Олег Лукошин
Каждый ублюдок достоин счастья

День первый

Ссукабля, бесит меня это! Злоба кипит. Горю, плавлюсь, сил нет, ничего нет, жить не хочется. Рвать! Рвать на куски и кровью захлёбываться!

Что я, последний лох, что надо мной можно так издеваться? А, лох? Я вас спрашиваю, уроды, я лох, да?

Нет, это вы лохи. Это вы, твари позорные, будете ползать передо мной на коленях и молить о прощении. Но только печальная новость у меня для вас: не прощаю я. Никого и никогда. Не про-ща-ю! Я не Иисус, я обидчивый, я мщу.

А тебя, сука гнойная, я убивать буду долго и медленно. Да, мразь, долго и медленно. И насрать мне, что ты мне сестра. Лучше б ножом в спину ударила, чем такое гадство. Мало того, что я сидел из-за тебя, из-за твоей сучности мерзкой, ты мне и сейчас палки в колёса вставляешь. Где я теперь жить буду, на какие шишы? Мне что, ложиться и умирать?

Люди уже оглядывались на меня. А я того и ждал. Думал: ну-ка, кто смелый, сказани словечко! Замочу на месте! Но они же хитрые, гады, они чувствуют, когда ты опасен и в это время затихают. Они только исподтишка бить могут, когда ты не готов, когда не ждёшь удара.

Зашёл в магазин на остановке, пацан стоит и тётка у самого прилавка.

– Отойди-ка, – отшвырнул её в сторону.

– Что такое?.. – заверещала. – Что вы позволяете?..

– Пасть заткни, уродина! – крикнул.

Сжалась, задрожала. Побледнела. Пацан молчал. Ну правильно, ещё бы он чего-нибудь вякнул.

– Мужчина, вы тут… – подала голосок продавщица.

– Пива! – кинул я один из последних полтинников на стол.

Замялась чё-то. Всё мнутся, всё жеманные, всем вдалбливать надо. Человечишки гнилые.

– Резче, бля! – крикнул. – Отрастила жопу, блядина. Шевели булками.

– Я сейчас охрану…

– Кнопку нажмёшь, – прохрипел, – хребет сломаю.

Побежала за пивом. Тётка, крестясь и причитая, уже выметалась из магазина. Пацан тоже слинял. Сообразительный какой.

– Одну? – губы у девки играют, трясётся.

– Одну.

Дрожащими руками отсчитала сдачу. Молодчина, вот так мне уже больше нравится. Кинул ей пятак.

– Тебе, на мороженое.

В городе ни одной скамейки. Идёшь, ищешь глазами – ни одной. Ну вот как это назвать, а? Областной центр, людишек дохера, а скамеек нет. Мне что, прямо в сугроб садиться? Да я могу, я не гордый, только умирать из-за вас, уродов, от простуды не хочется. Козлы, насрать им на простого человека. Ссукабля, вырезал бы всех!

Пришлось сесть на железную оградку у дороги.

Сел, открыл банку, отхлебнул пивасика. Оглядываюсь.

Город как был кучей говна, так и остался. Ничего не изменилось за десять лет. Так, несколько новых зданий, и всё. А так всё та же грязь, та же срань.

Что-то не ласково ты меня встречаешь, город. А, что такой неласковый-то? Боишься, сука? Бойся, бойся, правильно делаешь. Я сейчас нереально злой. Я сейчас на всё готов. Я всех твоих жителей раком поставлю, а тебя с землёй сравняю. Не веришь? Погодь чуток, ещё узнаешь, на что я способен.

– А, бабусь! – крикнул проходившей мимо старухе. – Что вы все такие неласковые? Злобные такие. Город что ли виноват?

– Что? – повернулась она на голос. – Злые?

И приободрилась.

– Ой, злые, сынок, злые. Давеча в магазин пошла, кефир выбираю…

– Всё, старая, всё, – осадил её. – Понятно всё с тобой. Ступай, куда шла.

– Что? – вопрошала старуха. – Злые?

– Ну-ка брысь отсюда! – привстал и заорал на неё.

Бабушка испуганно заковыляла дальше.

Вот ведь, люди. Дашь им палец, они всю руку откусят. Лишь бы кто пожалел, лишь бы кто надежду вернул на благополучный итог. Нет надежд, идиоты! Сдохните все до одного! В муках сдохните! А кое-кому я помогу.

Выбросил пустую банку, настроение не улучшилось. Ну правильно, когда это с пива настроение повышается. Надо водку выжрать – может, полегчает. Ох, как тяжко мне, ох, как тяжко! Может и вправду в сугроб свалиться, да тихо копыта откинуть? Не дадут. Они же гуманисты, они же поднимут и спасут. Да и сам не дамся! Нельзя сейчас умирать, не время. Вот сестрёнке брюхо вспорю, тогда можно подумать. А пока её на пику не посажу, нет мне покоя в этом мире.

– Эй, мужик! Чирик подгони!

– Нет денег.

– Стой, урод!

Деньги есть вообще-то. Но что я буду последние тратить, если с лохов сбить можно.

– Охуел, гандон?

– Что тебе надо? Сказали, нет денег.

– Нет, я не понял, ты реально охуел? Я тебя сейчас урою, фуфел.

– Иди на хуй!

Ага, ссукабля, вот оно! Нашёлся смельчак. Ну, сейчас можно. Сейчас отведу душу. Спасибо, братан.

Правой в самый челяк приложился. Что-то хруснуло, мне хруст этот отрада сущая, обожаю, когда от моих ударов у кого-то хрустят кости. А ещё лучше – когда ломаются.

– На тебе, чёрт! На, сука! На, падла!

Он типа сопротивляться пытался. Кулаки выставил, что-то вроде боксёрской позы изобразил. Да и кулаки здоровые, намного больше моих. Но не боец. Так, козье племя, рабочий класс. На жопу его быстро посадил.

А затем ногами начал. О, кайф какой ногами пиздить! Блаженство. Сказка. Поэзия, бля! Он руками закрывается, с боку на бок перекатывается, а я топчу его, топчу.

Люди, вши чесоточные, охают, крестятся. Про милицию что-то шепчут. Мне с ментами конечно не резон встречаться, срок нарисуют быстро. Мне на воле задержаться необходимо, хоть самую малость. Дела есть. Да и не вернусь я на зону, хватит. Лучше бритвой по вене. Эх, мужичок, не удовлетворю я тебя сегодня.

– Вот на этом мир стоит! – кричал, добивая мужика и балдея от того, как кончик ботинка погружался в кровавое месиво его лица. – На этом всё держится. На злобе! На ярости! Ты правильный, ты сильнее, но топчу тебя я. Потому что меня ведёт ярость. Понял?!

Жопой почувствовал: пора линять. Слишком много народа собралось, кое-кто даже мучительно перебарывал в себе страх и готов был выступить. Они решаются, они иногда решаются. С толпой ничего не поделаешь, толпа – сила.

Пнул в последний раз, зашагал в дома. Скрылся за углом ближайшего. Пробежался чуток – а вдруг наряд пустят вдогонку. Но вроде всё нормально, хвостов нет.

Ссукабля, как дыхание сбилось! Минуту бежал, а дышу как шавка загнанная. Ну а хули, здоровый образ жизни вёл? Какая ещё дыхалка после туберкулёзной зоны? Ладно хоть не сгнили лёгкие, вдыхать-выдыхать получается.

Нагнулся, зачерпнул горсть снега, растёр ей капли крови на ботинках.

– Ничё! – улыбнулся сам себе. – Веселее стало. Теперь можно и по водочке.

Поллитровку брать жаба сдавила. Без закусона не хотелось целым штырём закидываться. Да и вообще её не хотелось, я ведь не больно любитель. Так уж, разрядиться.

Взял чекушку. В один мах жахнул, рукавом занюхал. Так чё-то пошло, жиденько. То ли сорока градусов нет, то ли ещё чего. Куда-то в пропасть улетело, ни хера не закосел. Ладно хоть теплее стало.

Догнаться? Да ну нахер! Погожу пока чуток.

На улицах темно уже. Иду, говно пинаю. А люди так и норовят плечом зацепить, так и норовят. Ссукабля, где таких уродов растят? Иду по краю тротуара, никого не трогаю, нет, какая-нибудь пизда с наглой мордой обязательно прямо на тебя прёт. И абсолютно уверена, что я отскочу в сторону, уступлю ей дорогу. Я что, пиздюк последний, чтобы всем дорогу уступать?

– Посторонись, сука! – отшвырнул одну.

Заскулила. Ты смотри, паскуда, я ведь сейчас обернусь и догоню.

Бабьё охуевшее. Все несчастные, все жизнью обижены, идут по улицам и всем своё недовольство демонстрируют. Еле живящие, еле шевелящиеся. Умирающие. Всё умирают, умирают, а сдохнуть никак не могут. Еле ползают, мандавошки! Вот обгоняешь её, делаешь шаг вправо – так нет, она тоже вправо сворачивает. А влево шагнёшь – она туда же колыхнётся. Дорогу переходишь, красный уже зажёгся, машины стартуют – нет, какая-нибудь сука, растопырив сумки тебе переход загородила. И делает по шагу в минуту. Эти овцы живут так, будто вся вселенная им принадлежит, для них одних создана. Вот собьют меня – ей похуй.

– Шевелись, тварь! – пнул ногой её в жопу.

Баба кувыркнулась вперёд, распласталась всем центнером на автобусной остановке. Перепрыгнул через неё, наступил на руку. Не нарочно, но так даже лучше. Пусть знает, корова, как мне путь преграждать.

Людишки за спиной снова про милицию заголосили. А агрессивные-то какие! Так бы и разорвали. Вот как с ними покладистым быть, как вежливым, как интеллигентным? Они как взгромоздятся на плечи, как влезут в душу, так и будут на тебе ездить, пока в гроб не соскочишь. Нет, с ними жёстко надо. Жестоко. Только так свою свободу отстоишь.

Кстати, ни хера никакой свободы не чувствую. Десять лет ждал, как на волю выйду. Мечтал, фантазировал. Дрочил на этот день. Лежишь на нарах ночью, тоска душит, отчаяние, считаешь, сколько тебе до откида осталось. Десять лет, девять, восемь. А дни тянутся медленно, словно застыли, за день столько передумаешь! Господи, как я вообще дотерпеть смог! Мне казалось, что этот день вообще никогда не наступит. Дождался – и что? И ничего. Как сидел, так вроде и продолжаю сидеть. Нет того чувства, которое волей зовут. Безволие гнусное, словно в клетке на прутья кидаюсь. Только одно ощущение – тоска.

И куда же мне теперь податься? На скамейке ночевать?

Сестра-вражина подложила свинью. Как я вообще без дома, без прописки? Мне и паспорт не выдадут. А без паспорта никуда. Ни на работу не устроиться, ни вообще по жизни топать.

Работа… Кто возьмёт меня после червонца отсидки? Грузчиком если только. Не, в грузчики не пойду. У меня позвонок сдвинутый. На зоне своё наразгружал, хватит. Пусть сдохну лучше, но не грузчиком. Людей буду грабить. Убивать если надо. Мне сейчас всё похеру, веры никакой не осталось. Да и не было никогда. Черту переступил.

В домах зажигались окна, в домах гнездился уют, тепло и сытная пища. Люди возвращались с работы, целовали жён, обнимали детей. Гнусные, смердящие люди по какому-то непонятному раскладу получили в награду покой и своё тихое идиотское счастье.

Я хочу такого же? Да, не надо себя обманывать. Я хочу. Я устал, я запыхался, я попросту выдыхаюсь. Я загнанная кобыла, которую пороли дюжиной плетей, а когда она покрылась пеной, её отпустили вроде как на волю. На что они рассчитывали, эти добрые знающие люди? Что я стану хорошим, что смогу зажить той же жизнью, что жили они? Я сел в двадцать лет, сейчас мне тридцатник. Я забыл, что такое нормальная жизнь, я не представляю как можно жить без гнёта и злобы. Во мне ничего не осталось, кроме злобы. Я ничего не могу предложить миру, кроме злобы. Кипящей, булькающей злобы – только она осталась во мне, только она заставляет меня шевелиться…

Ссукабля, разжалобил сам себя. Давай, Киря, давай, поплачь ещё. Уткнись какому-нибудь лоху в плечо и соплями его покрой. А он тебя пожалеет, по спине похлопает. Такой заботы хочешь? Такого внимания? Да ты слабак просто! Сла-бак! Я те отвечаю. Зуб даю. Ты в натуре слабак. Ходишь, стонешь, жалобишься. Радуйся, что ты никому не нужен! Радуйся, что никому до тебя дела нет! А то бы включили в систему, наложили обязанностей, привили чувство вины. Ты чувство вины хочешь, да? Ну, пожалуйста, хватай. Его вокруг сколько угодно, хоть жопой жри. В момент виноватым сделают. Ты от него всю жизнь избавляешься, всю жизнь уничтожаешь и снова к нему вернуться хочешь? Ну, давай, туз тебе в пасть.

Стою, прикалываюсь над собой. Повеселее стало. Не жалеть себя! Ни себя, ни других! Только так жить можно.

Стоп! А что это я брожу как шавка? Что не выясняю, куда сестра умотала? За два часа квартиру не продашь. Кто-то должен быть в курсах о её планах. Ведь есть же люди, которые её знают. Они должны что-то сказать. Так, а кого же я из них помню?

Вспоминал, вспоминал – пара морд в памяти всплыла. Подруга её самая близкая на Строителей жила вроде. Хотя какая подруга, у Гальки подруг не было. Как и у меня друзей. Так, тусовались они, вместе на блядки ходили. Такая же проблядь, как и сеструха. Как же её звали? Вера ли, Варя ли, хер проссышь… Ладно, спрошу на месте.

До Строителей недалеко, добрался пешком. Общественный транспорт не уважаю. За проезд платить – это лоховство полное. Потом люди вокруг со своими сифилитичными бактериями. Брр… передёргивает!

Вот этот вроде дом. Или тот? Не узнаю. Так. По проспекту вот так шли, потом сюда заворачивали. Ну этот, этот.

– Эй, кореш! Верку знаешь? Здесь живёт.

– Верку? – нахмурился парняга.

– Да. То ли Верка, то ли Варька.

– В каком подъезде?

– А я ебу? Найти её надо.

– Что-то не помню такую. Молодая что ль?

– Лет тридцать пять.

– С детьми?

– Да хер её знает! Наверное.

– Не, не знаю.

– Э, бля! Чё ты ваще знаешь? Скройся, пока я не разозлился.

Пенсионеров надо трясти. Они всю жизнь здесь живут, всех знают. Вон идёт тётка какая-то.

– Бабулька, ты давно здесь живёшь?

– Господи! – заморгала она часто-часто. – Что такое?

– Вопросы я задаю. Говори быстро, давно живёшь?

– Давно, давно.

– Всех в своём доме знаешь?

– Всех, сынок. Всех знаю.

– Верка здесь жила. А может Варька. Найти её нужно.

– Верка… Ой, даже и не знаю…

– Ну есть такая, нет?

– Ой, дай бог памяти… Не помню. Нет, вроде.

– Да как нет! Здесь она жила. Ну, проблядь местная, все её знали.

– Ой, не знаю, не знаю…

– Не зна-а-аю. Иди на хуй, овца тупорылая!

Плохо дело. Может, и вправду не здесь? Да как не здесь? Что я, шизанулся? Этот дом, этот. Просто люди гнилые, не хотят помогать. Хотят, чтобы только им с неба счастье падало, а помочь если – соси вялого.

Потоптался ещё минут пятнадцать, поспрашивал. Глухо. Люди тупые, упёртые. Ничего не видели, ничего не знают. Понял, что надо догоняться.

Взял ещё чекушку, не радостно с деньгами расставался. Ещё чуть-чуть и на полную, обширную мель сяду. Сидеть буду, ручонками махать и кричать проезжающим кораблям: «SOS, вашу мать, SOS!»

Выжрал. Опять не то. Опять куда-то в пустоту. Да что ты будешь делать, водка не торкает! Докатился.

Правда мысль пришла в тему. Съездить на Галькину работу, в магазин. Там наверняка должны знать, куда она смоталась. Хоть кто-то да должен. Правда, это далеко, на другом конце города. Не на автобусе же добираться.

Минут через десять поймал такси. Шофёр, мудила, меньше чем за сто пятьдесят вести не захотел. Я согласился. Я бы и за десять тысяч согласился, всё равно отдавать не собирался.

Сел, едем. Этот ухарь строит из себя кого-то, наколкой на ладони сверкает. Блатняк врубил. Типа срок топтал, типа в авторах ходил. Терпеть не могу блатняк! И вообще все зоновские понятия ненавижу! Сажают зачем-то этих уродов в тюрьму, деньги на них тратят. Расстреливать их сразу, и точка. Меня? Ну, пусть бы и меня расстреляли. Не парился бы сейчас. Бакланы, типа этого водилы, только на воле блатовать начинают. А на зоне сидят как дрессированные медвежата и благодарности от начальника отряда завоёвывают, чтобы он им лишнюю свиданку разрешил. Гнилые, суки.

Я? Я на зоне был ниже травы, тише воды. С плохими дядями не общался. Нахер мне нужно шестёркой под авторитетами ходить?! Я сам по себе. Шестёрки подыхают под забором.

И я так сдохну? Ну, не знай, не знай, мы ещё поцарапаемся. Поборемся ещё за жизнь эту мерзкую.

– Приехали, – тормознул ухарь.

– Спасибо, братан! – кинул я через плечо и вылез.

– Браток! – это он мне в спину. Стоит у машины, весь такой из себя. – Ничего не забыл?

Ухмыльнулся ему. Ах, какие мы непростые, ах, какие мы серьёзные.

– Да неужели?

– Может, деньги на базу подгонишь?

– А может лучше выебать тебя?

– Чё?!

Я достал пику. Вот она, красавица! Вот как в ладошке ей хорошо! Вот как блестит она лезвием своим острым! Нравится, фуфел?

Он дрогнул. Я видел, дрогнул. Хоть и пытался казаться стойким, как скала.

– Блатной что ли?

– Нет, интеллигент.

– Отвечаешь за свои поступки?

– У тебя разрешения спросить?

Он постоял, сплюнул на снег. Я вижу – очко играет.

– Ладно, – типа небрежно, – встретимся ещё. Морду твою запомнил.

– Зря запомнил. Спать плохо будешь.

Он сел в машину, тронулся. Я харкнул ему вслед.

Магазин электротоваров. Так и называется: «Электротовары». Светильники, розетки, лампочки. Такой тупорылой суке, как Галька, никогда ничего большего не светило. Долго она здесь работала. Удивительно, что он и через десять лет сохранился. Ну а хули, лампочки нужны.

Посетителей нет, три затрапезного вида продавщицы, скучковавшись, скучали в зале. Типичные стервы. Нелюбимые мужья, случайные дети, паскудная жизнь.

– Привет, девчонки! – оскалился я им. – Как жизнь молодая?

– Живём, – глухо отозвалась одна.

– Это… – начал я, – тут девушка одна работала некоторое время назад. Может, знаете. Галей звали.

– Я Галя, – пробасила другая.

Все трое заржали.

– Да нет, ты не то, что мне нужно. Другая Галя требуется.

– Как фамилия-то? Здесь полно Галь работало.

– Кобякова.

Реакция оказалась какой-то странной. Бабы напряжённо переглянулись, словно говоря: «Эге, чувачок, да ты вон куда клонишь!» И в следующую секунду попытались своими некрасивыми мордами изобразить, что они не при делах. Что про Галю слыхом не слыхивали.

– А чё надо-то? – выдавила одна. – Ты кто ей?

– Брат, – я решил не блефовать.

– Брат? – удивилась она. – Кирилл?

– Он самый.

– Освободился что ль?

Ссукабля, приехали! Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой. Цыганская почта в действии.

– Знаешь меня?

– А то!

Вгляделся в рыхлые линии её лица, но память ответов не давала.

– Марина. Я Галю хорошо знала. Ой, а она ведь уволилась…

– Да знаю я. Мне её нынешний адрес нужен, она мне не сообщила.

Марина оглядела пустой зал.

– Пойдём-ка, – кивнула мне.

И повела меня в подсобку. С таким видом, словно мы от снайперов прятались. Что за дела такие?

– Ну что там с Галькой-то? Куда съебалась?

– Я тебя часто в магазине видела, – заговорила Марина. – И домой к вам как-то приходила. Мы с тобой танцевали даже, не помнишь?

– Нет.

– Ой, Киря, вся эта история… Я ведь знаю, что ты ни в чём ни виноват. В смысле, ничего поделать не мог. Мне же Галя всё рассказывала, я же в курсах была про то, как она с этим Борисом крутила. Борис же его звали, да? Ты главное, не сломайся после всего этого. Жизнь на этом не заканчивается. Вот вышел же, а все говорили, что всё, сдохнешь на зоне. Мол, не создан ты для неё, сломает она тебя. Ты же не блатной был, умненький, с пацанами не шлялся. И тут вдруг такое…

– Слушай, – я заводиться начал. Неприятная баба. Все они неприятные, но эта кроме всего прочего куда-то не туда клонила. – Ты мне просто скажи: куда она уехала? Мне жить негде, денег не осталось. Возвращаюсь, а она квартиру продала, что за скотство! Найти её нужно!

– Продала? Ах да, продала, продала… В область она уехала.

– В область? Куда именно?

– Не знаю. К родственнице какой-то.

К родственнице?!

– А подробней не знаешь?

– Не, Кирь. Она ведь уже пару месяцев как смоталась. Вместе с дочкой. Ты знаешь, что у неё дочка?

– Слышал. Подцепила где-то, ебучка… Сладкая моя, мне точно надо знать. Куда она сорвалась?

– Вот ей-богу не знаю! Знаю, что в область, а куда именно – нет.

– Ну, в область-то хоть куда? В город, в деревню?

Марина смотрела на меня несколько секунд.

– В город!

– Точно?

– Точно! – кивнула она решительно. – В город к родственнице, так говорила.

Мысли бурлили. Правда, тупые какие-то. Неконкретные. Родственница, город в области… Легче не стало. Теперь мне по всей области колесить, чтобы эту тварь отыскать? И что за родственница, ёкэлэмэнэ?

– Ой, тут знаешь ведь что было! – хлопнула Марина меня ладонью по груди. – Такие напряги с ней начались, ты не поверишь! Приходили к ней сюда мужики какие-то, чего-то она разбиралась с ними. То ли деньги требовали, то ли ещё чего. Били её не раз. Она так с фингалами на работу и ходила. Короче, прессовали её по-чёрному.

– Кто?

– Без понятия.

– Чего хотели?

– Откуда я знаю! Думаешь, она рассказывала?

– Говоришь, пару месяцев… А кто может конкретнее знать об этом?

– Вот уж не знаю. Галька последнее время обособленно держалась, мы даже поругались с ней крепко. С кем там она общалась, где тусовалась – я не в курсах. А вы чего не списались-то?

– Получилось так. Не люблю я писем.

В башке сумбур. Вроде бы выяснил кое-что, а что с этим делать – не представляю. Ладно, по крайней мере, знаю, что она не в городе.

– Киря! – крикнула вдогонку Марина. – Ты к родителям на могилы не ходил?

Ссукабля, откуда она знает, что родители умерли? А, эти бабы всё знают. Да, взяли и окочурились, один за другим. Спились, бедолаги. Мать ещё успела пару раз ко мне в колонию съездить, а этот, который как бы отец, и не собирался. Как и сестра. Про настоящего моего отца мать не говорила, но её муж знал, что я не от него. За это ненавидел меня. Мне их не жалко.

– Чтобы поссать на них? – усмехнулся.

Так-так, думал. Так-так.

Ну а хули размышлять-то! Только к одному человеку в области могла поехать сеструха. Тётка, сестра матери. Город Горлихин, триста км отседова. Тётя Маргарита. Сколько мужей она сменила? Троих? Четверых? Ну, не меньше троих. И детей у ней немеренно. То ли двоих, то ли троих сама растила, ещё сколько-то в детский дом сдала. Между прочим, все мои двоюродные братья и сёстры. Вот так вот! Вот сколько у меня любящих родственников! Вот сколько верных сердец! Выблядки, всех бы перевешал!

Ссукабля, а как же мне туда добираться? На автобусе, как же ещё! Интересно, прямо сейчас можно уехать?

Подумал и сам удивился мысли своей идиотской. Кто сейчас, на ночь глядя, пускает автобус в Горлихин?! В лучшем случае завтра с утра, если он вообще туда каждый день ходит. Блин, паспорт ведь нужен, чтобы билет купить! Или это только на поезде? Ну да, на автобусах не нужен. По крайней мере, раньше так было.

Но на вокзал надо ехать по любому. Расписание узнать, да и вообще прошвырнуться. Где-то надо ночевать. Лучше вокзала места не придумать.

Вокзал, слава богу, не так далеко располагался – три остановки на автобусе. Удачно к остановке подошёл – автобус как раз двери раскрывал. Зашёл, сел. Людей немного, а всё равно давят они своим присутствием. Козлы. Билетёрша подскочила, сука.

– Билетик покупаем.

– Да что ты!

– Молодой человек, билет берём!

– Иди с лохов тряси бабки. У меня нет денег.

– Ну, блин, – эге, разозлилась, – ты не понимаешь что ли?! Высадить тебя?

– Ступай, – оттолкнул её, – гнойная промежность! Пока в окно не выкинул.

Отошла. Обиженно в окошко смотрит, рябой носик морщит. Поплачь ещё, сучка.

В Горлихине лет в четырнадцать последний раз был. Срань, а не город. Да какой на хер город, так, одно название. Посёлок с единственной улицей каменных домов. Остальные – избы деревенские. Народ соответствующий – тупые жлобы. Сидят на скамейках, грызут семечки и хитренько на тебя посматривают. Кто таков? Чей-чей? А, Кобякобых. Ну, понятно. Деньжат подгони, пацан. Нет? А ну-ка за гараж пошли! На тебе, на!

Ладно, я сейчас другой. И разговариваю по-другому. На ином языке.

Тётку? Да помню я её морду, помню. Ну, изменилась, ну, годы прошли. Но не настолько, чтобы я её не узнал. Её кривое личико из миллиона отличу. Адрес тоже помню. Ну так, визуально. Такая-то улица, такой-то дом. Найду. А уж если там и сестрёнку зацеплю…

Вот он, автовокзал. Вышел из автобуса, добрёл до здания. Пусто в нём, и такое ощущение, будто закрывается. Нет, ребята, я так не играю! Мне ночку надо перекантоваться.

Взглянул на расписание, нашёл Горлихин. Так и есть, сегодня уже ничего туда не движется. Зато будет завтра, в восемь тридцать. Вот и отлично! Вот и ладушки! Кстати, автобусы ходят туда каждый день. Чудеса, да и только!

Сел в креслице, неизвестно каким идиотом названное креслом. Это не кресло, это садистское приспособление для пыток. Железное! И в мелких дырочках, чтобы когда обоссышься от удовольствия, моча бы вся вниз стекала, вниз. Здорово придумано!

– Ждёте кого-то? – подошёл ко мне человек в униформе.

– Нет, – выпрямился я в кресле.

– Вокзал закрывается.

– Как закрывается? – встрепенулся с досадой.

– Вот так. На ночь вокзал закрывается.

– А, ну да. Знаю.

Направился к выходу.

– А железнодорожный ночью работает, не знаешь? – обернулся на ходу.

– Железнодорожный работает, – кивнул мне чувак в униформе.

Знаю, знаю, обыкновенный охранник. Лох в форме. Всё знаю. Одним ударом его на жопу посажу. Но форма, сука, напрягает. Конкретно напрягает. Начнёшь тут с ним махаться, а он по рации вызовет подмогу. Скрутят, ментов позовут. А я такой тёпленький, со справкой об освобождение. Хоба, и новый срок! Запомнил я твою морду, хорошо запомнил. Ответишь ты мне за то, что так непочтительно со мной разговаривал. Ой, ответишь. Я обид не прощаю. Никому и никогда.

Железнодорожный вокзал через дорогу от автобусного. Ладно хоть здесь о людях чуть-чуть позаботились. Можно ночку провести.

В зале ожидания человек двенадцать. Ну правильно, поезда всю ночь ходят. Вот и я здесь под шумок покемарю.

День второй

Пришлось покупать билет. Денег жалко, но ничего не поделаешь. Хотел стрясти с какого-нибудь лоха, но постремался. Охранников полно, менты рисуются – нельзя рисковать. Двести пятьдесят рублей – ебать мой хуй! Вот это цены! В область выбраться – и такие бабки с человека срубают. Изверги, чтоб вы сдохли!

Автобус забит битком. Все места заняты. Ладно стоячих не берут. Я залезаю, подхожу к своему месту – там какая-то овца сидит. Место семнадцатое, у окна. Моё.

– Что, радость моя, – говорю, – с бодуна что ли?

Она смотрит, глазёнками моргает, типа не врубается.

– Считать разучилась?

Гляжу, вроде бы начинает соображать. Процесс пошёл.

– Это моё место! – взвизгнула омерзительно. С тем самым бабским истеричным вывертом, который я терпеть не могу.

– Да с хуёв ли твоё! – буравлю. – Ты на семнадцатом сидишь!

– Я на восемнадцатом! – визжит.

– Нечётные у окна, овца тупорылая!

Схватил её за плечо и за собой тащу.

– Что творишь! – брыкается. – Щас пацанам позвоню!

– Да я всех твоих пацанов раком загну, проститутка.

И тут девушка одна, в очочках, вежливо так откашлявшись, говорит:

– Девушка, вообще-то семнадцатое действительно у окна.

Вот, иногда и интеллигенты могут быть полезны. Хоть одна умная тёлка нашлась.

– У окна семнадцатое, у окна, – подал голос водила.

Мужики сразу чуют откуда опасность исходит. Очком. Сообразил шоферюга, что будь сейчас не по-моему, я здесь всем ад устрою. Это бабы тупые, в розовых очках живут, всю жизнь считают, что им промежность лизать должны.

Села овца рядом, сидит беспокойно, крутится вся, сучка. Угрозы какие-то бормочет, пацанов каких-то вспоминает. Тварь, сама за себя не отвечает, думает, что приблатнённые пиздюки ей заслон организуют. Хуеньки, сладенькая! Мне сейчас никакие блатари не страшны, я сам страшнее ядерной войны.

– Пизда с ушами! – говорю. – Или ты заткнёшься сейчас, или я тебе горло перегрызу.

Сопит, сучка, рычит. Но уже не вслух.

– А давайте, – вдруг баба в очочках снова голос подаёт, – я с вами местами поменяюсь.

Ей говорит, соседке.

– А то, – добавляет, – мужчина сильно на вас рассердился, а нам четыре часа ехать.

Я хотел было вякнуть что-то, но сдержался. Поменялись они местами, соседка моя стервозная радостно слиняла, села эта, в очках. Подозрительная какая-то. Странная. В глаза прямо смотрела, открыто. И взгляд такой открытый, искренний. Искрится, с улыбочкой.

– Не побеспокою вас? – смотрит на меня.

– Нет, – буркнул в ответ.

Отвернулся. Смешливая, зараза! Чуть не улыбнулся на её взгляд. Держаться надо, не поддаваться.

– А сумку не поможете наверх закинуть? – просит меня.

Хотел её на хуй послать, но опять поддался. Встал молча, молча сумку на полку закинул. Ладно, один раз можно уступить. Вроде ничё баба. Не раздражает.

– Оксана, – улыбнулась она, присаживаясь. – Вы до самого конца едете?

Опешил я немного. Что это за нежности подозрительные?

– А тебе зачем это знать? – спрашиваю. – В ментовке что ли трудишься?

– Не хотите говорить – не надо, – снова одаривает она меня своими искринками. – Я думала, мы разговор в дороге будем поддерживать.

– Нет, не будем.

Сказал, и что-то защемило в груди. Слабость, знаю. Она, паскудная, она, трепетная. Мне не нужна женщина, я терпеть их не могу, не надо, ангелы, демоны, кто там управляет моей судьбой, не соблазняйте меня, всё равно мне не достигнуть счастливых гаваней. Я мразь человеческая, я выблядок, я ошибка природы. Меня надо было уничтожить сразу после рождения, я не достоин жизни. Для чего вы снова соблазняете меня, для чего ввергаете в сомнения? Я твёрд, я определился с направлениями, я знаю, что мне нужно. Мне никогда и ничего не получить от жизни, я не живу вовсе, я медленно подыхаю. Зачем снова эти иллюзии нормальных отношений и возможности простого, естественного существования? Его нет, а если и есть, то придумано оно не для меня. Оставьте меня в покое, верните мне мою злобу, мою ненависть, мою ярость! Мне только с ними хорошо и спокойно.

Эх, Оксана, Оксана, ну для чего ты такая чистая и неиспорченная возникла передо мной?!

– К матери еду, – говорила она. – Она у меня уже старенькая, на пенсии. Вот слив купила, три килограмма. Она в письме просила: дочка привези слив. Как вы думаете, не испортятся?

– Нет, не испортятся, – пробубнил я.

– Попробуете? – предлагала она горсть. – Пробуйте, пробуйте, у меня много. Я кулёк в карман положила. Чтобы в дороге поесть. Остальное в сумке. Они помялись немного. Ничего?

Слив не хотелось. Ничего не хотелось.

Взял.

– А вы к родственникам едете? – продолжала она.

– Угу.

– К родителям?

– Нет, к дальним.

– Наверно, к тёте.

Ишь ты, догадливая!

– К ней, родимой.

– Наверно, на день рождения.

– Типа того.

Ели сливы. Оксана достала из кармана газету, оторвала от неё клок и свернула ещё один кулёк – для косточек.

– У вас, должно быть, тяжёлый период в жизни, – смотрела она на меня. – Глаза грустные, лицо осунувшееся. Неспокойный вы какой-то.

Я криво усмехнулся.

– Пожалеть меня хочешь? А может, отсосёшь?

– Вот зря вы так, – ничуть не смутилась она. – Я же не против вас. Надо различать, когда человек против, а когда нет. Просто я вижу, что вас что-то гнетёт.

– Ну и помалкивай, раз видишь.

– Да я понимаю, что лучше не лезть человеку в душу, когда ему плохо.

– Вот и не лезь.

– Хорошо, не буду. Хотя мне кажется, что если вас разговорить, вы окажетесь очень интересным собеседником.

Ну перестань, прекрати! Ничего нет хуже жалости. Презирай меня, ненавидь, розгами бей, но только ни грамма жалости не впрыскивай. Она убивает быстрее яда.

Или ты не жалеешь?

– Да, я охуеть до чего интересный.

– Вот видите! Вы что заканчивали?

– Университет.

– Ого! А какой?

– Строгого режима.

Она с безбоязненным удивлением взирала на меня из-под толстых линз.

– Из тюрьмы что ли?

– Молодец! Пять за догадливость.

– И что, озлобились на всех? Человечество проклинаете?

Ну всё, за это надо по морде.

– Мокрощёлка, ты бы не воняла здесь! А то я на всякое способен.

– А я считаю, – как ни в чём не бывало, тараторила она, – что нет таких трудностей, которые нельзя преодолеть.

– Трудности… – хмыкнул я. – Что ты знаешь о трудностях, одуванчик? Какие у тебя трудности были кроме покупки слив?

– Ага, типичная позиция. Моя жизнь тяжелее всех… Уверяю вас, моя тоже не сахар. Я почти слепая, у меня с сердцем проблемы.

– Это не трудности, – злился я. – Это хуетень бабская. Трудности – это когда ты жить не можешь. Вообще не можешь. И жить, и умереть не можешь.

Она смотрела мне прямо в глаза. И не отводила взгляд. Стало неуютно, я отвернулся.

– Тяжело понять другого человека, – произнесла она, – не спорю. Наверняка я до конца не понимаю вас. Но, знаете, есть такая вещь… Точнее, это не вещь, это понятие… И не понятие даже, это принцип какой-то, стержень, за который всегда и везде надо держаться. Называется он просто – добро.

Меня передёрнуло.

– Подставь пакетик, я поблюю в него.

– Да, да, да. Нежность, гармония с окружающим миром, счастье.

– Как же достичь этого счастья, придурочная? Где оно? Для кого?

– Оно для всех, просто надо его найти. Каждый человек создан для счастья.

– Нет. Некоторые ублюдки счастья не достойны.

– Вы не правы. Каждый ублюдок достоин счастья. От счастья никому не уйти. Всё равно, рано или поздно, оно настигнет всех. Вот не верьте мне, говорите, что я дура, но в один прекрасный момент вы вспомните мои слова. Потому что поймёте: я была права.

Километров за пять до Горлихина автобус сломался. Уже окраинные дома виднелись. Стояли какое-то время, чего-то ждали. Водила ковырялся в моторе, люди негодовали, а мне всё это по кайфу вдруг обернулось. Вскочил, вылез наружу, поглядел на пыхтящего шоферюгу, а затем взял и побрёл к городу пёхом.

Ох, облегчение какое!

Ссукабля. Мерзкая очкастая тварь, наизнанку меня вывернула. Нащупала, гадина, струнку, и дзынь по ней, дзынь. Сука, уродина, курва! Ненавижу тебя! Чтоб ты сдохла со всей твоей философией, со всей твоей мерзкой жалостью, паскуда!

Морозно, а солнце за тучами. Когда мороз должно быть солнечно! Что-то как освободился, ни одного солнечного дня не было. И в колонии за все десять лет ни одного не вспоминается. Там всегда полумрак какой-то. Даже если на небе солнце, даже если всё утопает в зелени, на зоне всё равно пасмурно.

Уроды, испортили климат. И лето – не лето, и зима – не зима. И так жизнь собачья, да ещё погода западло своё подкидывает. А, я знаю почему пасмурно! Потому что я дело не выполнил. Природа чувствует, что передо мной стоит задача, она внимает моим поступкам, она затаилась. Вот посажу сестрёнку на кол, посмотрю в глаза её, кровью залитые, вот в тот момент солнце и засияет. Бля буду, засияет! Я же не хуй собачий, я вершитель судеб.

Шагал скоро. Дома – вот они уже, рукой подать. Тётка, кстати, где-то на окраине и живёт. С этого конца ли? Обернулся – что там с автобусом?

Скрылся из вида, пока не догоняет. Значит, стоит сломанный. Вот так оно. Всегда надо инициативу брать в свои руки. Охламоны всё ещё сидят в нём, на что-то надеются. Типа заведётся. Или какой другой автобус их посадит. А не бывает в жизни других автобусов. Всегда он один. Сел в него – и едешь, едешь. А сломался – иди пешком. Другие автобусы, другие направления, другие возможности – всё это гнусные иллюзии. Нет ничего другого! Есть только вот это вонючее уродство, только оно вокруг, и в нём барахтаешься. Пока не сдохнешь – в нём пребывать.

Вот он, город Горлихин! Трижды проклятый ещё до своего сотворения. Кем? Да хрен знает кем, но кто-то точно его проклял. Разве можно в такой срани жить и быть не проклятым? Унылые дома, противные морды. Проклятие – в небе над ним.

Шёл по улице, смотрел по сторонам. Местность не узнавал. Да и чего тут узнавать? Обыкновенные покосившиеся избы, каких миллионы. Кто вообще эту деревню городом назвал? Разве это город? А, вон пара каменных домов виднеется. Двухэтажные, грязные, словно бараки. Ну всё, город, базара нет.

Как там улица называлась? Ну-ка думай, думай, помнил же… Лейтенантов! Точно: Лейтенантов… Я же помню, что какое-то неприятное название. Ещё в детстве оно мне не нравилось.

– Эй, бабусь! – крикнул проходившей мимо старухе. – Улица Лейтенантов далеко отсюда?

– Туда, – махнула старуха рукой в каком-то неопределённом направлении. – За парком.

– Недалеко пешком?

– Близко, близко, – закивала она.

Двинул. Парк, или то, что им называлось, действительно вскоре обнаружился. Помню, было, было здесь нечто подобное. Пустырь не застроили, посадили кучку деревьев, поставили пару скамеек, окрестили парком.

На одной из скамеек чувак сидел с мольбертом. И типа рисовал. Бородатый, морщинистый, спившийся – типичный алик. Но видать с претензией. Папаню мне напомнил. Не биологического, которого я не знал, а того, кто значился отцом номинально. Тот тоже, бывало, с бодуна, брался вдруг за кисть и с невъебенным видом несколько часов кочевряжился над ватманом. Что-то рисовал, бездарь. Один раз выпросил выставить свою недоразвутую мазню в ближайшей библиотеке. Называл это выставкой, урод. Я видел, как над этими картинами люди ржали. Мне тогда ещё его жалко было, материл про себя всех, а сейчас понимаю, что смеяться над ним – это мало. Его четвертовать надо было за своё художество. Художники хуевы.

Ей-богу, я трогать этого юродивого не хотел!

– Молодой человек! – окликнул он меня, и уже сама интонация голоса – высокомерная, противная, визгливая – вывела меня из себя. – Не желаете свой портрэт получить?

Гандон, он так и сказал: портрэт!

– Скока? – спросил я. Не сразу же его мочить.

– Сто рублей, – развёл он руки с величайшим недоумением, словно демонстрируя, что каждое человеческое существо, да и нечеловеческое тоже, знает его расценки.

Кроме тебя, Киря. Ты понял, что он хотел тебе сказать? Понял, нет? Что ты чмо, раз не знаешь, сколько стоит его мазня. Что ты низшее существо. Что ты крыса вшивая. Ты это переживёшь?

Я въебал ему с ноги. Прямо подошвой в харю. Прямо без лишних вступлений. О чём тут ещё разговаривать, чего выяснять? И так всё ясно.

О-о, кайф-то какой!

– Падаль! – топтал я его ногами. – Хочешь легко жизнь прожить? Рисовать хочешь, а другие на заводе горбатиться должны? Не получится, выродок!

Лицо его быстро кровушкой залило. Он руки выставлял, пытался закрыться. «На помощь!» – хрипел. Ссукабля, даже на помощь позвать нормально не может. Гордо, шёпотом. Чтобы потом, в горьком одиночестве, проклинать людской род за то, что он не протянул ему руку помощи.

– На те, гнида! – пиздил я его. – Не отделяйся от человеческого коллектива. Исусёнок чему тебя учил? Смири гордыню, тварь! А ты возгордился, над толпой возвыситься захотел. Художника из себя изображаешь. Какой ты к ёбаной матери художник? Ты бездарь!

Он корчился на земле. Я прошвырнулся по его карманам. На большой улов рассчитывать не приходилось, с алкоголиков нечего взять, но рублей двести с мелочью набралось. Неужели нарисовал кого-то?

– Думаешь, я несправедлив? – добавил я пиздюлей перед расставанием. – Ошибаешься, мне позволено. Я вершитель судеб. Я соль земли. Я совесть народная. А ты – мерзкая человеческая падаль.

От последнего удара он застонал особенно надрывно. Я сломал его мольберт, разбросал из пенала мелки. Думал из одежды чего-нито снять, но на этом бомже одно барахло висело.

Всё оттого, бурлило внутри, что миром правит долбанный гуманизм. Всё поэтому. По этой причине такие уроды, как этот клоун, и существуют. Общество само себя уничтожает. У нас культ слабости. Каждая слабая, безвольная вошь – уважаемый гражданин. А сильный человек, который молча свою лямку тянет – всеми презираемое быдло. Расплодили актёров, музыкантов, режиссёров всяких, писателей ёбаных – а кому они нужны?! Вот и получайте за свою слабость вымирающее человечество! Одни инвалиды в нём, одни душевнобольные, одни извращенцы.

Я? Да, и я в этом же списке. Я тоже продукт слабости. Это моя участь. Борюсь, но, похоже, всё тщетно. Всю силу приходится применять, чтобы удержаться на плаву, всю энергию, но их уже не хватает. Кто из людей выдержал бы то, что выдержал я? А, вы выдержите десяток годков на строгаче, задроты? Да куда вам! Единицы если только. Хоть эта сука очкастая и свистела, что всем трудно, но, видит бог, это неправда. Кому-то просто трудно, а кому-то ой как трудно. Где же справедливость, я вас спрашиваю? Я выкупаю своими страданиями десяток счастливых человеческих туш? Да, Господи? Ты так это трактуешь? Тогда отрицаю я тебя. Отрицаю полностью! Нет тебя, никогда не было и быть не может! Все равны на этой земле, значит и страданий у каждого должно быть поровну. А если у кого-то меньше, то я поделюсь с ним.

– Ну, здравствуй, сучка! – скалился я, глядя на тётку.

Улица имени доблестных недоумков-лейтенантов нашлась, дом я вспомнил. Точнее, вычислил. Он мне почему-то другим представлялся. Колонка водная помогла – он как раз напротив. Помню – каждый урод у окон дома останавливался и скрипел механизмом рычага. Текла вода, прохожий тянул губы к струе, утолял жажду. За день мимо окон проходила сотня ублюдков, желающих напиться. Кошмар.

Кстати, я тоже напился, прежде чем к тётке ткнуться.

– Кто это? – всматривалась она подслеповатыми глазами в меня.

И уже дрожала – не привыкла тётенька к нехорошим словам. Отступала по коридору и дрожала. Ой, то ли ещё будет!

– Дед Пихто, – мне веселее становилось, – собственной персоной.

– У меня здесь телефон стоит, – бормотала она нервными губами, – я сейчас позвоню куда надо…

Мне радостно тётку было видеть. Бля буду, радостно! Всё-таки первая родственница в поле зрения. Даже обнять её захотелось.

– Ты чего, Маргарита Петровна, не узнаёшь родственничка? Совсем припухла?

– Какого родственничка? – шептала тётка. – Ступай отсюда по добру…

– Ах ты, гадина! – хохотнул я. – Не признаёшь родную кровинушку?

Тётка ещё попялилась, отступила на пару шажков, а потом выдала свистящий горловой звук, неожиданно сложившийся в звуки моего имени:

– Кирилл!..

– Во, вернулась память! Молодчина!

Мы оказались на кухне. Кухонька производила приятное впечатление. Красивая газовая плита, светло-коричневый гарнитур, ласкающий глаз голубоватый кафель – когда я садился, таких милых кухонек ещё не делали. Только бельё её портило – сушилось на верёвке, растянутой через всю кухню.

– Хорошо живёшь, Петровна! – воскликнул, оглядываясь по сторонам.

Она упёрлась в табуретку и, бросив на неё мимолётный взгляд, села. Я пребывал в некоторой нерешительности. В принципе, мне мстить ей не за что. Я тут по другому поводу.

– Ну, что, женщина, будем говорить или молчать будем? – подмигнул ей.

– Кирилл, – хлопала она ресницами, – освободился что ли? Давно?

– Мне от тебя только одно надо, – присел я на свободную табуретку. – Узнать, где Галина. Если скажешь, я тебе ничего не сделаю. Если нет – пеняй на себя.

– Кирилл, солнышко, да что ж ты мне сделать хочешь?

Подожди, голубушка, ещё не придумал.