну, хорошо. В компаниях всякое бывает. Но почему ночью у тех гаражей в пролеске по дороге на станцию с ней не оказалось никого рядом, кто мог ее защитить? Почему никто не настоял проводить, видя ее расстроенное состояние? И где был этот чертов Вениамин, с которым она уехала в Москву? Или кто там еще?..

На эти вопросы у меня ответа нет.

Гений и стоптанные кроссовки

Именно от Гоши я узнал, что такое энергия квантовых состояний. Ну, как узнал… услышал, что такая энергия в природе вроде бы существует и она является то ли объектом, то ли субъектом (или как это у них там называется) современных научных исследований. Очень сложных исследований. Зачастую не поддающихся исследованию. Непроглядных и парадоксальных.

В те времена, когда Гоша учился с нами в одном здании университета (в другом его корпусе), он еще был предрасположен к общению. Он был с нами – в том смысле, что он был с людьми. Хотя уже тогда нам казалось, что он живет где-то рядом, что уж говорить о потом. Потом люди вокруг него, судя по всему, как-то существовать перестали.

Люди – это квантовая энергия. Впрочем, как и всё живое и неживое вокруг. Хотя само понятие неживого, в сущности, не имеет смысла: то, что задано квантовой первоосновой, находится в развитии, а значит – живет. Даже процессы разрушения, деградации, смерти наполнены энергией, они наполнены жизнью. Из разрушенного и истлевшего зачинается новая жизнь, новая энергия.

Именно от него я впервые узнал истину этого мира. Такой, какой она представлялась Гоше.

Для нас он был Гошей. По-настоящему же (по паспорту) его звали Йогевом. И нет, он не соответствовал виду неказистого заумного человека, выходца из своей небезызвестной нации – в заношенном мятом костюмчике с двояковыпуклыми очками на носу. Был невысок, но кряжист, как тумбочка из ливанского кедра (если угодно – кедра хермонского или кармельского), плотно держался на земле, мог когда надо дать в морду всем, кто смеялся над ним и его происхождением. Правда, очки на носу всё-таки были – читал он и в одиночестве, и тогда, когда с людьми становилось скучно или какая-то нездешняя лампочка вдруг зажигалась в его голове. А еще что-то постоянно записывал в свой потрепанный блокнотик обгрызенной до пластиковых трещин и сколов шариковой ручкой: неразборчивые слова столбиком, только ему понятные иероглифы и формулы.

Когда еще Гоша был с нами, он производил впечатление нормального парня. Не без странностей, конечно, но эти его странности с лихвой компенсировались тем, что с ним было весело. Нестандартно так весело. Необычно. Он мог ни с того ни с сего прямо в пиджаке залезть на дерево, нарвать шишек и преподнести их девушкам. Мог в промозглом ноябре, “дабы омыть душу”, искупаться в бурной реке, несшей в город свои воды с гор, маячивших на горизонте. Мог неловкими движениями порушить стойки в пивнушке или подраться, а после ее хмельного духа стать инициатором того, чтобы лечь на железнодорожные пути и ментально слушать рельсы, как “гул Вселенной”. Мог на вечеринках танцевать, как заклинивший робот, и все валились от смеха. Иногда же уходил куда-нибудь в угол и исписывал блокнот, несмотря на веселье вокруг. Мог перед экзаменом по какой-нибудь философии, покурив за углом со случайными знакомыми травку, один раз прочитать конспекты и без подготовки выложить перед обомлевшим преподавателем, глядя ему в глаза, их содержание на память слово в слово. На профильных практикумах он спорил с профессорами, расписывал математическими расчетами доски в аудиториях, а, будучи изгнанным за ересь, бросив на парте вещи, уходил за ворота университета к реке, часами сидел один и молчал на воду. Потом возвращался и уже во внеучебное время – в пустой аудитории или на кафедре – доказывал свою правоту старшим научным умам в долгих дискуссиях. И как ни странно, доценты и доктора наук сидели с ним до вечера, слушали, спорили, переубеждали, удивлялись – так он был въедлив и не по годам и заслугам интересен им странной одержимостью доказать свою правоту, изначально казавшуюся ахинеей. Кроме того, он разговаривал с птицами и деревьями на улицах, с рыбами, пойманными в реке, разговаривал странной поэзией, чукотской тарабарщиной, и его способность воспроизводить на лету звукосмыслы поражала не менее, чем его дар по-доброму (а когда и не очень) подражать и передразнивать каждого, о ком бы ни велся разговор: о знакомом ли преподавателе, о ком-либо из нас или о вороне на дереве.

“И гу-гу-гу и бу-бу-бу – как гугунот из Бухчисарая”. И пародировал походку и жесты занудного профессора.

“Всё это черезхреначие”. Часто говорил так о глупой идее.

“Хахатупые”. Его характеристика вечно веселого планктона студенчества.

“Всё будет Харикришняк!”. Так он выражал радость и оптимизм.

“Что ты кхаркаешь, как мальтийская мохнашка?!”. Помню, так он однажды ответил вороне, выразившей недовольство нашим шествованием мимо ее, как он выразился, “земного расхлебоклевачества”.

“Ну, что вы ржете, как трахтебидохи?!”. А так он дружески называл нас. И мы никогда не обижались. Как не обижались на то, когда, бывало, ждешь его после учебы по делам, о которых заранее договорились, а он не является: вылезал после учебной пары из окна аудитории и задними дворами университета, чтобы разминуться с нами, уходил восвояси по своим, только ему известным азимутам. Иногда его видели одинокого с удочкой: с дамбы у городской реки он ловил до первых звезд серебристых маринок.

Был еще случай, когда он всех нас спас. Той ночью после очередной студенческой попойки, когда нашу компанию едва не взорвали. В прямом смысле. Тогда, помню и каюсь, мы домотались на городском мосту до какого-то одинокого странника, который взял и вынул из-за пазухи гранату. Макет ли или боевая лимонка была – кто ж сейчас знает. Но стало страшно, и мы собирались уже дать дёру врассыпную. Только Гоша не сплоховал: снял с глаз очки, проморгался, сделал шаг к парню и произнес:

– Понимаешь, друг, все мы небезгрешны. Взрыв гранаты – это мощная кинетическая энергия, которая не разбирается в человеческом грехе. Мы умрем все вместе одинаково. И ты с нами попадешь в ад, потому что твое рвение в поиске земной справедливости чрезмерно. Справедливости не будет никакой. Ни для нас, ни для тебя.

Чем-то – то ли мудрым еврейским словом, то ли интонацией – он его убедил, и мы разошлись без кровопролития.

В общем, весело было с Гошей. В то время, когда Гоша был с нами или еще где-то рядом. Нескучно было всем: и пацанам, и девчонкам, и профессорам с доцентами, и случайным прохожим, и птицам с деревьями.

Кстати, о пивнушках и попойках. Именно там Гоша являл нам свои откровения о сотворении Вселенной и о смысле наших никчемных жизней, годных только для того, чтобы воспроизводить новую энергию в спектре времени и пространства, которые каждый из нас наполняет своим существованием. В тех обстоятельствах я впервые узнал от него, что такое спектральная щель.

Жил Гоша в небольшой двухкомнатной квартире на последнем этаже пятиэтажного дома. В университет ходил всегда пешком, несмотря на то что его дом располагался в другой стороне города. Ходил в одном и том же: летом в видавшем виды костюме мышиного цвета (в жару – в белой мятой рубашке навыпуск поверх потертых джинсов), зимой же – в темно-зеленом пуховике не совсем по размеру, отчего еще больше казался похожим на массивную, словно сбитую из цельного бруса, тумбу. Или черную шахматную ладью.

На ногах у него всегда – вне зависимости от сезона и одежды – были кроссовки. Стоптанные кроссовки, давно из белых ставших грязно-кремовыми, с высокими бортами, в которые он непременно заправлял полы костюмных или джинсовых штанов. Я запомнил его в те годы именно в них. Ему было начихать на то, как он выглядел в костюме, в галстуке и… кроссовках, а в дождливую или стылую погоду – что у него мокнут или замерзают в них ноги. Судя по всему, они мокли и замерзали не так сильно, чтобы обращать на это внимание. Тем более с точки зрения чужого мнения. Чужим мнением о себе он как-то не интересовался совсем. И был не привычен реагировать на замечания взрослых по поводу засаленных обшлагов пиджака, мятой рубашки или неловкого – хотя скорее нетипичного, казавшегося вызывающим, – поведения. В кругу же сверстников за какие-то неуместные грубые насмешки по поводу своей неформальности он, повторюсь, мог сразу дать в морду. Несмотря на количество противостоящих ему пересмешников. А его задирали нередко: как-то даже избили толпой местные доминантные самцы из физтеха – не понравился им гонор отличной от их стадной серости гордой белой вороны. Но и это не убедило Гошу отказаться от принципов быть таким, каким он родился.

В двухкомнатной квартире на последнем этаже пятиэтажного дома он жил с мамой. Как виделось, Гошу она родила в зрелом возрасте и производила впечатление молчаливой, уставшей женщины, вошедшей в осеннюю пору жизни. Маленькая и сухая, она не казалась матерью своего сына. Кто у него был отец – неизвестно. Но, судя по маме, именно он мог передать сыну ту кряжистость и странность, которые присутствовали в формах, характере и несозвучии с окружающим миром Гоши.

Во время дождей в его комнате с потолка капала вода, поэтому в непогоду сдвигался стол и вместо него на видном месте красовался пластмассовый таз. Никто ничего поделать с крышей не мог: сам Гоша туда лазал неоднократно, что-то залатывал. Но, видно, или крыша прохудилась настолько, что не поддавалась Гошиному ремонту, или там, на крыше, он больше посвящал себя разговорам с голубями, нежели работе, – так или иначе вода, спустя время, протекала снова. И на нее перестали обращать внимание. В самой комнате не было ничего примечательного, кроме стопок математических книг, сложенных прямо на полу и на письменном столе, старого дивана, на котором Гоша спал, шоколадного распашного шифоньера в углу и большого плаката на полстены справа от входа с огромным космическим шаттлом из будущего, рассекающего звездное пространство где-то в созвездии Волос Вероники.

– Пора нам валить с этого шарика. Равновесие гравитации и термоядерной энергии Солнца продержится еще максимум пять миллиардов лет. А потом всё – пипец! По расчетам некоторых ученых, конец света на Земле наступит еще раньше – через три миллиарда лет, когда гелий из ядра звезды начнет вытеснять водород из ее основной части. Это вызовет повышение давления и температуры Солнца, достаточных, чтобы сжечь жизнь на Земле. Но по моим расчетам, человечество вымрет еще раньше. Из-за внутренних противоречий. Это будет не космическая катастрофа, а социально-биологическая. Я сделал расчеты, – он указал мне на занавеску у окна, испещренную наклеенными стикерами с формулами. – Сопоставил математические производные роста населения, сырьевого потенциала планеты, влияния климата на сокращение водных, углеводородных ресурсов и плодородных земель, возможностей искусственного воспроизводства. Измерил коэффициенты человеческой агрессии, структуру панического расселения, социального расслоения обществ, политических и военных амплитуд сдержанности в решении спорных вопросов, парадигм утраты моральных норм, терпимости, здравомыслия и отчаяния, приводящих к точкам самоуничтожения. Осталось, правда, решить несколько трансцендентных и иррациональных задач, подогнать их в область логарифмического аргумента. Но и без них понятно: у человечества не более пятисот лет на решение вопросов побега с Земли. Предпочтительнее куда-то туда.

Он махнул в сторону стены с космическим шаттлом:

– Туда – в созвездие Волос Вероники.

Как-то так я запомнил его слова – далекие для моего полного осмысления, как и его расчеты на занавеске. Почему именно туда – спросить не пришлось. Но данное созвездие в его расчетах фигурировало не случайно: Вероникой звали девушку, с которой, на нашей памяти, он впервые на своем веку встречался. Там он что-то и искал. И, как ему показалось, нашел.

Вероника оказалась тупой сукой. Но имени созвездия, в чертогах которого летел его космический корабль, Гоша отменять почему-то не стал. После того, как Вероника его бросила, он решил, что в таком развитии сюжета он во многом виноват сам. Его не было в университете пару недель, но в целом расставание он пережил философски. Правда, и Веронику в этой истории понять можно. Она не была пай-девушкой, готовой ждать, когда гений в стоптанных кроссовках соизволит дать ей то, чего она от него хотела. По ее словам, она желала ярких эмоций. Какие только могут быть между мужчиной и женщиной в пору обретения взрослости. Ее романтически подкупали ход его странных умозаключений и огонь его целомудренного рыцарства. Который можно было бы подчинить своим желаниям и наслаждаться у его пышущего горнила. Вероника думала, что он, как из откупоренной амфоры, предстанет перед ней горячим, истомившимся джинном. И откроет горизонты бушующей страсти, которые она, даже не будучи стоической недотрогой, доселе еще не открывала.

Но Гоша оказался иным. Вероника не знала, что энергия жизни является причиной и следствием самой себя. Энергию нельзя создать или разрушить. А тем более подчинить, чтобы она была подвластна твоим рукам, как мягкий пластилин. То, что мы воспринимаем за материальный мир, на самом деле сжатая энергия, сконцентрированная в атомах и молекулах, – она-то и образует видимые нам и ощущаемые нами формы. В теории энергетических состояний энергия считается покоренной человеком только в узких величинах времени и пространства, в которых человеку удалось обуздать ее в полезных для себя функциях. И то на определенное время. Судя по всему, Веронике создать полезное для нее энергетическое поле в отношениях с Гошей не удалось. Система энергетического сжатия ее умственных способностей не совпала с силой энергетического поля, зовущегося Гошей, и его представление о любви показалось ей в конце концов чересчур уж странным.

Оказалось, что облик таинственного рыцаря имеет погрешности. Особенно в тех ситуациях, когда пришло время предстать перед покоренной пассией в роли джигита. Иными словами, в отношениях Гоши и Вероники энергия физических величин столкнулась с энергией биологического целомудрия. В тот момент, когда Вероника готова была раскрыть перед ним свое сакральное лоно, предавшись примитивной биологической страсти, Гоша стушевался. Осознанно или нет – не мне судить. Но что-то в их чаяниях не совпало однозначно.

В первую роковую ночь рядом с пылающей плотью Вероники, мечтавшей как можно скорее раскусить сей целомудренный плод, Гоша самозабвенно вещал ей о том, что на самом деле наша Вселенная – это бесчисленная песчинка в безбрежной системе мультивселенных. Большой взрыв, который тринадцать или четырнадцать миллиардов лет назад привел к образованию нашей Вселенной, явился всего лишь едва слышным пуком, микроскопической вспышкой для всего остального в этой непредставимой системе. Каждая вселенная – это своя реальность, которая объединена с миллиардами других вселенных темной энергией мироздания. А “черные дыры” в космосе – они неспроста, они порталы, через которые энергия мироздания не только проникает в другие миры, но и создает новые. Вбирая, засасывая в себя огромные массы сжатой материальной энергии, “черные дыры” по мере достижения максимального объема разрываются в ином вакууме и снова и снова рождают через Большие взрывы новые вселенные, которые, как и наша, подверженные космической инфляции, разбегаются от точки взрыва и формируют стремительный рост времени и пространства. И так до бесконечности.

Я представляю, с каким упоением Гоша вливал в ее уши свои знания о сингулярности, о квантовых размежеваниях, о “теории струн” и множестве временных и пространственных измерений, о теории “пузырьковой вселенной” и о космической пене, о мирозданном параллелизме… Вижу его отрешенные глаза, смотрящие из постели в звездное окно за занавеской. Вижу и влажные глаза Вероники, в горячей истоме вглядывающиеся в его по-рыцарски нависший над ней, коряжистый стан, в его освещенное луной лицо, которое почему-то вдруг рассказывает о делах Бога с таким видом, словно и нет ее, божьей твари, рядом, нет снедаемого страстью женского тела, нет влажных чресел, взывающих к жару его мужских объятий. Есть только еще одни уши, вроде бы отличные от твоих, с которыми можно поделиться тем, о чем догадываешься сам, что не дает тебе покоя, обратившись в восторг от того, что кому-то, кроме себя, ты можешь поведать о таинствах жизни. Которые, как изумруды, звездами мерцают за занавеской с черного неба!

Короче, Гоша дал маху. Но можно ли его за это винить? Можно ли винить дождь за то, что он заливает наши окна водой, когда мы приехали на курорт и мечтаем о солнце?

Была и вторая ночь. Видно, Вероника так ничего и не поняла и решила дать Гоше еще один шанс. Он им снова не воспользовался. Вместо того, чтобы предстать перед нею приматом и просто отведать горячего жаркого под острым сливочным соусом, он поведал Веронике о парадоксе Ферми⁸ и изложил иную гипотезу происхождения бытия: наша жизнь – это чья-то компьютерная игра, а мы в ней запрограммированные юниты, способные только догадываться о тех, кто нами управляет. Или забыли о нас. Что-то типа того, как если бы Моисей бросил свой незрячий народ посреди пути через Мертвое море.

Хорошо еще, что в те ночи Гоша додумался не посвящать Веронику в сакральную тему спектральной щели. Это было бы явно перебором. Хотя и без того куда еще перебористее?

Третьего шанса она ему не дала. Ей хватило и этого. Покрутив у виска, Вероника его бросила и ушла в другие объятия. Ну а Гоша… пострадал немного, пожал плечами и продолжил жить, не оглядываясь на случившееся. Правда, путь спасения человечества в созвездии Волос Вероники пересматривать не стал.

– Понимаешь, если всё вокруг нас соткано из энергии, то для того, чтобы понять природу этой энергии, человеческому уму нужно определить, что является ее первопричиной. Одно дело понять природу энергии бытия, но самое главное – через нее рассчитать вероятные значения энергии вакуума, того исходного нуля, от которого из “ничего” родилось что-то. Иными словами, как из энергии вакуума зарождалась энергия возбужденного состояния, в своем процессе возбуждения начавшая заполнять этот вакуум.

Через пару недель после того, как его бросила Вероника, мы стояли с ним в пивнушке за стойкой в окружении янтарных бокалов, и Гоша говорил мне эти слова.

– Конечно, даже абсолютный вакуум – это не совсем “ничего”. Там присутствует своя форма энергии, основанная на виртуальных частицах, протонах и антипротонах, электронах и позитронах. Они рождаются и в следующее мгновение исчезают, не успевая набрать массу и энергию возбуждения. Как там у Винни-пуха: они вроде есть, но их сразу нет. Виртуальная энергия пронизывает всё вокруг и всех нас. Она подложка всех процессов бытия. Что стоит за этими процессами – главная цель. Поняв их исходные данные, мы сделаем еще один шаг к чертогам того, что мы называем Богом, откроем дверь в пространство, если можно так выразиться, Божьего духа, в его мастерскую. Под энергией вакуума скрывается, по логике вещей, то, что руководит смыслом создания вещества. Что вложено нами в понятие “темной энергии”, только если вглядываться еще глубже под нее. Правда, логика вещей эта человеческая, но у нас ничего другого нет. Измеряем тем, что имеем.

– И зачем нам всё это знать? – помню, спросил его я.

Гоша отпил из бокала пиво и посмотрел за окно пивнушки.

– А зачем тогда жить? Ты пойми, даже после физической смерти нашего тела мы не умираем – от нас остается энергия, из которой мы состояли. Концентрированный ее сгусток – давай назовем его так – и есть душа. Эта особая энергия, которая в мастерской Бога заточена на то, чтобы флуктуировать и взаимодействовать с основной энергией мироздания. Занимаясь обоснованием наличия этой энергии, мы на самом деле не в носу ковыряемся от нечего делать, а решаем главную проблему человеческого бытия – проблему смысла жизни. Ну неужели, ёшки-матрёшки, это не понятно?

За кружкой пива Гоша выглядел как никогда убедительно.

– И ты думаешь, у нас хватит ума достичь чертогов мастерской Бога?

– За всех не скажу… но я попробую.

Господи, Гоша! Я смотрел на него, он в ответ блаженно улыбался. Хмель разлился краснотой по его лицу, глаза блестели.

– У меня уже сложились расчеты. И считаю, что теория Янга-Миллса не является нерешаемой. Спектральную щель, этот разрыв между энергией вакуума и энергией возбуждения, в которой зарождается вещество, можно осознать. Мне нужно только время и тишина. Чтобы никто не мешал. Мне нужна одна очень долгая ночь, темная, как космос, и тихая, как вакуум. Только одна – долгая-долгая, тихая-тихая – ночь. И я решу эту задачу, найду доказательство! Я на пути к этому! Я уже рассчитал симметрию взаимодействия калибровочных полей и их электромагнитный векторный потенциал…

Он достал свой блокнот и стал что-то объяснять мне о калибровочных группах, о нелинейности уравнений, о неабелевах группы Ли, о тензорах напряженности, ковариантных производных, о какой-то плотности электромагнитных полей, о ненулевой спектральности щели… Я вынужден был остановить его и сказать, что ни хрена не понимаю, о чем он мне говорит. Абсолютно ничего. Как в вакууме. Но чтобы не обижать, следом я поспешил вставить в его одержимый монолог вопрос:

– Пусть даже и так. Давай представим: все вокруг вдруг оставят тебя в покое, поместят тебя в жизненный вакуум, избавят от проблем – от этих гребаных житейских условностей зарабатывать, жрать, спать и оглядываться вокруг. И ты найдешь решение. И что из того? Ведь это только расчеты. Ради подобных экспериментов люди создают охренительно огромные коллайдеры и пытаются расщепить атомы на “частицы Бога”. На это работают целые корпорации и кучи высоколобых ученых мужей из офигенных университетов. Но ты сейчас мне говоришь, что ты можешь найти доказательство одной из математических задач тысячелетия, которая откроет дверь в понимании какой-то энергии во вселенском вакууме?

Гоша улыбнулся, как кот:

– Да, непременно найду.

– Ну, хорошо: пусть даже найдешь решение, доказательство и хрен знает, что там еще признается за верность расчетов… Гоша, но это только расчеты! Это формулы на бумаге! Это умозрительные допущения, даже если они и будут признаны всем головастым человечеством! Но как этим на практике ты докажешь существование Бога? Как ты подойдешь к двери той мастерской, чтобы явственно хотя бы поскрестись в нее?

Он посмотрел на меня, как будто знал ответ заранее.

– Я рассчитаю существование Бога математически. Я буду уверен в том, что Бог существует. Этого достаточно! Это будет главное, что успокоит меня. Для самого себя я открою и докажу формулу того, что жизнь не бессмысленна. Так нужно мне! До всего же остального дела, по большому счету, мне нет никакого. Это простое желание доказать самому себе, что всё не напрасно, есть великий смысл. Бог дал нам такую лазейку, через которую кому-то из нас выдано право хотя бы через щель заглянуть за двери Его мастерской! Вот в такую, быть может, спектральную щель!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Из книги С. Лема “Солярис”.

Вернуться

2

Cosi (итак, так – итал.) – часто встречающееся слово в песнях на итальянском языке, звучащее для русского слуха запоминающе.

Вернуться

3

Пульчинелла – фольклорный герой неаполитанской уличной музыкальной комедии.

Вернуться

4

“Мама моя, какое достоинство!” (итал.)

Вернуться

5

Мы здесь воюем, а ты на свадьбах поешь?! (тадж.)

Вернуться

6

Сленговое название объектов глубокого космоса (туманности, звездные скопления, галактики).

Вернуться

7

Туманности IC1805 («Сердце») и IC1848 («Душа») в созвездии Кассиопеи.

Вернуться

8

Парадокс Ферми – идея, выдвинутая итальянским и американским физиком-теоретиком Энрико Ферми, согласно которой невозможность человечества идти на предполагаемый контакт с инопланетными цивилизациями связана с тем, что мы не понимаем природу инопланетной жизни или ошибаемся в оценках ее проявлений.

Вернуться