Алла Дымовская
Наледь

Порой колокол раскачивает звонаря.

Из наблюдений Станислава Лема

I

Яромир спрыгнул с подножки рейсового автобуса. К своей досаде и постороннему злорадству зрителей, прямо в маслянистую осеннюю грязь. По колено – не по колено, все же ботинки его потонули, набрали через край изгаженной мазутом жижи. С небес сыпал мелкий дождичек, в малороссийском простонародье именуемый неказистым словом «мыгычка». Яромир натянул по самые брови плотный брезентовый капюшон походного дождевика‑ветерана. Из‑под нависшего над глазами козырька огляделся уже украдкой по сторонам. Все было правильно. Рядом с обочиной, вкопанный криво, утвердился столб, а на нем табличка с указателем, проржавевшим от неухоженности. Указатель гласил:

«ГОРОД ДОРОГ – 5 КМ».

Сверху, на конусовидной оконечности столба, сидела полевая галка‑побирушка, искала под крылом блох.

То‑то пялился на него скуластый автобусный водила, немилосердно отравлявший воздух кабины презлостным перегаром, да и остальные пассажиры тоже глазели без стеснительности. Подумаешь, нашли невидаль! Как только сообщил о пункте своего назначения, тут же и вылупились. Бабки в платках, замшелые дедки, воняющие прелым потом толстые тетки, даже сопливые серолицые ребятишки. А шоферюга на прощание так осклабился, выставив на обозрение сизый, корявый строй железных зубов‑зубищ, что Яромир почувствовал и легкую обиду. На себя бы посмотрел, перевозчик уездных душ, между прочим, живых, и вообще, граждан! Все нипочем. Постановление, вошедшее в силу первого января и уже получившее в народе прозвище «Новый год на сутках», железнозубого шофера явно не касалось. Эх, провинция! Затем и ехал. Яромир проводил нерадостным взором покинувший его автобус, теперь как бы утекавший в серебристо‑мутную даль. Дальше предстояло, видимо, идти пешком пять километров.

Дорога, вопреки его ожиданиям, оказалась легкой. Хорошая грунтовка, ничуть даже не разбитая, наверное, путешествовали ею редко, но содержали в отменном состоянии. Вообще‑то сие обстоятельство показалось Яромиру довольно странным. Коли в конце дороги живет‑поживает городок, пусть и небольшой, должны же быть на безлюдной грунтовке хотя бы признаки движения, если не автотранспорт как таковой. Впрочем, не ему судить. Может, в город вел другой, сторонний путь, покороче и поудобнее, о котором Яромир не знал и оттого не воспользовался.

Пока же шагал он под надоедливым дождичком‑«мыгычкой», ботинки его на ходу растеряли воду, внутри чавкала одна лишь неприятно‑липкая грязь. Ничего, доберется до места, сменит и обувь, и носки. Запас в рюкзаке имеется. А и рюкзак удобный, хотя взятый у полуприятеля в долг, – дали, чего не жалко. Однако плечи нигде не трет, старые, штопанные местами лямки, кажется, настолько сделались привычны к человеческому телу, что уже стали как бы его частью и продолжением.

Опять его рука потянулась к внутреннему глубокому карману дождевика, опять на свет была явлена разноцветная газета, опять Яромир с недоверием принялся читать, теперь в такт шагам, получалось, будто нараспев. Сто раз одно и то же, до дыр, на последней полосе, вот и нынче объявление не изменилось. А чего он ждал?

«Приглашаются на работу все желающие. Кирпичному заводу требуются специалисты. Инженерных квалификаций – без ограничений. Достойная оплата и комната с удобствами гарантируются. Предпочтителен скромный стаж». И далее адрес: «Смоленская область, город Дорог. Обращаться в управление по прибытии».

Яромир и прибыл. Выбирать ему все равно было не из чего. Средства на поездку и те пришлось одолжить с великими трудами. Несведущий и праздный люд утверждает, Москва – город больших денег, но у кого ни спросишь хоть три копейки в долг, так нету. Мол, иди работай. Это, конечно, верно, только до работы еще доехать надо. С другой стороны, просил бы не три копейки, а, скажем, тысячу, да не рублей, иностранной валюты, глядишь, дали бы. Потому как, тысячу берут на серьезное дело, и оттого вернут беспременно, три же копейки – баловство, на пиво, и значит, прости‑прощай. Неужто, однако, его друзьям‑приятелям, а некоторые с самого детства, три эти копейки столь уж трудно было просто подарить? Чуть ли не вымаливать пришлось. Нет, не верно. Яромир внезапно и впервые понял – они не хотели его отпускать. Блажь, старорежимное подвижничество, хождение в народ, разве в столице мало дел? Для хорошего инженера с дипломом, тем более если деньги не главное. Хватало бы на жизнь. Но дальше оставаться в одном городе с воспоминаниями и, что значительно хуже, возможностью встречи его с бывшей, сбежавшей полгода назад женой, было смертельно невыносимо. Он бы спился неизбежно, да и начинал уже.

Лес по краям грунтовки заметно поредел. Теперь не глухая чащоба, будто наступавшая со всех сторон, норовя зажать проезжий путь в тиски, выдавить из себя, как чужеродное тело, а подлесок, вперемешку с низкорослым кустарником, даже веселенький местами, несмотря на хмару и дождь.

Странное все же объявление. Как и название места назначения. Город Дорог, ну что это такое? И в каком слоге ударение, непонятно. Вообще‑то, ехал он наудачу. Вдруг и специалистов набрали, давным‑давно, больше не требуется. Хотя, в газете ясно сказано – без ограничений, но, возможно, исключительно ради рекламной приманки. Впрочем, не такая уж это синекура, богом забытый провинциальный заводишко, вряд ли у ворот его нынче стоит плотная очередь из жаждущих кирпичной карьеры маститых инженеров.

Сообщить заранее о приезде или для начала узнать, что и как – условия, оклад и гарантированные комнатные удобства, – Яромир не смог, правда, не слишком и старался. С одной стороны: кроме скудного адреса, объявление ничего не сообщало о потенциальном работодателе. С другой: городок на развернутой, подробной карте Смоленской области определенно значился, стало быть, имелся в наличии.

Яромир все же предпринял единственную попытку, разумную даже не для здравого человека, и позвонил в справочную службу, платную, между прочим. Вежливая девушка мучила его недолго. Расспросив, что надо, спустя минуту выдала. Нет, не номер телефона кирпичного заводоуправления, а точно такой же справочной, только в пресловутом городе Дорог. «Набирайте двенадцать нолей, – вот что сказала и, кажется, сама не поверила, потому на всякий случай повторила: – Да, двенадцать! Чего не бывает!» После поблагодарила, спросила, не требуется ли услуг еще, и, выслушав отказ, повесила трубку, оставив при этом Яромира в совершеннейшем, растерянном недоумении. Он даже подумал, не розыгрыш ли? Но двенадцать нолей набрал, настолько одурел от неожиданности. И удивительное, знаете ли, дело. Гудки пошли. Равномерные. Свободные. Полнокровные. Проблема заключалась лишь в том, что на другом конце никто так и не ответил, хотя соединение продолжалось не менее пяти минут. Потом Яромир, рассердившись, шваркнул в сердцах переносной телефонной трубкой об угол дивана, пес с вами! Жалко, разбил хороший и безвинный аппарат, но и злость прошла. В самом деле, чего это он? Решил ехать, так вперед. Нечего искать оправданий для промедления.

Теперь вот, марширует по грунтовке. Впереди дорожка, а вокруг кусты. Подожди немножко… И что дальше? Кусты, кстати, кончились. А началась живая изгородь. Тоже веселенькая. Несмотря на трухлявый вид, сильно пожелтевшие пятнистые листочки оплетавшего каркасную проволоку плюща и очень неравномерную сквозную прозрачность. Зато не изгородь, загляденье – настоящие вологодские кружева, или, скорее, испанские, или даже брабантские, Яромир не слишком разбирался. Крупные, как бы разноцветные блонды, ни один кусок не похож на соседний орнаментом, искусный мастер постарался, должно быть. В русской глубинке их испокон веков немало, доморощенных Кулибиных, Левшей и Мичуриных, стоит ли удивляться?

Грунтовка, тем временем, плавной лентой внесла его в город. Тут же Яромир узрел и придорожный алебастровый монументик, явно кустарной выделки. На добрые полметра приподнятый стилобатом над землей, волнистый, с тремя изгибами вымпел в современном конструктивистском стиле, по нему струилась выложенная синей, морских ассоциаций мозаикой, надпись. «ГОРОД ДОРОГ». А рядом – попросту воткнутая в рыхлую почву скромная табличка на выбеленном шесте. «Население… непостоянно… человек». Видать, изначально предполагалось указать точное количество, но, по разным, причинам не вышло. И, наверное, кто‑то, самодеятельно и стилистически коряво, вписал вместо цифр промежуточное слово.

Яромир, покачав в сомнении головой, прошел мимо монументика. Городок еще только начался, а в конце грунтовки уже виднелась небольшая площадь. Неужели это и есть главная дорога? Ведет себе тихонько, никуда не сворачивая, прямо в центр. Повезло. Он на всякий случай огляделся вокруг, однако не остановился, продолжал шагать вперед к площади. Городишко как городишко. Заборы, срубы, лабазы, плесень в погребах, чума в колодцах, холера в курятниках, чад в самогонных аппаратах. Все же пришлось признать – несмотря на обычную уездную убогость, кругом было очень славно и чисто. Даже слишком, из‑за чего ветхость и мухоморная старость большинства одноэтажных деревянных построек представлялась киношно‑нарочитой, словно задуманной пускать пыль в глаза или вводить в заблуждение прохожих своей кажущейся реальностью. Людей, как и, впрочем, разноцветных уличных кошек, дворовых собак или хотя бы кулинарно полезных домашних животных, нигде пока не было видно. Время полдень, опять же, дождь. Не удивительно.

И ста метров не успел он пройти, оставив позади рукотворный указательный шедевр, как обнаружилась придорожная забегаловка. Теремок‑пивная «Любушка». Тоже декоративно‑замшелая, будто изначально так и задуманная, вся в старческих, геометрически правильных пятнах, покосившаяся чуть набок, ровно столько, сколько надо для забавного впечатления. Надо же, разукрашенная под тусклое сусальное золото вывеска, удивился Яромир, подойдя поближе; издалека показалось – просто выцветшая краска. Черт их знает, в этом городе Дорог, может, и впрямь сусальное золото! Он подумал мгновение и решительно направился в уютную пивную. Последний рубеж преодолен пешедралом и под дождем. 5 км, если кто позабыл. Имеет он право на стаканчик хотя бы пивка? Водку брать не осмотрительно, может, и дыра дыровая, только хрен забористый их знает, в заводоуправлении. Еще сочтут за алкаша. А ведь он, Яромир, давно уж завязал, третью неделю как.

Внутри оказалось жарко и безжизненно. То есть, натоплено и абсолютно пусто. Два ряда дощатых квадратных столов с неуклюжими, тяжелого дерева, убийственными табуретами вокруг, из тех, что не ломаются в драке, потому как нет таких силачей, чтоб поднять. Бежевые абажурчики, пяток штук, с пышной пунцовой бахромой по краям, от воздушных дуновений закачались под потолком, Яромир, проходя, невольно задел один головой. На окнах – липучие ленты от мух. Только какие мухи? День‑другой, и октябрь месяц. Он подошел к стойке.

Никаких стеллажей с демонстрацией сортов разнообразной выпивки здесь не было и в помине. Ни стеклянных, ни деревянных, ни хромированно‑стальных. Рукописная лубочная картинка, украшавшая задник, изображала сонную речку, плакучую иву над ней, а подле ивы – несоразмерную в росте пышнотелую девушку в сарафане и в кокошнике, с выпущенной ярко‑желтой толстой косой, последняя имела чрезвычайное сходство с дубиной, перекинутой небрежно через плечо. В руках пейзанка держала хлеб‑соль на вышитом петухами полотенце. Собственно же стойку украшали всего два предмета. Медный бак с начищенными ослепительно парными кранами без опознавательных знаков и самовар, обычный, электрический, по ребристому боку – прикрепленная пластырем бумажка: «чай черный, байховый, первый сорт». Самовар был холодный. Штепсель его сиротливо змеился вдоль стены, выдернутый за ненадобностью из старинной эбонитовой розетки. И вообще, впечатление получалось такое, будто все в этой «Любушке» понарошку, не на самом деле. Чего‑то не хватало, но никак не получалось осознать, чего именно и конкретно.

Яромир несколько времени постоял в заброшенности у стойки, потом достал из кармана разношенных джинсовых штанов монету, достоинством в рубль, постучал о край столешницы, окованной аккуратной цинковой лентой. Эффекту вышло, что называется, ноль внимания. Может, он понял не совсем правильно? Может, заведение закрыто на обед, местные и так об этом знают, оттого и предупреждение вывешивать ни к чему? Яромир, на всякий случай и, что называется, «с пустых рук», повертел туда‑сюда правый из двух симметричных кранов на медном бочонке.

– Сейчас иду! Одну только минуточку! – вдруг раздался из‑под ивы натурально человеческий голос, молодой и довольно даже любезный.

Яромир от испуга и неожиданности чуть не оторвал кран. Медный бак на стойке угрожающе закачался. Еще бы не словить саечку! Казалось, с ним заговорило расписное панно, будто под намазанными кое‑как ветвями приречной ивы затаился неизвестный и теперь обратился к пришедшему некстати посетителю. Внезапно часть рисунка исчезла в пустоте, открыв освещенный лампой‑шестидесятиватткой дверной проем, замаскированный стенной живописью и ведущий, очевидно, в тривиальнейшую подсобку.

– Этот кран обычно пустой. Хотя – не для всех и не всегда, – первым делом пояснил возникший из‑под ивы распорядитель заведения, услужливый, смазливый лицом парнишка, в аккуратном глухом фартуке желто‑белого, лежалого цвета. – А вот, если изволите, из другого налью. Вы, господин хороший, чего желаете?

Яромир посмотрел на буфетчика, как постовой милиционер на идиота. Как это, чего он желает? Можно подумать, из бочонка одновременно могут выплеснуться кисельные и молочные реки, а к ним вдобавок водочные или экзотические текиловые, бананово‑ликерные или из загадочной самбуки.

– Пивка желаю, – настороженно сказал Яромир и покосился на левый кран.

– Какого именно пивка желаете? Темного? Светлого? Покрепче али послабей? Нашего? Импортного? Есть свежее «очаковское», – продолжал изгаляться парень за стойкой.

«Экий “демонический Купидон”!» – отчего‑то подумал про себя Яромир. И впрямь, африканские угольно‑черные кудри вкупе с сочными, алыми губами на смуглой, округлых очертаний мордашке, еще учтите бархатные синие глазища – определение в самый раз. Тем более, что теперь буфетчик уже не казался Яромиру услужливым и приятным. Однако, пытаясь скрыть свое возмущение – нехорошо врагов‑то наживать в первый день, – Яромир спокойно ответил. Будто так и надо, будто все в полнейшем и должном порядке:

– Хочу «Балтику», девятку. У вас есть? – и посмотрел на буфетчика с вызовом.

– Как не быть. Вот, извольте, – чуть склонил в покорности голову парень за стойкой, немедленно отвернул кран, ловко подставил под вырвавшуюся струю материализовавшуюся невесть откуда поллитровую кружку, заодно успокоил: – Отстоя пены можно не дожидаться. У нас только под конец бывает, заведение гарантирует.

И действительно, жидкость, уверенно наполнявшая поллитровку, никакой пены не дала. Лишь когда странный буфетчик убрал кружку прочь, она тут же накрылась белой пышной шапкой в радужных, напоминавших мыльные, пузырях.

Немедленно в жарком, душноватом воздухе запахло натурально пивом, свежо и резко, а еще старым деревом, паркетным лаком, лимонами, сушками, винными, въевшимися парами, немного и дезинфекцией. Словно кто‑то повернул выключатель, отчего в теремок вернулись вкусы и запахи. Которых не было прежде. Яромир только теперь вспомнил и обратил внимание. Именно этого здесь не хватало!

Буфетчик ухарски плюхнул подтекавшую через верх полную кружку прямо на чистенькую столешницу, без всякой картонной или иной подставки. Сейчас же под кружкой образовалась лужица. Парень улыбнулся:

– Ничего. Не беспокойтесь. Я подотру, – и сделал приглашающий жест. Мол, заказывали, так пробуйте.

Яромир поднял кружку, неспешно отхлебнул. В самом деле, «Балтика», девятка. Причем, как если бы только‑только доставлена напрямую из разливочного цеха. Он с удовольствием и залпом отпил до половины. На одном дыхании. Даже удивился, как лихо у него вышло. Хотя пиво‑то как раз полагается наоборот, тем более такое. Смаковать, лучше под качественную воблу. Да где ее возьмешь? Однако, словно почуяв его мысли, фокусник‑буфетчик отколол следующий номер. Извлек из недр под стойкой небольшую рыбину, уже очищенную, и, на предвзятый первый взгляд, засушенную как должно, выложил перед Яромиром в фаянсовой тарелочке. Совсем придя в замешательство, Яромир воблу принял вместе с посудой, попятился назад. Затем, как бы на автопилоте, присел за ближайший к нему стол, начал есть и пить. Буфетчик дружелюбно продолжал ему улыбаться, но более не сказал ни слова. Хотя глазами и вопрошал: ну, как? Яромир пару раз отозвался из вежливости одобрительными кивками. Вобла была чудесной, пиво тоже. Когда то и другое закончилось, он вытер руки о дождевик, некультурно, да что поделаешь – салфеток на столах принципиально не имелось. После подошел неуверенным шагом обратно к стойке.

– Сколько с меня? – Яромир полез в задний карман, где лежали мелкие деньги, опасаясь, однако, что с таким обслуживанием и качеством питания может потребоваться и кошелек, с купюрами покрупнее.

Вместо ответа симпатичный парень‑буфетчик в свою очередь задал праздный в любопытстве вопрос:

– Вы у нас проездом будете, из познавательного зуда, так сказать? Или, может, по какому делу?

– По делу, – не желая, здесь и сейчас, вдаваться в подробности, хмуро процедил сквозь зубы Яромир. Но сразу пожалел об этом. Если он собрался остаться надолго в городке, нужно быть полюбезнее с его туземными обитателями. Тем более, прием ему буфетчик оказал вроде бы радушный. – Я, видите ли… Я не очень сам в курсе… Не могли бы вы подсказать, кстати, где в вашем городе находится управление кирпичного завода?

– А‑а‑а, я отчего‑то так и думал, – буфетчик заулыбался Яромиру прямо как старому приятелю. – В кассу – три пятьдесят. Меня, если угодно, зовут Костик. А вас?

– Яромир. Сокращенно не знаю как. Никто не называл. Всегда Яромир и точка. – Он в свою очередь представился, затем полез в карман штанов. Надо же, три пятьдесят! Да теперь подобной дешевизны днем с огнем не сыщешь! Разве в буфете Государственной Думы. Только, если… Постой, постой! Яромир на всякий случай переспросил: – А чего три пятьдесят?

– Три рубля пятьдесят копеек. Чего же еще? – изумился неподдельно Костик. – Не английских же фунтов. – Одной рукой он принял у Яромира четыре монеты по рублю, другой одновременно выдал положенную сдачу в пятьдесят копеек несусветной мелочью. – Берите, берите все. У нас чаевые не положены. Без копейки нет рубля, знаете ли. Копейка, копейка, глядишь, и налей‑ка, – балагурил буфетчик, пока Яромир собирал с влажной протертой столешницы ускользавшие из пальцев монетки. Заодно Костик его наставлял: – Если вам в управление, так ступайте прямо на площадь. Она у нас одна. Имени Канцурова. Прямо по дороге и ступайте. Никуда не сворачивайте.

– Имени кого? – переспросил Яромир. О деятеле с подобной фамилией он никогда в жизни не слыхал. Ладно бы еще имени Ленина или Гарибальди, как во всех нормальных малокалиберных городах.

– Неважно. После узнаете. Местная знаменитость. Был… – туманно поведал ему буфетчик Костик. – Сейчас идите. Как раз вовремя.

– Да куда идти? И к кому? Нельзя ли поподробнее? – попросил Яромир, медяки он уж собрал в карман.

– Нельзя. Однако на месте все непременно узнаете, – повторил Костик, улыбнулся на прощание и ловким оборотом скрылся за расписным деревом‑ивой. Запахи сразу же исчезли вслед за ним. Чудеса!

Яромиру ничего другого не оставалось, как выйти вон.

Площадь имени загадочного деятеля Канцурова являла тот еще видок. Нет, не подумайте дурного, все было чинно и благопристойно, порядок услаждал бы и предвзятый взор. Каменные древние урны, равно и плевательницы, отнюдь не извергали наружу бумажный и табачный мусор, наоборот, вообще не содержали в себе даже намека на отходы, Яромир специально заглянул. Стало быть, дворники в городишке трудились старательные.

Асфальтовое покрытие, хоть и в изрядных трещинах, проросших кое‑где вездесущим сорняком, казалось в своей чистоте словно выстиранным недавно и выставленным теперь для просушки. Бордюр, отделявший площадь от пешеходного тротуара, тоже не имел изъянов или отсутствующих частей. Худо было другое. В свое время Яромир немало поколесил по разнообразным городам и весям как страны родной, так и прилегающих к ней сопредельных постсоветских территорий, в частности украинских и белорусских. На окраинные поселения, в качестве районных центров, имевших городской статус, он насмотрелся предовольно. Но вот такого нигде не видал. Хоть комиксы рисуй и думай при этом, что хочешь.

Перво‑наперво, изумительным фактом выглядело категорическое отсутствие в центре площади даже намека на традиционный скульптурный памятник, или, уж коли снесен, на остатки его пребывания в виде монолитного постамента. Не было ни прохлаждающегося в вальяжной позе Великого Вождя Революции, ни его чудом выживших соратников, ни пришедших следом и сделавшихся сильнее учителя. Нейтральный покойник Маркс, как и его диалектико‑материалистический компаньон Энгельс, в свою очередь, не заполняли внушительными фигурами идеологической пустоты. Впрочем, изображение пресловутого деятеля Канцурова Яромир тоже нигде не обнаружил, а хотелось бы посмотреть, кто таков. Зато кое‑что на площади имелось, и нельзя сказать, чтобы это кое‑что не поражало взгляд.

Во главе всего площадного архитектурного ансамбля возвышалось двухэтажное строение строгих классических очертаний, с дорическим ордером, с фронтоном, украшенным скульптурами на мифологический сюжет: Яромир заметил и фризы с вычурными барельефами, тут же парочка симметричных, неуклюже вытесанных львов устроилась по обе стороны парадного входа. Штукатурка цвета морской волны радовала глаз. Вот только… Здание это, согласно традициям стиля в целом, предполагало для равновесия два крыла, левое и правое, однако ничего подобного так и не было выстроено и, кажется, даже не запланировано изначально. Отчего особняк приобретал явный оттенок гротескной недоделанности, отягощенной глумливым вызовом окружающему пространству. И все же главная нелепость заключалась отнюдь не в нем. Прямо на стройных колоннах гордого фасада висели подряд несколько уведомительных громоздких транспарантов, державшихся бог весть на чем. Не гвоздями же их приколачивали, в самом деле? Общим числом их было три. Первый и наиболее крупный из них гласил: «Муниципалитет. Городской и прилежащих территорий». Второй, поменьше, сообщал: «Выборная палата. Верхнее и нижнее отделения». Третий, самый скромный размером, однако, что называется «вырви глаз» из‑за ядрено‑помидорного цвета, уведомлял: «Кирпичный завод. Управление по кадрам».

Перед многофункционально‑общественным творением неизвестного зодчего, немного наискосок, где в старину, видимо, предполагался каретный подъезд, нагло красовалась самая настоящая деревенская завалинка, и сразу за ней – плетень, с горшками, лаптями и ослепительно белыми онучами, развешанными колоритно по дрекольям.

На завалинке сидел всамделишний мужик, в подпоясанном синим кушаком армяке или тулупе, Яромир не имел точного понятия, подобное одеяние вспомнилось ему по гравюрным иллюстрациям к описанию старомосковского быта за авторством профессора Забелина. Голову мужика украшал развязанный мерлушковый треух, живо вызвавший в воображении комичные ассоциации с мультипликационным героем фильма «Падал прошлогодний снег». Хотя здешний мужик выглядел посолиднее… Впрочем, и не вполне мужик. Борода, конечно, была. Только вовсе не старообрядчески окладистая и вольно пышная, а совсем наоборот. Аккуратная такая бороденка, разве в дорогих салонах мастера изобретают пижонам, фасонная, или, как говаривали в дореволюционные времена, – «стрикулистская». На сочном, выдающемся носу псевдомужика красовалось натуральнейшее пенсне, возможно, что и в золотой оправе, костюмеры «Мосфильма» бы позавидовали. Мужик щелкал лениво семечки, собирая лушпеюшки в изящную, чистую ладошку, иногда вздыхал и щурился на облака, не изыдет ли дождь и не покажется ли красно солнышко?

Яромир решил воспользоваться удобным случаем, подошел. Вокруг все равно не наблюдалось ни единой другой человеческой души, а куда лучше было сперва расспросить праздного аборигена, прежде чем вступать в недра подозрительно тревожного и, на первый взгляд, мало дружелюбного особняка.

– Здравствуйте. Извините, что вторгаюсь в вашу приватность… – начал было вступление Яромир, но сразу же его не вполне воспитанно перебили:

– Чего‑сь? Ты по‑русски выражайся, мил человек. Надо ж, вату какую‑то удумал. Я, любезный, слышу покамест хорошо. Тьфу, тьфу! – Мужик в пенсне размашисто перекрестился, перестал лузгать семечки, уставился обиженным взором на собственные сверкавшие ослепительно, наверное хромовые, сапоги.

У Яромира снова пробудилось чувство, что его нехорошо и нарочно разыгрывают. Все этот ряженный под пейзанина тип понимал распрекрасно, и слово «приватный» было ему, несомненно, знакомо. А вот же, неизвестно зачем выдрючивался. Однако сказал «а», не мешкай с «б». Яромир, поборов в себе возникшую неловкость, приступил к существу дела.

– Мне бы в управление кирпичного завода попасть. То есть, я не слепой, читать тоже умею прекрасно. – Яромир указал пальцем в сторону обкорнанной классической постройки. – Но поймите и меня. Вдруг в неурочное время, перерыв или начальник в отъезде. Не хотелось бы испортить первое впечатление. Вы, я вижу, местный уроженец? Или, по крайней мере, человек бывалый, искушенный в здешних обычаях и порядках? – Яромир с трудом подбирал слова, иногда переходя на пародийно‑напыщенную речь. Его совершено сбили с толку армяк с кушаком, борода и пенсне, завалинка и горшки с лаптями. И все это на виду у казенных, будничного содержания транспарантов.

– А вам, позволю спросить, зачем? Какой, тары‑бары, интерес? Откуда вы, собственно, узнали про тутошнее заведение? – встрепенулся внезапно ряженый, позабыв про узоры на сапогах. Говор его теперь представлял смесь казенно‑чиновничьего языка с простонародными вкраплениями, будто бы мужик никак не мог решить, какую из двух ипостасей ему нынче избрать: интеллигентно‑высокомерную или же хамски‑мещанскую.

– Так ведь требуются специалисты? Я и приехал. Увидел объявление в газете и приехал. – Яромир торопливо залез в потайной карман ветерана‑дождевика, вновь извлек на белый свет замызганный номер «Потребительской правды», протянул печатное издание мужику. – Здесь, на последней странице все прописано.

– Милый вы мой! Чудесный и дражайший! Что ж вы сразу не сказали? А я сижу‑сижу! Экая бестолочь! – Мужик прямо‑таки взвился над завалинкой, в порыве самобичевания хлопнул себя по лбу столь отчаянно и усердно, что золотое его пенсне слетело с внушительного носа, будто пташка с суковатой ветки. Однако ряженый тип успел его подхватить. – Пойдемте, пойдемте. Давно уж вас ждал. Не персонально, конечно, но кого‑то по объявлению. Никогда еще не случалось, чтобы хоть один да не откликнулся! Нет, не случалось!

– Погодите, – попытался остановить чиновное рвение Яромир: фальшивый мужик тем временем тащил его под руку к парадному входу со львами. – Разве мне нужно к вам?

– Ко мне, ко мне! К кому же еще! – уверил его ряженый и возобновил стремительное их общее движение по направлению к особняку. – Вот уж не чаял с утра! Такая удача! Такая удача!

Яромир опомниться не успел, как очутился в небольшом уютном кабинетике. Где и был чуть ли не силком усажен на кожаный присутственный диван перед хрупким гостиным столиком на шатких гнутых ножках, однако украшенным древним телефонным аппаратом, едва ли не первенцем изобретателя Белла. Ряженый взгромоздился подле на обширный мраморный подоконник, снова принялся за семечки.

– Не сочтите за назойливость, но хотелось бы знать, кто вы и откуда? Специальность и общественное положение, так сказать? – поинтересовался загадочный работодатель, сплевывая шелуху в кулак.

Слава богу, пошел нормальный разговор. Яромир с облегчением вдохнул глубоко, набрал побольше кислорода в грудь. Представился довольно подробно, потом протянул диплом, хотя и без отличия, зато престижного технического вуза, трудовую книжку, с увольнением согласно собственному желанию, и зачем‑то снова пресловутую газету с объявлением.

– Чудесно. Чудесно! – дважды повторил мужик‑фальсификатор, вид у него был предовольный. – В свою очередь, имею честь познакомиться. Я – Волгодонский, Ахмет Меркулович, здешний председатель и градоначальник.

Яромир от изумления поперхнулся слюной и чуть было в приступе кашля не свалился с дивана.

– Простите, Ахмет э‑э‑э… – придя в себя, обратился он к ряженому.

– Меркулович, – ласково подсказал визави, нисколько не расстроившись его забывчивости, – поначалу‑то бывает труднехонько запомнить. Но все привыкают со временем.

– Да‑да, спасибо, – подхватил подсказку Яромир. – Я не вполне только понял. Ах‑мет Мер‑ку‑ло‑вич. Вы председатель чего?

– Верхней и нижней выборной палаты, – важно пояснил Волгодонский, – в нынешнем году по совместительству. Впрочем, сложно сейчас объяснять, отчего так сошлись звезды.

– А какое, пардон, вы имеете отношение к управлению кадров завода, указанному в объявлении в качестве работодателя? – не понял ничего совершенно обалдевший от происходящего Яромир.

– Самое прямое, дорогой мой. Самое прямое. – У народничествующего градоначальника, видно, была дурная привычка повторять все дважды. – Кирпичный завод формально и фактически принадлежит городу, стало быть, в моем лице вы разговариваете как бы и с управляющим со стороны владельца.

– Ах, вот как! Что же, это меняет дело. – Яромир подумал, так даже лучше. Избавление от лишней бюрократии способствует порядку в производственных отношениях. – Хотелось бы узнать условия найма. Вы, очевидно, желаете назначить испытательный срок?

– Обижаете! Нужного человека я с первого взгляда могу распознать. Хотя, что это я такое говорю? – Ряженый председатель снова хлопнул себя по лбу, однако пенсне в этот раз осталось на месте, то бишь на носу. – Был бы ненужный, разве бы приехал? А условия наши просты. Оформляйтесь хоть сейчас. Сторожем. Должность не приведи господь какая ответственная! Лучше и помечтать нельзя.

– Как? Кем?! Сторожем?!! – В негодовании и расстройстве от подлого розыгрыша Яромир не выбросил даже, выплюнул из себя слова. – Я, между прочим, квалифицированный специалист! Не какой‑нибудь мальчишка! Да я…

– Знаю, знаю, – опасливо отодвинулся от него по подоконнику Ахмет Меркулович. – Все знаю, дорогой. А только на кирпичном заводе нужен сторож. До зарезу. – Волгодонский провел ребром изящной ладошки по горлу. Кажется, он не на шутку огорчился. Розыгрышем тут и не пахло. – Хотя, оформим как инженера. Даже главного. И платить будем соответственно. Тридцать тысяч рэ в месяц, валюты, извините, не держим… Очень сторож нужен, – плаксиво повторил он.

Неизвестно, каким образом это случилось, однако спустя минуту Яромир с удивлением пронаблюдал словно со стороны, как мэр Волгодонский вписывает в его трудовую книжку новые должность и место работы, согласно предварительному уговору – главный инженер кирпичного завода, – затем достает из кармана армяка здоровенную бронзовую печатищу, делает оттиск на бумаге, после чего протягивает документ обратно и поздравляет, Яромир же покорно благодарит в ответ.

– Славно! Ах, как славно! – Волгодонский, по‑прежнему сидя на подоконнике, с коего он и не думал слезать на протяжении всего собеседования, восторженно затряс руку новообращенному в сторожа специалисту, пенсне его так и скакало вверх‑вниз по переносице. – Сегодня мы с вами встречаемся ровно в двадцать один ноль‑ноль у плетня «жалоб и предложений»… В общем, у того места, где нам довелось счастливо и взаимно впервые познакомиться, – пояснил о точке рандеву непоседливый мэр. – А теперь устраивайтесь, отдыхайте, так сказать, акклиматизируйтесь! Не смею задерживать. Никак не смею!

– Где устраиваться, Ахмет… э‑э, Меркулович? – С третьей попытки Яромиру удалось почти без запинки выговорить имя‑отчество ряженного под мужика общественного председателя. – В объявлении прямо было сказано о комнате и гарантированных удобствах.

– И удобства, и комната, как же! Все есть. Непременно, непременно! – засуетился на подоконнике Волгодонский. – Сейчас и ступайте. Через площадь. Смело и не сомневайтесь. Чайная «Эрмитаж», спросите бабку Матрену. Скажите, новый сторож, она все сделает.

Ахмет Меркулович радужно заулыбался, будто ребенок, обрадовавшийся карточному фокусу, было понятно, что никаких иных инструкций Яромир от него не дождется. По крайней мере, до двадцати одного ноль‑ноль.

Сжимая в правой руке трудовую книжку, а в левой диплом вместе с ненужной более газетой, Яромир вышел на площадь. Дождичек сыпать к этому времени перестал, однако и солнце не решилось проглянуть сквозь плотные тучи.

С пустотой в голове и досадой в сердце Яромир подошел к чайной. Эрмитаж не Эрмитаж, но определенный шик в постройке все же присутствовал. Низенький, льнувший к земле домик, однако в тяжелых барочных украшениях, массивная лепка, прорезанная ритмично‑параллельными, словно наведенными специально трещинами, основательная двойная дверь‑ворота из мореного дуба, тут же громоздкое чугунное кольцо, заменяющее ручку. А рядом со входом – лупившийся неаккуратно краской, махрово‑советский информационный стенд, на нем укрытый под стеклом номер местной газетенки. «Время не резиновое!» Ничего себе название! Яромир передернулся. Тем не менее на минуточку задержался подле. Какие‑такие в городишке новости и происшествия? Газетный лист сообщал, впрочем, о самых обыденных вещах, хотя были и плохо постижимые для пришлого ума странности.

Среди объявлений о продаже яловой козы, оркестрового барабана и поповской рясы в отличном состоянии, уведомлений о концерте клубного хорового кружка на добровольных началах, заседании подсекции моделистов садовых трансформаторов и лекции по правилам пользования импортными биотуалетами помещалось нечто необъяснимое. Да и как нормальному человеку было понять следующие заметки и призывы?

«Категорически напоминаем населению в лице общественно‑незанятой обывательской прослойки, что самодеятельная обезьянья травля – явление, в нашем социуме недопустимое!»

Или – еще того чище. Статья, в одну колонку, озаглавленная «Универсалии‑побратимы». Первая же строчка наводила на размышления о вменяемости автора. «Намедни состоялись дружественные переговоры градоначальника Волгодонского с действующим Нефритовым Императором города Девяти Рек о переселенческом статусе невозвращенцев».

Яромир на секунду зажмурил глаза, потер ладонью вдруг намокший испариной лоб. Потом взял себя в руки, еще раз осмотрел печатный выпуск повнимательнее. Ну вот же, в левом углу! «1 апреля 20** г». Конечно, это все объясняет. Странно лишь то, что газетная бумага ничуть за прошедшие четыре года не пожелтела, скорее всего, местные шутники ее обновляют, иные же юмористические проделки измыслить, видимо, не в состоянии. С другой стороны, может, и сам стенд, и периодическое издание на нем – всего только составная часть антуража чайной, иначе сказать, «фишка» для забавы и привлечения клиентов. Наверное, так и есть, успокоил вставшие было на дыбы нервы Яромир, толкнул, взявшись за чугунное кольцо, дверь провинциального «Эрмитажа», вошел внутрь заведения.

В нос ему сразу же ударил церковно‑знакомый запах. Надо же, пахло ладаном, восковыми горящими свечами, а еще немного пирогами и квашеной капустой. Вот тебе и «Эрмитаж», на старорусский манер. Интересно, чего он ожидал? Накрытых белыми крахмальными скатертями столов, скользящих с поклонами официантов во фраках, тонкой фарфоровой посуды? А на тарелках фуа‑гра, омары, мусс из крабов, черепаховый суп и котлеты «де воляй»? В бокалах шампанские вина от Болинджера, вдовы Клико и Периньона?

Столы, конечно, имелись. Плюгавые кругляшки с пластиковой поверхностью «под мрамор», зато чисто отдраенные до уродливых царапин. Вокруг каждого поставленные вплотную хлипкие алюминиевые стульчики‑«пидсрачники»; у стен робким строем приткнулись шаткие железные вешалки для верхних одежд, будто с шального похмелья украденные из приемной районного собеса. На полу – скользкий линолеум, призванный изображать собой наборный паркет. Отчего‑то в сознании Яромира само собой возникло полузабытое слово «кухмистерская», хотя вряд ли старинное понятие это могло обозначать подобный уездный «Эрмитаж».

В помещении чайной за одним из столиков сидело несколько посетителей. Лениво оглянулись они на вновь вошедшего, и только. Забубнили, склонившись друг к дружке, что‑то свое, интимное, продолжая, видимо, прерванный разговор. Яромир сел от них в отдалении, у стены, нарочно подчеркнув собственную постороннюю сущность. Не успел он как следует устроиться на жестком стуле, оглядеться, очухаться и одуматься, а уж его и позвали.

– И‑и‑и, любезный! Чайку попить? А может, пирогов откушаете? С бычьей печенкой пироги‑то, ась? – предложил идущий сверху голос, в тональности игривого контральто, но определенно женский.

Над Яромиром возвышалась, уперев крупные крестьянские руки в мясистые бока, распорядительница кухмистерской. Бабка – не бабка, скорее баба, пожилая, мощного телосложения, курносая мещанка, в цветастом платке, завязанном корявым узлом под двойным подбородком, была она явно веселая нравом и горласто‑задиристая. Однако то, что было надето на бабе, кроме расписного головного убора, вызвало у несчастного инженера состояние легкого ступора.

– Простите великодушно, вы Матрена? – вопросом на вопрос беспомощно ответил Яромир и, заметив накатившую на бабье чело легкую настороженную тень, поспешил объясниться: – Меня прислал мэр Волгодонский. А сам я с нынешнего дня новый сторож. Он сказал – вы поймете, – растерянно и путано зачастил Яромир, ему вдруг подумалось с щемящей тоской, будто он как попал давеча в театр абсурда, так до сих пор не может выбраться в нормальную реальность.

– Ой, батюшки! – Бабка Матрена всплеснула полными обнаженными руками и так притопнула ногой, что вздрогнула с перестуком вешалка у стены. – А комната давно готова! Ждет не дождется. – Она сердито вдруг посмотрела в сторону шушукающихся завсегдатаев. – С раннего утра засели, и хоть бы хны. Обалдуи. Кажный божий день этак прохлаждаются, кроме разве сенных ярмарок! Сейчас спроважу их с глаз долой, милок, а после пойдем. Уж ты потерпи, любезный. Не то, может, винца поднести?

– Пожалуй, лучше чаю, – дрогнул под внезапным потоком чужой заботы Яромир и неожиданно для себя разоткровенничался: – Мне уже подносили. Правда, пиво. Очаковское. Теремок «Любушка», у дороги.

– Ох и пострел! Везде поспел! – обрадовавшись неизвестно чему, расплылась в улыбке Матрена. – Неужто с Корчмарем выпало познакомиться?

– Не знаю, – честно сознался ей Яромир. – Ко мне вышел буфетчик, сказал, зовут Костик.

– Он самый и есть. Корчмарь, – энергично тряхнула головой Матрена, словно выиграла нелегкий спор. – А ты и вправду будешь новый сторож?

– Вообще‑то я буду инженер. Моя специальность – металлорежущие станки и приборы, – несколько даже горделиво сообщил о себе Яромир. И тут же не упустил случая пожаловаться: – Инженер, а записали в сторожа. Сам не пойму, как так вышло. Обидно.

– Чего же обидно? – удивилась бабка Матрена. – Сторож, почитай, у нас в городу из первых и многоуважаемых будет. Большой человек, с которой стороны ни глянь.

Было совершенно непонятно, бабка Матрена утешительно и беззлобно шутит или, напротив, нарочно и унизительно издевается. Однако Яромир решил ничего на свой счет пока не замечать и не принимать, но и версии о «большом человеке стороже» он не поверил ни на грош.

Тем временем бабка Матрена смоталась в спешке за декоративную, увитую плотно, без зазора, сизо‑зелеными лианами перегородку, предположительно отделявшую обеденный зал от кухонного помещения. На столике скоро возникли умеренно‑насыщенный чай в толстой белой чашке, неустойчивой на пудовом блюдце, кошмарная литого хрусталя сахарница, схваченная с боков хромированной лентой, а к ней мельхиоровая ложка с гербом Советского Союза, еще две ископаемые баранки, сиротливо лежавшие на дне массивной, гнутой лебедем, конфетницы. Матрена немедленно удалилась прочь, подняв чувствительный ветерок пышной длинной юбкой своего бального корсетного платья, в блестках серебряного стекляруса и в черных кружевах, слегка отдававшим дань стилю, принятому среди статистов захолустной областной оперетты, и чуть не доведшим бедного инженера до заикания.

Сразу же до Яромира донеслась приглушенная нарочно перебранка между бабкой и завсегдатаями‑посетителями, которые никак не желали уходить. Однако, услыхав громовой шепот Матрены насчет нового сторожа, сидельцы поклонились в его сторону, действительно с изрядной долей почтительного уважения, и тихонько стали сниматься с нагретых тощими задами мест. Бабка Матрена стояла у них над душой, чтобы не слишком мешкали.

Яромир от некоторого стеснения хлебнул машинально чаю, даже не подсластив. И очень зря. Чай оказался жгуче‑горячим и мерзостно‑вениковым одновременно. Положительно, Яромиру захотелось плюнуть обратно в чашку. «Настоящий брандахлыст!» – выругался он про себя, снова заподозрив бабку в нарочном насмехательстве. Но Матрена и сама уж кинулась к нему.

– Что же ты, родной?! – заголосила она в неподдельном расстройстве. – Поди, хватил от вершка? А духу сначала выйти надо‑ть! Эх, беда!

Бабка сунула в ядовитый чай мельхиоровую ложку, поболтала ею туда‑сюда, бормоча при этом – то ли бранные слова, то ли доморощенные наговоры, потом позволила:

– Теперь‑то можно, милок. Я, дура старая, упредить забыла. – Матрена пододвинула поближе сахарницу и «лебедя» с баранками. Затем как бы просительно сказала: – Кухню только, е‑тить, запру, и пойдем. Ты уж потерпи.

Яромир с опаской глотнул свежеразмешанного чаю, правда без сахара и без баранок, и немедленно понял, что вот сейчас пьет нечто необыкновенное и никогда им ранее не пробованное. Вкус был не только на языке, он проникал в ноздри, глаза и уши, липовым медом, пахучим бергамотом, нектаром орхидей и отчего‑то амброзией кадушек с огуречным рассолом. Яромир запутался в словах и ощущениях. Окружающий мир поплыл перед ним в неясном тумане, к сердцу его, нежно и ласково, слетело с небес пушистое облачко наркотической безмятежности, а новая должность сторожа вдруг показалась ему удивительно достойной и самой желанной на свете, в розовых дальних мечтаниях. Чуть ли не с раннего детства.

– Пойдем, разве, милок? – позвала его из ароматной дремы бабка Матрена, успевшая уже сменить опереточное одеяние на вполне пристойные ее возрасту коричневое шерстяное платье‑сарафан и верхний облезлый серый плащ‑пальто.

Они вышли. Дождь зарядил снова, но разгоряченному дурманной жидкостью Яромиру все воды были нынче по колено. Идти пришлось недолго. Кажется, свернули два раза направо, потом вприпрыжку через лужи – еще квартал мимо высокого щелястого забора, немного вперед по кривому переулку, и, наконец, бабка распахнула перед ним узенькую калиточку.

– Заходи, заходи, милок. Будь как дома. Потому как это твой дом теперича и есть, – приветливо зазывала его Матрена.

Не мудрствуя лукаво, Яромир вступил внутрь ее владений. Поросший сорняком крошечный фруктовый садик, впрочем, осенне‑живописный и по весне, скорее всего, буйный от цветущей зелени, вокруг всего участка каменная, кое‑как сложенная ограда, в центре – одноэтажный домишко с крытой верандой. Яромир сначала и для сравнения подумал – изба, но строение никакой избой не являлось, это точно. Хотя бы потому, что было оно целиком из белого кирпича, запятнанного кляксами сухого бурого мха, не хаотичными, а наоборот, будто нарочно взятыми из тестов Роршаха; с шиферной двускатной грязноватой от потеков крышей, зато на последней красовались две раскидистые телевизионные антенны, а между ними – настоящий жестяной золоченый флюгер в виде петушка. Флюгер порывисто дергался в разные стороны, словно не мог определиться, какому из переменчивых воздушных потоков ему надлежит указывать дорогу.

Комната инженеру досталась светлая и просторная, хотя потолок был низковат. Не слишком большое неудобство, если не принимать в расчет настоящей хрустальной люстры, свисавшей на бронзовой, толщиной в мужскую руку, цепи и прямо упиравшейся Яромиру в самую макушку. Однако возражать против роскошного украшения показалось ему нетактичным, люстру пришлось одобрить. Кажется, Матрене очень по сердцу была такая покладистость нового постояльца.

– Не дай‑то бог, заскучаете, так и программу можно посмотреть. – Расчувствовавшись, бабка откинула кружевное белое покрывало с квадратного ящика, стоявшего на небольшом допотопном сундуке. Оказалось, новенький телевизор «Шарп» со стереодинамиками. – Баню я по субботам топлю, если придет охота. При кухне и душевая имеется, колонка газовая. Еще умывальник и теплая уборная. – Последние слова бабка Матрена произнесла даже с некоторой гордостью. Видимо, теплые уборные в городке почитались за редкость.

– Благодарю сердечно, – в тон ей ответил Яромир и поинтересовался самым насущным для него обстоятельством: – Не сочтите за грубость, но сколько с меня причитается? В том числе и за уборную? – О хрустальной люстре, явно отягощавшей предполагаемую цену, он решил пока не заикаться. – Видите ли, я несколько стеснен в средствах. И временно, до первой зарплаты…

К искреннему удивлению инженера, бабка Матрена не дала ему договорить искательное оправдание до конца, опять всплеснула дебелыми руками, будто неприлично располневшая русалка, пытающаяся вынырнуть из тесного ей пруда.

– Ой, милок, не стыди меня, старую! Какие деньги?! Квартира казенная. И вообще. Для сторожа всякий готов расстараться. Не то что без мзды, а и сами рады бы приплатить. Лишь бы жил, да поживал. – От избытка нежных чувств к дорогому гостю бабка едва не растеклась слезами. – Ты отдыхай, не думай ни о чем. Коли захочешь откушать, сразу и кричи, оглянуться не успеешь, я уж принесу. Тоже задарма, не сомневайся. Хоть курочку, хоть гуся, а под Рождество и свинью зарежу.

Бабка Матрена еще что‑то говорила про домашний квасок и караваи на дрожжах, Яромира же отвлек возникший за стеной неприличный звук. Будто кто‑то стонал в любовном экстазе, при этом густо дышал и чмокал губами.

– Что это там у вас? – осторожно полюбопытствовал он у разглагольствующей теперь о грибах Матрены.

– Не обращай внимания, милок. Сестрица моя родная, Нюшка. Дразнится. Она до мужского пола падкая, ты уж с ней поаккуратней, – попросила бабка и вздохнула. – Молодая еще, не мне чета. Залюбит до смерти, еле ноги унесешь. Маюсь с ней, маюсь, который год. Двое нас только на свете и осталось из всей фамилии. Матрена да Анна. А фамилия наша Калабашко, – на всякий случай сообщила бабка Яромиру и удалилась, кажется, за хлебным квасом.

От нечего делать нашел дистанционный пульт, включил телевизор, развалился на двуспальной ореховой кровати, скинув на пол чудовищно грязные ботинки, стал перебирать программы. Здесь снова случился с ним бред. Какие бы комбинации кнопок, от ноля до девяносто девяти, он ни набирал, раз за разом, Яромир попадал на один и тот же канал. На экране шла война. Гражданская, после семнадцатого года. Скакали, обнажив с победным ревом шашки, оборванные мужики в буденновках со звездами, наперерез им неслись не менее оборванные статные кавалеристы в погонах, видимо белогвардейцы. Потом кадр сменялся, и вот уже у побитой снарядами заводской стены худенький поручик хриплым истеричным голосом командовал: «Пли!», и падали, как подкошенные, босые парни с хмурыми лицами. А после, наоборот, красноармейцы, в лаптях и с винтовками через плечо, тянули грубо за шиворот и пинали при этом ногами белого казачьего есаула, поминали мать и половые извращения, пока комиссар в драной кожанке не прекратил безобразие, пристрелив пленного из чудовищной величины «маузера». Потом на экране снова скакали, в массовке и по отдельности, орали и пели, стреляли, рубили, плакали, матерились, кого‑то хоронили, кого‑то насиловали, кого‑то грабили, кого‑то к чему‑то призывали. Впрочем, известно кого и к чему. Кажется, на платформе окутанного парами бронепоезда промелькнула очкастая физиономия Льва Бронштейна‑Троцкого. И сразу затем опять расстреливали, вешали, жгли, своих и чужих.

До Яромира не скоро дошло – кино, явно документальное и ничуточки не игровое, в черно‑белом изображении, идет со стереозвуком. Да разве в те дальние годы имелась у хроникеров подобная пленка? Что звук естественный, а не накладной, у Яромира даже сомнения не возникло. Люди в окошке телевизора вовсе не притворялись в страстях и словах, речь их была по‑площадному корявой, даже у большинства белогвардейцев, часто перебивавшаяся посторонними фоновыми шумами, чего при профессиональной «озвучке» случиться не могло. Чертовщина, да и только!

Выключив телевизор, Яромир отвернулся к стене. Спать ему не хотелось, но и силы вдруг оставили его. Скоро в комнату, с победным оповещением: «А вот и квасок, чудо как хорош!» слоновьей поступью вернулась бабка Матрена. Но, обманувшись видом дорогого постояльца, якобы изволившего почивать, с тихим пристуком оставила емкость с напитком и, как Яромир определил на слух, подняла со вздохом грязные его ботинки, валявшиеся на полу, прошептала что‑то сочувственное и удалилась вместе с обувкой прочь.

В двадцать один ноль‑ноль без пяти минут Яромир подходил к завалинке на площади Канцурова, то бишь к пресловутому плетню «жалоб и предложений». Он старательно заставлял себя не думать, вообще и ни о чем, с той самой минуты, как лег на кровать и отвернулся от окружающего его мира. Ни о гражданской войне, ни о странной бабке Матрене и ее любвеобильной сестре, ни о загадочном деятеле Канцурове, ни о градоначальнике Волгодонском, ни о «дьявольском купидоне» по прозвищу Корчмарь, ни тем более о собственном глупом согласии на сторожевую должность. Он ныне сошел бы с ума или, что еще того хуже, впал бы в недельный запой, если бы призадумался всерьез обо всем этом.

Ахмет Меркулович ждал в условленном месте, лузгал нескончаемые семечки, блестел в ночи стеклами пенсне. Силуэт его был смутен. Ибо площадь, центральная городская, ничем совершенно не освещалась, кроме устрашавшей с небес полной злобно‑яркой луны, одним своим видом разогнавшей печальные облака. Подойдя поближе, Яромир все же обратил внимание, что городской голова сменил свое дневное нелепое одеяние на еще менее подходящее. Теперь на Волгодонском красовался долгополый, кажется ярко‑красный, суконный кафтан с широкими рукавами, отороченными серебрящимся в лунном свете гладким мехом, вместо треуха председательское чело венчала высоченная боярская шапка, ноги мэра, однако, были дисгармонично обуты в лаковые бальные туфли цвета черной икры. Еще на перевязи, обшитой гарусной лентой, у Волгодонского висел через плечо небольшой барабан, а на шее – массивная стальная цепь с грубой бляхой, на бляхе выведены фосфоресцирующей краской крупные цифры – «001».

– Вот и вы, батенька! Добрый вечер, добрый вечер! – суетливым воробушком зачирикал мэр и кинулся жать Яромиру руку так, будто до этого момента они год как не виделись. – Пойдемте, поскорее. Смена не ждет. А мне еще надо многое вам показать. Да, многое!

– Какая смена? И где не ждет? – насупившись, спросил Яромир. Спешка ему показалась сейчас неуместной, он с трудом погасил вспыхнувшее было в нем раздражение против неугомонного председателя.

– Как же‑с, как же‑с, – с излишними словоерсами заюлил перед ним Ахмет Меркулович, от избытка чувств он крутанулся на каблуках, притопнул ногой и пояснил: – Первый рабочий день, то есть ночь. Ваша смена. В двадцать два ноль‑ноль. Ежедневно. А до завода еще дойти надо. Путь, конечно, близкий, так ведь с непривычки!

Яромир не стал с ним спорить, настроение было не то, послушно кивнул:

– Что же, ведите. Я готов. Куда угодно. Хоть к черту на рога.

– К черту на рога не надо! – перепугался вдруг Ахмет Меркулович и поспешил объяснить: – К ночи‑то совсем нехорошо. Поминать. Это дело такое. Злопамятное. Чур меня, чур!

Они долго пробирались какими‑то непролазными огородами. Хотя заблудиться по пути было бы невозможно, вздумай Яромир возвратиться в одиночестве. Едва лишь свернули они с площади на зады классического муниципального особняка, вышли на простор, минуя небольшой цветник с оранжереей, как тут же эти самые огороды и начались. Никогда Яромир еще не видел более дурацкой строительной планировки. Чтобы сразу за мэрией собственно городок и завершался и весь, целиком, устремлялся в другую сторону. Однобокость какая‑то, иначе не скажешь. Но и в самих огородах тех нельзя было заплутать. Потому как впереди, может, в километре или в полутора, возвышалось над полями, в смысле ориентира, мрачное, без единого огонька, расплывчатых очертаний здание, более напоминавшее издалека груду кое‑как набросанных каменюк. Фантазия тут же приложила к ним видения стенающих в скорбных цепях привидений, ухающих филинов и рыскающих кругом беспардонных жирных крыс. Вскоре, пройдя еще немного, Яромир догадался, что это и есть долгожданный завод. Зачем тут сторож? Разве прохожих заманивать с целью развлечения в сию Башню Ужасов. Только он не Франкенштейн и не граф Дракула, а для утех Бабы Яги не вышел ни полом, ни возрастом.

Однако Волгодонский держал курс прямо на пресловутую Башню, решительно и бойко, словно Чайльд‑Гарольд во владениях тьмы. Скоро они достигли заводских ворот. Впрочем, то было только название. Печальный, зияющий пустой чернотой проход, по бокам выступы от сорванных петель, сверху тяжелый арочный свод, сложенный из (Яромир не поверил даже, подумал, показалось впотьмах) драгоценного шлифованного гранита. Внезапно злорадная луна, зайдя сбоку, высветила и надпись‑горельеф, сделанную по циркульной окружности арки: «Кирпичный завод», а рядом и следом – то же самое, только латинскими буквами: «Khirpichnyj zavod». И более ничего. Ни номера предприятия, ни имени кого названо, ни даже областной принадлежности. Лапидарность, наводящая на подозрения.

Пройдя сильно захламленным, пыльным заводским двором, они вступили внутрь единственного фабричного корпуса, тем паче никаких других строений поблизости вообще не наблюдалось. Как же так? Изумился про себя Яромир. А складские отделения, гаражи, отдельные цеха формовочные и обжига, на худой конец, где помещаются рабочая касса и бухгалтерия учета? Но и внутрь одинокой постройки они далеко не проникли.

Сразу же Волгодонский толкнул плечом неприметную дверь, ведущую в подсобку‑боковушку, однако не вошел, а сначала зачем‑то застучал кулачком в барабан. Лишь после этого вступил в комнатенку и пригласил за собой Яромира.

В помещении без окон было хоть глаз коли, ничего не узришь. Яромир и не пытался. Он стоял не шевелясь, мало ли что, еще зашибешься о невидимые предметы. Но вот Ахмет Меркулович зажег керосиновый, древний от ржавчины фонарь, и в подсобке сразу сделалось светло.

Правда, смотреть все равно было особенно не на что. Стул и стол, не то чтобы ветхие, а как бы из конторы сельсовета убыточного колхоза, клеенчатая кушетка с подушкой‑думкой, на полу ворох пожелтелых газет, Яромир обратил внимание на ту, что лежала поверх бумажной кучи. «Русский инвалид» с ятями за 1853 год. Он ничему уже не изумился.

– Когда меня придут сменить? – задал он вопрос, лишь бы спросить хоть что. – Я в том смысле, поутру мне придется отпирать помещения, впускать здешних рабочих? Или это сделает кто‑то другой?

– Все‑то я забываю, батенька. Уж не в обиде, – скривился вдруг, словно от сливы‑кислицы, градоначальник Волгодонский. – Каждый раз сызнова пояснять, непременно и запамятуешь. Хоть репку пой! Как настанет ровно шесть ноль‑ноль, так тут уж вас и не должно быть. И задержаться ни‑ни! В ваших же интересах. Да, в ваших же интересах. – В голосе мэра послышалась и угроза. – Пускать вам никого не нужно, отпирать ничего тоже. Потому как никаких рабочих здесь нет, и в помине их не было. Вы тут будете один… Ну, или почти один. Только внимания не обращайте много. Все образуется.

– Вы меня с ума свели совсем! – вскипел внезапно и всем сердцем Яромир. Вспылил на председателя: – Если предприятие не функционирует, закройте его, и дело с концами! Какого еще инженера вам надобно было? К чему объявления рассылать? И что сторожить? Голые стены? Да за такие деньги! Наймите бульдозериста и сровняйте с землей, к чертовой матери!

– Ой, чур меня, чур! Говорил же, не поминайте к ночи! Дурная у вас привычка, батенька! Да, дурная, – уже тише произнес не в шутку напуганный мэр и председатель. – Вам хиханьки, да хаханьки а мне еще назад вертаться. Между прочим, одному. И почему же предприятие не функционирует? Очень даже оно функционирует. Можно сказать, без перебоев. И рабочие ему, в смысле предприятию, вовсе ни к чему. Сами скоро поймете. Ваше дело сторожить. Только не что, а скорее от кого. Безобразников у нас хватает.

Яромир не нашел теперь, что ответить. Беспомощно развел руками, ему вдруг сделалось отчасти и любопытно. Если бы не затяжное, хронически‑беспросветное настроение, навеянное всей прежней его неудавшейся жизнью, разве бы прошел он мимо стольких загадок и чудес? Нет, не прост этот кирпичный завод, и его муниципальный управитель не прост тоже. Как весь и в целом приютивший его город Дорог. Пока же он, Яромир, останется и разберется, что к чему. Прав Ахмет Меркулович – как‑нибудь все само собой устаканится. И точка.

– Вы, я вижу, образумились. Только что‑то долгонько. Да‑с! Кажись, лихо вас, батенька вы мой золотой, прихватило обстоятельствами бытия! Но такое уж это дело, существование на белом свете. Кому пряник в зубы, а кому и ломом по хребту… Ничего, у нас поправитесь. Иначе бы не приехали, – сочувственно и душевно произнес короткую проповедь мэр Волгодонский. Он стянул неловко с себя барабан, уронив при этом боярскую шапку на грязноватый, крытый внахлест трухлявыми досками пол, протянул инструмент вместе с гарусной перевязью Яромиру: – Держите, теперь ваше. Каждый раз в начале смены стучите. Это будет знак. Только ни за что не позабудьте, сие есть очень важно. – Общественный председатель смущенно кашлянул и отвел алчущий взор, словно ему жалко было расставаться с барабаном, как с родным. – Сейчас пойдемте, покажу ваши владения. Заодно и проинструктирую, где тут у нас чего. И кто…

Керосиновый фонарь довольно сносно освещал дорогу. Председатель неспешно обходил дозором по периметру все здание, Яромир ступал за ним, что называется, след в след. Оказалось, корпус имел скромный флигель‑пристройку, в один этаж и крытый небрежно рубероидом. Сквозь выбитые его стекла, которые явно никто и не думал вставлять, наблюдались аккуратные штабеля готовой кирпичной продукции, белой и красной глины, разложенной по сортам. Стало быть, мэр не соврал, завод и в самом деле исправно производил полагавшийся ему в названии ассортимент. Вокруг флигеля многочисленными строгими рядами, будто высаженные нарочно заботливым садовником, густо зеленели морозостойкие кусты репейника, изрядной высоты. Настоящие генетические мутанты, подумалось о них Яромиру, никогда прежде не видел он столь внушительных размерами и ухоженных сорных трав.

Волгодонский тем временем плавно журчал советами и наставлениями, иногда останавливался и подкреплял слова выразительными жестами, свойственными агитационным памятникам среднего значения:

– Так‑то, батенька вы мой разлюбезный! Каждый час нужно делать обход. Лучше по часовой стрелке. Если чего или кого заметите подозрительного, непременно изо всех сил бейте в барабан. Именно бейте в барабан! Более ничего не требуется. Геройствовать вам здесь не придется, оборону держать тоже. Чужие у нас не ходят, от своих и барабана хватит.

– Надо ли осматривать корпус изнутри? Как на этот счет, Ахмет Меркулович? – озабоченно спросил общественного председателя Яромир. И сам себе подивился. Неужто он воспринял происходящее с ним недоразумение всерьез? Как будто добросовестно намеревался выполнять шутовскую службу, блуждая среди репья и колючек в поисках того, неведомо кого, собирающегося красть в пыльных руинах невесть что. Но врожденная склонность к порядку взяла верх: – Хотелось бы в таком случае получить ключи от помещений.

– Ключей у нас нет, потому как ничего не заперто. Да и бессмысленно это, бессмысленно! – Волгодонский снова запнулся на шаге, остановился, размашисто обвел рукой пространство вокруг своей особы. – А внутри, как хотите. Можете инспектировать от нечего делать али из любознательности. Все равно скоро надоест. Но помните! – Ахмет Меркулович резким движением поднял строго выпрямленный указательный палец, будто в дорогом ресторане подзывал нерадивого халдея‑официанта. – В шесть ноль‑ноль чтобы духу вашего не было в пределах заводского ограждения! В шесть ноль‑ноль ровно – вы по ту сторону входной арки! И ступайте себе, не оглядывайтесь!

Яромир не стал возражать и расспрашивать ни о чем не стал тоже. Обойти минут за пять все небольшое здание кирпичного завода – великое ли дело? Главное, потом не заснуть. Надо бы раздобыть по случаю кофейник, решил он про себя.

Едва успели они свернуть за угол складского флигеля, минуя по узкой просеке буйные побеги репейника, как внезапно с верхов трехъярусного корпуса слетела стремительная тень, и что‑то мягко плюхнулось на рубероидное покрытие пристройки. Яромир вздрогнул от испуга, вызванного исключительно неожиданностью события, но и нарочно остановился, поднялся на цыпочки, желая посмотреть, какого там черта? Волгодонский тоже нехотя замедлил шаги, всем своим видом давая понять, что сейчас происшествие не стоит их внимания. Однако Яромир уже посмотрел и уже увидел. После чего немедленно ноги его сделались ватными, инженер покачнулся в сторону, шлепнулся попой на колючий подломившийся под ним куст. Открыл рот и вытаращил глаза, не от ужаса, а скорее от беспредельного обалдения.

На крыше, в свою очередь, лупя на Яромира круглые, сверкающие янтарем звериные очи‑солнца, сидела на корточках огромная снежно‑белая обезьяна. Так они созерцали друг друга несколько секунд, потом обезьяна выпрямилась, скорчила уморительную рожу, показав кривые клыки, и вдруг отпустила в адрес инженера‑сторожа настолько неприличный жест, что Яромир в негодовании тут же воспрянул от падения и растерянности, подхватил непроизвольно рыхловатый, увесистый ком земли. Метательный снаряд без лишних раздумий был запущен им в срамного охальника.

– Я тебя! – вскрикнул победно Яромир, когда снаряд достиг цели, то есть съездил обезьяне по левому уху. – Смотри у меня, поганец! Не то еще получишь!

Белая обезьяна среагировала на нежданную атаку весьма своеобразным и невозможным для здравого рассудка образом. Она укоризненно посмотрела на нового сторожа и с осмысленным осуждением покрутила пальцем у виска. Но тут вступился Волгодонский.

– Кончай безобразия! И не жалобь меня, ежели сам напросился! – педагогически внушительно сделал мэр строгий выговор белой обезьяне. – Видишь, небось, человек в первый раз. И нужно было непременно цирк устраивать! Вот переселю тебя на водокачку, узнаешь у Гаврилюка, почем нынче фунт лиха. Узнаешь, узнаешь!

Обезьяна только махнула волосатой лапой, демонстративно повернулась к общественному председателю задом и вознеслась опять на крышу высотного корпуса. Легко, в один могучий прыжок. Но Яромир успел теперь разглядеть в слабом свете керосинового фонаря, что на животном присутствует и некоторая одежда. Вокруг бедер нечто наподобие короткой юбчонки из пятнистой «леопардовой» ткани, а на шее платок, завязанный на манер пионерского галстука.

– Кто это такой? – чуть дрогнувшим голосом спросил Яромир у председателя. Он теперь был и не вполне уверен, следует ли причислять белую обезьяну к животным или к ней нужно относиться как‑нибудь иначе.

– Кто‑кто? Хануман! Кто ж еще! – проворчал явно недовольный мэр Волгодонский.

– Какой еще Хануман?!! – натурально взвыл от доставших его загадок и неопределенностей потерявший окончательно голову инженер.

– Бывший Царь Обезьян, вот кто. Набедокурил у себя в Девяти Реках будьте‑нате и дал деру. Прямо к нам. Вроде как политического убежища попросил. Отказать неудобно было. Да‑с, неудобно! Теперь который год судимся, рядимся с тамошним императором. Тоже навроде меня градоначальник, только звание другое. Ни до чего пока не договорились. – Волгодонский на этом месте своего повествования печально и тяжело вздохнул. – Категоричное требование о выдаче пришлось отклонить. Да‑с, отклонить. Казнят его там. Через усекновение главы. – И Волгодонский вздохнул во второй раз. – Поэтому мы вынуждены… Проказ от него, конечно, много. Но ежели с иной стороны взглянуть, тоже ведь живое существо. Смышленое. И его жалко. Одна беда, пользу обществу приносить никак не желает. Опять же, пререкается. Я ему слово, а он мне два!

– Он что же у вас, и говорить умеет? – с долей издевательского ехидства осведомился Яромир. Говорящих обезьян только недоставало до полного счастья!

– Это смотря с кем. И смотря когда. По обстоятельствам. Исключительно по обстоятельствам. – Ахмет Меркулович вдруг обеспокоенно покосился на свежеиспеченного сторожа. – Да вы не пугайтесь! Хануман вообще‑то мирный. Погодите неделю‑другую, и увидите. Еще подружитесь, дай‑то бог! Помяните мое слово. Непременно помяните. – Волгодонский потряс в воздухе фонарем, отчего качающееся пламя произвело на стене флигеля тревожные тени.

Не хватало еще заводить приятельство с обезьяной, царь она там или не царь! Яромир возмущенно и громко втянул воздух носом. Все же во всей безумной и сумбурной истории, кратко изложенной сейчас председателем Волгодонским, услышал он смутно знакомый отголосок. Девять Рек, император, переселенцы – что‑то подобное Яромир уже встречал во время своего пути. Ах да! Конечно! Газета на информационном стенде у «Эрмитажа», выходит, вовсе не первоапрельский розыгрыш? И сразу же из глубин его памяти, давней, из полузабытого пласта студенческих увлечений, всплыли сами собой литературные персонажи. Царь Обезьян, путешествующий из Китая на запад, через горы и реки, через Индию и Тибет, вот только зачем? Яромир позабыл за множеством канувших лет и ненадобностью. Но какое это имеет отношение к нынешним реалиям города Дорог? Яромир, впрочем, и прежде не считал себя научным материалистом, хотя легковерующим мистиком он тоже не был. НЛО, параллельные миры, древесные эльфы, подземные гномы, Алиса в Стране Чудес, машина времени, телекинез и бессмертные горцы оставались для него лишь вымыслом, призванным скрашивать нудную жизнь малозадумчивых обывателей. Он никогда не пользовался услугами дипломированных колдунов или титулованных экстрасенсов, даже в самые критические часы и минуты своей жизни, почитая всю их праздную шатию‑братию за бездельников и шарлатанов. Хотя Яромир, как человек просвещенный, безусловно полагал, что голое научное знание несовершенно весьма, и много есть на свете, друг Горацио, такого, что и не снилось нашим мудрецам. Однако, зачитываясь Толкиеном, не имел в виду поселиться в глухом лесном буераке и разгуливать там, среди елок и палок, в самодельных эльфийских одеяниях. Будучи неплохим и не последним инженером, не изобретал вечного двигателя, не читал прессу уфологов, и тем более не искал за плотной завесой настоящего бытия другой, тайный и волшебный, якобы засекреченный мир. Но вот теперь гора, что называется, сама нашла своего Магомета, хотя тот ее об этом нисколечко не просил.

Ладно уж, пускай! Хануман так Хануман. Только если этот гад еще раз выкинет непристойность, Яромир его вздует столь славно и от души, что хулиганящему переселенцу придется просить убежища в ином месте. Об этом он прямо сказал Волгодонскому.

– Плюньте вы и разотрите! Что же касается рукоприкладства, так ведь Ханумана еще изловить надо. А сие куда как непросто сделать. Очень непросто, – покачал головой Ахмет Меркулович, шапка на нем закачалась от неосторожного движения. – Мне уже пора. Обход наш закончен, следующий через час, не забудьте. Первый день, а в вашем случае, ночь, на службе всегда нелегко и непросто. Но лучший совет – поменьше обращать внимания и побольше позволять событиям идти своим чередом. Все равно, от нас они в основной части не зависят. Да, не зависят!

Завершив свою поучительную филиппику, председатель откланялся, естественно на словах, а не на деле, мешала шапка. И вот уже колышущиеся полы его долгого кафтана промелькнули в черном проеме заводской арки. Яромир сиротливо остался стоять возле двери, ведущей в недра единственного фабричного корпуса, с керосиновым фонарем в руке и с полным разбродом в сознании. От нечего делать он вернулся в подсобку. Лег на скрипучую кушетку, принялся изучать номер «Русского инвалида» за 1853 год.

И чуть было не заспал очередной обход. Хорошо хоть, сообразил заранее выставить будильник в электронных наручных часах, дешевеньких и тайваньской сборки, зато на удивление честно служивших своему хозяину. Керосиновый фонарь сам собой к этому времени угас, и Яромиру пришлось повозиться, чтобы на дворе при лунном свете возжечь строптивое приспособление вновь.

Кругом стояла вполне нормальная сельская тишина. То есть, не мертвая и глухая, а наполненная слабыми шорохами и звуками, от колебаний трав и шелеста раскиданного мелкого мусора, еще Яромиру примерещилось вдали короткое трепыханье птичьих крыльев. Озорующего Ханумана, к счастью, нигде не было ни видно, ни слышно. Связываться с безобразником сейчас никак не хотелось, поэтому жалеть об отсутствии наглого переселенца тоже не приходилось. Яромир приступил к ночному дозору.

Уложиться в пятиминутный интервал, однако, не вышло. Возможно, что и по собственной глупости неопытного в здешних сторожевых делах инженера. Воздух кругом был чист и свеж, настырные тучи, наконец, убрались в иные дали, первый осенний заморозок прихватил рассеянные тут и там мелкие лужицы. Гулять, пусть и по рабочей надобности, оказалось приятным занятием. Яромир, в редко его посещавшем и оттого весьма ценном состоянии благодушной умиротворенности, брел вокруг корпуса, беспечно помахивая перед собой керосиновым фонарем. Таким образом, он дошел до флигеля и окружавших его грядок с сорняками, где инженера и попутал внезапно бес. Зачем это было надо, Яромир не смог бы ответить и много дней спустя, но вот же, взыграло в нем, что называется, детство в одном интимном месте. Подсознательно вдруг всплыли в его памяти то ли инсценированные прятки и сражения индейцев с бледнолицыми шерифами на старой, еще дедовской даче, то ли походы с гитарами и палатками в подмосковные леса, в годы ранней юности, – сказать было затруднительно. Но именно некоторые эти воспоминания и толкнули Яромира на предприятие, с первого взгляда невинное абсолютно, но имевшее последствия пренеприятные.

Короче говоря, он свернул, забавы ради, с обходной, знакомой уже просеки и углубился в ряды головокружительно высокого репья. Яромир сделал несколько десятков крадущихся шагов, огляделся с хитринкой и сам себе подмигнул. Стебли сорняков своими верхушками взлетали теперь значительно выше его головы, так что и основной заводской корпус пропал из виду, не говоря уж о низкорослой пристройке. Его это ничуточки не напугало, только лишь позабавило. Яромир помнил, что идти надо, свернув сейчас налево и дальше прямо, тогда он всяко будет держать свой путь параллельно просеке и боковой стене фабричного здания. Топографическим кретинизмом он сроду не страдал, скорее наоборот, из него мог бы при удаче случиться чемпион по спортивному ориентированию.

Подвох как раз и притаился в том факте, что ни на какое «лево» свернуть у Яромира не вышло. Потому что этого «лево» попросту не было. А была, вместо, сплошная густая преграда из непроницаемого сорнякового стебля. Прорываться напролом показалось ему неумным, поэтому ничего не оставалось, как идти по‑прежнему только прямо, заходя таким образом все дальше и дальше в глубь посадок репейника. Скоро, однако, через несколько десятков шагов, объявился и поворот на тропу, проложенную, будто по транспортиру со строгим углом градусов в тридцать. Направо. Яромир машинально повернул, мысленно полный недоумения. Засветил поярче фонарь, но увидел все то же глухое плетение сорняков вдоль единственно возможного прохода. Слегка уже обозлившись на неизвестного придурка, забавлявшегося здесь мичуринскими проделками, Яромир пошел по единственному доступному варианту дороги. Да и не дороги даже, какая там дорога! Крошечная просека, не шире пахотной борозды, правда на совесть утоптанная, но достаточно тесная, чтобы нависавшие над ней колючки то и дело трепали и цепляли рукава его дождевика. Яромир пару раз чувствительно оцарапал щеки. Благодушное его настроение успело уже сгинуть с концами, хотелось ныне лишь одного – выбраться поскорее из коварной чащи. Тропинка впереди неожиданно раздвоилась тараканьими усами, и оба уса вели в стороны, Яромиру совсем не нужные. Внезапно подступило и гложущее душу беспокойство. Дальнейшие блуждания вдруг показались ему даже опасными. Инженер почувствовал, что впадает в состояние, близкое к панике.

Пришлось воззвать к здравому смыслу и положиться исключительно на его помощь. Здравый смысл инженеру в поддержке не отказал. Явился по первому требованию и велел возвращаться тем же путем, каким его владелец пришел в странные заросли репья. Яромир так и поступил. Исполнил все ранее проделанные повороты в обратном порядке, и вскоре, через несколько метров, ожидал увидеть надежную серую стену заводского корпуса.

Да не тут‑то было! Там, где определенно надлежало присутствовать выходу из аккуратного строя сорнякового садоводства, глумливо предстала перед ним новая развилка, если смотреть с воздуха – в виде значка от автомобиля «мерседес». Яромир чуть было не взвыл. Куда идти теперь, было совершенно непонятно, оставаться на месте – глупо. В состоянии внезапного отупения инженер свернул направо. Потом налево. Потом долго ходил по кругу, пока не обнаружил новое ответвление прохода. Чертов лабиринт никак не желал его отпускать. Руки бы повыдергать здешнему Дедалу‑затейнику! Выругался про себя Яромир. Однако ругательства дела не решили. Он даже попробовал залезть на показавшийся ему самым толстым и мощным стебель репейника, но и эта затея ничем не помогла. Скорее наоборот.

Предательский стебель подломился в неподходящий момент, и Яромир пребольно грохнулся с двухметровой высоты, прямо на оставленный заботливо внизу, рядом с барабаном, все еще горевший керосиновый фонарь. Хрупкое стекло треснуло, наружу метнулось быстрое пламя, и Яромир опалил себе поясницу, в воздухе явно запахло жженой тряпкой, значит, и дождевик существенно пострадал. Наверняка сзади теперь красуется изрядная дыра. Вдобавок ко всему прочему, он остался без освещения. И рассчитывать мог теперь лишь на заходящую, ухмыляющуюся чужому несчастью луну. Он подобрал обломки фонаря, нацепил гарусную перевязь и снова пошел направо. Потом налево. Потом долго ходил по кругу. Пока не нашел боковой проход.

Через неопределенный срок бесконечных странствий заблудший окончательно инженер посмотрел на часы. Подсвеченные цифры показывали ровно полночь. Стало быть, время следующего обхода. Ему же представлялось, он проплутал в лабиринте колючек целую вечность, и пора бы наступить утру. А прошло всего‑навсего каких‑то жалких пятьдесят минут. Яромир никуда больше идти не хотел. Задрав голову, он попытался выть на оскалившуюся желтым светом луну, но голос отказался ему служить, наружу вырвался только натужный хрип.

В этот же миг в зарослях репья раздался неприятно‑тревожный шум. Не то чтобы через частокол плотно прижатых друг к дружке стеблей сорняка ломился, к примеру, буйвол или носорог, но это было определенно какое‑то крупное животное. Главная мерзость заключалась в том, что приглушенный треск равномерно ломаемых колючек оставался единственно производимым в движении звуком. А вот само существо, направлявшееся в сторону Яромира, никак более о своем присутствии не сообщало. Не было ни тяжелой поступи, ни мерной дрожи земли, ни одышливого сопенья или, на худой конец, хотя бы хрюканья. Мягкие, бесшумные лапы прокладывали дорогу к растерявшемуся, испуганному теперь не на шутку заводскому сторожу. Вокруг Яромира повеяло нехорошим запахом, какой бывает в плохо убранных клетках передвижного зоопарка. На всякий случай он поднял фонарь, как бы для замаха, все же железяка, хотя в смысле оборонительного орудия весьма сомнительная.

Очень скоро к звуку сокрушаемого репья добавилось изображение. В прорехах между стволами сверкнули страшным, ярым блеском два ненавидящих желто‑зеленых глаза. Яромир немедленно позабыл обо всем. О здравом смысле, о наставлениях председателя Волгодонского, о царапинах и обожженной спине. Несчастный инженер с оглушительными, раздирающими душу воплями кинулся напролом через сорные кусты‑дерева. Молотил перед собой остатками фонаря, сбивая листья и колючки, не переставая при этом истошно кричать и призывать на помощь. Избитый негнущимися стволами, исцарапанный и безумный, он, после титанических усилий, продвинулся на очень жалкое расстояние. Зверь, прокладывавший себе дорогу куда стремительнее Яромира, приближался неумолимо, уже слышалось плотоядное, довольное урчание.

Инженер отчетливо понял вдруг, что это и есть его конец. Он остановился, судорожно сжал в кулаке стальное ушко фонаря и повернулся к выламывающемуся из зарослей чудовищу лицом. Взывать в безлюдные пространства не имело больше никакого смысла, оставалось только принять в неравном бою свою судьбу. Но помощь, как это ни удивительно, хотя удивляться в эти трагические минуты Яромир не был способен совершенно, к нему все же пришла.

Откуда‑то сверху и сбоку налетела ястребиная белая тень и приземлилась, как Яромиру показалось, прямо на загривок смертоносного, охотящегося животного. Немедленно воздух наполнился отчаянным ревом и торжествующим визгом, мимо инженера, сшибая прочь репейники‑небоскребы, будто сухие соломинки, прокатился клубок из двух сплетенных, остервенело грызущихся, воющих, царапающихся тел.

Яромир некоторое время безучастно наблюдал за борьбой своего неизвестного врага с не менее загадочным защитником, пока окончательно не пришел в себя. Теперь ему предстояло решить нелегкую дилемму. Или каким‑то образом попытаться помочь правой стороне, сейчас рискующей ради него жизнью, или поступить благоразумно и бежать как можно дальше и скорее прочь от страшного места.

Бежать, однако, получалось подло, тем более что Яромир понятия не имел, куда именно. Заблудиться стоило каких‑то секунд, и неизвестно еще, какая хрень будет поджидать его на пути. При сильном и храбром заступнике инженер чувствовал себя увереннее. Хотя непонятно было до сих пор, кто в схватке победит? Белая тень или желтоглазое чудовище? Если бы Яромир мог хоть что‑нибудь сделать! Похвальное это желание словно бы возвратило ему способность к трезвому соображению, и даже более того, приоткрыло окошко внезапному озарению. А барабан‑то! Барабан! Только недавно Волгодонский наставлял его в инструкциях. Коли увидишь опасность или какой непорядок, бери и стучи! Бери и стучи! – в подражание мэру дважды повторил про себя Яромир. Изо всех сил заколотил он в прохладную, звонкую, туго натянутую кожу инструмента‑выручалочки. Дерущихся противников сразу же будто ошпарило крутым кипятком.

Желтоглазое чудовище, при дальнейшем рассмотрении оказавшееся обыкновенным тигром, что ничуть не умаляло его опасности для одинокого инженера, зафыркало, забило хвостом и с возмущенным мявом скрылось в порушенных кустах. Яромир остался наедине с белой тенью. Впрочем, Яромир признал и тень. Перед ним, насмешливо скалясь окровавленным ртом, кривлялся недавний его знакомец Хануман. Однако старые обиды нынче следовало позабыть.

– Спасибо, – единственно нашел что сказать Яромир белой обезьяне. И теперь не знал, как поступить: протянуть другу и спасителю руку для пожатия или попросту погладить животное по шерстке.

Хануман сам разрешил его сомнения, довольно, впрочем, забавным образом. Он повернулся к новому сторожу задом, приподнял пеструю юбочку, после чего оглушительно и вонюче пукнул несколько раз автоматной очередью. И тут же унесся в прыжке куда‑то вверх. Яромир проводил шутника недобрым взглядом. Впрочем, взор его немедленно смягчился, ибо инженер узрел, наконец, в высоте желанную заводскую стену, до которой было рукой подать, причем по весьма удобной и просторной дорожке между рядами репейника, опять ставшими размеренно‑аккуратными и никого более не теснившими. Чертыхаясь, Яромир выбрался наружу. Оказалось, возле пристройки‑флигеля. Стало быть, где зашел, там и вышел. Удивительное дело, совершенно необъяснимое.

На рубероидной крыше флигеля, переливаясь жемчужной белизной в заходящем лунном свете, сидел Хануман. Теперь он внимательно смотрел на Яромира, рож не корчил, не пукал, не выкидывал непристойные фортели, не сочетал похабным образом различные части тела. Во взгляде его, тем не менее, доходчиво и без слов читалось следующее: «Что же ты, мудак такой, раньше не вспомнил про барабан!»

– Извините, я не хотел, – обратился к нему Яромир, повинно склонив голову. – Вы, безусловно, правы на сто процентов. Даже на сто пятьдесят. Мудак я и есть. Если угодно, готов публично этот факт признать.

И вдруг Хануман ему ответил. Вполне человеческим голосом, отчасти приятным для маломузыкального слуха. Хотя и с оттенком резкого вороньего карканья:

От шума битвы солнце лик свой скрыло,

Однако тьму луна не озарила,

И как птенцы, покинувшие гнезда,

По небу разбрелись испуганные звезды.

Яромир в нелепом изумлении продолжал взирать на замолчавшего Царя Обезьян, все еще отказываясь верить в то, что сейчас услышал. Разглядывание хвостатого собеседника оттого несколько затянулось и выглядело теперь неучтивым. Яромир спросил первое, что пришло на ум:

– Простите, это ваши стихи?

Хануман презрительно сощурился, но все‑таки соизволил пояснить:

– У Чэн‑Энь, шестнадцатый век по христианскому исчислению.

После он демонстративно отвернулся, выпрямился во весь рост, несколько раз подпрыгнул на крыше, изобразив нечто похожее на русскую плясовую, потом стремительно перекувыркнулся в воздухе, сделав двойное сальто. Затем Хануман с громким гиканьем взмыл ввысь, широко раскинув лапы, и с задорным смехом свалился в буйные заросли репейникового огорода. В них и исчез.

Выписывая ногами кривые загогулины, словно пьяный на большой дороге, Яромир возвратился в подсобку. В полной темноте кое‑как отыскался стул, на него многострадальный инженер‑сторож и сел. Тут его прорвало. Он грязно и смачно принялся ругаться вслух. Клял на чем стоит свет окаянного градоначальника Волгодонского (еще большего мудака, чем он сам, прости господи!), новую службу и собственную невезучесть. Неужто трудно было упредить о бесхозном тигре, разгуливающем как придется в репейниковых чащах? Мысль о чудодейственном барабане утешала слабо. Немудрено в чрезвычайных обстоятельствах и позабыть о председательских наставлениях. Встреча в кустах вполне ведь могла завершиться трагическим исходом, по крайней мере для одного из ее участников.

В казематной глухоте подсобки, однако, сидеть Яромиру вскоре стало неуютно. Ругаться надоело тоже. Такова уж его никчемная жизнь – вляпываться постоянно, тут и там, в постороннее дерьмо. На мгновение инженеру захотелось послать, подальше и тотчас, новообретенную службу, убраться немедленно из города Дорог вообще и с территории кирпичного завода в частности. Но не рискнул. Признаться честно, ночное возвращение в одиночестве через огороды показалось Яромиру предприятием опасным. Здесь хотя бы Хануман и действующий, спасительный барабанный инструмент, а на открытых просторах может поджидать его вообще неизвестно что. Яромир решил выйти на воздух. Таиться беспомощно в гордом, замкнутом мраке сторожки было жутко и плохо выносимо.

Предательская луна уже убралась за горизонт с небосклона, но, несмотря на удручающее отсутствие хоть какого света, Яромиру не в пример сделалось легче от ее заката. Царь Обезьян тоже не подавал о себе никаких знаков, однако инженер определенно чувствовал – Хануман недалеко. От нечего делать он начал следующий обход. Впотьмах, осторожным, крадущимся шагом, крепко держась правой рукой за барабан. Так дошел опять до нехорошего флигеля и раскинувшихся вдоль тропинки грядок с репьем. Малодушно отступить Яромир не захотел – вдруг Хануман наблюдает из засады, не хватало еще публично отпраздновать труса, и главное перед кем? Перед насмешником и зубоскалом. Пришлось призвать на помощь все имевшееся в запасе самообладание и отогнать прочь благоразумную осторожность. Яромир твердой нарочно поступью зашагал по просеке, стараясь не глядеть по сторонам и не дать себе сорваться на позорящий его сторожевое звание бег.

Как в небезызвестном сказании Ершова о чудесном коньке‑горбунке, пострадавший инженер всю ночь ходил «дозором у соседки под забором», то бишь вокруг заводской стены, не давая себе ни минуты роздыха. Устал он смертельно, разум его терзала сонная муть, в полудреме шаг за шагом продолжал Яромир скитания по бесконечному кругу. Будто кто завел внутри него тайную пружину. В подсобку возвращаться было боязно, остановиться и отдохнуть – страшно вдвойне. Иногда, помимо воли, ладонь его ритмично похлопывала упругий бок барабана‑заступника, на всякий случай, превентивно отгоняя затаившихся и невидимых врагов. Так продолжалось до тех пор, пока снова не заверещал на левом запястье инженера услужливый будильник. Без десяти шесть. Утра.

Вприпрыжку Яромир, откуда только силы взялись, выскочил за условные заводские врата, уже через пару минут ободряющей рыси оставил он далеко позади гранитную арку с горельефом. Затем нервным галопом преодолены были и многочисленные огороды, некоторые пострадали от его неосторожности: сорвана ограждающая леска с флажками, истоптаны картофельные кусты, выбиты вон поддерживающие деревянные колышки. Не до церемоний – Яромир буквально падал на бегу от умственного, физического и эмоционального истощения, однако хода не сбавлял. По крайней мере, до той поры, пока не попал, наконец, в собственно город Дорог.

«Эрмитаж», на удивление, был открыт. За освещенными аквариумными окнами мелькали тени, кажется, узнаваемо проплыло блескучей рыбкой опереточное декольте бабки Матрены. Яромир, не долго думая и от полного изнеможения, направил гудящие мозольной болью стопы прямо к порогу заведения. Не вошел, ввалился внутрь. В чайной было накурено. Забористо‑ядрено. До топорного зависания предметов. Глаза инженера немедленно пустили слезу, на короткое время он даже ослеп.

– Милок, что же это ты? – позвал его участливый, обеспокоенный неподдельно голос бабки Матрены. – Чай, стряслась беда‑лихоманка?

Яромир потер осторожно веки, проморгался, огляделся в поисках свободного места. В помещении чайной было сейчас людно и душно‑тесно, отовсюду на него украдкой пялились многочисленные утренние клиенты «Эрмитажа», кто с участием, а кто и с нездоровым любопытством. Яромир несколько смутился, невольно углядел свое отражение в узком, длинном зеркале подле входной двери. Физиономия, узорно разукрашенная глубокими царапинами, взлохмаченные, словно у лешего, черные, в застрявших тут и там репьях волосы, безумный взгляд, испачканные до неприличия джинсы, ботинки в комьях влажной земли. Через плечо барабан, правая рука судорожно вцепилась в перевязь, а в левом кулаке по‑прежнему зажат чугунный держатель‑ушко от погибшего фонаря.

– Ты бы отдохнул, милок? В ногах какая же правда? – Бабка Матрена с жалостливым добродушием потянула его за край дождевика в дальний угол дымной залы. Там и усадила подле паровой батареи.

– Отчего у вас дикие животные без присмотра? Разве ж это порядок? А градоначальник – сволочь! – наябедничал бабке Яромир, как единственному дружелюбному лицу, принявшему в нем участие. Посмотрел снизу вверх, отнюдь без вызова, лишь с затравленной скорбью.

– Господь с тобой, милок! Какие здесь животные? Да еще чтоб без присмотра? – изумилась бабка, грудь ее сдобной квашней поднялась над глубоким вырезом. – Откуда им нонче взяться?

– Не знаю, откуда, вам видней. А только на меня напал тигр. Вероятно, даже бенгальский, – возразил ей Яромир. – Во всяком случае, определенно полосатый.

– Быть того не может! – охнула бабка, но тихо, чтобы не привлекать внимание и без того прислушивавшихся к их спору посетителей.

– Еще как может! Понасажали репьев, развели нечисть, порядочному человеку не пройти! На вашем заводе не сторож нужен, а хороший отряд санитарных радиологов с огнеметами и звероловы с живодерни! – прошипел Яромир сквозь зубы, в нем пробудились вдруг свежие, трепещущие воспоминания о ночных похождениях.

Бабка Матрена – едва только инженер договорил возмущенную свою тираду – с оханьем и звонким шлепком прижала пухлые ладони к густо раскрашенному лицу, будто сама себе надавала пощечин, грузное тело ее колодой рухнуло на ближний к Яромиру стул. Скрипнули алюминиевые ножки, упруго дрогнул пол.

– Спаси и сохрани! Неужто в Панов лабиринт тебя занесло? – Бабка тяжелым, скользящим движением отвела ладони от лунообразного лица, размазав жирные румяна в папуасский боевой орнамент. – Сроду мне похожего ничего и не припомнить! Чтоб в первый‑то день да в эдакое место сунуться. Мало кто и в последний отважится! Ну, нынче у нас сторож так сторож!

Может, Яромиру это всего лишь прислышалось, но в бабкином голосе явно обозначились восторженно‑восхищенные переживания в оценке его, Яромира, безумного поступка. Хотя в чем именно заключалось безумство, пока инженеру было непонятно.

– Вы мне голову не морочьте! Или внятно извольте сообщить, отчего у вас тигры шляются вблизи города почем зря, или я пойду за разъяснениями в другое место! – рявкнул на бабку Яромир, в его сторону тут же обернулось множество любопытных голов, желавших ничего не пропустить из назревающего скандала.

Зрители в чайной утруждали себя напрасно. Скандала никакого не вышло. Бабка Матрена виновато потупилась, прикрыла уголком цветастого платка, для таинственности, сжавшийся в гузку рот и, склонившись к Яромиру, насколько то позволял выдающийся бюст, заговорила, словно извиняясь за причиненные неудобства перед недовольным клиентом:

– Ты уж прости, милок. Только наперед разве прознаешь? Ахметушка не по злобному умыслу, ему, чай, и в голову не пришло. Будто сыщется такой отважный, кто сейчас же по собственному хотенью станет в лабиринте на грош чудес пытать?

– Помилуйте, не пытал я никаких чудес! – возразил Яромир, но уже умеренно‑пылким образом, лишнее внимание и ему было ни к чему. – Вовсе я не отважный, напрасно преувеличиваете. Скорее произошло недоразумение. Воспоминания детства, ночь, луна и все такое прочее. О чреватых последствиями опасностях я ничего совершенно не знал. Тем более, о каком‑то лабиринте. Я, понимаете ли, думал, занятная выйдет прогулка, и еще – что за умалишенный посадил вместо полезных желудку растений вредные сорняки. Да притом, аккуратно посадил!

– Это, милый мой, все равно. По знанию там али по незнанию. Однако ни единый служивый из наших сторожей, по доброй воле любопытствуя, в Панов лабиринт не лазил. Туда и по принуждению хоть за миллион червонцев охотников войти днем с огнем не найдешь, – отказалась согласиться с интеллигентными отговорками бабка Матрена, тем самым как бы настаивая на прежней версии героической трактовки Яромирова похода в «лопухи». – Даже Ахметушка без «лукавой грамоты» ни ногой! – Бабка ткнула коротким пальцем в барабан, мирно покоившийся на коленях изумленного инженера.

Выходит, «лукавая грамота»! А он‑то, дурень, полагал – обычный барабан! Яромир нехорошо и несладко усмехнулся. Вернее будет определить, злобно ощерился. Инженера, говоря иносказательно, вдруг переклинило. Загадки, некоторые опасные смертельно, уже порядком измотали его и теперь привели в настоящую ярость, словно взбесившиеся собаки загнанного в осаду на дерево шипящего в отчаянии кота. Яромир поднялся со стула, очень нарочным и очень медленным жестом стянул с себя гарусную перевязь, что было силы шваркнул клятый барабан – или как там его? – о землю, то бишь о поддельный паркетный пол. Плюнул сверху, промахнулся, тогда наподдал по инструменту в мах ногой, будто атакующий футболист Шевченко по решающему мячу, матюкнулся и выбежал на холодную улицу, подальше прочь от чайной «Эрмитаж».

Пошел куда глаза глядят. Наобум, бормоча под нос сквернословные тирады, впрочем вполголоса. За ним следом поспешала бабка Матрена, как и была, в открытом бальном платье, прижимала к сердцу оскверненный барабан, ласково уговаривала не дурить и «окочуматься мозгой», юбка ее, чересчур длинная для уличных прогулок, подметала мостовую почище дворницкой метлы. Сыпались каскадом блестки, трепались и рвались ажурные черные кружева, прозрачные и тонкие, как бы оставляя позади след из крошек к пряничному домику. Под тяжестью торопливых шагов обоих, убегавшего и догонявшей, нежно хрустела ночная изморозь, ломалась с треском слюдяная наледь поверх мелких вчерашних лужиц.

– Пойдем, пойдем домой, милок! Уважь старуху, не дури! – Бабка Матрена, не без усилий нагнав прыткого в гневе инженера, теперь пристроилась и шла в ногу рядом беглецом. – А дома Нюрка моя уж пирогов напекла! Водочка домашняя до чего хороша! С устатку‑то. Выпей вволю да почивай!

– Никуда я не пойду! – единственно отвечал на все ее призывы Яромир, противоречивые чувства жалости к самому себе и негодования на окружающий обманный мир бурлили в нем, будто крутой кипяток в паровом котле.

Неведомо как вышло, но подсознательно дорога привела его на знакомый порог белого кирпичного домика Матрены, в чем инженер отдал себе отчет, уже стоя на ступенях застекленной веранды. Яромиру по непонятной причине вдруг стало невыносимо стыдно, он кротко сказал:

– Я только за вещами, и сразу уйду, – и посмотрел в сторону, стесняясь бабкиного сострадательного взгляда.

– Зачем же сразу, милок? Поживи день‑другой, может, еще стерпится, коли не слюбится, – предложила Матрена, незаметно подталкивая удрученного и растерявшего воинственный пыл постояльца дальше в тепло комнат.

– Все равно. Завтра, то есть сегодня, ни на какой завод я сторожить не пойду. Оттого, что не намерен более, – предупредил инженер, войдя внутрь.

– И не надо! Какое же нынче сторожение? Ведь, чай, на дворе суббота. Стало быть, до понедельного дня тебе выйдет роздых. – Бабка, заприметив краем хитрого глаза непроизвольное удивленное выражение на лице Яромира, поспешила объяснить: – А ты думал? Пятидневка, все согласно трудовому кодексу. Мы не капиталистические рабовладельцы, мы… э‑э, как бишь его? Стихийные материалисты!

– Кто‑кто?! – Яромир от беспредельного внезапного замешательства позабыл даже давешнюю обиду на каверзный город Дорог. – В смысле?.. То есть, что за ахинею вы несете? И что значит: стихийные материалисты?

– То и значит. Союз труда и капитала. На свободно‑договорной основе. С уважением со стороны работодателя к наемной рабочей силе, – четко выговорила бабка Матрена, видно, давным‑давно наизусть заученный текст.

Яромир определенно пришел к выводу, что бабка произносила подобную речь не единожды перед ним, возможно, Матрене случалось просвещать в марксистско‑анархических терминах многих сторожей и до Яромира. Все же он спросил:

– С трудом и капиталом понятно. Только при чем тут стихийность?

– Как же? – удивилась бабка. – А плановая экономика? Ее отрицание есть спонтанное производство согласно нуждам населения! – Матрена торжествующе посмотрела на придирчивого и непонятливого гостя, было очевидно: никаких иных ответов Яромир более от нее не добьется. У бабки истощился совершенно ресурс вызубренных накрепко идейно‑пропагандистских лозунгов.

– Н‑да! Это кирпичный завод, что ли, удовлетворяет нужды населения? Согласно спросу? – все же счел нужным уточнить не без тайного сарказма инженер.

– Завод в первую очередь. Уж такая насущная нужда! И не передать, милок! – Самое забавное, а может, самое жуткое являло из себя обстоятельство, что бабка Матрена и не думала шутить. Искренни в чувствах были сказанные ею слова.

– Ну ладно. Ежели в вашем городе беда со стройматериалами… Мне бы поспать. Да и пироги не помешают, – устало согласился Яромир. После недавнего взрыва бесполезного негодования он сейчас особенно ощущал полный упадок жизненных энергий. – От водки воздержусь, даже не уговаривайте. Бесполезно. А вот бы чайку? Того самого? – Яромир просительно поглядел на бабку Матрену.

– Будет! Будет тебе чаек! Хоть тот самый, а хоть бы и получше! Только скажи, милок! И пироги, и варенье малиновое. Все будет! – захлопотала вокруг бабка. – А водки никакой не надобно! И правильно! Чего зазря к вечеру похмельем маяться? Опять же, в клубе нынче танцы. С гитарой и светомузыкой.

– Так уж и танцы? – с легкой ехидцей осведомился недоверчиво Яромир. Он и не заметил, как успел раздеться, оставив в крохотной прихожей пропаленный дождевик и жесткие от огородной грязи ботинки. На ногах инженера теперь красовались невесть откуда взявшиеся войлочные, шитые разноцветными нитями просторные тапочки. Не иначе колдовство!

– Танцы, милок, настоящие! Не сумлевайся! И непременно приходи, сторожу завсегда билет бесплатный, – стала зазывать его бабка на общественно‑увеселительное мероприятие. Похвасталась: – Я в нашем клубе на барабанах играю. Еще на тарелках таких, медных. Может, знаешь? Забыла, как называются.

Упоминание о барабанах привело, наконец, Яромира в здравые чувства. Он украдкой стал озираться по сторонам, в поисках сторожевой своей принадлежности. Не то чтобы он слишком стосковался по таинственному инструменту, однако инженер не терпел в делах непорядка.

– Туточки он, не изволь беспокоиться, милок! – Бабка протянула ему из‑за спины «лукавую грамоту». И барабан, и перевязь были на месте. Ничуть даже не пострадали от варварского с ними обращения.

Яромир, с некоторым запоздалым бережением, принял от бабки знаки своего служебного достоинства.

Дрых он до полудня. Беспробудно сладко, с необязательными сновидениями, содержанием которых вряд ли заинтересовался не то чтобы маэстро Зигмунд Фрейд, но даже скромный рядовой психоаналитик. Порхали обрывки из путешествий на пригородной электричке, мерещился перестук колес, временами возникала дорога, а вдоль нее изгородь. Яромир и во сне, видимо, никак не мог успокоиться, отдышаться, остановиться. Несмотря на подсознательную маяту, все же выспался он на славу. Встал голодным и бодрым – время шло к обеду, – без церемоний кликнул бабку Матрену. Нынешний должностной статус, очевидно, начал свое проникновение в его скромную природную сущность, либо давала знать о себе недавняя обида на город Дорог.

Бабка к нему не вышла. Тем не менее на пороге комнаты появилось загадочное нечто или некто – воздушная белая фигура, облаченная то ли в многослойный пышный пеньюар, то ли в маскарадный костюм, сшитый из тюлевых занавесок. Соблазнительный низкий голос произнес:

– Чего, сударь, изволите? – И сразу же края прозрачных покрывал, накинутых сверху на голову и лицо существа, разошлись в стороны.

Перед Яромиром стояла женщина. Не слишком старая, но явно не первой молодости. Хотя как раз‑таки в молодости таинственная белая дама определенно была красавицей. Заметно потасканный вид, указывавший без сомнений на бурное чувственное прошлое, портил все дело. Иначе, возможно, и по сей день женщина эта не утратила бы звания прелестницы. Бледно‑желтый, нездоровый цвет лица, чрезмерно заостренный носик, расплывчатый рисунок крупного рта свидетельствовали о еще одном распространенном пороке питейного свойства.

– А где бабка? – выпалил первое, что подвернулось на язык, инженер. Но сразу оговорился с виноватым полупоклоном: – Я, собственно, спрашивал Матрену. Здешнюю хозяйку. Не затруднительно ли будет позвать?

– Позвать будет затруднительно, – эхом отозвалась женщина в белом и более не добавила ничего. Глазища ее, наглые и по‑лягушачьи зеленые, уставились на Яромира, вызывающе и одновременно безмятежно.

– Отчего же? – продолжал вопрошать Яромир, чувствуя – медленно, но верно его одолевает неловкость от происходящего.

– Оттого, на службе Мотя. Стало быть, я выйду ейная сестра. Нюра. Можно Нюша, только без фамильярности, коли вы настоящий кавалер, – жеманно проворковала дама в занавеске, игриво хихикнула в широкий рукав.

– Я – не настоящий, – в испуге предупредил Яромир, вспомнив сказания бабки о «сестре родной, до мужеского полу падкой». – Но фамильярничать не стану, даю в том слово.

– Тогда ступайте за мной. Обедом кормить вас буду. Иначе Мотя крепко заругается. – Одеяние Нюры или Нюши закрутилось столбом в нежный тюлевый вихрь, освобождая инженеру проход.

Пока он ел – угощение, надо сказать, вышло первый сорт, – бесстыжая Нюрка смотрела на него в упор не отрываясь. Нарочно села с противоположной стороны, подперев костлявым кулачком острый маленький подбородок, сообщавший в целом всему ее лицу нечто хитроватое, лисье. Так он и окрестил, невольно про себя, доморощенную развратницу – Лисичка.

Инженер знал: отныне и впредь именно этим прозвищем будет обозначать он в уме бабкину сестру, словно навесил на Нюшу ярлык. Яромир часто, хотя далеко не всегда, поступал подобным образом с разными людьми, произведшими на него карикатурное впечатление. Тут главное было – не проговориться вслух, осторожничать, чтобы случайно сорвавшееся слово не вызвало вдруг обидного недоразумения. Лисичка, что ж. Пусть будет Лисичка.

Однако, к примеру, ни бабке Матрене, ни тем более председателю и градоначальнику Волгодонскому никаких прозвищ Яромир в свое время дать не захотел. Несмотря на издевательское платье одной и откровенно неуместные костюмы другого. Нечто незримое и нехорошее, издалека устрашающее, определенно привиделось инженеру в их сущностях, а ведь именно дурашливый мэр и заполошная подавальщица чайной приняли в его судьбе самое горячее участие. Лучше бы они этого не делали, но держались подальше. Несправедливо подумалось вдруг Яромиру, он устыдился слегка собственной предвзятости.

Борщ, наваристый, из свежей капусты, не какие‑нибудь кислые щи, был им доеден без остатка. Вдобавок уничтожены три пампушки с чесночной приправой, кусок сытного говяжьего филе, приготовленного на пару, полмиски взбитого на молоке картофельного пюре, сладостно пористого и без единого комочка. На клюквенный кисель инженера уже не хватило, он попросил у Нюши чаю. Лисичка метнулась в кухонную пристройку, затейливым шлейфом вспорхнули за ее спиной непослушные, цепляющиеся за все на свете тюлевые облака покрывал. Мало практичное одеяние для провинциальной полусельской жизни, но Яромир был гостем и постояльцем, да еще бесплатным нахлебником, поэтому решил воздержаться от замечаний. Лишь на секунду представил Нюшку в развевающихся занавесочных нарядах, скажем, на приусадебном огороде, как сразу глумливый смешок непроизвольно вырвался наружу. Хорошо, бабкина сестра вряд ли могла его слышать.

После двух чашек чаю, опасливо не рискуя дожидаться дальнейшего развития событий, Яромир вырвался из цепких Нюшкиных коготков на свободу, то бишь на улицу, отклонив коварные предложения истопить для него баньку (да ведь нынче суббота! – припомнил он бабкины распорядки), подстричь отросшие как попало волосы отчего‑то под старомодную прическу «гарсон», даже почитать для инженера вслух, из книжки и с выражением, «Реквием» Ахматовой.

Оказавшись за пределами чересчур гостеприимных стен бабкиного домика, Яромир вспомнил лишь теперь, что так и не удосужился ознакомиться с внутренним содержанием города Дорог. В плане осмотра достопримечательностей, уездно‑сомнительного качества, возможно, краеведческого музея, непременно где‑то существующей рыночной площади, имеющихся в наличии магазинов – винно‑водочные мужественно по боку. Выяснить, на всякий маловразумительный случай, расположение хваленного бабкой клуба, Яромир тоже держал в уме.

На улицах и в переулках города народу по‑прежнему было маловато. Если же остаться честным до конца – ни единого человека. Хотя из‑за соседских ворот померещились инженеру любопытные взгляды и перешептывания, что даже позволило ему обратиться в светлое расположение духа – как свидетельство очевидного возврата к нормальному течению жизни. Он бы возрадовался и более того, выйди к нему из окрестных калиток настырные местные сплетницы или бойкие до расспросов ребятишки, а ведь во времена прошлые, существовавшие до города Дорог, Яромир сильнее всего не мог терпеть, когда к нему «лезли», особенно если с праздно‑любознательным интересом. Ныне же он добровольно готов был перемахнуть хоть бы через самый высокий забор, окликни нового заводского сторожа кто‑нибудь посторонний для бездельного общения.

Гуляя мимо чужих палисадников, инженер опять оказался, будто и против воли, на единственно знакомой площади Канцурова. Подумав несколько минут, Яромир для начала направился к чайной, но не вошел, запнувшись о вывешенную табличку с надписью «санитарный час», а принялся обозревать газетный стенд, вдруг попадется нечто информационно‑разъяснительное. «Время не резиновое!», все еще датированное первым апреля года 20**, тем не менее кардинально изменило содержание. На передовой нынешнего номера красовалась заглавная шапка: «Королева Анна умерла!», набранная густо‑черным основательным шрифтом.

Вчитавшись в содержание, Яромир опешил поначалу, после пришел в явное, стеснительное смущение. Передовица недвусмысленно и в выражениях геройских освещала (если кто до сих пор не в курсе!) его собственные служебные похождения минувшей ночью. Припомнил он и смысл названия хвалебной статьи, исторически обозначавший давно известную всем новость, опубликованную с опозданием вослед происшествию. Впрочем, более ничего Яромир читать не стал, ни о себе, ни о других событиях, опасаясь быть заподозренным в лишнем тщеславии.

С другой стороны, никогда раньше не выпадало на его долю даже и захудалой заметки в скромной производственной многотиражке, хотя на прежнем рабочем месте, оставленном по личным пожеланиям, слыл Яромир не последним человеком. Потупившись скромно, с предательским румянцем на небритых щеках, отошел он прочь от стенда.

Обойдя спешно «Эрмитаж» с правой стороны, на задах чайной Яромир обнаружил довольно симпатичную сонную улочку, как раз содержавшую в себе необходимые для повседневного быта магазинчики. Непременно случился и винно‑водочный – под игривой, трактирного письма, вывеской «Мухи дохнут!» топтались трое мужичков, считали мятые купюры.

Винно‑водочный без соблазнов и сожалений был оставлен позади, а вот в лавчонку, чье название угадывалось в огоньках гирлянд как «Радость христианина», Яромир зашел, интересно ведь узнать, какие‑такие у христианина в местном понимании радости? Оказалось, самые что ни на есть насущно‑гигиенические. В заведении предлагались веники березовые, мочала всех мыслимых фасонов и фактур, от поролоновых противных губок до полуметровых в окружности даров Красного моря, присутствовали сложенные в штабеля блестящие свежим цинком шайки, рядом деревянные ковши с длинными ручками, поодаль в стенной нише мраморная полуобнаженная девица‑фонтан, будто украденная тайком из Сандуновских бань.

За отдельным прилавком – душистые масла в крохотных пузырьках, бутыли с жидкостью для квасного духа, ароматы турецкие, елочные скандинавские, тяжелые арабские, на любой спрос и вкус. Тут же, возле древнего кассового аппарата с клеймом фирмы «ремингтон», стояла, подчеркнуто приосанившись, дородная продавщица, с подозрительной опаской натянуто улыбалась Яромиру. Вытравленная до лимонного блеска, взбитая высоко прическа торговой дамы взволнованно колыхалась.

– Добрый день, – первым обратился к ней инженер и, во избежание недоразумений, пояснил: – Я, собственно, посмотреть.

– Смотрите, не жалко, – совсем без любезности откликнулась продавщица, явно разобиженная отсутствием намерения покупать, и отвернула от Яромира вдруг нахмурившийся лик.

– Я, видите ли, в городе недавно, – попытался договориться с ней Яромир, всегда обычно пользовавшийся если не симпатией, то хотя бы доверием у женщин бальзаковского возраста. – Но в будущем, непременно, ваш потенциальный клиент.

– Больно надо, – вздохнула с прохладцей особа за прилавком и, видимо решив, что заносчивое хамство ей не к лицу, поспешила спросить: – Вы чьих будете?

– Чьих, не знаю, право слово. А буду я местный сторож, – признался ей инженер, в глубине души полагая некоторое пренебрежение лично к себе и к незавидной своей службе со стороны столь основательной женщины, какой казалась продавщица «радостей христианина».

Однако сей же час упоминание Яромиром нынешней новой должности произвело эффект разорвавшейся от упадка трансформаторного напряжения комнатной лампады. Воистину, словосочетание «местный сторож» имело в городе Дорог магическое значение.

Пергидролевая дама охнула. Схватилась одной рукой за сердце, другой – за кассовый «ремингтон», страхуя себя от возможного падения. На электрическом свету заблистали разом самоцветными огнями аметистовые и рубиновые камешки в золотых массивных перстнях, во множестве украшавших пальцы «банной» королевы. Грубоватая работа, некстати отметил в уме Яромир, на память ему пришли уродливые изделия Ереванского ювелирного завода, некогда полонившие прилавки советских еще магазинов. «Махровое мещанство!» – всегда отзывалась его мама о подобной чрезмерной безвкусице. Но мама была слишком чувствительной и слишком начитанной столичной «сударыней», служила долгие годы в центральной библиотеке МГУ, пока не умерла минувшей весной от язвенного прободения. Можно сказать, на посту. Дотерпела до последнего, думала перемочься на ногах, никому не нужное геройство рядового малозаметного человечка, вот что это было!

Яромир, часто представляя в мыслях нелепую мамину смерть, которую достаточно легко вышло бы предотвратить при своевременном хирургическом вмешательстве, бесился ужасно, не понимая и не принимая ее глупой, какой‑то по‑комсомольски стоической, принципиальной самоотверженности.

Воспоминания его были прерваны, не то чтобы внезапно вдруг, скорее нарушился плавный ход их грустного течения, от постороннего и громкого звука – Яромир распознал чье‑то густое сопение, перемежающееся хрипами. Оказалось, дышала торговая дама на грани натурального обморока. Он вынужден был схватить с прилавка первую попавшуюся бутылочку‑пробник, сунуть даме под нос. Нашатырь – не нашатырь, запахло камфорным маслом и хвоей, однако продавщица «радостей христианина» пришла в себя.

– Ах, рассказать кому, не поверят! – вздохнула успокоившаяся несколько женщина, томно посмотрела на Яромира: – Какая честь для нашей фирмы! Дура Нюшка еще взялась со мной спорить, будто вы сначала в винный, а после в «Походник и браконьер»! Но я‑то с первого вашего слова поняла – человек интеллигентный, из столиц. Очень нужны такому ботфорты на каучуке и местное плодово‑ягодное! Ведь я права?

– Конечно, вы правы, – поспешил заверить ее инженер, заодно уместно представился, не без шутливого кокетства поцеловав впечатлительной даме душистую ручку: – Если соизволите, впредь можете звать вашего покорного слугу Яромиром. Обращение «сторож», даже в превосходных тонах, несколько для меня стеснительно.

– Я и говорю. Человек интеллигентный, с понятием. А то некоторые только и знают, что нос драть перед иными прочими! – О чьем конкретно носе шла речь, дородная продавщица уточнять не стала. Хорошо уже было то, что своевременное вмешательство нового сторожа избавило ее от апоплексического удара. – Меня, однако, зовут Авдотьей, – проинформировала она в свою очередь Яромира, держа при этом целованную руку на весу, словно желая сохранить и продлить галантное впечатление.

– То есть, Евдокией, – уточнил инженер и поинтересовался: – А как будет по‑отчеству?

– По‑отчеству не надо, – отмахнулась торговая дама и настойчиво повторила: – Не Евдокия вовсе, Авдотья. Чуркины мы, первый дом по Гусарскому переулку, за зеленым забором. В гости пожалуйте, когда будет охота! – любезно и с намеком завлекала его разомлевшая мечта отставника.

– Непременно, как только выйдет случай, – из вежливости согласился Яромир, после чего попытался откланяться.

С трудом удалось инженеру отговорить Авдотью всучить ему добрых полмагазина в безвозмездный подарок, он намерен был прогуляться, так не ходить же обремененному бумажными свертками, рекламными пакетами и с оцинкованной здоровенной шайкой под мышкой!

– Ни боже мой! – утешила его Авдотья, – сейчас же отправлю к вам на дом! Только и вы уж, будьте милостивы, скажите, что согласны! Не то, знаю я Калабашек! Враз завернут обратно, мол, и своего полно!

– Скажу обязательно, во мне можете не сомневаться, уважаемая Авдотья! – успокоил женщину Яромир, подозревая, что вступил на нейтральное поле подспудной вражды между двумя местными женскими кланами.

Из «Радостей христианина» он вышел опять направо, не желая обозревать торговую улицу далее. До тех пор, пока не разъяснятся его общественные привилегии. А ну как в следующем заведении опять проговорится ненароком или вновь признают в нем заводского сторожа? Получать подарки ни за что Яромиру было стыдно.

Направо оказалась волнистая змеей улица с неподходящим названием «проспект Тянь‑Шаньских гор». Тут же на угловом доме, с балконами в бельэтаже и кариатидами у входа, обнаружилась горделивая, зеленого мрамора вывеска «Городской свободный клуб РОТОНДА», буквы были аршинные и обведенные серебристой каймой. Ниже, с обычного, вбитого в нежно‑абрикосовую штукатурку гвоздя, свисал на веревке кусок неаккуратно обрезанного картона. В виде объявления сообщавший:

«Танцевальное мероприятие в двадцать один ноль‑ноль. Контрольная репетиция оркестра в двадцать часов тридцать две минуты».

Последнее уточнение показалось Яромиру излишним. Впрочем, и сейчас клуб «Ротонда» отнюдь не выглядел временно закрытым. Из‑за распахнутой половинки двухстворчатых парадных дверей (к таким и швейцар уместен, одни витражные сюжеты чего стоят, заметил про себя инженер) доносилась тоскливая, режущая слух мелодия. Играли «На холмах Грузии», причем играли на целую октаву ниже, будто грешников пытали в аду. Яромир, не сумев сдержать внезапное пробудившееся в нем любопытство, вошел внутрь здания.

Клуб оказался богат в отделке лишь снаружи, а вот собственное его убранство оставляло желать лучшего. Гардероб с кургузыми рядами вешалок, отделенный от центрального холла старомодным «присутственным» барьером, у стен кушетки для сборов и посиделок – протертый, местами до дыр, синий плюш навевал грусть‑тоску. Пара квадратных колон без капителей, щербатые снизу ребра их будто свидетельствовали безмолвно: посетители обивали грязь с каблуков в полном небрежении к общественной собственности. Зеркало, лишенное рамы и впечатляющих в ширину размеров, однако призванное отображать только по пояс, было треснуто во многих местах.

Непотребно заунывные звуки, очевидно и недвусмысленно, шли с этажа второго. Куда Яромир, словно повинуясь дудочке крысолова, и поднялся по старинной каменной лестнице с невероятно стертыми высокими ступенями. Мелодия, теперь преобразившаяся в надоевший проигрыш «…а белый лебедь на пруду…», влекла инженера к занавешенному бурым сукном проходу, ведущему незнамо в какое место. Яромир не стал гадать, откинул пыльную преграду прочь, шагнул в открывшуюся перед ним просторную, светлую залу. Чихнул от едкого запаха свежей мастики, огляделся.

Посреди залы, пустой совершенно, на грубо сколоченном табурете сидел человек. В малиновом линялом фраке и черных брюках с шелковыми лампасами. Нога, обутая в остроносую блестящую туфлю, отбивала такт. Незнакомец держал на коленях переливающийся теплым, розовым перламутром аккордеон, растягивал меха, перебирал клавиши и теперь самозабвенно выводил, под аккомпанемент и плохо поставленным баритоном: «Вышла мадьярка на берег Дуная». Глаза его были закрыты, на худом, пергаментном лице отражалось состояние возвышенного блаженства. Яромир тактично кашлянул.

Незнакомец дернулся, едва не выронив ценный аккордеон, завертел головой по сторонам, ища виновника беспокойства, очень скоро цепкий взгляд его обнаружил непрошеного гостя.

– Извините за неудобство! – поспешил оправдаться Яромир и, чтобы избежать выговора или неловкости, прибегнул к испытанному недавно спасительному средству: – Я новый заводской сторож. Со вчерашнего дня при исполнении.

– Знаю. Все знаю, – без энтузиазма откликнулся одинокий виртуоз и с печалью пожаловался: – Оркестр наш никуда не годится. Приходится главные труды брать на себя. Вы лично на каких инструментах играете?

– В молодости на гитаре бренчал. Немного, – сообщил о себе Яромир, ощутив явное облегчение от того, что впервые в этом странном городе житель из местных не стал выражать бурного восторга от знакомства с самим – кто бы подумал! – сторожем кирпичного завода.

– Попробуйте свои силы, молодой человек. Вдруг и выйдет? Хороший гитарист нам бы не помешал, – мечтательно произнес незнакомец с аккордеоном и спохватился, будто совершил непростительный промах: – Ай‑ай‑ай! Забыл представиться! Здешний заведующий клубом Эдмунд Натанович Лубянков. Только вы не удивляйтесь, наши туземцы, люди безответственные, в шутку зовут меня Большой Крыс. Я не в обиде, не думайте, не в моих привычках, а все‑таки нетабельное именование. Нарушение, так сказать, закрепленного за мной паспортного достоинства.

Заведующий Лубянков, внезапно утратив всякий интерес к Яромиру, продолжил, как ни в чем не бывало, выводить: «Эту карти‑ину увида‑а‑али словаки со сво‑ое‑го бережка‑а‑а», дальше Эдмунд Натанович поведал единственному своему слушателю о том, что «цветы принимала река».

Занудный тип, решил про себя Яромир и, более не задерживаясь, бочком удалился потихоньку из зала. Вслед ему летело: «Венок, венок, куда плывешь? Где твой хозяин?» Вопрос остался без ответа.

Обойдя клуб по периметру, Яромир, к своему удивлению, опять оказался на вездесущей площади имени деятеля Канцурова. Тут же выяснился прелюбопытный казус – клуб «Ротонда» и есть одно из глухих зданий, выходящих тылом, без окон и дверей, на продольные стороны прямоугольника, завершающие муниципальную архитектурную перспективу. Что центральная, главная городская площадь устроена по непонятному капризу на самой окраине, еще было ладно, но зачем понадобилось обращать покоящиеся на ней строения, грубо говоря, задом к общественности и властному управлению, для Яромира осталось загадкой. Он вообще поначалу думал, будто между муниципальным особняком и противолежащей ему чайной «Эрмитаж» тянутся две параллельные, без лишних затей, стены, и вот нам тебе, с изнанки притаился городской клуб, а какие чудеса сокрыты по соседству, вообще пока не ясно.

Впрочем, за чудесами охотиться Яромир намерения не имел. Поэтому вернулся в торговые ряды, исключительно ради ознакомления с вывесками из расчета на будущее. Покидать город Дорог, в спешке и в обиде, отчего‑то ему уже расхотелось. Права оказалась бабка Матрена, надо было сперва оглядеться. А с председателем Волгодонским еще выйдет разговор, и планировал его инженер про себя отнюдь не в мирных выражениях. По крайней мере, в той части, которая непосредственно касалась тигра, предположительно бенгальского, и собственно морального ущерба, пусть неумышленно, нанесенного чувствительному душевному равновесию нового сторожа.

Из череды вывесок Яромир отметил парикмахерскую «Болеро», галантерейное заведение с лотком на вынос «Кутюр и Коробейников», далее по совместительству хлебобулочный и бакалейный магазин со скромным названием «Продмаг № 44». Упомянутый Авдотьей «Походник и браконьер», как и торговая фирма «Ватник вечерний», специализировавшаяся на ассортименте рабочей одежды, были оставлены инженером без внимания. Именно возле «Ватника» Яромир и свернул опять с прямого, торного пути, углубившись, наобум, в дебри переулков города Дорог.

Плутал он недолго. Вскоре Яромиру наскучило. Подумаешь, калитки и ворота, наделы по шесть и по восемь соток, вокруг сетка «рабица» и несортовая доска, отдельные сиротливые кабинки отхожих мест, забытые лопаты или поливочные, ведерные лейки, двуногие непременные скамейки у заборов. Сплошной частный сектор, разве на крышах, шиферных, черепичных и крытых цинковым листом, крутились занятные флюгера. У кого половина шахматного коня, у кого жестяная селедка или, скажем, треугольное сердечко со стрелой. Порой попадалось нечто вовсе несуразное – Иона верхом на прожорливом ките, девица, танцующая канкан, а на одной крыше фанерные «рабочий и колхозница» демонстрировали на все стороны света перекрещенные серп и молот. От созерцания и флюгерного учета Яромира отвлек приятно‑шелковистый колокольный звон. Вовсе не церковный, напротив, кто‑то отбивал корабельные склянки. Бон‑бон, бон! Инженер неторопливо пошел на звук.

Довольно скоро Яромир очутился вновь на городской окраине, зато на какой! Огороженные участки и домишки кончились, начиналось картофельное поле, а за ним березовый лесок. Но вот на пограничной полосе между городом и деревней помещался самый настоящий полустанок, с будкой смотрителя, стеклянным окошком кассы, даже с вокзальной пристройкой‑буфетом, вполне чистенькой и положительных ассоциаций.

Имелся, кстати, и перрон, на одном конце которого были установлены ритуальные часы‑башенка, на другом – короткий, изогнутый фонарный столб с медным колоколом на веревке. Отсюда, видимо, и доносились до Яромира взволновавшие его звуки. Очевидное утверждение это подкреплялось еще тем, что возле столба с веревкой, расставив короткие ноги на ширину плеч и заложа для солидности обе руки за спину, стоял толстенький человечек.

Инженер справедливо предположил – местное станционное начальство. На человечке переливалась богато расшитая золотым позументом темно‑синяя форма – узкие, трубочкой, брюки и короткая, в пояс, двубортная курточка, на голове фуражка с ярко начищенной кокардой, изображавшей лавровый венок, а в нем отчего‑то восьмиконечный православный крест. Человечек с некоторым подозрением взирал искоса на Яромира.

Инженер хотел было уже подойти, поздороваться для начала, после и обратиться с вопросом. Он сделал даже первый шаг навстречу, как замер вдруг на месте, пораженный если не громом, то, без сомнения, некоторым временным параличом с утратой дара речи. Железнодорожных путей за бетонной площадкой перрона не было. Никаких. Вместо этого на десяток метров в обе стороны простиралось нечто, сильно напоминавшее вкопанную в землю деревянную лестницу с выступающими перекладинами‑брусками. Даже если учесть тот факт, что полозья лестницы имели точную ширину настоящего полотна, все равно ведь, по деревянным путям никакой поезд пройти не сможет. Да и куда идти? Оба края импровизированной «железной дороги» обрывались в раскидистых, непроходимых лопухах, пожелтевших от ночных холодов, но злостно стойких в произрастании.

– Ничего удивительного, сударь! – К находившемуся по‑прежнему в ступоре инженеру подошел толстенький хозяин фальшивой станции. – Коли имеется город, при нем должен быть вокзал, а при вокзале буфет, это уж непременно.

– Но поезда ведь не ходят? – возразил ему обретший вновь возможность словесного выражения Яромир.

– Не ходят, – добродушно согласился человечек в форме. – И вряд ли когда начнут ходить. Да это не главное! Главное что? Главное – был бы город, а в городе железнодорожная станция и прочее, ему, то есть городу, положенное. Вы согласны со мной?

– Не знаю, никогда не думал в подобном ключе, – ответил Яромир, – возможно, вы правы. Но зачем тогда звоните в колокол?

– Как зачем? – удивился толстячок. – Объявляю время. Когда полдень, когда полночь, когда кому закрываться, когда, наоборот, пора открывать, когда танцы, когда торговые часы – на каждый случай своя мелодия имеется. Сейчас, для примера, тутошних любителей выпроваживал, пора им честь знать.

И действительно, сию минуту из дверей привокзального буфета вышли двое посетителей, слегка нетрезвые, но достаточно мирные с виду, они прошли умеренно равновесной походкой мимо смотрителя.

– До завтра, уважаемый Морфей Ипатьевич, раз воскресенье, – сказал один из них, помахав на прощание издалека клетчатой суконной кепкой.

– До завтра так до завтра, – согласился толстяк, важно кивнул и отвернулся. Потом, спохватившись, смотритель оборотился в сторону Яромира, протянул круглую сахарно‑белую ладошку: – Морфей Ипатьевич Двудомный. Начальник станции и по совместительству учетно‑временной распорядитель.

– Яромир. Новый заводской сторож, – пожал протянутую руку инженер, стараясь не выдать вновь охватившую его тревожную растерянность.

– Надо же! Никак не ожидал, – в свою очередь не менее Яромира растерялся станционный смотритель Двудомный. – Вы, однако, легки на помине. Сразу и в дамки, – произнес он нечто мало понятное. – Только что же это я? Ах, как неучтиво вышло! Разве лишь глубокое мое изумление, по поводу, может извинить!.. Кстати, не желаете ли за знакомство? – Морфей Ипатьевич щелкнул себя двумя пальцами под подбородком, сообщая инженеру о намерении выпить. – Не беспокойтесь, предлагаю исключительно пиво. Сведения о вашей воздержанности просочились и к нам, в отдаленный, так сказать, от главного потока жизни уголок.

Они вошли в станционный буфет, в котором не оказалось не то чтобы иных посетителей, но даже обслуживающего персонала. Ни традиционной разухабистой тетки за стойкой, ни ворчащей под нос официантки, ни бормочущей всевозможные жизненные жалобы уборщицы. Пустой стоял буфет.

– Здесь, наверное, закрыто? – Яромир огляделся, его полувопрос‑полуутверждение повис в воздухе.

– Здесь всегда так, – пояснил с поспешностью Морфей Ипатьевич, сделал приглашающий жест. – Вы присаживайтесь, куда пожелаете, а я уж стану угощать. Буфет тутошний на полном доверии, с уважением к личности, образно говоря. Клади денежку в кассу, бери взамен, что душа желает.

Действительно, на короткой стойке имелся кассовый ящик, свободно открытый, в нем заманчиво покоились купюры разного достоинства, отдельно насыпана была мелочь. А и самое стойка не запиралась – откидывай крышку и проходи, не журись, хватай, не мешкай! Тут тебе бутерброды с колбасами всякого сорта, полукопчеными и деревянно‑сухими, плавленые разноцветные сырки, даже дорогой импортной марки «Президент», вяленая привозная скумбрия, разложенная ломтями по тарелочкам, варенные вкрутую яйца, резанные на половинки и политые обильно соусом «провансаль». Все под стеклянными колпаками, в температурном холодильном режиме, ни одна санинспекция не придерется.

Смотритель Двудомный степенно шагнул за прилавок, загремел кружками и подносами, извлек из пластмассового ящика четыре пивные бутылки, задумчиво посмотрел на добытое, видимо решая – хватит ли для начала? Яромир тем временем с удобствами устроился за крайним у окошка столиком, откуда станционные лопухи были видны во всей осенней красе. Помещение вокзального буфета пришлось ему по вкусу. Хотя менее всего напоминало, в смысле интерьера, заведения подобного типа. Всего прежде потому, что станционная закусочная оказалось обставленной вовсе ей неподходящей по рангу громоздкой мебелью.

К чему, скажите, на заброшенной платформе, даже без рельсового сообщения, украшать рядовой пункт питания имперскими кожаными диванами, с каркасами из черного дерева и с резными подлокотниками в виде львиных голов? Яромир не успел сесть, как немедленно провалился в ленивые недра одного из гостеприимных доисторических страшилищ. До стола было теперь никак не дотянуться, да и собственно стол явно происходил не из нынешней эпохи. Белого мрамора четырехногая скамья скорее вышла бы уместной, по его фантазии, в древних римских термах, а уж никак не в привокзальной буфетной. Однако чиновному Морфею Ипатьевичу все это казалось нипочем. Плебейский алюминиевый поднос был со звоном водружен им прямо на благородную шлифованную поверхность, зазвенели отскочившие крышки бутылок, мрамор зашипел в негодовании от хлынувшей пивной пены.

– За знакомство, не чокаясь, – предложил смотритель Двудомный, многозначительно поднял тяжелую кружку.

– С удовольствием, – поддержал начинание Яромир, затем отпил от верха, заел вкус рыбой скумбрией.

После некоторой паузы, взятой исключительно ради процесса пития и закусывания, инженер продолжил начатый с тоста разговор. Морфей Ипатьевич показался ему отчего‑то вполне милым и, главное, совсем не тревожным человеком, к которому возможно обратиться с «нескромными» вопросами.

– А скажите, любезный Морфей Ипатьевич, – немного фамильярно, но и учтиво произнес вступление инженер, на ходу обдумывая, с чего бы лучше начать, – зачем в вашем городе главная общественная площадь и здание управы находятся на самой окраине? Ведь неудобно, наверное.

– Во‑первых, дорогой Яромир, город, как вы изволили выразиться, вовсе не мой, – в той же задушевной тональности ответствовал смотритель. – Я своего рода пограничный столб, разделяющий и указующий, поэтому о делах городских до меня доходят лишь краткие отголоски. А в собственно городе я никогда и не был.

– Как же так? – изумился неподдельно инженер. – Вы ведь здесь живете?

– Вот именно, – согласно и важно кивнул Двудомный. – Именно что здесь, на станции. Но никак не в городе. Он сам по себе, а я сам по себе. Мы не принадлежим друг другу, хотя кое в чем нераздельны. Представляете себе тутового шелкопряда? Гусеница вовсе не часть дерева, а листья не часть гусеницы. Однако без первой и второго никакой шелковой нити не получится. Рассматривайте как образное сравнение. А уж кто в нашем случае гусеница и кто дерево, я уточнять не буду.

– Хорошо, хорошо, – успокоил на всякий случай Яромир собеседника, не дай бог еще обиделся, – я думаю, уточнение несущественно.

– И я так думаю. Хотя в описанном мною варианте уточнение даже невыгодно. – Двудомный разлил вторую порцию пива, судя по всему, он совсем не имел в виду обижаться. – Кстати, о неудобной, по вашему мнению, городской планировке. Так это лишь на первый взгляд. На самом деле, все предельно гармонично и единственно возможно. Тем более, вы полагаете центром абстрактно выбранную середину города Дорог, а считать нужно от плетня «жалоб и предложений». Тогда складно получается. Между избушкой Корчмаря и кладбищем по одной диагонали, между кирпичным заводом и моим колокольным полустанком по другой выходит равное расстояние. В перекрестье схождения линий, так сказать.

– Странно выходит, – не согласился со смотрителем Яромир.

– Это вам поначалу странным кажется. Но пообвыкнетесь со временем и казаться перестанет. – Двудомный на секунду задумался, будто взвешивал про себя некие слова и фразы. – Вы вот что, драгоценный мой Яромир. Вы, как я вижу, хотите задать мне множество пытливых вопросов, на которые я все равно никоим образом не дам толковых ответов. И не потому, что не хочу. Но потому, что ответов вы попросту не поймете. Пока. А значит, давайте лучше пить пиво и есть колбасу с маслом и хлебом. Все одно, долго не засидимся. Через час нужно звонить к танцам в «Ротонде».

– Меня тоже приглашали, – мечтательно припомнил инженер, его немного развезло от тепла и хмельного напитка.

– Сходите непременно. Без сторожа вечеру удачи не будет, – поощрил его намерение Двудомный, допил остатки из кружки. – Может, еще по паре бутылочек? Я, разумеется, угощаю – предложил он с легкомысленным радушием.

Яромир не отказался.

Если бы он знал наперед, сколько их выйдет, этих бутылочек! Надо же, так нализаться за час, и подумать только, пивом! Со станции Яромир шел, мало сказать, что навеселе. Потому как понятие это априори предполагает забубенного, радующегося жизни гуляку, возможно горланящего песни и раздающего налево‑направо по первому требованию денежные знаки, сигареты, зажигалки, сердечные пожелания, приободряющие сочувствия в комплекте с визитками и номерами телефонов, поцелуи, обещания и предложения жениться на первых встречных девушках.

Но этап алкогольной эйфории был пропущен инженером, даже не успев начаться. Его не объяла тоска или вселенская скорбь, скорее одолело и подчинило угнетающее раздумье. Он шел, заплетаясь в ногах, ватных и неустойчивых, обе руки его безвольно повисли вдоль тела, иногда подражая колебаниям маятника при слишком большом наклоне к негостеприимной, холодной осенней земле. Снова подморозило, снова с неживым хрустом ломалась тонкая наледь вчерашних непросохших лужиц. Инженер двигался будто бы и во сне, в то же время сознание его, обращенное теперь внутрь себя, проявлялось ясно, как никогда.

Мир города Дорог, в котором Яромир существовал уже более суток, был удивителен. Да что там, он был даже инопланетен. Один Хануман чего стоил, не говоря уж о тигре и гибельном репейниковом лабиринте. А барабан, газета, полустанок, разве они не заслуживали изумленного внимания? По‑хорошему, коли он в своем уме, давно бы сбежал прочь и вызвал бы из ближайшего населенного пункта… собственно, кого бы он вызвал? Неотложку или психиатрическую бригаду, милицейский патруль или журналистский казачий разъезд в поисках сенсаций? Город Дорог присутствовал на карте, имел во главе управления мэра, хотя бы тот и разгуливал по улицам в боярской шапке и пенсне. И здание муниципалитета, и клуб, и чайная, и «Продмаг № 44», и огороды, и даже теплая уборная – все это был реальный мир. И в то же время не имевший с реальностью ничего общего.

Яромир сейчас только понял, отчего не покинул город Дорог тотчас, после знакомства с полоумным градоначальником Волгодонским, предложившим ему должность заводского сторожа. И отчего не уехал позднее, несмотря на тигра в зарослях и Царя Обезьян на рубероидной крыше. Причина представлялась ему вразумительно объяснимой. Он не ощущал подлинного, безумного испуга, даже когда в панике стучал в барабан, все равно будто делал, слушал и видел издавна ему знакомое, лишь хорошо позабытое, а может, и не позабытое, но утерянное, растраченное, вернее, отделенное от него нарочно.

Это была жизнь, пусть местами утрированная и преувеличенная, иногда – словно неправильно отснятая и нарезанная кадрами пленка, где монтажер не просто перепутал несовместимые части и времена, но то же самое в процессе создания ленты, по небрежности или умыслу, сделали гримеры и костюмеры, оформители интерьеров и постановщики спецэффектов. А бедный одуревший режиссер, демиург здешнего действа, настолько обалдел, бедняга, от невероятия ошибок, что раздал чужие реплики персонажам, и более того, бессловесных тварей определил в говорящие. Оттого получился мир из «комнаты страха» средней руки гастролирующего Луна‑парка, способный напугать разве ребенка, и то до пяти лет, еще верящего, будто пятнистый плюшевый питон на веревочках может всерьез напасть и задушить, а свисающий в капроновой паутине тарантул из папье‑маше уловить и ужалить, во всяком случае, довольно больно.

Но если взглянуть правде в глаза, разве он, Яромир, именно как пятилетний малыш, не уверовал в материализацию тигра и в угрозу смерти, тоже отнюдь не призрачную? И тем не менее никуда он не уехал. Город хранил ответы (он знал теперь с достоверной надежностью) на вопросы, которые человеку вообще бессмысленно обращать к себе и окружающим. Поэтому город был реален, хотя и в нереальном бытии. Яромир определенно выступал по отношению к нему в роли беспечного следователя по мелкому правонарушению, например, кражи с витрины пассатижей и мотка алюминиевой проволоки, притом старался заставить преступника расколоться на первичном допросе. Предчувствие беды ощущалось в той грядущей возможности, когда вместо покорного согласия с пустяковым хищением задержанный начал бы сознаваться в целой серии маниакально спланированных убийств с отягчающими обстоятельствами.

Яромир продолжал бессвязное свое движение, но мысли его были упорядочены и строги. Он не знал и не понимал, что и зачем привело его в город Дорог, уж точно не сгинувшая в материально‑денежных исканиях любимая жена, а потому порешил остаться до поры и, главное, постараться увидеть местную жизнь изнутри, может, и ответы тогда сыщутся сами собой. Хотя вопросов он не задавал.

До его слуха, приглушенного пивными парами и внутренним сосредоточением, донеслась музыка. Отнюдь не текуче‑нежная колокольная мелодия: инженер был свидетелем ее исполнения перед уходом с полустанка, когда смотритель Двудомный явил все свое мастерство. Куда там, кошачий концерт по мотивам «он уехал прочь на ночной электричке», однако в жестком рок‑н‑рольном сопровождении. Вопли неслись со стороны свободного клуба «Ротонда», из чего Яромир заключил – танцы уже начались, и может даже, в самом разгаре.

Желая удостовериться, инженер посмотрел на часы с подсветкой. Цифры немедленно и безжалостно расплылись, раздвоились кварцевыми фосфорными пятнами, но после упорных усилий сконцентрировать взгляд Яромир сумел разобрать: «23.15», значит, в клубе плясали не менее получаса, если учесть обязательную вступительную неразбериху на подобных мероприятиях. Он подумал немного; в свете ближнего неуверенно‑услужливого фонаря оглядел себя. Ботинки, хоть и вычищенные, несомненно бабкой Матреной, были старые, видавшие виды, а в рюкзаке остались почти новые, коричневые в дырочку, производства фирмы «Саламандра», зато джинсы на нем – вторые, хорошие.

Первые, плохие, обтрепанные бахромой по низу, та же бабка отобрала после сторожевого дежурства в стирку. Дождевик, конечно, подкачал, но в клубе имеется гардеробная. А вот свитер приличный, модный – последний, прощальный подарок жены, вроде для очистки совести. С воротником на пуговках, весь в задумчивый, бархатный рубчик, сине‑темный, манжеты еще не растянутые и сохранившие форму. Что же, танцы так танцы! Пиво подталкивало его вперед, сейчас и в смысле удобного туалета, ему, пиву, срочно потребному. Мочиться под чужим забором Яромиру показалось зазорным, а ведь в иные времена черта с два помешкал хоть минуту, давно бы оросил струей ближайшие укромные доски. Ныне же, впервые в жизни, вдруг оказался он лицом значимым и запоминающимся, новый заводской сторож, страшно сказать! Потому любое скандальное свое начинание должен был теперь умерять усилием воли, дабы не опозориться принародно и не уронить персональное достоинство, хотя бы в его случае и место красило человека, а не наоборот.

Двери, ведущие в глубь «Ротонды», оказались распахнутыми настежь, не одна, обе половинки, правда, никакого швейцара при них и в помине не состояло. Зато на улицу выливались ухающие, жутко басистые гитарные звуки, перемежающиеся вокальным колоратурным визгом, силящимся изобразить сиреноподобные потуги эстрадного певца Витаса. Перед входом висел легкий туман, совсем не природного свойства – небеса были ясны и ярки, воздух прозрачен, как взгляд удачливого афериста, – нет, искусственно созданный пар: от плотной веселящейся толпы разгоряченных людских тел, от смешанных, частых дыханий, от винно‑водочных возлияний, от перегрева электрических ламп и проводов. Сизая пелена не рассасывалась по ветру, не устремлялась ввысь, скрывая в мутной дымке ранние звезды, но скверно пахнущим облаком разрасталась на крошечном пятачке прилежащего тротуара.

Яромир, которому нынче любые воды стали по колено, решительно шагнул за порог «Ротонды». И сразу же оказался в колышущейся амебной массе танцующих, заполнившей вестибюль целиком. Он едва успел отметить, про себя, что запущенный интерьер нижнего этажа совершенно преобразился и что с мечтой о гардеробе можно распроститься совсем. Исчезли неказистые вешалки, исчез присутственный барьер, сгинуло щербатое зеркало. Разбитые колонны сверкали теперь золотистой фольгой, потолочные лампы дневного света вдруг обратились в благородные люстры – тяжелая бронза, искрящийся радужный хрусталь, дрожащие огоньками стройные парафиновые свечи. Но последнее наблюдение Яромир поймал уже на лету – его подхватили, понесли, закружили в мелодии диско сотни приветливо протянутых рук, а может, ему лишь показалось, и рук на самом деле было две или три. Его тормошили, тянули в разные стороны, кто‑то кричал прямо в ухо: ах, как рад, как рад, что господин сторож не побрезговал развлечением! Да, не побрезговал! Яромир тут же признал градоначальника Волгодонского, вовсе нынче не в боярской шапке и кафтане, а в форменном генеральском мундире, кажется от инфантерии, времен царя‑батюшки Николая Второго.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.