Людмила Казакова
Сугробы

Месяц на небесах

будто скорчился весь от мороза —

похолодало…

Кобаяси Исса

1

Пора было выплюнуть ее, но я продолжала жевать. Уже засосало под ложечкой, как и всегда бывало у меня от жвачки, уже заныли челюсти и мятного вкуса не ощущалось, но я все жевала… Потому что казалось, если перестану, выплюну ее сейчас – что-то сразу закончится вдруг, будто точку поставлю. И тогда задремлю, свесив голову на грудь, точно так же, как они, сидящие рядом. И уж ничто больше не будет связывать меня с прежним, оставленным миром, с городом, все удаляющимся прочь, с его огнями, витринами, блестящими обертками из-под чипсов, скользящими по асфальту… На меня вдруг надвинулся знакомый киоск, не я будто шагнула к нему, а он прямо ко мне – весь зарешеченный, с маленьким темным окошком, в котором никогда не увидишь самой продавщицы, а только лишь руку ее. Но сейчас он как-то особенно выглядел, этот киоск, над козырьком мигали лампочки и полки внутри передвигались медленно, точно решетки гриля… Модернизировали, – подумала я и попросила, как обычно, финский шоколад "Хелас" с ананасовым наполнителем.

– Опустите монетку сбоку, – ответили мне из окошка. – У нас автоматический отпуск мелкой розницы.

Слегка удивившись, я стала искать отверстие, куда могла бы сунуть свою тысячу, свернутую трубочкой. Но мне попадались щели, одни только щели в фанерной обшивке, и ни в одну из них я не решалась затолкать купюру. И тогда я подпрыгнула, а где-то позади пусто и коротко звякнули бутылки… Все-таки задремала, – догадалась я, распрямляя спину.

Автобус, вообще-то, ехал мягко, нескоро, лишь изредка встряхивая своих немногочисленных пассажиров. Они дремали, прижав к животам набитые сумки, лица у всех закутаны, опущены в воротники, и я никак не могла осмелиться хоть кого-нибудь из них разбудить. Чтобы спросить, где мне выйти. В этом тесном салоне они сидели разрозненно, каждый сам по себе, и только темные головы покачивались в такт.

Так куда же я еду? – в который раз спросила я себя и снова приникла к замороженному стеклу. Пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в расцарапанную мною дырочку.

Раннее зимнее утро, оно лишь называется утром, а на самом деле это все еще длится стылая беспросветная ночь. Стрелка на моих часах еле подбиралась к восьми, даже она казалась мне застывшей. Натужно урчал мотор на каких-то не самых крутых подъемах, продавленное сиденье дрожало подо мной, и в полусонной заволоке чудилось, что это не автобус, а некое крупное незлое животное, которое тащит по принуждению в утробе своей меня и всех остальных… Погонщик-водитель скрывался за пляшущей занавеской, откуда на протяжении всего пути доносились ноющие монотонные звуки, похожие то на музыку, а то на завыванье ветра или мотора. Они ввинчивались прямо в мозг, мешая сосредоточиться.

А я должна была сосредоточиться. Ведь автобус ехал без остановок, никто не готовился к выходу, а напротив, все спали. На автостанции, когда я покупала билет, кассирша переспросила меня – "куда-куда?", а потом пролистнула какую-то тетрадку, будто отыскивая в ней название. Разве не должна она знать наизусть все окрестные населенные пункты? Глухая, может, попалась… а если напутала?! Ей ведь главное – продать билет…

Этой мысли было достаточно, чтобы с меня слетели остатки сна. Подхватив чемодан, стала пробираться вперед по узкому проходу, еще, вдобавок, заклиненному локтями сидящих.

– Простите… – обратилась я к водителю.

И осеклась, пораженная убранством его кабины. Помимо зеленой бархатной оборки с кистями, обрамляющей лобовое стекло, помимо каких-то картинок, густо расклееных повсюду, ее украшали… цветы. Ядовито-яркие даже при тусклом свете, они свисали сверху, высовывались из-за зеркальца заднего обзора и даже будто оплетали руль…

Я помотала головой – уж не снится ли это опять, как только что приснился киоск?

– Простите! – повторила я. – Не подскажете, где мне выйти?

Шофер, немолодой усатый парень, промолчал. Лишь потрескивал магнитофон, перебинтованный изолентой, – это из него вырывались те звуки, которые раздражали меня всю дорогу. Какая-то тягучая народная мелодия. Однако шофер, казалось, заслушался ею – руки его спокойно лежали на баранке, машина двигалась тихо… Покачивались цветы на пластмассовых стеблях, завораживая. Так бы и глядела на них, если б вдруг не обожгла догадка – да ведь он же спит!

– Послушайте! – я тронула его за плечо, и он вздрогнул. Неприязненно взглянул на меня узкими, вне всякого сомнения, заспанными глазами.

– Мне нужно… слышите?! Мне нужно попасть в Бирючевку! Где мне выйти? На какой остановке? – заговорила я взволнованно, потому что испугалась сразу всего: что нужное место мы уже проехали, что автобус, хоть и на малой скорости, но свалится в какой-нибудь кювет, или что водитель, не дослушав, заснет опять… Чего он молчит? И вид у него просто обморочный, и пассажиры все дрыхнут, не подозревая, что в любой момент автобус со всеми этими кистями и цветами может превратиться для них в катафалк!

– Кая? – вдруг спросил он по-своему и, щелкнув кнопкой магнитофона, добавил нечто, вроде, – шунда туктьш…

И пока я соображала, что могут означать эти слова хотя бы по интонации, автобус остановился. Распахнулась дверь, и, едва взглянув в ее черный холодный проем, я снова заподозрила неладное. Шофер, однако, быстро проговорил что-то опять по-татарски, и махнул рукой, дескать, вылезай! Он успел переставить кассету, пока я со странной покорностью вылезала, выволакивая за собой чемодан.

– Давай, давай! – ухмыльнулся он напоследок.

– А как же… как мне теперь?! – крикнула я уже снаружи и уже запоздало, потому как дверь, едва лишь я соскочила с подножки, захлопнулась, и, обдав меня едким выхлопом, автобус сорвался с места.

Я еще постояла, поглядела ему вслед. Таким взглядом, наверное, пропавший альпинист провожает вертолет, так и не отыскавший его в расщелине… Все же там, в автобусе, хоть и не было тепло, но было хотя бы надышено, там были люди, пусть чужие и спящие…

Ежась от холода и обиды, огляделась. Темная снежная равнина простиралась вокруг, и такое же кромешно-темное небо неразличимо сливалось с ней. Лишь над предполагаемым горизонтом едва проступало лиловое пятно, и неясно было – ждать ли оттуда блеклой зари или это отсветы какой-нибудь далекой фермы. Было безмолвно и пустынно, точно в космосе.

В полной растерянности я топталась вокруг чемодана, вслушиваясь в гулкое похрустыванье снега – иногда обманчиво казалось, что кто-то едет… И пока раздумывала, поджидать ли попутную машину, идти ли вперед, повернуть ли назад (все варианты, причем, имели перспективу замерзнуть, и неважно на каком отрезке пути), так вот, глаза мои за это время свыклись с темнотой и различили среди поля небольшие снеговые бугорки. Двумя параллельными рядами отходили они от шоссе, своеобразным пунктиром прочерчивая нечто, напоминающее… дорогу!

Спустившись с обочины на целину, осторожно шагнула… Снег под ногами оказался неожиданно плотным – можно было идти по нему, пусть даже и проваливаясь иногда в припорошенные неровности. Значит, не схулиганил шофер, высадив меня здесь, а как раз на развилке дорог, чего и надо было!

Со стороны наверняка я выглядела странно (если б кто-то мог видеть меня со стороны) – одинокая фигура в пальто и с чемоданом в такой ранний час пробирающаяся по степи… Поначалу идти было легко и даже приятно – ходьба согревала, разминались затекшие от автобуса мышцы. Нарочно шагала энергичней, чтобы этим заданным ритмом хоть как-то подбадривать себя. Нетяжелым казался и чемодан, набитый, в основном, одеждой и всякими мелочами, которые везла в подарок… неизвестно кому.

Понемногу светлело, но как-то лениво. Ночные чернильные краски полиняли, и уже не так мрачно выглядел окрестный пейзаж, на редкость все же однообразный. Уже можно было увидеть поодаль столбы, понатыканные в поля точно спички, и кромку дальнего леса, к которому устремлялась дорога. И это не пугало меня, а напротив, придавало уверенности – искомая Бирючевка и должна была находиться в лесу. Ну, подумаешь, еду в деревню, – убеждала я себя в который раз. Отчего бы не представить, что будто в отпуск, ведь и зимою люди берут отпуска…

Однако от этой, даже такой мимолетной, мысли об отпуске у меня едва не сбился шаг. Какой там отпуск, если осенью меня сократили – именно таким, еще более обидным, словом маскируют увольнения во времена кризисов, а сейчас как раз очередной на дворе. Невеселые соображения по этому поводу донимали меня с самого начала поездки – не могла я не думать о том, что все это, скорее, смахивало на ссылку… Вот и сейчас с новой силой завертелось в голове отчаянное барабанное "бы" – если бы не то письмо, я бы не плелась сейчас неведомо куда, а сидела бы дома, зарегистрировашись на бирже труда, и, хоть и небольшое, но получала бы пособие по безработице, бы-бы-бы…

Я достала его из почтового ящика вместе с пачкой рекламных листовок. И в первый момент, увидав помятый конверт с красно-синими ромбами, которыми встарь помечалась авиа-почта, и незнакомый корявый почерк, решила, что почтальонка ошиблась. Однако, как бы скверно ни выглядел конверт, адрес на нем был указан все-таки наш, а обратного не было вовсе.

Дома как раз была мать. Она забежала пообедать, и вместе с ней мы извлекли и развернули серый, неровно оторванный тетрадный листок. На котором без единой точки и запятой, как в телеграмме, накарябано было нечто странное.

– "Зрастуй валя, – начала я вслух, почему-то сразу удивившись, а ведь мать мою, и в самом деле, звали Валей, – у мине здровья никакова нету нога нимеит упала третева дня сереть двора… "

Я взглянула на мать – она пожала плечами, тоже ничего не понимая.

– "приижяйка валинтина пособить маненька може разом и схоронишь тетку свою Паню… "

– Тетка Паня, тетка Паня… – задумчиво проговорила мать. – А ведь, верно, была у меня когда-то такая тетка! То ли троюродная, то ли даже двоюродная сестра отца. Только я думала, она давным-давно умерла.

– "…картошки полна яма, – продолжала я, запинаясь все меньше, попривыкнув уже к этим буквам: то едва заметные, бледные, они становились вдруг жирными и почти сливались в кляксу, из чего можно было заключить, что автор то и дело слюнявил химический карандаш (раньше были такие карандаши).

– "…зерно есь и мука второва сорту с мешок зябловы сала продали нутрянова привези мине толька чаю да карамели хруктовай… "

Далее перечислялись суровые нитки, катушек пять, мыло, свечи и что-то еще хозяйственное. "А боле ничево мине старухе не нада, – подытожила возникшая из небытия родственница, – може и не повидаемся не дотяну а толька ишо уксусу хоть с бутылку привези".

При этом сбоку шариковой авторучкой и уже другим совсем почерком приписано было "и папирос"…

– Надо же, – сказала мать, помешивая суп, – вот ведь как бывает! Говорили, померла, а она уксусу просит…

Обедали мы молча. Письмо лежало на холодильнике за моей спиной, но я еще никак не связывала его с собой. Несмотря на довольно дельные просьбы привезти того и другого, оно все равно было странным, если не сказать, бредовым. Мать ела, как всегда, торопливо, почти не жуя. Чтобы покормить мою сестру, которая еще только поступила учиться на парикмахера, да плюс теперь и меня, безработную, ей приходилось после работы и по выходным приторговывать у метро белорусскими колготками.

– Придет Светка из училища, разогреете суп, – сказала она уже в прихожей, уже собрав свою сумку-тележку с товаром. Но отчего-то замешкалась, долгим взглядом уставилась куда-то в угол.

– Да, и вот еще что… может, съездить тебе к бабе Пане? Поможешь ей, раз зовет…

Вот так я оказалась здесь, в поле, за сотни верст от города, от дома. Конечно, в силу обстоятельств, а не по черствости душевной мать предложила мне поехать сюда. Но все же слова эти, высказанные в виде совета – "может, съездить тебе" – всякий раз, стоило лишь вспомнить, вызывали досаду. Будто это само собой разумелось, что мы должны, а конкретно, я должна помочь этой неизвестно откуда взявшейся тетке ли, бабке ли, из родственного якобы долга. Этакая гуманитарная миссия… настоящая причина которой крылась в яме с картошкой и мешках с мукой. Надо ли кому объяснять, что это неплохие припасы по безденежным тугим временам…

Ко всему прочему, мать даже не знала толком, как добираться досюда. Смутно помнила только, из детства, что был вокруг лес и веревочные качели где-то под сараем. "Ничего, расспросишь", – подбодрила она меня, уже купив плацкартный билет на поезд.

Я проследила взглядом за птицей, вспорхнувшей вдалеке, и усмехнулась – "расспросишь"! На часы я уже не смотрела, похоже было, что день не наступит здесь вовсе – едва занявшийся было рассвет сменила теперь туча, наползающая из-за леса. Иногда я машинально считала шаги, сбивалась и начинала снова. Вот оно, развлечение одинокого путника – считать столбы, клочки соломы, редких ворон… Да и ноги вязли сильнее, и чемоданчик отяжелел – я все чаще перекидывала его из руки в руку.

Приостановившись, я оглянулась назад – жалкая цепочка моих следов легкомысленно тянулась по равнине… узкие, с неглубокими ямками от каблуков, они походили, скорее, на птичьи… И от внезапной жалости к себе навернулись слезы, сквозь которые, как через увеличительные линзы, с поразительной отчетливостью проявился передо мною лес – мощные ветви, груженные снегом, сломленные сучья понизу и непроглядный мрак за частоколом стволов.

Мыслимо ли забираться в такую чащу добровольно? Я замедлила шаг. Теперь только метры отделяли меня от деревьев, которые словно манили скорей войти под их цепкие лапы… Как нарочно, и снежинки, поначалу безобидно кружившие, вдруг разом превратились в тяжелые липкие хлопья. Все было против меня – ведь туча, застрявшая над лесом, будто подкараулила, чтобы, как дряхлая подушка, прорваться прямо над моей головой!

2

– Тпрру-у! – вдруг раздалось совсем рядом, за спиной.

Как могла я так беспечно задуматься? А все капюшон – подбитый изнутри мехом (хоть и тонким искусственным), он все же скрадывал звуки. И теперь передо мной возникли сани и в них мужик в тулупе нараспашку… Лицо его и голая шея, и руки без рукавиц были красны и даже будто дымились.

– Исам исэс! – крикнул он, пристально вглядываясь в меня.

– Бирючевка… – ответила я наугад.

– А-а… тогда, стал-быть, здорово! – он почесал висок рукой с вожжами, седые кудреватые волосы выбивались у него из-под ушанки.

– Здравствуйте. Я к бабе Пане еду, – поспешила добавить, чтоб он понял, что не посторонний я здесь человек, не беспомощный, как может показаться, а знаю и людей, и дорогу.

– К Прасковье что ль?! А какое у тебя к ей дело?

– Так… я ей родственница.

– Вот дела неслыханные… У ей, вроде, отродясь сродственников не было… – он опять поглядел испытующе, будто не веря.

Лошадь в этот момент оттопырила хвост и выпустила быструю очередь жидких дымящихся испражнений. От нее самой, взмыленной, тоже шел пар, а шерсть на брюхе завивалась каракулем.

– Айда, садись тогда, коли сродственница! Ноги подожмешь, и ладно будет. Багажное отделение тут вот, возля короба, – он потянулся и пошевелил на заду саней негустую солому, сам же стоял в передке на коленях.

Я поставила чемодан туда, куда он указывал, возле большого фанерного ящика, и приготовилась было сесть, как мужик вдруг выкрикнул хрипло:

– Нну-у, не мешкать у меня! Кобыла, вишь, стынет, раз-з-зява! – и хлестнул что есть силы.

Сани подскочили да так, что я едва успела в них упасть, не расправив даже пальто, которое, вообще-то, привыкла беречь. Кому это он – "раз-з-зява"? Лошади или, может, мне?

Мы ворвались в лес и понеслись по неширокой запущенной просеке – только стволы замелькали, зашумело в ушах и снег вздымался волнами справа и слева. Облокотясь лопатками о короб, неловко подогнув ноги, я полулежала в санях задом-наперед, подобно боярыне Морозовой. Возница молчал, только с грубыми криками настегивал лошадь. Вполоборота я могла видеть лишь половину его квадратной спины. А ведь так можно было и чемодана лишиться, – встревожилась я задним числом. Он умчался бы с ним, замешкайся я на секунду. Вот ведь, и не поворачивается даже…

– А не подскажете, – крикнула я, тотчас задохнувшись от летящего навстречу снега, – какое тут расстояние будет до Бирючевки?

Он не ответил, и ветер развеял мой вопрос по лесу. Уж не рассердился ли от того, что сам же вызвался меня подвезти? Я подышала на пальцы, которые едва сгибались в отсыревших перчатках.

– Расстояние, говоришь… – вдруг услышала я много спустя. – А расстояние тут немерянное… Оно ведь разное бывает, кто скажет одно, другой спорит – другое, а на деле, глядишь, и третье выйдет! Дорога, она ведь как – петляет, а бывает, и вовсе оборвется, да и к сашейке, то-ись, к шоссе, по вашему, по-городски, в разных местах выходит. А ежели, к примеру, буря или вот метель, как сейчас, то и вовсе не обязательно, чтоб она к сашейке вышла. Мы тогда через другую просеку выезжаем, а эту заносит и, бывает, аж до самой весны. Случается, что и вовсе не рыпаемся, а сидим по домам, и пути никакого нету! Глухие, одним словом, места…

Озадаченная, я прислушивалась к его хрипловатому голосу. Какие, однако, странности у этой дороги: петляет, заносит и неизвестно, какое расстояние… Снова зашевелились сомнения, тем ли путем еду? Может, совсем другая просека выводит к Бирючевке? Ведь возница, кто он такой? Не назвался никак, а я уселась в его сани…

– Да, места глухие… – продолжал он, а лошадь меж тем заметно поубавила прыти. – Случись чего, так и не отыщет никто. Ишь, как метет, беда…

Деревья перестали теперь мелькать, а заскользили мимо, понурясь под снеговыми наростами, по низу, как бы в ногах у них, путался проволокой непролазный кустарник. Хмурые безжизненные дебри, еще какие, действительно, глухие… В одном только месте мелькнул и немного обрадовал фанерный щит лесничества, сквозь ржавые потеки на котором проглядывала надпись: "Береги лес от пожара!" Значит, бывали тут люди, раз установили щит.

– А тебе, слышь ты, повезло! – снова заговорил мужик. – Н-но, холера! Повезло, что я пьяный вчерась напился и за хлебом не поехал. А то б я еще вчера хлеба-то привез… А ты б увязла тут, как есть увязла бы, в сапожках-то…

Он засмеялся и поворотил ко мне свою рожу, которая за время нашего пути сделалась почти багровой. Мне не понравился его смех, смешного тут ничего не было. Лошадь, и та проваливалась местами по брюхо. На этой просеке да при таком снегопаде у нас еще оставался шанс увязнуть, причем, вместе с санями.

– Вы, стало быть, возите хлеб? – спросила я, решив, что лучше все же разговаривать, чем молчать.

– Ну, да, хлебушек везу старушкам, – откликнулся он на этот раз охотно. – Разленились совсем наши баушки, разбарились – хлеб печти не хотят! Да и чего ж возиться, коли Натолий привезет. Сперва мякиша поедят, а после сухариков насушат, в чай макают. Ничего, довольны…

Он закурил, и как-то сразу голос у него поменялся, исчезла хрипота. И все чаще он оборачивался ко мне, и все шире взмахивал вожжами, хотя сани, наоборот, плыли по снегу все медленней.

– Вот нынче Прасковье и тебя вместе с хлебом привезу. Слышь, вместе с хлебом, говорю, привезу тебя… В короб посажу, сурприз старухе сделаем, а? – хохотнул он.

И как-то совсем близко придвинулся ко мне, точно хотел про "сурприз" сказать шепотом, чтоб нас не услыхал никто, и тогда во всех подробностях я разглядела седую щетину, два широких железных зуба посередине рта и мутные, белесые даже, глаза. Чем-то резко нанесло от него, и хотя я сразу догадалась – чем, все же не хотела в это поверить. И только когда он попытался привстать, опершись локтем о короб, да вдруг обмяк мешком, я поняла, наконец, до какой же степени он был – пьян! Лошадь, не получая больше никакой команды, встала.

Какое везение! То спящий шофер, а теперь и того хуже… Но ведь поначалу он не показался пьяным, я бы не села к нему ни за что, и, значит, набрался уже в дороге, когда ехал молча, будто сердясь. Кто знает, что там припрятано у него в санях или под тулупом? Снег забивался ко мне под капюшон и уже не таял даже на крупе лошади, налипая белой попоной. В отчаяньи я схватилась было за ручку чемодана – да ведь куда я могла убежать? На десятки, а то и на сотни, километров во всем лесу только я да этот пьяный мужик.

– Сволочь, – вдруг пробормотал он. – В-в-волка на тебя нет, тварь поганая… – и точно вслепую стал нашаривать поводья.

– Поедемте скорее! – попросила я, посчитав хорошим знаком, что он снова начал ругаться.

Качнувшись, он поглядел на меня так, будто увидал впервые.

– Я стар-рухам хлеб везу! – сказал с вызовом. – А щас возьму да и вывалю все к лешему… пущ-щай сами пекут, беззубые…

Однако в этом запале ему как-то удалось, хоть не с первой попытки, но все же нахлестать бедную кобылу. И та, в свою очередь, тоже как-то смогла вытянуть сани из сугроба, наметенного за время стоянки. Мы снова поползли по просеке, только теперь тяжело, рывками… Сани не раз накренялись да так, что и я со своим чемоданом, и короб, в котором постукивали, как я уже знала, буханки, вот-вот опрокинулись бы… но в последний момент возница каким-то чудом предотвращал катастрофу.

– Не боись! – смеялся он. – Авось проскочим, коли волки не сожрут! – и снова что-то бормотал себе в воротник, редкие слова, долетающие до меня, были, по преимуществу, матерными.

Метель, к счастью, поутихла, но зато теперь стемнело, и в сумерках казалось, что деревья сплотились, тесней придвинулись к дороге. Я даже опасалась, что мы вот-вот упремся в тупик. А ведь он упомянул о волках…

– Как не быть, есть тут и волки, – неожиданно подтвердил он.

Чем удивил меня: то ли я вслух задумалась о волках, то ли так совпало, что он сам заговорил о них снова?

– Какой же это лес, коли без волков? Это уж тогда не лес будет вовсе, а парк… так что ли, по-городски?

В нем опять происходила какая-то перемена – все твердеющий голос и логичность фраз указывали, к моей радости, на то, что он постепенно трезвел. Не иначе, от мороза, который к вечеру добавил минусов.

– Вот собаку у нас на днях задрали, у старухи одной…

– Съели?! – воскликнула я, но только чтобы поддержать разговор.

– Как не съедят… я слыхал, китайцы едят, а хичник, зверь, побрезгует разве? Забрались в сарайку, скотины там никакой. Дыры одни да хворая собака – лапы у ей задние отнялись. Сколь раз предлагал Оле, давай, мол, пристрелю… Не дала ни в какую, уперлась…

Разговорчивость его была как нельзя сейчас кстати – в темнеющем-то лесу, что даже подробности такого невеселого рассказа действовали на меня успокаивающе. Во всяком случае, я уже знала, что этого пожилого, пусть и подвыпившего, мужика зовут Анатолием и что он возит в Бирючевку хлеб. Этого было достаточно, чтобы не особенно опасаться его.

– Ведь она выла кажную ночь! Может, лапы у ей болели, может, еще что, но только людей тревожила понапрасну. Жена моя, бывало, соскочит середь ночи: "Ой, Натолий, не забрался ли кто?!" Она у меня учительница, у ей сон чуткий. И шкура-то хорошая была, такой мех толстущий… Н-но, зараза, тудыть твою… – и он снова обрушился на кобылу, которая и без того тянула нас из последних сил.

Да скоро ли, когда же наконец? – озиралась я тоскливо. Никакого проблеска, уж не сбился ли он спьяну с пути?

И опять он точно мысли мои прочитал – остановился.

– Слышь?! – привстал встревоженно.

Я не слышала ничего, хоть и капюшон откинула.

– Должно, показалось… – проговорил он и вылез из саней. Поправил холстину, прикрывавшую короб, и вытащил из-под шкуры, на которой сидел, какой-то предмет, похожий на… топор.

Ни малейшего шороха я по-прежнему не могла уловить и только следила, как он отошел чуть в сторону, положив топор (да-да, топор!) на край саней… Шага на три отошел, все более пугая меня своим поведением, нежели угрозой нападения каких-то там волков. Постоял с минуту, а затем – вот это-то я услышала – помочился…

– Поди и ты, облегчись маленько, – предложил он с неожиданной заботой, застегивая на ходу ширинку. И, не дожидаясь ответа, тронул.

Желтый огонек, мелькнувший коротко среди деревьев, показался сначала призрачным – вот он мигнул, а вот опять исчез, будто дразня… Однако сани покатили скорее – мы обогнули еще один мысок леса, с разгону ухнули в неглубокий, доверху наполненный снегом, овражек и въехали, наконец, на какую-то улицу, едва освещенную одиноким фонарем. Быстрым рядом проскочили мимо нас темные оконца, чуть не до половины вросшие в сугробы, черный палисадник выдвинулся острым углом… Пахнуло дымом.

– Тпрр-ру, Венерка! Стой! – затормозил возница, и было как-то удивительно, что лошадь, после всех грубых ругательств, которыми осыпали ее в пути, вдруг оказалась – "Венеркой".

– Ты что ль, Натолий? – послышался из-за забора осторожный старушечий голос.

– Принимай гостей, Прасковья! Сажай на печь да оттаивай…

– А хлеба-то привез? – спросила старуха, все еще невидимая мне.

Скрипнули ворота… Хлебовоз нырнул в короб и застучал там промерзшими буханками, пересчитывая вслух, а я, едва поднявшись на занемевших ногах, сказала:

– Здравствуйте, баба Паня! Это я к вам приехала, как вы писали.

3

Проснулась я от какого-то шумного продолжительного вздоха:

– Ах-ха-хае-хое-хо-о…

И не сразу сообразила – где ж это я? Рядом, заслоняя меня ото всего, колыхалась синяя с мелким узором занавеска, от которой разливался холодный голубоватый полусвет. Незнакомый пододеяльник, натянутый до самого носа, был сшит из лоскутов, я различила на нем неровные ручные стежки. Где-то за моими ногами поблескивали никелированные шарики – на спинке кровати. Вздох повторился громче прежнего, и в тот же миг, учуяв крепкий хлебный запах, я вспомнила отчетливо: хлеб… просека… баба Паня…

Я протянула руку, чтобы раздвинуть занавеску, но в складке вдруг заметила дыру. Приподнявшись, глянула в нее и тотчас наткнулась на глаз, внимательно следивший за мною снаружи.

– Доброе утро, баба Паня, – сказала я, высовываясь.

– Доброе, доброе… – она отпрянула от занавески.

Поеживаясь от холода, я вылезла из этого своего зашторенного укрытия. Достала из чемодана свитер. Баба Паня к этому моменту уже сидела за столом, на котором расставлены были кружки. Сложив на коленях руки, она, казалось, о чем-то задумалась. Я наскоро умылась в углу за печью над низкой нечищенной раковиной.

– Отчего же все-таки Валентина не приехала? – спросила она, как только я подсела к столу. – Ведь я ее звала, не тебя… Думала, хоть на недельку выберется.

– Мама работает, я же вам говорила вчера, – сказала я, наливая себе жидкой заварки.

Вчера мы с нею, правда, побеседовали совсем недолго. Я приехала почти ночью, и от усталости меня сразу сморило. Потому-то сейчас, при дневном уже свете, я искоса разглядывала ее, эту самую бабу Паню…

Невысокая, но довольно грузная, старуха, и на первый взгляд, не заметно в ней было особой немощи (хотя по письму представлялось совсем иное). Тяжелое, одутловатое даже, лицо, подвязанное темным платком, и вчера, и сегодня выглядело озабоченным. Рот прорезан прямой коричневой полосой, и над верхней губой то ли усики, то ли пигментные пятна. Узловатыми пальцами, один из которых был обмотан тряпицей, она разглаживала на коленях несуществующие складки.

На столе, помимо кружек, и не было ничего – ни конфет, ни печенья, которые я ей привезла, ни даже сахару. Я отхлебнула чуть теплый чай.

– Варенье вон бери, черемуховое, – предложила она, а сама не пила, сидела просто так. – Я уж давно напилась, а таким-то чаем, – кивнула она на мою кружку, – упокойника только обмывать. Дрова-то прогорели давно, теперь только к вечеру истоплю. Я уж думала, ты и вовсе не проснешься!

– Это я с дороги, – ответила я, будто оправдываясь. Да ведь и она будто укоряла меня.

– Ну, да, с дороги оно, конечно, надо поспать, – поддакнула она и глянула на меня прищурясь. – А ты супротив Вали-то – пигалица будешь! Ведь и полешка, поди, не расколешь? Я Валю-то помню, какая она в девках была… и сейчас, поди, здоровуща?

Я промолчала, лишь торопливо глотала холодный чай. А, вдобавок, и варенье оказалось несладким, вяжущим, с раздробленными косточками, которые тут же позастревали в зубах.

– Ну, ладно, чаевничай, – вздохнула она, тяжело понимаясь. – А мне некогда тут рассиживать. Пойду корму задам курицам… Посуду-то после сполоснешь в чулане, там миска на шестке.

И я обрадовалась, что она сейчас выйдет, пусть даже ненадолго. Мне необходимо было остаться одной – чтобы осмотреться и, по возможности, обдумать свое новое положение.

– Хорошо, баба Паня! – отозвалась я поспешно.

– Да, и вот еще что, – сказала она уже в фуфайке и с небольшим ведерком в руке. – Ты не зови меня бабой Паней-то, ведь какая я тебе бабушка? Зови Прасковьей Егоровной, так оно, вроде, лучше будет.

Вышла, но тут же снова отворила дверь:

– И забыла вовсе – а тебя-то как звать?

– Люда, – с удивлением ответила я, ведь, и правда, она вчера даже не спросила об этом.

– Люся, стало быть, – переиначила она с каким-то неодобрением. – Вот ты и есть – Лю-ю-юся…

Хлопнула дверь, звякнула ложечка на столе. Приятно было познакомиться, – мрачно подумала я и повторила вполголоса: "Пр-расковья Ег-гор-ровна"… трескучее какое-то имечко.

Так же мрачно оглядела я избу, в которой, как ни крути, но предстояло пожить некоторое время. И значит, надо было ко всему этому привыкать, приноравливаться. К этому столу, покрытому вытершейся до основы клеенкой, к этим мелким, скупым на свет оконцам, к этому плоскому, грубо сколоченному, буфету, еще и накренившемуся вбок… Да что перечислять, всякий, без исключения, предмет этой убогой обстановки вызывал во мне все большее и большее отвращение.

И, плюс ко всему, было холодно, несмотря даже на толстый свитер. Я прошлась по половицам, стараясь не скрипеть. В простенке между окнами висели фотографии – старые пожелтелые снимки, тесно вставленные в одну простую рамку. Все лица, запечатленные на них, – мужские, женские и даже детские – были одинаково строги и неприветливы. Ни единой улыбки, точно глядели в дуло, а не в объектив… Собрав со стола пустые кружки, я отнесла их в небольшую кухоньку, отделенную от комнаты занавеской. Это ее Прасковья (теперь уже Прасковья) назвала чуланом.

На печи, действительно, приготовлена была миска с водой, уже, конечно, остывшей. Я глянула на донышко, иссеченное паутиной каррозийных трещин, и вдруг отчетливо поняла, что напрасно сюда приехала, что это большая была ошибка… Побултыхав в воде кружкой, подумала еще и о том, что это обыденное действие (всего-то мытье посуды!) будто прикрепляло меня сейчас к этому чулану, к этой избе. Словно в бесконечной перспективе увидела себя – отныне всегда моющую в этой миске посуду… А чего, собственно, я ожидала? Добрую бабулю и наваристые щи со свининой? Так вот же – получай Прасковью да еще Егоровну… Где-то на дворе громко закудахтала курица, проскрипели ворота, и все это были чужие недобрые звуки.

Поглощенная своими мыслями, я и не заметила, что в избу кто-то вошел, и потому вздрогнула, когда занавеска в чулане шевельнулась.

– Здоровеньки! – произнес кто-то фальцетом, и сразу вслед за тем в чулан просунулась голова – в солдатской ушанке и темных квадратных очках. – А где же Параскева наша, Пятница?

– Она в курятнике, – ответила я, не отрываясь от своего занятия.

– Тэ-эк-с, в курятнике… А вы, стало быть, и есть приезжая? – спросил незнакомец, по-прежнему маяча за шторкой, точно балаганный шут за кулисами, и при этом (я чувствовала) разглядывал меня сверху донизу из-за темных стекол очков.

– Ну и как? – спросил он.

– Что как? – ответила я, едва скрывая досаду, ведь и без того на душе было муторно.

Выплеснув воду в ведро, хотела было выйти из чулана, но очкастый вдруг растопырил руки с другой стороны занавески – и я наткнулась на него, запуталась в складках.

– Что за шутки?!

– Я имею в виду, как жизнь там у вас? В городах?

– Пустите, – я даже толкнула его, и лишь тогда он отступил.

Растянувши рот в длинной, но не открывающей зубов, улыбке, протянул мне руку – не просто грязную, но черную даже, будто только что перебирал где-то уголь.

– Позвольте представиться, Евгений.

Теперь я тоже могла рассмотреть это чудо целиком – этого Евгения. И хотя основной деталью по-прежнему оставались большие солнцезащитные очки с зелеными стеклами, к ним добавилась клеенчатая сумка, подвешенная под самым подбородком, и бесцветные патлы, свисающие из-под ушанки на воротник короткого черного пальто… На вид он вполне мог сойти за потрепанного городского алкаша, ссыльного диссидента или же статиста, наряженного для съемок фильма о Махно. Такими же неопределенными могли быть соображения и по поводу его возраста.

– Служащий местного отделения связи, – дополнил он.

– А что, разве здесь есть почта?! – тотчас обрадовалась я. Ведь можно было бы тогда отправить матери срочную телеграмму, чтобы она выслала денег на обратную дорогу. Мы так и договаривались, что где-то через пару недель она отправит сюда перевод, а мне бы нужно, чтобы прямо сейчас!

– Да, нет. Почты здесь нет. Да и в округе на несколько километров нету. А вот работник почты имеется – и он перед вами! Парадокс, не правда ли? Не позволите ли мне присесть, уважаемая Людмила… э-э, как вас там по батюшке. Бытует мнение, что ноги почтальона, как привычные к перегрузкам, не подвержены усталости. Меж тем статистикой установлено, что варикозным расширением вен в наибольшей степени страдают именно почтальоны.

В замешательстве я поглядела на его ноги, обутые в… резиновые сапоги. Которые зимой выглядели так же нелепо, как и солнечные очки. Не менее странным показалось и то, что он назвал меня по имени, ведь я, в свою очередь, не представилась ему. Это означало, что перед тем как зайти сюда, он заглянул в курятник.

– Ну, и как же там жизнь, в городах? – повторил он все то же и, усевшись на табуретку, закинул ногу на ногу. – Я вот интересуюсь, потому как и сам москвич! Да-да, не ослышались – москвич…

Он выдержал паузу, ожидая, видимо, реакции на столь сенсационное заявление. Стекла очков его блеснули изумрудно-радужно, как брюшко помойной мухи.

– Еще ребенком был завезен сюда в процессе эвакуации, – пришлось пояснить самому, без моего вмешательства, ведь я все молчала, всецело занятая единственной мыслью – как бы поскорее сообщить матери насчет денег.

– В паспорте моем так и записано, что москвич, любой может удостовериться, если пожелает. Цивилизация, конечно, благо… метро, кино и, как до нас долетает, еще и казино – опа, рифма вышла! А здесь у нас что? Как говорится, природа, воздух свежий – вы только принюхайтесь, Людмила, э-э, как вас там, когда во двор выйдете, какой здесь воздух! А ведь это своего рода тоже фактор! Опять же народ, общение с простым народом… Когда-то это очень ценилось.

И он опять как-то странно улыбнулся – далеко вперед выдвинув нижнюю челюсть (которая и вообще-то была у него чрезвычайно подвижна), от чего все лицо собралось сразу мелкими складками. Сейчас он выглядел даже старее Прасковьи.

– А можно ли отправить телеграмму?

– Телеграмму?! – переспросил он с таким изумлением, что я поспешила добавить:

– Ну да, я хочу сообщить, что хорошо добралась…

– К сожалению, – он вернул челюсть на место, – это никак невозможно.

– Почему? – голос мой дрогнул.

– Потому как имеются объективные причины, и первая из них такова – дорога занесена и пробраться до телеграфа, по крайней мере на этой неделе, нет никакой возможности!

– Но ведь мы вчера смогли проехать!

– А взгляните-ка, не поленитесь, – черным пальцем своим он указал на окно, за которым, действительно, валил густой снег. – Конечно, если хорошенько разгорячить себя алкоголем и не пожалеть лошади, как поступают некоторые, то, может, и в самом деле, появится незначительный шанс проскочить. Но, как лицо ответственное, находящееся на службе, я не могу рисковать ни собой, ни транспортом, лошадью, то есть, и уж, тем более, вверенной мне корреспонденцией.

– А письмо? – уже как-то заискивающе спросила я. Потому что сидящий напротив меня чудак, такой нелепый поначалу, с каждым словом своим стал вдруг утрачивать шутовские, обезъяньи даже черты, а наоборот, превращался теперь в значительного и делового Почтальона.

– Письмо – это дело другое, – кивнул снисходительно. – Поскольку тут иная степень как важности, так и срочности. Письмо, пожалуйста, пиши. И не торопись, можешь подробнее описать дорогу, а уж как только распогодится, я его сразу тогда и отправлю. А пока, чтоб не скучала, вот тебе…

Он закопошился в своей сумке, как я теперь понимала, почтальонской сумке со множеством отделений, ловко придерживая ее при этом подбородком. От меня не ускользнуло, что в разговоре, будто почуяв мою от него зависимость, он начал тыкать мне.

– Вот, – протянул наконец небольшую газетку.

– "Кызыл Чишма"… – прочитала я. – Что это?

– А это "Красный Пахарь" в переводе. Тут только первая страничка на татарском, а остальное все можно читать – вот перепечатка из центральной прессы про всякие скандалы, вот астрологический прогноз…

– Спасибо, – поблагодарила я устало. Было бы здорово, если б он убрался сейчас отсюда и я тогда незамедлительно приступила бы к письму. Кто знает, может, уже завтра установится хорошая погода?

Распахнулась дверь, и на пороге появилась Прасковья, все с тем же ведром.

– Я уж думала, ты спать опять легла, – сказала она проходя мимо нас в чулан, не взглядывая ни на кого. – Енька, ты что ли газету принес? – спросила уже оттуда.

– Так точно. Отдадите назад, как прочтете. Это моя личная газета, я из нее вырезку сделаю.

– Ладно… а теперь ступай! Некогда нам с тобой.

– Да мне ведь и самому недосуг, сколько адресов еще… – ответил тот, уже натягивая перчатки с дырявыми пальцами, и вдруг тоненько и задорно пропел:

Забо-о-отится се-е-рдце,
Сердце волнуется-а-а,
Почтовый паку-у-уется груз…

Но то, похоже, напускная была задорность, ведь Прасковья выставляла его.

– Курица опять охромела у меня, другая теперь, – сообщила она, не выходя из чулана, и, вроде, жевала там что-то за занавеской.

– А у нас в деревне, между прочим, – почтальон заговорщицки понизил голос, вытянув шею из ворота, – тоже есть Людмила!

Мало того, у самой двери обернулся и, опасливо взглянув в сторону чулана, послал мне… воздушный поцелуй. Своей грязной рукой в дырявой перчатке!

Он вышел, а я так и сидела на сундуке и даже не слышала, о чем бубнила за занавеской Прасковья, вроде, все про курицу… В руках у меня была газета… "моя личная газета", сказал он. Взгляд машинально проскользил по астрологическому прогнозу за… март! Да нормальный ли он, этот почтальон?! – вдруг осенило меня. Ведь и Прасковья выгнала его, не церемонясь, а уж сколько всего наболтал…

4

Она подвела меня к низкому широкому чурбану и протянула топор…

Сама нырнула в сарай, набирать поленья, я же – с топором в руках – огляделась. Все вокруг казалось мне каким-то не совсем настоящим, полусном, хотя это был, как я все же понимала, обычный деревенский двор… Но то ли сказывался воздух, действительно, особенный, как и говорил Почтальон, перенасыщенный каким-нибудь озоном, то ли голод – ведь я, по сути, и не позавтракала сегодня.

Только что перестал идти снег. Он наполнил дворик до самых почти краев серого некрашенного забора, точно какую-то емкость. За забором справа виднелись голые верхушки деревьев, очевидно, плодовых. На тропе, ведущей к глухим воротам, отпечатались четкие полосатые следы от резиновых сапог Почтальона… Откуда-то выскочила курица и с заполошным кудахтаньем взлетела на сугроб. В котором застряла – сразу затихнув, распластав по снегу пестрые крылья, точно того и добивалась. И густая, обволакивающая, установилась опять тишина.

Прасковья выкатила из-под сарая деревянные санки с дровами. Вот какой оказалась эта бабка – не соблюла даже старинного правила насчет гостя, который хотя бы три дня бывает гостем. Вместо того установила на широком чурбане полено и скомандовала:

– Давай.

Я размахнулась, вскинув топор высоко над головой (успев подумать, что пусть это будет для меня чем-то вроде шейпинга, ведь хоть какие-то плюсы надо было отыскивать во всей этой нелепице), но обратное движение затормозилось страхом… Словно через ватные слои опускался топор и, разумеется, промазал, чуть только задев и свалив полено.

– Ты что же, – спросила она, – никогда не колола дрова?!

– Нет…

И тогда она схватила это самое полено и запустила им в курицу, которая все еще тихо, словно медитируя, сидела в сугробе. Та взвилась, кудахча, в вихре снежной пыли, и вслед ей полетела отрывистая нецензурная брань, какой вчера я не слыхивала и от Хлебовоза! Нетрудно было догадаться, что бедная птица просто попалась ей под руку и весь гнев был нацелен сугубо на меня.

– Пальто мешает, – попыталась я оправдаться, когда она забрала у меня топор.

Забрала и безо всякого, казалось, усилия тюкнула – только сухой щелчок раздался, и две ровные половинки полена разлетелись на обе стороны.

– Складывай, – приказала коротко и прицелилась к следующему.

Я кинулась подбирать и грузить наколотое обратно в санки. Полы моего пальто метались по снегу, точно крылья подбитой курицы, я едва поспевала за ней – даже суковатые поленья раскалывались, как орехи. Она раскраснелась, и теперь, глядя на нее, нельзя было и вообразить, что перекошенные буковки в письме были написаны именно ею. В том злополучном письме, которым она заманила меня сюда!

Закончив, она отошла к сараю и стоя, чуть только раскорячив ноги, пустила мощную, как завершающий аккорд, струю… снег зажелтел и задымился под нею. Так уж, видно, было здесь заведено – не стесняться посторонних, ведь подобным образом поступил вчера и Хлебовоз.

– А по-тяжелому, – сказала она, перехватив мой недоумевающий взгляд, – ходи в клюшок… там куры склюют.

"Куры склюют", – усмехнулась я про себя, волоча санки с дровами к крыльцу. У нее, видать, не пропадает ничего, а я вот вляпалась как раз в то самое самое, что "куры склюют". Обходиться без туалета мне еще не доводилось.

Меж тем как-то быстро и сразу до черноты стемнело – словно кто-то сверху, едва дождавшись окончания наших работ, накинул плотную шаль. И вот уже мы опять сидели с ней за столом и пили чай, однако это было совсем иное, не то, что утром, чаепитие. В печке хорошо потрескивали дрова, а с самой середины стола глядела выпуклыми блестящими желтками яичница. Я обжигалась горячими кусками, поскольку ели мы прямо со сковороды.

У нас даже завязался разговор – Прасковья спрашивала про городские цены, а я перечисляла, и всякий раз она, как подстреленная, вскрикивала:

– Ой-ей! Эдакая дороготня, ты смотри! А у нас вон они – яички, без счету, – она кивнула на сковородку, на которой расколото было всего четыре яйца, хоть и крупных, но четыре всего, и я уже чувствовала, что едва ли наемся.

Развязав от жары концы платка, она пила чай с привезенной мною карамелью. Откусывала мелко, по-кроличьи стянув губы, зато чай отхлебывала шумно и жадно. Немного погодя, когда я снова мыла посуду в чулане (и уже не так драматично, как утром, к этому относилась), она уселась на табуретке под самой лампочкой, развернула газету, оставленную Почтальоном.

– Посмотрим, кто помер, – сказала, надев тесные очечки, в которых, кстати, сделалась на вид немного добрее. Сейчас она как раз и смахивала на простую бабульку, не то что давеча, когда швырялась поленом и материлась.

– Бухы-галы-те-рия совы-хо-за… – прочитала она с напряжением, буксуя на каждом слоге.

– …выражает глубокое соболезнование Римме Халяфовне Хабибуллиной по поводу безвременной кончины горячо любимого мужа… – кое-как справилась она и подытожила. – Пьяница, наверно, был, это они завсегда безвременно помирают.

И только приступила к следующему некрологу, как кто-то легонько поскребся в дверь.

– Дома? – послышался старушечий голосок.

– А, Оля… заходи.

– Гляжу, свет в окошке, стало быть, не спят еще…

Я как раз разделалась с посудой и, выйдя из чулана, обнаружила уже сидящую на сундуке крохотную старушонку – ноги ее даже с низенького этого сундука не доставали до полу. Она повернула ко мне закутанную и оттого несоразмерно большую голову:

– Вот, не будешь теперича скучать, Прасковья! Все же не одна в избе… А я вот скучаю, ой как скучаю… Раньше-то хоть Буянка когда взлает…

– Да будет тебе! – перебила ее Прасковья. – Людей вон сколь помирает, в газете опять пропечатано, а ты все о собаке тужишь!

Гостья промолчала, а я подумала, уж не о той ли собаке велась речь, которую, по Хлебовозову рассказу, задрали волки? Я пригляделась к старушке – на ней намотано было не меньше трех-четырех платков, они слоями высовывались у щеки, когда она поворачивала голову, да еще сверху повязан был домиком толстый клетчатый полушалок. Потому лицо ее было будто спрятано в глубине, как в скафандре.

– Раньше-то лучше было, куда лучше… Автолавка приезжала, конфектов, пряников привозили, – проговорила она, видно, заметив карамель, не убранную со стола, и будто даже причмокнула там, под своими платками. Я бы угостила ее, но Прасковья, которая за чаем экономно съела лишь половинку, завернув остаток в фантик, вряд ли одобрила бы этот жест.

– Вон зато в городах навалом всего, – проворчала Прасковья.

– А сказывали, каки-то карточки там? – старушка опять развернулась в мою сторону.

– Карточки уже давно отменили, – ответила я.

– А я слыхала, карточки…

– Говорят же тебе – отменили! – с какой-то досадой проговорила Прасковья. Она, и вообще-то, я заметила, разговаривала с гостьей раздраженно.

– А я так думаю, что ето не волки никакие, нет… – пробормотала совсем о другом старушка. – Ето Натолька ее пристрелил, он все шкуре завидовал…

– Пенсию-то тебе прибавили? – тоже о другом спросила Прасковья.

– Ай?

– Пенсию-то, говорю, прибавили тебе?!

– Пеньзию? А чего ее прибавлять? Да и куды девать-то ее? Магазина все одно нету… и то ладно, что хоть дают иногда, денег-то, мы ведь не работаем, а нам дают. Спасибо советской власти.

Прасковья снова развернула газету, полностью утратив интерес к гостье. А та какое-то время посидела тихо, лишь пошевеливая в воздухе короткими ножками в шерстяных носках.

– Раньше-то как жили… о-ох, как тяжко жили, – вздохнула вдруг, хотя только что утверждала обратное. – Нынче вот разбаловались все, кажный по своей избе, а допереж-то все вместе жили, кучею… Вот когда мама с нами уж с тремя была – Яшка был, Манька да я – то тятю как раз в армию забрали. Вот и крутилась одна с ими, с детями-то. Тут приходит к ней Фрося, соседка… – она едва шелестела словами, но говорила не спеша, обстоятельно.

– Фрося приходит и говорит: "Катюнька, че ж ты маисься-то?! Айда ко мне жить, изба у меня большая, места всем хватит." Ну, собрались, перешли. А у их Верочка уж тогда была бешана и Гришка, спасу нет, драчливый… Целыми днями за нами, детями, гонялся да лупил, а сам-то ведь ишо сопляк совсем был! Ну да, ладно, Дуня тогда приходит и говорит: "Катюнька, че ж ты маисься?! Айда лучше к нам!" Ну, пошла, всех троих собрала, пошла… А Саньку-то Дунькиного как раз перед тем в тюрьму забрали, за частушку… Прасковья, помнишь ли?

– Че? – нехотя откликнулась та.

– Да частушку, за котору Саньку Дунькиного-то забрали?

– Уж как в нашем-то колхозе зарезали мерина, – скороговоркой пробубнила Прасковья, не отрываясь от газеты, – две недели кишки ели – поминали Ленина…

– Ой, кабы не услыхал тебя кто! – дернулась было рассказчица, но тут же с прежним спокойствием продолжила. – Вот забрали, стало быть, его. А мы тогда ишо и не знали, что Тимофей-то у них лунатик был! Как ночь, так вспрыгиват на окно, раму вышибат и на улицу… замаялись после него раму-то чинить. Мама с нами уж в пристройку перебралась – рабятишек-то, мол, ишо потопчет. Дак ить он, все одно, на Маню-то нашу наступил…

Бесконечной сагой тянулся ее рассказ – с многочисленными повторами, с этим, в особенности, словечком "маисься", которое выговаривала мягко, вроде, как с удовольствием. Прасковья тем временем принялась расстилать постель, сдернула рывком покрывало. Я же все слушала, словно завороженная чередою этих давних, нелепо-запутанных переселений.

– А Дуня-то, она тогда тяжелая была… И родился у ей урод – с двумя ротами рабенок-то был. И вот, когда Саню из тюрьмы-то уж отпустили, она, Дуня, в аккурат к его приходу захворала. Да померла. Саня с уродом-то етим и остался… Ну, а тут как раз Филипп к маме пришел, сказал: "Катюнька, че ж ты маисься-то?!" И то правда, уж замаялись после Тимофея раму-то чинить. Перешли, стали жить у Филиппа. А он, Филя, сам-то чудной такой старичишка был, такой же, как и отец его, полоумненький… Он сразу сказал: "Маня наша невеста будет". И верно, взяли ее после за своего Василия…

Она замолчала. Прасковья, уже сидя на постели, широко зевнула. Гостья забултыхала ногами и слезла с сундука.

– Пойду.

– Сиди, – сказала хозяйка, но уж так, дежурно.

– Пойду, спина остомела…

– Проводи-ка ее, – велела мне Прасковья, – да ворота на засов запри.

На крыльце в полной темноте пришлось еще пошарить, чтоб отыскать старухину клюку. Сыпал редкий, невидимый почти снежок, в тишине будто слышался его сухой шорох. Старушка осторожно зашагала по дорожке, рядом со мной она и вовсе казалась карлицей.

– До свиданья, – сказала я, как только та с моей помощью перелезла через бугорок, наметенный возле ворот.

– Прощай, прощай, милая! – откликнулась она приглушенно, словно издалека, хотя и отойти не успела.

Высунувшись из ворот на улицу, я еще посмотрела ей вслед, на ее шаткую, неуверенную в ходьбе фигурку с несоразмерно-тыквенной головой. Едва помаячив в сугробах, исчезла – точно ее поглотила бездонная, аспидно-черная ночь…

5

Я уснула почти мгновенно, едва лишь вытянулась на узкой жесткой койке, но всю ночь мне мучительно снились дрова. Я укладывала их в поленницу, стараясь как можно ровнее, но они всякий раз разваливались, рассыпались… Никого не было во дворе – пустынном, слишком широком, искаженном пространственно, как это бывает во сне. Однако я чувствовала, что за мной следят. Оттого-то и руки тряслись, и поленья ложились криво. Я даже попыталась подпереть их плечом, но все заново сорвалось, и дрова покатились вниз с оглушительным дробным стуком…

Открыла глаза, но стук, как ни странно, продолжился. Оторвалась от подушки, прислушалась – стучали где-то далеко, за воротами… А ведь было еще темно.

– Щас… кого черти несут! – завозилась на своей кровати и Прасковья.

Слышно было, как она встала и шаркая пошла открывать, куда-то на холод…

Отгороженная шторкой, укутанная одеялом и все еще сонная, я почувствовала себя в этот момент необычайно уютно. Но уже через пару минут в сенях раздались голоса и топот валенок. По знакомой хрипотце я сразу узнала Хлебовоза.

– Неладно с ей чего-то! Хоть толком и не разобрал, однако похоже, что померла.

– Да как же?! – воскликнула Прасковья. – Ведь вчера заходила ко мне, тут вот, на сундуке, сидела…

– Вчерась на сундуке, а нынче – померла. Всяко бывает, – проговорил тот, так и застряв у порога – возле самой моей кровати, которая, вследствие тесноты избы, располагалась впритык к входной двери. Нанесло табачищем и лошадью.

– Я к ей зашел только ножик отдать. Она мне ножик давала, наточил чтоб… Давно просила, недели две как… Ну, а мне, известно, все недосуг, пока за хлебом туда-сюда… Занят, короче. А сегодня, как встал, первым делом решил – наточу-ка я Оле ножик да сразу и отнесу, чтоб не забыть. У ей, поди, и ножик-то всего один. Наточил, в газетку завернул, понес… А за ночь снегу-то намело – страсть! Ноги вязнут чуть не по самый пупок, насилу до вашего конца добрался.

Он замолчал, зашуршал чем-то (папиросной, вроде, коробкой), и Прасковья переждала эту паузу терпеливо, не вмешиваясь с вопросами.

– На крылец-то поднялся, – продолжил после затяжки, – постучал – не отпирает. Тогда дверь-то эдак толкнул маленько, глядь, а у ей и вовсе не заперто! Вошел тогда…

– Ну?! – не утерпела все же Прасковья.

– Она там на койке лежит… Оля, говорю, вот я тебе ножик принес. Молчит… Я в другой раз погромче гаркнул, знаю, что глухая. Все одно молчит! Ближе-то подобрался, а у ей глаза под платком виднеются и открыты. На меня, однако ж, не глядят, а ровно как закатились… Руку хотел пощупать, да под одеяло сунуться не посмел, подумал – уж не паралыч ли с ей случился, как с Нюрой Осиповой? Чего ж я тогда под одеяло-то полезу? Вот и решил тебя позвать, ты ведь и баба, и соседка ей – тебе такое дело сподручнее…

– Вот те раз, – растерянно выдавила Прасковья. – Сидела вот тут, допоздна сидела…

– Ну, я пойду покуда, другим ить тоже сообчить надо! – он открыл уже было дверь, мигом напустив из сеней морозу, а я-то, повторю, лежала у самого почти порога, но тут Прасковья остановила его.

– Постой-ка, Натолий! Забываю все – ты и мне ножик-то наточи! Затупился вовсе, не режет ничего, – и забряцала в чулане, в ящике стола, своей утварью.

А шторка моя вдруг оттопырилась, и из-за спинки кровати всунулся ко мне – кто? Хлебовоз, конечно.

– Лежишь? – спросил, когда я, не успев притвориться спящей, встретилась с ним взглядом. – Ну, лежи, лежи, а вот соседка-то ваша померла…

Показалось, что усмехнулся, во всяком случае что-то блеснуло в полумраке, а ведь зубы у него, помнится, были металлическими. Да и все это в целом опять показалось сном – будто навис надо мной мутный небритый мужик, пялится, скалится и, того гляди, потянет за одеяло… Да ведь с него, пожалуй, и станется! Я зажмурилась, но тут подоспела Прасковья со своим ножом.

– Вставай! – коротко приказала она, как только Хлебовоз вышел. – Оля-то, вроде как померла, пойдем проверим.

Я поднялась, куда деваться? В избе за ночь выстыло и, к тому же, ныли руки после вчерашних дров. Однако все это были пустяки по сравнению с замаячившей вдруг перспективой обмывать покойницу (а для чего же Прасковья поставила на печку чугуны с водой?).

Было по-ночному темно, когда мы вышли. Ни единого огонька во всей округе. Я не поглядела перед выходом на часы, а у Прасковьи спрашивать не хотелось. Снегу, и в самом деле, навалило порядком, нам приходилось пробираться по глубоким, точно ямы, Хлебовозовым следам. Прасковья, всякий раз чертыхалась, проваливаясь.

– Эк его леший потащил об эту пору! Выдумал ножики спозаранку точить! Не иначе, опохмелиться хотел, вот и припер – браги у старухи выклянчить…

Низкая калитка у соседнего дома была напрочь засажена снегом. Проще было перелезть через нее, нежели пытаться открыть, мы и перелезли.

– Хоть бы свет включенным оставил, дурья башка! – опять заругалась Прасковья, когда запнулась обо что-то уже в сенях. И я согласилась с ней мысленно, ведь заходить впотьмах в чужой дом и вообще-то не очень приятно, а уж если там покойник…

Удивительно, но я как-то сразу почуяла это – еще до того, как Прасковья нашарила выключатель, до того, как вспыхнула слабая, не больше сороковушки, лампочка… То ли по запаху неясному, то ли по особой тишине, а может, просто необъяснимым первобытным инстинктом уловила. Ведь от порога я и разглядеть-то ничего не могла, только белое пятно на подушке… однако сразу, безо всяких сомнений, поняла, что проверять нам тут нечего.

Прасковья тоже, ничуть не замешкавшись, подошла к койке и открыла одеяло. Не окликнув, не потормошив. Видно, и ей все сразу стало ясно.

Вчерашняя наша гостья хоть и лежала, вытянувшись, но показалась мне опять невероятно маленькой. Если глядеть от порога, будто девочка лет восьми, не восьмидесяти… ведь, вдобавок, и имя-то у нее детское – Оля. Короткая ночнушка не доставала до желтых костяных коленок. Поверх была надета вязаная и тоже короткая кофточка, да голова повязана натуго, точно забинтована, белым платком…

Цветастое одеяло сползло на пол с оглушительным, как мне почудилось, шорохом и валялось теперь на полу неуместно пестрой кучей. Надо было все же угостить ее вчера конфетой, – вдруг подумалось мне.

– Остыла… – проговорила Прасковья, едва тронув ее запястье (таким же тоном она сказала бы и про чай), и распорядилась:

– Ты тут останься, а я покуда за Тоськой сбегаю да воды принесу.

– Я с вами! – кинулась я за ней.

– Сказано, останься! – повторила она и вышла.

После ее ухода я какое-то время постояла в оцепенении возле кровати – так же почти неподвижно, как и лежащая на ней старуха. Никогда не доводилось мне оставаться наедине с покойником, и потому, может, сразу стали казаться всякие нелепости – что вот она шевельнется или взглянет на меня, ведь глаза-то ей не закрыли… Лишь немного спустя, чуть привыкнув, я осмотрелась по сторонам – избенка, под стать хозяйке, была небольшой, даже меньше Прасковьиной, но зато опрятной. На низком сундучке поблескивало спицами вязание, тут же ровной стопкой сложены были платки… И повсюду шторки – всяких размеров и расцветок, даже счетчик прикрывала маленькая, с носовой платок, занавесочка.

Я осмелилась подойти к божнице, тоже завешенной насборенным кружевом. Оттуда, как из окошка, глянул на меня румяный кудрявый моложавый святой, четко выписанный и ничуть не потемневший. В одной руке он держал открытый ларчик с мелкими отделеньицами, а в другой ложку с непомерно длинной ручкой.

– Целитель Пантелеймон. Святой великомученик… – прочла.

Вот уж не походил он на мученика, и мысленно я даже укорила его: "Старушка-то тебе молилась да умерла, в ведь ты – целитель!"

Прасковья все не возвращалась… В незакрытые верхние части окон заглядывала в избу ночь – еще, казалось, более черная от контраста с белизною занавесок. Нехорошо она как-то лежит, – подумала я, снова подойдя к койке. Будто мерзнет… ведь трупы, вроде, наоборот, прикрывают, а эта варварша взяла да сдернула одеяло. Подняла с пола поясок от какого-то халата и аккуратно, как, наверное, сделала бы это сама хозяйка, повесила его на спинку кровати. И снова замерла в ногах усопшей, точно в почетном карауле…

Спустя вечность, Прасковья все же объявилась да не одна, а с сухопарой шустрой женщиной – Тосей. Мигом подойдя к покойнице, та быстро и неодобрительно закачала головой, словно той пеняя. Лицо ее было по-азиатски смуглым и острым.

– Вот не зря мне, значит, в прошлую среду снилось, что я коз с огорода гоняю, – она поглядела на меня со значением. – Уж это завсегда к горести и слезам!

– Давайте-ка стол выдвигать, – скомандовала Прасковья, занося в избу дымящееся ведро. – Разденем скорей, пока вовсе не закоченела, не то намаемся…

Вытащили стол на середину, чистая клеенка на нем будто самой хозяйкой была приготовлена для такого вот случая. И когда обе они, Прасковья и Тося, точно соперничая друг с дружкой в расторопности, стали стаскивать с нее рубашку и кофточку, сами-то одетые тепло (даже фуфаек не скинули), я, не в силах смотреть на это, отвернулась. И с готовностью выскочила в сени за тазом, который велели принести, и копалась там подольше, хотя таз висел на виду.

Когда вернулась, то Оля уже раздетая, с одним только нательным крестиком, лежала на столе – они перетащили ее с койки и без моей помощи. Прасковья водила по телу тряпкой, а Тося, стоя перед сундуком на четвереньках, пыталась открыть маленький навесной замок – ковыряла в нем спицей.

– Только за смертью тебя и посылать, – заметила мне Прасковья и слова ее при данных обстоятельствах прозвучали зловеще. – Да ты топором по нему, – подсказала она Тосе. – Чего уж теперь сундука-то жалеть!

Замочек, и правда, пришлось сломать, чтобы достать оттуда ситцевое платье в скромную крапинку и новые, с этикеткой еще, бумажные чулки. Все это, видать, каждая старушка припасает себе загодя. Я тоже, вместе с Тосей, усердно копалась в сундуке, извлекая оттуда еще какие-то полотенца и несметное количество платков. Чтобы только подальше держаться от стола, а главным образом, от Прасковьи, от которой сейчас можно было ожидать каких угодно поручений. И точно, она подозвала меня:

– Поди-ка сюда… подотри-ка воду, вишь натекло.

Я подчинилась, принялась вытирать лужу на полу, натекшую с трупа. Ведь Прасковья даже и не трудилась покрепче отжимать тряпку.

– Готово! – сказала она наконец, тем самым приглашая нас обеих оценить ее работу.

Мы встали у стола. Тося достала из кармана очки с толстыми стеклами и на широкой резинке вместо дужек. Натянула их поверх платка, отчего сразу стала похожа на пловчиху в бассейне. Я всячески пыталась отвлечься – вот на те же очки – чтобы только поменьше смотреть на тело… Но покойники, как бы их не чурались, притягивают к себе взгляд с магнетической почти силой – не от того ли, что в такие моменты каждый будто заглядывает в свое собственное несомненное будущее?

Бледная кожа с темными ветвями вен чуть поблескивала – еще влажная от обмывания, простой алюминевый крестик светился тускло… Нитяной шнурок от него, со множеством узелков, обвивал шею, и еще какая-то полоска виднелась, лиловая… Если бы не тень от подбородка, она была бы заметней.

– А от чего она умерла? – спросила я, прервав это скорбное созерцание.

– Кто ж его знает, от чего помирают? – вздохнула Тося. – Ноги у нее болели, на живот жаловалась, я ей сныти давала и зверобою…

Прасковья сильным уверенным движением, по которому угадывалось, что ей не впервой заниматься такими делами, приподняла усопшую за плечи, а Тося с излишней суетливостью стала подавать ей что-то из белья.

– Отчего тогда у нее на шее полоса? – снова спросила я. – Вон, под подбородком?

– Полоса? – удивились обе, но толком и не поглядели, будто слишком увлеченны были – уже натягивали платье.

– Это от платка, – погодя сказала Прасковья. – Уж больно туго она всегда платок подвязывала да еще и спала в нем. Вот след и остался.

И вот когда, наконец, за окнами забрежжил слабый зимний рассвет, когда ведра и тазы были убраны, а покойница возлежала на столе полностью собранная, нарядная, со скрещенными на груди руками, цветом и худобой напоминающими куриные лапы, вот тогда только в избу ввалились люди. Сразу много людей.

6

Возглавлял их Хлебовоз, уже очень пьяный, едва державшийся на ногах. Кто-то быстро подставил ему табуретку. Плотная невысокая женщина в пуховой шали с порога, завыла в голос:

– Ой, лихоньки мне-и-и…

– Погодь, не хороним еще, – одернул ее кто-то сзади, и та враз замолкла – с серьезным, но туповатым выражень на лице.

Некоторое время и все-то постояли молча. Знакомыми зеленоватыми огоньками сверкнули где-то позади очки Почтальона. Наконец, худощавый мужчина в выцветшей добела телогрейке высупил вперед и, кашлянув, сказал:

– Сообщить ведь надо…

– А зеркало подставляли? – высунулся Почтальон.

– Натолий! Когда завтра за хлебом поедешь, зайди в правление, – продолжил мужчина в телогрейке, по тону и виду – главный среди них.

Но Хлебовоз, который к этому моменту совсем обмяк на табуретке – полы тулупа раскрылились и даже шапки не снял – вдруг вскинул голову и, обведя всех мутным взглядом, неожиданно твердо заявил:

– Я хлеба только что привез, еще и съесть не успели! Чего же попусту лошадь-то гонять?!

– Не попусту, а сообщишь, – спокойно возразил ему тот, в телогрейке.

– А чего са-а-абчать?! – взорвался Хлебовоз. – Что старуха померла? Эка невидаль! Износилась да померла, на то она и старуха. А вот ты – депутат, вот сам и поезжай!

– Эка! – заметно занервничал его оппонент. – Вспомнил чего! Уж и власть-то сколь раз поменялась, а ты все одно тростишь – депутат, депутат…

– Ну, да-а-а! Ведь ты у нас теперича – фе-е-ермер, вон кто! – с явной издевкой сказал Хлебовоз, да и вообще в репликах обоих чувствовалась давняя, застарелая вражда. – Тогда ты людями-то здесь и не командовай, а командовай у себя свиньями! Капиталист…

– Не проехать вить! Снегу-то сколь навалило… – жалобно протянула женщина, которая прежде принималась выть.

– Коська, ты лопату захватил? – не оборачиваясь спросил то ли депутат, то ли фермер, тем самым переменив тему и, заодно, проигнорировав насмешки Хлебовоза.

– Ага! – радостно откликнулся высокий, выше всех, небритый детина. – Сисяс мигом на кладбисе побегу!

– Только смотри, Коська, глубже копай! Не так, как в прошлый раз, – сказала еще какая-то женщина в фуфайке (да, впрочем, все они были в фуфайках).

– Ага! – закивал детина с неуместным энтузиазмом, похоже, он-то здесь и являлся тем классическим дурачком, который отыскивается в каждой деревне.

Снова все замолчали, и так и стояли, кучею, у двери. И чем дольше стояли, тем мрачнее и тягостнее становилось в избе. А, может, это снаружи наползала очередная туча. Во всяком случае, ощущение было такое, что вот-вот громыхнет где-то гром… Лица бирючевцев, а их, вообще, не так уж и много было – человек семь-восемь всего (точнее не сосчитать, потому что одни то и дело скрывались за спинами других), так вот, лица их тоже потемнели и какими-то одинаково недовольными стали. Только хозяйка – умытая, прибранная, точно свежее всех, располагалась на столе с таким отстраненным видом, что казалось, она тут и вовсе не при чем: зачем столпились здесь эти люди, зачем побросали свои дела?

А я вдруг с удивленьем обнаружила, что оказалась в ее изголовье одна, ведь даже и Тося с Прасковьей незаметно отошли к двери, слившись с толпою. В этой странно уплотнившейся тишине все смотрели теперь наменя, не на покойницу, словно ни к ней, ни к смерти ее не было у них ни только участия, но даже и любопытства – уж ее-то знали они, а вот на меня теперь уставились… От всего этого да, вдобавок, от спертого воздуха, я вдруг почувствовала такую дурноту, что хоть к столу приваливайся… Не знаю, что сделалось бы со мной, если б ненароком не выручил Хлебовоз.

– Д-добрая д-душа, н-нож-жик проси-и-ила… – пробормотал он и всхлипнул, нарушив тем самым весь этот морок.

Похороны назначили на следующий день – по причине надвигающегося циклона. Об этом со значением сообщил Почтальон, ранее услыхавший прогноз по радио. Все засуетились сразу, отвлеклись от меня, напуганные, пожалуй, больше самим этим словом "циклон", нежели предстоящим снегопадом. Посторонились, пропуская к выходу Коську, чтобы тот мог немедленно бежать рыть могилу…

– Разве не положено хоронить на третий день? – спросила я Прасковью, когда мы вернулись домой.

– Положено-то оно много чего положено… – ответила она уклончиво. – Да только буря будет, это я и без радива чую. Всю ночь ныли кости, как ни повернись. И чего ее теперь зазря-то держать? Ждать некого, потому как родни у ей нету. И книжек святых нету, чтобы почитать над ней, как оно тоже положено. Их еще когда-а-а изгрызли мыши… Вон татары мустафинские, те вовсе в тот же день хоронят. Не успеет который из них помереть, а уж раз – и закопали… и ничего.

Разъясняя все это, она вытащила откуда-то маленький транзисторный приемничек и уселась за стол слушать. Наличие радио сперва обрадовало меня, но ненадолго – разобрать по нему хоть что-то было практически невозможно. Сквозь скрежет и треск едва пробивались обрывки проворной татарской речи и, вроде, скрипичного концерта.

– Юфю киляй… – вдруг произнес диктор далеким, точно с другой планеты, голосом, а Прасковья, до отказа крутнув регулятор громкости, довольная, перевела:

– Вот… Уфа, стало быть, говорит!

Я слонялась по избе в ожидании чая – чайник на плите все никак не закипал. Заглянув от нечего делать на печь, обнаружила там спящую кошку. Подтянув ее к себе, подхватила на руки. Судя по линялой шкуре, кошка была не первой молодости, но до чего тяжеленная! С глубокого спросонья она, видать, позволила взять себя, но едва очнувшись, тотчас стала вырываться, царапаться.

– Не трожь ее! – сказала Прасковья, заметив возню. – Она блохастая и сукотая.

Кошка шлепнулась на пол и, нервно подергивая хвостом, уползла под койку.

Отряхнувшись от шерсти, я достала из чемодана журнал "Космополитен" и стала рассеянно перелистывать глянцевые страницы. Этот журнал я взяла у подруги своей, Гусевой, почитать, а вот сюда захватила без спросу. Подумав, что у подруги без того найдутся в городе развлечения, тогда как мне он пригодится не только от скуки, но и для снятия стресса, как, например, сейчас.

"В качестве аперетива подай коктейль "Кир Роял", в каждый бокал налей немного ликера "Касис" и наполни его сухим шампанским… " прочитала я и вдруг представила подругу в нашей кафешке на набережной, как она надкусывает свежайший эклер… От этого видения сразу пропала охота читать. Я прилегла на койку, прикрыла глаза…

И поначалу машинально прислушивалась к словам, долетавшим до меня из приемника, вроде, татарским, но вместе с тем, и немного понятным: "автомобильлар, фотоаппаратлар, билетлар… " похоже, скороговоркой перечислялись какие-то призы, но вдруг, ни с того, ни с чего, безо всякой связи с называемыми предметами в темноте, за закрытыми веками, точно на черном экране, взвился пестрой змейкой – поясок… Тот самый то ли ситцевый, то ли сатиновый кушачок, который валялся на полу возле кровати, а я потом перекинула его через спинку… ведь такие полосы, как у нее на шее, остаются после удушения, их еще называют странным словом… странным… стран… странгуляционная полоса! И частенько упоминают в карманных детективах… Что бы там ни говорили эти бабки, Прасковья с Тосей, но вряд ли такой след получился бы от платка, как туго его ни завязывай. По их словам, получается, что она могла чуть ли не сама себя удушить?! Но если дальше в этом направлении размышлять, тогда кто-то другой мог сделать это. Задушить ее этим поясочком…

Вздрогнув, я открыла глаза – надо мной стояла Прасковья. Как неслышно она подошла.

– Все ли ладно с тобой? – спросила, как-то особенно всматриваясь.

– Да…

– Чего же тогда разлеглась? Помои вынести надо.

Когда я вышла во двор, все небо было усыпано звездами – будто толченым стеклом. Звонко, с таким же стеклянным звуком, похрустывал и снег. Ничто не намекало на приближение какого-то там циклона. Помои, как подсказала Прасковья, я выплеснула прямо посреди улицы (а в сторону и невозможно было шагнуть, не увязнув). От черной дыры, которая образовалась в снегу, понесся к небу легкий кисловатый дымок – к самым звездам…

И вспомнилось, как вчера в такое же, примерно, время, я провожала за ворота бедную Олю. "Прощай, прощай, милая", – сказала она, и какой-то особый смысл чудился сейчас в этих словах. Хоть и ковыляла она, опираясь на палочку, но все же не создалось впечатления, что на последнем была издыхании. Отсюда, с улицы, хорошо виден был ее домишко с черными окнами. Хоть бы свечку ей оставили, жмоты! – подумала я с внезапной неприязнью сразу ко всем бирючевцам.

На ужин, долгожданный ужин, Прасковья нарезала толстыми кубиками сала, хоть и крепко просоленного, но, однако, все равно заметно прогорклого. Она и сама-то жевала его с трудом, беспрестанно отрыгивая, чем усугубляла отвратительность этой нашей трапезы. Но вдруг соскочила с места, накинула фуфайку.

– Я к Оле сбегаю, – пояснила кратко. – Проведаю, как она там!

Принюхиваясь и морщась, я все же ела сало, попутно размышляя о том, как же просто все у них получилось: утром в постели находят умершего человека, пусть даже преклонных лет, но который накануне еще ходил по гостям, и сразу спешат похоронить – не осмотрев, как следует, никуда, действительно, не сообщив, не проведя никакого мало-мальского расследования. А ведь могли остаться следы, на крыльце и на дворе могли остаться! Потом-то их, конечно, уже затоптали… чего это ей вздумалось побежать сейчас туда?

Из-под койки, привлеченная запахом сала, выползла кошка, и уставясь на меня злыми сощуренными глазами, хрипло замурлыкала. Я бросила ей кусочек, и она неожиданно ловко, как собака, подхватила его на лету.

Где-то через полчаса вернулась Прасковья – с большим полиэтиленовым пакетом под мышкой.

– А для кошки сала я не припасала! – с порога сделала замечание, еще и в рифму. – Крыс пускай ловит!

– Ваша соседка, она, что, так и будет там одна всю ночь? – спросила я, отгоняя кошку щадящим пинком. – Почему никто не остался с ней?

– Кому оставаться-то? Некому… сами-то все хворые насквозь, а тут просиди-ка ночь в нетопленной избе! Тебя разве послать, раз заботишься. Ты молодая…

– Что вы! – ужаснулась я, а она засмеялась.

– Ага, боишься упокойников-то?!

То есть, пошутила так, по-своему, по-прасковьиному, хотя с нее сталось бы и взаправду послать… Перед тем, как лечь спать, она закрыла на крючок дверь и углем нарисовала на ней небольшой крестик.

– Это чтобы Оля не вошла, – сказала запросто. – Всегда ко мне заходила, придет и сидит допоздна, полуночница… И теперь, по-привычке-то, кабы не зашла.

Выходило, что и сама боялась, раз такую нелепицу выдумала. Некоторое время мы лежали в темноте молча, хотя обе не спали. Где-то в подполе скыркала мышь, а может, и похлеще – крыса… Кошку Прасковья на ночь выгнала, прямо с печки выкинула на мороз.

– А что, – вдруг заговорила она, – вот у нас в войну вакуированные жили, и была у них Фая такая… Она почти сразу, как приехала, померла. Так вот, она с кладбища к своим детям приходила, двое остались у ей. Люди видели… – она помедлила, точно поджидая моей какой-нибудь реплики, но я не откликнулась.

– После-то и дети померли, обои враз свернулись. Ровно их она увела! А вот со мной тоже случай был. В лес я ходила за черемухой. Одна ходила, не боялась никого. Вот спилила, а у меня пилешка с собой была, большую черемошину – вся, как есть, усыпана ягодой крупнущей! Такой боле ни разу не попадалось. И только села обирать, как из кустов-то и выходит – худой, рожа серая, а рот точно синим обведен. Одежа клочьями. Глядит и не говорит ничего. Мне бы бежать да черемухи жалко. И тогда – откуда только духу набралась! – сама спросила: "Ты, мол, кто?" "Лесничий", – отвечает, а я пилешку-то ухватила крепше. "Нет, – говорю, – никакой ты не лесничий, лесничий-то у нас вот кто!" (Тарас тогда у нас был лесничим). И тут он сразу как сжался, скорчился, ровно варом его обдала, попятился назад, в заросли, и пропал… Вот кто он был?! Говорили тогда, что по лесам дезертиры бегали, да только я знаю одно – упокойник он был!

Какое подходящее выбрала время, – подумала я, – для таких вот старшилок. Глухая ночь, а в соседнем доме, рядом совсем, лежит покойница, безо всякого присмотра. Хороший сюжет для триллера… Вот она уловила давеча мой испуг, посмеялась даже надо мной, а теперь сочиняет небылицы, чтобы побольше страху нагнать.

– Или вот еще было, – продолжала она с воодушевлением, как если б, и в самом деле, задалась такой целью – настращать. – Померла тоже как-то старуха…

Это было слишком, это был перебор. Я не желала больше слушать никаких рассказов про покойных старух, мне достаточно было сегодня одной! И потому я, для себя самой неожиданно, взяла да перебила ее.

– Спокойной ночи, Прасковья Егоровна! – хоть и слабеньким получилось голосом.

И тотчас обмерла от своей дерзости – тишиной, точно свинцом, затопило избу, даже мыши перестали скрестись… Я знала Прасковью совсем недолго, но уже успела причислить ее к тому разряду легковозбудимых людей, которые могут прийти в ярость от любого пустяка, а уж от такой-то выходки и подавно. Однако на этот раз она, видимо, решила отложить отместку на потом, повременить, потому как вскоре с соседней койки послышался мерный свирепый храп. А мне отчаянно захотелось пить, ведь на ночь не следовало наедаться салом.

Впотьмах я пробралась в чулан, и когда потянулась за ковшом, столкнула что-то с лавки… Пакет, который Прасковья притащила от соседки. Прислушиваясь к храпу, я подняла его.

Ничего интересного, – подумала, развязывая веревку, которой он был затянут. Каким-то тряпьем, кажется, набит… Но все же чиркнула спичкой – посветить. Спичка почти сразу погасла, но я успела увидеть то, что и ожидала.

Свернувшись по-змеиному клубком, сверху лежал поясок – тот самый!

7

На другой день, проваливаясь по колено в снегу, мы шли с Прасковьей по улице, единственной, к слову сказать, деревенской улице, – к клубу. Ветер дул нам навстречу и засаживал в лицо острые сухие колючки. Действительно, поднималась метель. Соседка, виновница мероприятия, опередила нас – еще затемно приходили мужики и увезли ее в клуб на санках.

Решили проститься с покойницей в клубе потому, что двор ее, со всеми подступами, завален был снегом. Он и при жизни-то ее вряд ли когда расчищался, и потому всякое передвижение по нему, да еще и с гробом, было бы крайне затруднительным.

Прасковья принарядилась по случаю: надела плюшевую блестящую жакетку, узорчатые вязаные варежки вместо рабочих рукавиц да и подвязалась не каким-нибудь траурным платком, а напротив, – с яркими розами. Шли молча, но чувствовалась какая-то приподнятость настроения – не только Прасковьиного, но и моего, признаться, тоже. Что ж, – думалось на ходу, – пусть эта добрая старушка поскорее обретет покой, может, тогда и подозрения все развеются…

Клуб находился чуть в стороне от улицы и на некотором возвышении. Издали он смахивал на большой амбар или на другое хозяйственное строение, а вблизи, несмотря даже на вывеску "Добро пожаловать!", выглядел еще хуже. Сквозь завывания ветра донеслись до нас оттуда отрывистые визгливые вопли – точно наждаком по коже…

– Ленушка-Чувашка голосит, – сказала Прасковья, взбираясь по крутым ступеням. – И ведь не умеет голосить, а всегда берется!

Мы вошли в полутемный холодный зал, посреди которого на биллиардном столе установлен был гроб. Вокруг него толпились те же, что и вчера, люди – все угрюмые, все почти пожилые. Мы с Прасковьей пристроились с краю и тоже склонили головы.

Ленушка, та самая женщина, которая вчера порывалась причитать, выводила сейчас вихляющим вверх-вниз голосом:

О-ох, вижу я-а-а горюша горькая-а-а,
Крепка-а спит не пра-асыпа-а-аи-ится…

Слова эти, сочиняемые будто на ходу, как-то плохо влезали, словно не помещались, в напев, тем не менее никто теперь не обрывал, не шикал на нее.

Правда, бывший депутат, которого кто-то уважительно назвал "Борис Прокопыч", всякий раз морщился, когда плакальщица издавала особенно пронзительные звуки. Сам он в очевидном нетерпении уже взялся за крышку гроба. Еще одна женщина, ростом повыше прочих, в черной искусственной шубе (похоже, все они принарядились сегодня), то и дело поправляла на усопшей бумажный веночек.

Покойницы самой почти и не видно было из-за этих как раз бумажных цветов, которые поначалу показались мне чуть ли фантиками, понакиданными в гроб. Однако это были все же цветы, хоть и сделанные именно из фантиков – если подойти поближе, наверняка можно различить даже какие-то названия! Кто до такого доумался?! И вспомнилось вдруг Олино сказание о мытарствах, перед самой, получается, смертью поведанное – "что ж ты маисься?"… Могла ли она предчувствовать, что так скоро оно состоится, ее последнее и уж теперь окончательное переселение?

– Ты скажи-ы-ыка нам словечушко проща-а-альное… – тянула Ленушка, а я тем временем успела осмотреть и само помещение клуба.

В глубине сцены, заставленной деревянными скамьями, виднелся экран. Окна закрыты были наглухо тяжелыми и, вроде, даже бархатными портьерами. В простенках висели портреты, с которых на все происходящее взирали какие-то мужчины, покрытые слоями пыли. Их лица были, вроде, смутно знакомы, однако не сразу вспомнила… А вспомнив, поразилась: то висели в полном почти составе бывшие члены когда-то бывшего Политбюро… позабытые теперь даже больше, чем египетские фараоны!

– Ну, что, – не выдержал Борис Прокопыч очередной рулады плакальщицы. – Однако пора! Погода не терпит, того гляди, снег повалит…

Коська, ближе всех оказавшийся к двери, выглянул наружу и радостно сообщил, что повалил уже. Словно все того и ждали – тотчас подхватили гроб и вышли.

Встреченная уже на крыльце агрессивным ветром, бьющим сразу во всех направлениях, скорбная процессия тронулась в путь. Гроб понесли на плечах мужчины, придерживая его при помощи кусков красной материи, очевидно, бывших флагов. Впереди – враждебно друг к другу настроенные Борис Прокопыч и Хлебовоз, позади Почтальон и Коська. Женщины распределили меж собой лопаты, крест и выгоревший пластмассовый венок, похоже, бывший в употреблении.

Кладбище находилось неподалеку – уже от клуба видна была кучка деревьев посреди небольшого поля. Однако, подобно миражу в пустыне, деревья эти не только не приближались, но как будто еще и удалялись от нас. Иногда они и вовсе скрывались за плотной снеговой завесой. Почти сразу растянувшись цепочкой, подобно брейгелевским слепцам, продвигались мы туго и медленно. Где-то впереди развевались, хлопая на ветру, концы кумачевых полотнищ, крепким запахом свежеструганной древесины наносило порой от гроба, и тогда колючие снежинки казались стружками. Донеслось и ворчанье непривычно трезвого Хлебовоза, что не послушали его, не повезли на санях…

Прасковья, плюшевая спина которой только что маячила впереди, вдруг исчезла, точно унесенная снежным смерчем, а вместо нее рядом со мной шла теперь женщина в шубе.

– А вы надолго в наши края? – спросила она.

– Н-нет… – растерялась я от неожиданности.

– А у нас вот какое событие! – вздохнула она, перехватывая поудобней венок.

– Я Клавдия Филипповна, учительница. Бывшая, конечно, у нас уже и школу-то давно на дрова разобрали. Ну, а я на пенсии.

Хлебовозова жена, – вспомнила, как он похвастал тогда, в дороге, что жена у него учительница. И поглядела на нее внимательней – лицо ее, несмотря на холод и ветер, было бледным, мучнистого даже оттенка, черты крупноваты. И все же, в целом, она никак не соответствовала этому расхлябанному простецкому типу – Хлебовозу. Шуба, хоть и была ей тесновата, смотрелась неплохо, даже солидно.

– Анатолий рассказывал мне, как вы доехали, – сказала она, и мне стало неловко, что она могла угадать мои мысли насчет ее мужа. – Да, зимою у нас всегда так… Вот насмотритесь на нашу глушь, будете потом в городе у себя рассказывать – и не поверят!

– Да… – соглашалась я, вслушиваясь в ее правильную речь. Почтальон, тот тоже пытался говорить интеллигентно, но у него все с какими-то выкрутасами выходило. Я предложила ей помочь нести венок, и когда мы потащили его вместе, отметила про себя, что только мы, обе, смотрелись по-городскому: она в шубе, а я в пальто…

Наконец, дотянулись до кладбища – тесного и, конечно же, неухоженного. К вырытой могиле пришлось продираться не только через сугробы, особенно здесь рыхлые, но и сквозь заросли какого-то колючего кустарника, и зимой не утратившего цепкости. Пики редких железных оградок опасно торчали из-под снега. Деревянные же ограды, каких было большинство, все почти от ветхости скосились или развалились. И на крестах, и на обелисках со звездами развешены были не то ленты, не то тряпки, засохшие настолько, что не колыхались при самых сильных порывах ветра. Все это вместе взятое, походило на какое-то заброшенное древнее захоронение, к которому на протяжении веков просто не было доступа.

В самом углу, куда все пролезли под предводительством Коськи, остановились и огляделись – одни сугробы и никакой ямы…

– Мотрите, не свалитесь! – тем не менее предупредил он, и стал вымеривать что-то шагами. Только сейчас я заметила, что ведь и Коська-то не был молод, как поначалу посчитала, очевидно, сбитая с толку его резвостью и сюсюканьем. Теперь же бросились в глаза седая щетина, сутулость и одышка – он, видать, вспотел, отыскивая могилу, да плюс еще и снег почти ручьями таял на его лице…

Остальные молча наблюдали за тем, как он откидывал снег, и со стороны его работа казалась бессмысленной, поскольку снег вздымался не столько лопатой, сколько ветром.

– Ой-ей, опять потом заново хоронить придется! – сказала Тося. – Говорили же тебе, Коська, чтоб глубже копал!

Что значит "опять"?! – насторожилась я, однако Коська к тому моменту все же расчистил узкое прямоугольное углубление, вырытое им накануне. Вместе со всеми я заглянула туда – лишь на самом дне едва проступала земля. Но упрекать его больше не стали, а напротив, неожиданно быстро, безо всяких церемоний, всунули туда гроб да и закидывать-то принялись – снежками.

Может, потому так спешили – пыталась я найти тому оправдание – что вьюга все не утихала, мало того, разыгрывалась пуще. Когда уходили, я, обернувшись назад, увидела, как на новую могилку наметался с неистовой скоростью курган… Словно природа сама, безо всякого вмешательства, стремилась поскорей избавиться от следов пребывания этого жалкого создания – человека… И еще подумалось, что если и я сейчас замешкаюсь, зацеплюсь за какой-нибудь колышек и упаду, то мигом и меня заметет, погребет… И никто не спохватится даже. Ведь все они, какими бы пожилыми и больными ни выглядели, оказались куда проворней меня – из кладбищенских ворот я выходила последней.

Дома я уселась было за письмо, разложила бумагу… Но слова не находились. Я прислушивалась к посвисту вьюги за окном, понимая, что в ближайшее время письмо мое вряд ли двинется дальше Прасковьиной избы. Чего же тогда и писать… Не приняться ли лучше за починку фуфайки, которую мне выдала Прасковья? Это теперь была моя как бы спецодежда, ведь не в пальто же выносить помои.

Стежками через край я затягивала прорехи, попутно заталкивая в них вату, и так увлеклась, что и не заметила опять, как подкралась Прасковья, задышала за плечом.

– Ты поди шить хотя бы умеешь?

– Умею, – не без хвастовства ответила я, хоть и уловила это "хотя бы".

Но тут же пожалела о том – она выволокла из-под кровати машинку, антикварного вида Рингер. Сдунув с нее пыль, сказала:

– Халат на меня подгонишь… Вот тут, в боках, расставишь и здесь немного выпустишь…

И потрясла передо мной небольшим, словно детским, халатиком, вне всякого сомнения – Олиным. Тот злополучный поясок, судя по расцветке, как раз от него!

Ну, не кощунство ли – едва похоронили, а ей не терпится халат покойницы напялить! Никакого приличия, – возмущалась я, уже распарывая швы. Изношенные нитки легко лопались даже под слабым напором ножниц. Сейчас я не удивилась бы, если б узнала, что именно она, Прасковья, и задушила соседку – вот из-за этого, предположим, халата! А ведь она вчера много чего другого притащила, мародерша… И стоило так подумать, как мысли переключились и на других бирючевцев: вот Хлебовоз… каким мрачным он был сегодня на похоронах. Разве не мог и он задушить старуху? Вломился к ней ночью с ножом, требовал выпивки… а после накрыл одеялом и прибежал к нам. Или эта вертлявая Тося с лисьей мордочкой, которая тоже сделала вид, что не заметила явного следа от удушения… Если так рассудить, всякий мог бы сделать это, особых усилий для такой ветхой старушонки и не потребовалось бы…

Я покосилась на Прасковью – та сидела на перевернутой табуретке и, ловко орудуя ножичком, чистила картошку. Кожура спиралью свисала до полу… Мне виден был ее строгий, точно из камня тесанный, профиль. О чем-то ведь и она сейчас размышляла, и вот бы узнать – о чем?

8

Дорожка получилась ровная, прямая, как по линейке… По краю я срезала плотный снег железной лопатой так, что вышло нечто вроде бордюра. И даже прошлась туда-сюда, как бы прогуливаясь… Прикрыв глаза, представила, что будто по тротуару какого-нибудь безлюдного уголка города. А ведь три часа работы затрачено было, прежде чем вот так свободно пройтись.

Снега выпало невероятное количество – настоящие арктические залежи высились повсюду. Причем, самый-то пик снегопада пришелся как раз на день похорон, а уж после все сразу стихло, как оборвалось. И я нет-нет да задумывалась над этим – зачем надо было так торопиться? Тащиться на кладбище в самую непогоду, не переждав?

Я устала, горели ладони, несмотря на толстые рукавицы, однако со двора уходить не хотелось. В нежных сумерках над самой крышей обозначился месяц – запрокинув вверх едва заметные рожки, он словно раскачивался. Раз-другой я еще поковыряла снег, который становился все неподатливей к вечеру. Куски его отсекались уже с каким-то полым и шершавым звуком, точно пенопласт.

Занесла в сарай обе лопаты, железную и фанерную, поставила в угол, и, уже на выходе вдруг услыхала, как где-то в глубине прошуршало, шевельнулось что-то… Будто свинья ворохнулась в загородке, но ведь Прасковья свиней не держала, куриц только. Приостановилась, вглядываясь в темноту и чувствуя, что кто-то был там, метрах в четырех от меня, я улавливала неясный звук, похожий на сопенье… Крысы? Прасковья не раз говорила, что в сарае полно крыс. А может, это я в потемках наступила на какие-нибудь грабли, и они по цепной реакции задели что-то еще и еще… и теперь последний предмет, покачиваясь, издает этот подозрительный шорох? Вон сколько хлама вокруг: ведра, крючья, ломы, веревки… большое берестяное сито подвешено к потолку, точно ритуальный бубен, и это только то, что можно разглядеть, а дальше что, в самых недрах? И вроде, обычный сельскохозинвентарь, а вот мысли в голову заползают самые дурные…

– Прасковья Егоровна! – зачем-то позвала я, хотя знала, что она сейчас в избе.

Предоложительно в избе… но ведь могла и выйти незаметно, когда я в поте лица расчищала двор. Здесь, в сарае, у нее подобие туалета… но почему тогда не откликается? Вряд ли постеснялась бы меня. Тревожное чувство нарастало, будто распухало во мне, я вдруг подумала, что из этого сарайчика, со всеми этими инструментами, неплохая могла бы выйти пыточная, вполне в духе Стивена Кинга. Вот что пришло в голову.

Мне все еще было не по себе, просто до дрожи, когда я вернулась домой. Конечно, не хотелось поддаваться непонятным страхам, куда проще было все списать на простую физическую усталость. Но Прасковьи ведь, и в самом деле, в избе не оказалось! Она заявилась почти следом за мной и сразу нырнула в чулан, скрывшись за шторкой. Не оттого ли, чтобы не встречаться со мной взглядом?

– Распогодилось, – сказала оттуда. – Завтра за мукой поедем к Борису Прокопычу.

"Поедем" – это означало то, что поутру мы выкатили из сарая санки, те самые, на которых еще недавно перевозили соседку-покойницу и которые по их величине точнее было бы называть "санями". Выкатили и запрягли в них… меня. Прасковья шла позади и поправляла сани клюкою, когда те накренялись. К слову сказать, она ходила с палкой, хоть не было в том особой необходимости – поступь ее была хоть и тяжеловатой, но достаточно твердой.

– Почему к нему за мукой? – спросила я, чтобы молча не идти, а вовсе не из интереса.

– Еще с осени упросила Бориса свозить на мельницу зерно, что от колхозов осталось… – пояснила она. – Два десятка яичек отдала этому хапуге! – добавила в сердцах.

Денек выдался серый, задумчивый, но я уже знала, что такое затишье как раз и могло обернуться очередным снегопадом. Пустынная улица казалась вымершей, точно за минуту до нас по ней прошли каратели. А ведь наверняка кто-то наблюдает за нами из окошек, – подумалось мне. И с этими дурацкими санками я выгляжу просто комедийно, будто на горку иду кататься. Для завершения картины не хватает какой-нибудь собачонки, которая, тяфкая, увязалась бы за нами…

– Чего-то собак у вас совсем не видно? – опять спросила я, и в самом деле, удивившись, что ни разу не слыхала здесь собачьего лая, казалось бы, непременного для всякого селения.

– Собак?! – переспросила Прасковья тоже удивленно. – А на что они нам, собаки? Нету и ладно… Последнюю-то, Олину, волки задрали… У Еньки были щенята, так передохли все. Суку-то он еще по осени татарам-пастухам променял, на батарейки или на фонарик, точно не скажу… Ну, вот и пришли!

Мы остановились возле большой избы-пятистенки с высоко прорубленными, но несоразмерно маленькими окошками. Тотчас колыхнулась в одном из них занавеска – кто-то выглядывал, стараясь быть незамеченным. Прасковья постучала о ворота массивным железным кольцом, но открыли не сразу, мы подождали еще, пока изнутри не загремел чем-то тоже железным хозяин – Борис Прокопыч.

Коротко поздоровавшись, он повел нас по двору, загроможденному досками, дровами, колесами и какими-то разногабаритными пристройками. На нем были ватные штаны, такие же выцветшие, как и белесая телогрейка. Туго завязанная под подбородком ушанка, казалось, стягивала его физиономию до унылой гримасы. Он то и дело прикашливал и отплевывался на ходу. У крыльца остановился:

– Щас мешки, кх-кх-х… достану в амбаре, а вы пока, кх-кх, в избу зайдите…

В темноватой (из-за маленьких окон) избе было душно и тоже отнюдь не просторно, как можно было предположить по ее размерам снаружи. Отовсюду углами выпирала мебель: комод, диван и сразу два шкафа. Возле одного из них, перекладывая на полках белье, суетилась хозяйка – худенькая рыжеволосая женщина в черном сарафане.

– Здравствуй, Тамара, – сказала Прасковья.

– А, Прасковья… за мукой? Айдате проходите, садитесь, – пригласила та, указывая при этом на табуретки возле двери, не на диван.

Мы сели, и я все принюхивалась, чем же пахло в этой избе: вареным, вроде, мясом, чесноком и чем-то кислым, забродившим… Хозяйка принесла из кухни еще одну табуретку и пристроилась напротив нас.

– Борис опять всю ночь кашлял, не спал. Не надо было ему гроб тащить, ведь грыжа у него, все знают. И у Игоря, как нарочно, зуб опять разболелся, не то бы он заместо отца пошел…

Прасковья промолчала, даже не поддакнула. А я разглядывала неестественно яркие волосы хозяйки, по всей видимости, окрашенные хной, – спереди уже пушилась седина, но куцый хвостик, мелькающий при поворотах головы, был просто огненным. То и дело она одергивала на коленях коротковатый сарафан, похожий на школьный.

– Помощница тебе, – она кивнула на меня.

Прасковья только хмыкнула – дескать, какая из нее помощница… Как будто не я сейчас приволокла сюда санки, да и обратно, с мешками, тоже поволоку – не приходилось и сомневаться!

– А я уж какую неделю во сне капусту ем, – снова затараторила хозяйка. – Так вот прямо рукой загребаю из бочки и ем… А ведь на самом-то деле я сроду ее не употребляю, изжога у меня с нее. К Тосе ходила, спрашивала… Оказалось, великую горесть это предвещает, вот Оля-то как раз и померла! А все оттого, что не лечилась, как я ей советовала…

– А что, Борис мешки не перепутает? – спросила Прасковья, и было видно, что мыслями она сейчас находилась где-то в амбарах, а Тамару не слушала.

– Не перепутает! Мешки у нас все помечены. Так вот, если б она натирала на ночь грудь и спину, как я ей наказывала, да еще перед сном выпивала бы хоть с полстакана свежей… – тут Тамара еще ближе придвинулась к нам, вместе с табуреткой, и зашептала. – Я ведь даже посылала ей мочу… Игоряшину! Потому как у старого человека она не такая полезная, как у молодого. Игорь сам и отнес! – прикрывшись ладошкой, она хихикнула. – Я, конечно, ничего ему не сказала, дескать, масло это постное в баночке литровой, снеси-ка бабе Оле. И отнес, в тот самый вечер, да, видать, уж поздно было… Тут ведь главное, чтобы регулярно, ни в коем разе не пропускать! А ты, случайно, мочой не лечишься? – вдруг спросила меня.

– Нет… – ответила я, только сейчас догадавшись, чем же так отвратительно воняло здесь – именно мочой, настоявшейся до стадии разложения и потому не сразу узнаваемой.

– А зря! У меня и книжка специальная есть, золовка из Стерлитамака привезла. Сейчас покажу, – и в ту же секунду вытащила откуда-то брошюрку в черной обложке. – Вот, тут все растолковано, прописано. Вон сколько людей исцелилось… Да я и про себя скажу, как начала выпивать по стакану в день, мне сразу вроде как легче стало. Вот уж полгода принимаю, – сказала она хвастливо и погладила книжицу. – Раньше-то по утрам голова болела, кружилась, иной раз до самого обеда точно пьяная хожу, а теперь вот – тьфу-тьфу…

– Что-то долго там Борис, не пособить ли ему? – перебила ее Прасковья, и одновременно послышался из соседней комнаты грубый недовольный голос.

– Чаю принеси! – потребовал.

– Какого тебе чаю? Сам вставай да налей! – прокричала в ту сторону Тамара, а нам пояснила. – Игоряша, тоже не спал всю ночь, зубы у него…

Мы услыхали, как кто-то заворочался там, заскрипели пружины – невидимый Игоряша с детским именем и таким заматерелым басом. А Тамара все же поспешила на кухню готовить чай.

– Курица у меня опять охромела, другая уже, – сообщила ни с того ни с чего Прасковья, поднимаясь с табуретки. – Вот отчего такая напасть? Кому-то, видать, мешают мои курочки…

С каким-то значением сказала и, не попрощавшись, вышла…

Точно баржу потянули мы сани обратно – с двумя большущими мешками, а ведь это центнер веса да по такому снегу! Пару раз мешки сваливались, и тогда мы еле вытягивали их за уголки – неуклюжие и невероятно тяжелые, они казались мне упакованными трупами… Прасковья всю дорогу ворчала, припоминая, как по молодости она (в отличие от меня), одним махом, бывало, дотаскивала такие мешки "на закорках".

Вечером, наскоро перекусив, я уселась за швейную машинку – все с тем же бывшим Олиным, а теперь Прасковьиным, халатом. Сама она, пристроившись возле печи, растирала какой-то жидкостью ногу, которую подвернула во время сегодняшнего похода. "Зингер" с тихим тарахтеньем прокладывал неторопливую, но довольно ровную строчку. Чтобы хоть как-то отвлечься, я спросила Прасковью про Игоряшу, и вот, что она мне рассказала.

Он был единственным сыном фермеров. Впрочем, так их только называли – "фермеры", потому как несколько лет тому назад (на заре, как я поняла, экономических реформ) они, действительно, работали на маленькой свиноферме. Ее организовали в Бирючевке какие-то шефы, какие – этого Прасковья не могла растолковать, да это и неважно было, понятно, что с какого-то предприятия из города. Изо всех деревенских эти шефы наняли на работу лишь двоих – Тамару и Бориса Зябловых. И те, как только сделались свинарями, сразу начали богатеть. Купили в райцентре большой ковер, большой холодильник и тоже большой телевизор, да еще цветной, какого до той поры в Бирючевке и не видали. Я вон и вовсе, – дополнила Прасковья, – безо всякого телевизора живу!

Однако, несмотря на плохие дороги и удаленность от города, начальство стало наезжать сюда слишком часто – вроде как с проверками, но без мяса ни один из них не уезжал. Увозили помногу, кто куском, кто поросенком, а кто и по целой свинье… не иначе, по чину делили. Поголовье от этих наездов таяло прямо на глазах, и уж самой последней зарезали супоросую матку. Не дотерпели до приплода. Как убивалась тогда Тамара, как ревела, чуть волосы на себе не рвала – ведь с этой свиньей их семья и работу, и все свое благополучие теряла. Они и сами мясом-то попользовались немало, каждый, почитай, день пельмени стряпали! Вон и сейчас замашки сохранились – с капусты у нее изжога, эка барыня! После закрытия фермы Тамара долго болела, а потом эту книжку, которую сегодня показала, откуда-то раздобыла и стала лечиться мочей. И всем другим советовать, и даже, вроде, помешалась на этом малость…

В этом месте ее повествования я оторвалась от машинки и повела носом – та мутноватая жидкость, которой Прасковья сейчас растирала ногу, уж не Тамариному ли рецепту?

– А Игоряша? – снова спросила я.

– А что Игоряша… – продолжила она, звонко похлопывая себя по голени. – Тридцать лет ему, а может, и больше, да только с койки слезать не любит. Одним словом, маняка… Нездоровый он у них и в армию не ходил. Борис ему каждый раз из райцентра таблеток привозит, кучею. Так он грызет эти таблетки, ровно сахар, только хрустоток идет. И молчун… молчит, молчит, а после возьмет да баню подпалит! В позапрошлом году свою же баню сожег, без остатка… Борис до сей поры не может отстроиться. С такими вот запуками парень, родителям расстройство одно. Тамарка женить его мечтает, да кого сюда в такую глухомань да на такого дурака заманишь? А ведь он опять же что учудил – к Ленушке набаловался ходить, к Чувашке-то нашей, и ночует у ней, и моется в ее бане, раз свою-то сожег…

– К Ленушке? – удивилась я, вспомнив плакальщицу. – Так ведь она пожилая…

– Пожилая и есть, пенсионерка давно. Да только выпивают они вместе, на том и сошлись. Долго ли тут до сраму-то… Ведь он еще и драться лезет, синяков ей каждый раз наставит – рожи не видать.

Я как раз закончила работу, и Прасковья примерила халат. Прошлась по избе, прихрамывая и заглядывая, за неимением зеркала, в незашторенные окна. Поджала губы, хоть я и сделала все, что могла, все припуски выпустила… но, как ни старайся, а мышиную шкурку на медведя не растянешь!

– Что ж, – заключила она, – в другой раз, может, лучше выйдет.

В какой другой? – думалось мне уже ночью, уже в постели. Еще и о том подумала, что было во всей этой истории про фермеров что-то знакомое, уже слышанное… Ну, да, точно так могла бы рассказать о них и покойная Оля со своей присказкой "че ж ты маисься-то"… Неужто ничего не меняется здесь на протяжении лет? И всегда одни лишь мытарства? Хворая Тамара, больной Борис Прокопыч, а ненормальный их сынок поджигает бани и избивает престарелую подружку…

Нет, надо будет завтра прямо с утра все же взяться за письмо. И обо всем написать так, такими словами, чтобы мать, не дочитав даже, помчалась бы на почту – срочно отправлять перевод.

9

Время шло, а никто никуда не уезжал из деревни и даже не собирался. Соответственно, никто и не приезжал. Иногда мне начинало казаться, что это не мы занесены здесь снегом, а как раз наоборот – Бирючевка еще как-то живет, отгребается помаленьку, но вот все остальные, весь внешний мир, они-то, может, давно завалены, засыпаны, погребены… А что, разве на исходе тысячелетия не может произойти такое масштабное стихийное бедствие – всемирный снегопад, наподобие потопа или оледенения? И как-то раз, когда Прасковья задержалась в сарае дольше обычного, я даже достала с нижней полки буфета приемничек и, приложив к уху, послушала: вдруг да и объявлено чрезвычайное положение? Мысль, конечно, фантастическая, но ведь и приемник, с таким подходящим обстоятельствам названием "Альпинист-417", выдал лишь порцию непрерывного зловещего треска… от этого любые подозрения, даже самые нелепые, могли только усилиться.

Однажды, гуляя в маленьком Прасковьином саду, я вдруг услыхала (и это впервые за все время моего пребывания здесь) шум мотора – он доносился со стороны леса, издалека. Я замерла, чтобы не скрипеть снегом, и со все нарастающей радостью определяла, что где-то там рокотал… трактор!

– Ну и что, – сказала Прасковья, когда я ворвалась в избу и сообщила ей об этом. Уже по тону ее было ясно, что для Бирючевки этот трактор не имеет никакого значения. – Не иначе, пьяный татарин делянку в лесу искал да заплутал маленько… Они не заезжают сюда.

И снова склонилась над тазом, застучала тяпкой. Вместо обеда, которому уж и время подходило, она опять приготовляла, так называемое, "месиво" – вареный картофель и лошадиный навоз, порубленные в равных пропорциях. Отвратительный куриный корм, должно быть, ею же изобретенный. Ведерко с замороженными кругляшами навоза она ставила на плиту – оттаивать, и тогда тяжелая резкая вонь расползалась по избе на долгие часы.

Разве обязательно проделывать такие вещи в доме? Ведь не продохнуть, – раздраженно подумала я, возвращаясь обратно в садик, а по-местному, в садок. Трактора к тому времени уже не было слышно, будто его и не было вовсе… Я регулярно протаптывала сюда дорожку – к одинокой большой яблоне и ходила возле нее кругами, точно по тюремному дворику. А куда было выйти? Неоднократно порывалась я дойти до дома учительницы, которая еще на похоронах пообещала мне дать книжек из остатков школьной библиотеки, но всякий раз отступала перед сугробами. А здесь, под яблоней, заложив руки за спину и разглядывая тупые носы валенок, я частенько размышляла о том, кто же все-таки и за что мог задушить старушку Олю…

Появился новый подозреваемый – Игоряша… Парень со странностями, на которого, временами находит дурь. Как выяснилось, именно он заходил к ней последним – с банкой мочи, уж после того, как я проводила ее. Однако достоевщина какая-то получалась – с чего бы ему убивать старушку? Мотивы какие? Ну, во-первых, сама себе отвечала я, заходя на очередной круг, с ним случаются такие, как выразилась Прасковья, "запуки"… И на похоронах его не было, якобы зуб заныл, а может, совесть заныла? Совершил в очередном припадке… Когда-то по НТВ, вспомнилось мне, сюжет был про маньяка, который как раз на пожилых женщин охотился, подкарауливал их возле дачных участков, душил и даже насиловал… Ведь связался же он со старой Ленушкой и сожительствует с ней – отклонение налицо…

Отсюда, из садка, я увидела, как к сараю быстро прошла Прасковья с ведром – кормить куриц. Это важное дело она, к счастью, не доверяла мне. А все-таки интересно, почему она тогда пряталась от меня в сарае? Это ведь была она, кто же еще… – подумала я и в этот момент отчетливо осознала, что все эти мои размышления, какие-то построения насчет убийства, что ведь они как будто… развлекают меня?! И если избавиться от них, выкинуть из головы и признать, что смерть соседки была обычной, никакой не насильственной, то не будет ли в этом даже какого-то разочарования? Не останется ли тогда, без этой головоломки, одна лишь смертельная деревенская скука?

Прасковья меж тем уже выходила из сарая с зажатой под мышкой курицей.

– Вот, еще одна охромела, – сказала она, когда я вышла ей навстречу. – А все Тоська-Шишига, она наколдовала!

Я уже знала, что Прасковья недолюбливала Тосю (впрочем, кого она, "долюбливала"?) и всякий раз, особенно когда речь заходила о курицах, поминала ту самыми недобрыми словами.

– Хуже всякого хорька, эта Тоська, – продолжала она и сейчас. – Шляется по чужим подворьям, по сараям да по наседлам, всякой-то гадости везде накидает. Уж и Ленушка в бане у себя находила – нитки намотаны и соломина торчит, за каменку было подсунуто. Окромя Тоськи, больше некому такое сделать!

Говорила, а сама ловким движеньем перехватила курицу, довольно крупную пеструшку, с сиплым хрипеньем вырывающуюся у нее из-под руки. Подошла к чурбану, что стоял перед сараем на утоптанной площадке – тому самому, на котором когда-то обучала меня колоть дрова… Я поняла, что сейчас он послужит… плахой.

Вот она уже укладывает на него жертву, крепко прижимая, приплющивая широкой ладонью, чтоб не трепыхалась… Круглый куричий глаз, немигающий, черный, с темно-желтым ободком, глянул на меня пронзительно. Я могла бы уйти, моя помощь не требовалась, но точно под гипнозом стояла рядом.

Топор ударил стремительно, точно, и голова – всего-то комочек с открытым по-прежнему глазом – скатилась на снег… А потом случилось невероятное. Обезглавленное тело подпрыгнуло, взвилось и закружилось по двору. Дымящимися струйками брызнула по сугробам кровь…

– Ах, зараза! – воскликнула Прасковья с досадой. – Лови ее скорей, беги, беги туда!

Но я и с места не сдвинулась, изумленно наблюдая, как вспыхивают на снегу яркие, сперва алые, но тут же чернеющие пятна… Разве может быть столько крови в курице? И отчего она так вертится, так долго вертится волчком? Да теперь уж не "она", а какое-то безголовое, ощетинившееся перьями нечто…

Не слушая больше окриков Прасковьи, я бросилась в избу и там поначалу просто сидела на сундуке, чтобы унять сердцебиение. А затем схватила листок с уже начатыми строками и стала поспешно дописывать: "Срочно пришли денег, мне надо скорее уехать отсюда, пожалуйста, вышли… "

Лишь немного поостыв, я смогла подробнее разъяснить ситуацию. Ведь дело было, конечно, не в курице, кровавая расправа над которой лишь подхлестнула меня написать то, что давно уже было задумано: "Она очень неуравновешенный человек, эта самая баба Паня, с ней трудно ужиться." А ведь, и в самом деле, – подумала я, отвлекшись от письма, – она до сих пор не называет меня по имени, разве это нормально?

"Ко всему прочему, – продолжила писать, – она вовсе не нуждается ни в чьей помощи и справляется с любой работой сама. Нет никакой необходимости, чтобы я оставалась с ней и дальше, к тому же здесь мне приходится почти что голодать.

В этой деревне нет магазина, с продуктами туго. Вот на днях умерла наша соседка, непонятно от чего, может, от недоедания как раз. Накануне она жаловалась мне, что нечего купить… – (это я нарочно вставила про Олю, чтобы мать посильней обеспокоилась и не посчитала бы, что я ною от скуки). – Одним словом, странная какая-то смерть. Впрочем, не хочу тебя расстраивать, я-то пока здорова… Как там Гусева, не спрашивала про меня? Передавай привет… "

Запечатав письмо в заранее приготовленный конверт с ромбами "авиа-почты" (только такой отыскался в буфете), я немедля отправилась к Почтальону.

– Ты куда? – спросила меня во дворе Прасковья. Она оттирала снегом окровавленные руки. Умерщвленной курицы нигде не было видно.

– К почтальону, письмо отправлю.

– Вот оказия! Захвати-ка ведро да принеси говна лошадиного! У меня как раз кончилось, а Енька мне обещал.

Да-да, так и брякнула – "говна", не могла культурно назвать навозом, а когда я уже вышла за ворота, крикнула вдогонку:

– Зряшное дело, письмо-то… Не поедет он никуда! Конверт только зря истратишь…

Слова эти, какими бы жестокими ни были, конечно, не остановили меня. И кто бы говорил – то злополучное письмо, которое отправила она сама, благополучно дошло до адресата!

Почтальон жил, как я выяснила еще прежде, на самом краю деревни – противоположном от нас. Пришлось, поэтому, пройти из конца в конец по всей улице, которая показалась мне на этот раз невероятно длинной. А все оттого, что редкие дома разделяли пустыри, образовавшиеся на месте бывших подворий. Черные эти избушки были точно ненадолго уцелевшие зубы в уже почти беззубом рту.

Подступы к последней избе оказались самыми трудными – снег наползал на нее плотными бурунами, даже сомненья взяли, жилая ли она? Однако оттуда, изнутри, донеслась музыка, и когда я, начерпав полные валенки снега, пробралась-таки к крыльцу, то даже определила, что это надрывно хрипела Распутина – "Иг-г-грай, муз-з-зыкант…" Никто не ответил на мой стук, и я вошла так, без приглашения, ведь здесь и не принято было стучаться.

Первое, что я увидела, был носок – толстый шерстяной носок с залатанной пяткой. Вместе с ногой он был выставлен далеко за край кушетки, чуть не поперек двери. Другая нога скрывалась под темным байковым одеялом, под которым и угадывались, уже в целом, очертания лежащего человека – кого же еще, как не Почтальона? Во всю мощь гремела в углу большая старинная радиола, посвечивая оттуда желтой лампочкой (сразу напомнившей мне куриный глаз). В полутьме я чуть было не наступила на какую-то тряпку, валявшуюся у порога. Но тряпка вдруг заскулила и отползла к кушетке – то оказался крохотный щенок.

– Добрый вечер! – погромче сказала я, чтобы перекричать радиолу, хотя был, конечно же, не вечер еще, а просто сумрачный день.

Почтальон не шелохнулся. Одеяло было натянуто до самых темных очков, и оттого неясно было и тревожно – спит он или смотрит сейчас на меня? И рука у него как-то странно свисала, плетью… Я шагнула поближе, наклонилась даже:

– Добрый…

Только тогда он приподнял голову. Стал тереть пальцами очки, не снимая их, и будто не узнавал меня.

– Я принесла письмо, как мы договаривались.

– А-а… – протянул он, нашаривая сапоги, которые стояли тут же, возле кушетки.

Встал и сразу наступил на щенка – тот, взвизгнув, опрокинулся на спину, засучил лапами.

– Так, так, – пробормотал Почтальон, разглядывая конверт, к самым очкам его поднеся. – Марка старая, надо добавить… – пошевелил губами, высчитывая в уме, – надо добавить сорок восемь рублей.

– Я не взяла с собой денег, – опешила я.

– После тогда принесешь. Не забудь, я помечу.

Отряхиваясь от мелких перьев, которые отчего-то сразу, как он встал, разлетелись по избе, подошел к радиоле пружинистой, чуть вихлястой походкой. Склонив ухо, сдирижировал, взмахнул рукой на припеве: "Иг-г-грай, муз-зыкант!", и только тогда убавил, наконец, к моему облегчению, ненормальную громкость – я не терпела ни Распутину, ни песен ее.

На нем надет был сегодня узкий зеленоватый пиджак, типа френча, с туго застегнутыми металлическими пуговицами. Пятерней пригладив волосы, он уселся за низенький столик, который поставлен был поперек избы и являлся, очевидно, чем-то вроде конторки. Во всяком случае я, стоявшая по другую сторону, сразу ощутила себя просителем.

– Ну-с, – он придвинул к себе консервную банку, из которой высовывался одинокий карандаш, и одновременно достал из нагрудного кармана блокнот. – Запишем, внесем, так сказать, в реестр. От-пра-вить пись-мо. Точка. Марку оплатить. А то после не разберешься с делами, за зиму-то столько всего накопится. Одному то, другому это надо… Вот, пожалуйста, – он ткнул черным ногтем в страничку, и в самом деле, мелко исписанную. – Купить таблеток Игорю, оплатить электричество Оле… ага, этот пункт вычеркиваем, потому как ей теперь освещенье не понадобится, а мне, стало быть, одним делом меньше… Далее, Борису Зяблову, проверить оплату обязательной страховки и узнать условия добровольной, с таким сынком-поджигателем всю пенсию теперь ухлопает на страховку. Они тут думают, что я не почтальон, а прямо будто пресс-секретарь какой-то…

– А что за таблетки вы покупаете Игорю? – вдруг перебила я его, хотя и не мое ведь это было дело.

– Разные, – сухо ответил он, по-прежнему углубленный в свои записи. – Какие подешевле, но больше-то анальгин…

И опять подправил, подчеркнул что-то. Сейчас, при плохом свете, с темными своими очками, реденькой пегой челкой и выступающей вперед челюстью, он смахивал на какого-то рок-певца… Вот ведь всякий раз он кого-то напоминает, причем, разных каких-то типов, и я мучительно перебираю – кого…

– Тринадцать жителей всего, а сколько поручений, – продолжал жаловаться он. – Вот, одну теперь вычеркиваем, нету ее, зато теперь ты будешь тринадцатой! Цифра-то какая, а?

– Меня не записывайте! – возмущенно воскликнула я. – Я ведь не здешний житель и скоро уеду!

– Скоро… – осклабился он (ну, в точности, Стив Тайлер – зубастый лидер "Аэросмит"! – наконец-то вспомнила я). – Скоро отсюда еще никто не уезжал. Разве только вверх по дороге, мимо клуба… там теперь большая деревня посреди поля за рощицей образовалась, да ты теперь знаешь. Мы убываем, а там прибывает. Так что лучше не торопись…

Разумеется, я сразу поняла, что он намекал на кладбище – не слишком ли много он позволяет себе, этот всего-навсего Почтальон? Однако не подала и виду, что меня как-то встревожила его зловещая шуточка.

– Уж вы, пожалуйста, – начала я, как завзятый проситель, – Евгений…

– Семеныч, – подсказал он, и даже пуговицы его металлические блеснули холодно.

– Пожалуйста, Евегний Семеныч, отправьте мое письмо побыстрее, это очень важно!

– Хм… а ведь я, кажется, разъяснил обстановку. Что это никак не может зависеть от меня. Вот установится антициклон, тогда посмотрим.

Точно приговор мне зачитал. Мы с ним к тому моменту совсем уж в темноте сидели, вернее, он-то сидел, а я стояла. В довершение ко всему, где-то под кушеткой опять заскулил щенок.

– Симпатичный у вас щеночек, – подхалимски сказала я, чтобы хоть как-то разрядить эту мрачную атмосферу. – У вас, говорят, еще были…

– Были, верно, да все издохли. Один вот остался. А кто говорит об этом? – он оторвался, наконец, от блокнота и поглядел на меня.

– Прасковья Егоровна. Что ж они… заболели? – неуместно улыбнулась я, но уж так хотелось расположить его к себе – ведь от него теперь все зависело!

– Почти… почти что заболели, – даже сквозь очки я чувствовала его пристальный взгляд. – Я лишь немного помог им.

Что-то странное было в его словах, а между тем скулеж за кушеткой становился все отчаянней.

– А, вообще-то, я очень уважаю собак… Вот недавно прочел, забыл в какой газете – ведь столько газет через меня проходит – о том, как собака спасла хозяину жизнь, да! Он вывел ее на прогулку, а сам вдруг упал – сердечный приступ, как потом выяснилось. И что же? Собака стала лапами массировать ему грудь, и, причем, по всем правилам, – и спасла! Фью-ить, фью-ить, Черныш, ко мне!

Щенок не отозвался, но притих. Мне пора было уходить.

– А не желаете ли взглянуть? – вдруг спросил он, но как-то не совсем уверенно и опять перейдя на "вы".

– На что?

– Да так… приспособленьице одно, я думаю, лучше самому показать, нежели потом люди будут невесть что разбалтывать. Вот уже донесли про щенков, а казалось бы, кому какое дело? Щенки ведь были мои. Пройдемте-ка сюда…

Он провел меня за дощатую перегородку, которой у него отделялся от комнаты чулан – вместо обычной занавески. Кроме стола, лавки и ведра с водой здесь ничего больше не было, никакой даже посуды. И хотя по предназначению это была кухня, показалось, что здесь не только не ели, но и не готовили никогда.

– Вот, – он кивнул куда-то в угол.

В темноте я не сразу разобрала, что там такое было в этом углу, и даже когда он подсветил мне спичкой (не включая почему-то света), все равно не могла понять. На неметенном полу среди окурков стояло нечто, напоминающее прялку, похожая валялась у Прасковьи на печи – две доски, закрепленные одна с другой под прямым углом. Только тут на вертикальной доске был зачем-то приделан крюк…

– Вот сюда продевается веревка, – пояснял он тем временем, как мне показалось, даже довольный моим замешательством.

И только когда он, действительно, вытащил откуда-то веревку и приделал ее, до меня вдруг дошло, что это было ничто иное, как… виселица!

Игрушечных только размеров…

10

Он еще долго и горячо что-то объяснял, прикреплял, подправлял, подставил деревянную какую-то чурочку, но слова его долетали до меня словно бы издалека.

– Безотказное устройство. Мы ведь не в городе находимся, где предусмотрена должность ветеринара, который, пусть даже за деньги, но гуманно усыпляет животных… А как еще, каким способом проделать такую, можно сказать, эвтаназию для небольших еще, но уже не слепых щенков? Что, оставить их помирать с голоду? Зарплата почтальона в наше время столь невелика, что я и сам, безо всяких собак, едва свожу концы с концами… Ну, купишь папирос, карандашей, батареек – и уж ничего не остается! А ведь им, как известно, надо мяса. Откуда ж я возьму им мясо?! Если вон даже и лампочки все перегорели у меня? В потемках живу, газету, бывает, только развернешь, а глядь – уж смеркается…

В каком-то страстном возбуждении он размахивал передо мной руками, стараясь убедить, что это устройство его, (хоть и усложненное проволокой и каким-то еще рычажком, но, по сути, самая что ни на есть виселица), что это и есть единственно разумный выход, что это блестящая даже затея! В своем зауженном кителе и сапогах он смотрелся сейчас никаким не рок-музыкантом, а гестаповцем, палачом – и я опять поразилась этой его многоликости.

– Вы бы лучше их утопили, – выдавила я наконец, в ту же секунду поняв, как глупо это прозвучало.

– Утопить?! Уже взрослых щенков? – возмутился и он. – Ни за что! Там их надо самому руками в воде держать, чтобы не барахтались, а здесь я только накидываю петельку, нажимаю на рычажок, который сдвигает вот этот брусок из-под ног, то есть, из-под лап, – он указал носком сапога на деревяшку. – И тотчас ухожу, потому как считаю, что наблюдать – вот это уже будет варварство! Отправляюсь по делам, благо дел у почтальона всегда предостаточно. Иду в клуб звонить по телефону или запрягаю лошадь и еду в Мустафино.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.