Лора Джонс
Игра в прятки

Посвящается Барри

Lora Jones

THE WOMAN IN THE WALLPAPER

Copyright © Lora Jones, 2025

All rights reserved

Издательство выражает благодарность литературному агентству Prava I Prevodi за содействие в приобретении прав.

Перевод с английского Анастасии Рудаковой

© А. А. Рудакова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа

„Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

Заметка на обоях

Сюжет романа отдаленно навеян историей фабрики Кристофа-Филиппа Оберкампфа в Жуи-ан-Жоза близ Парижа. Данное предприятие, основанное в 1760 году, производило обои и ткани, известные как toile de Jouy (что в переводе означает «ткань из Жуи»). Их отличительная черта – сплошной одноцветный узор из повторяющихся цветочных композиций или пасторальных сценок; этот стиль популярен и по сей день. Многие главы романа получили названия по образцам узоров, использовавшихся на фабрике Оберкампфа в период с 1760 по 1818 год.

Пролог

Париж, октябрь 1793 года

Когда повозка с осужденными заворачивает за угол, перед молодой женщиной открывается новая сцена. На миг она представляет этот вид перенесенным на ткань, подмечает, что высокие здания по краям площади как бы образуют темную рамку, создавая законченный мотив для будущего узора.

Женщина крепко зажмуривается.

Ей всюду мерещатся узоры, но все же на секунду она задается вопросом, реальна ли вообще картина перед ее глазами или это очередной морок. И заставляет себя сосредоточенно вглядываться в нее, ожидая, что площадь либо исчезнет, либо изменится, превратившись в нечто совершенно иное. Но ничего подобного не происходит.

Самая большая площадь столицы – Place de la Révolution [1] – так запружена народом, что, кажется, вот-вот взорвется и затопит окружающие rues [2] вплоть до самого берега реки.

Взгляд женщины дойдя до видимых пределов гигантской толпы, устремляется к объекту всеобщего внимания. Людская масса щетиниста и колюча: сплошные шипы и острия. Одни пронзают линию горизонта ружейными дулами, другие пиками. У прочих оружие погрубее: серпы, ножи, ухваты, взятые в последний момент или наскоро приспособленные.

С такого расстояния эта картина может показаться почти пасторальной сценкой, а оружие в руках – луговой травой, которую колышет ветерок. Но женщине известно, что толпа собралась поглазеть, как умирают люди, и жажда крови захлестывает ее подобно штормовым волнам.

А надо всем этим, в дальнем конце площади, на высоком эшафоте, виднеется она. Махина в два с лишним человеческих роста, мрачно вырастающая из собственной тени. «Полумесяц». «Дверное окошко». «Механизм». Le Rasoir National [3]. Начинает бить колокол.

Женщина замечает, что странная погода, не соответствующая ни чудовищности происходящего, ни теперешнему межсезонью, делает все краски яркими, необычными. Небо поразительно синее, точно там, наверху, перевернулся огромный чан с индиго. Вместе с тем разбросанные по нему редкие облачка кажутся девственно чистыми. Как нетронутая белизна падающего снега. Как первый вздох младенца.

И лишь по мере приближения эшафота, к которому, громыхая, катит повозка, сквозь толчею начинает проглядывать красный цвет. Он не столь ярок. Эти тусклые, потемневшие разводы на досках под огромным сооружением напоминают пятна ржавчины.

Когда молодую женщину только погрузили на повозку, точно мясную тушу, предназначенную для продажи, каждый толчок отдавался у нее в костях, заставляя кивать в такт движению, словно в знак полного согласия с происходящим. Будто руки у нее не были связаны за спиной веревкой, врезавшейся в запястья.

Теперь, когда повозка с грохотом катит сквозь толпу, тряска уже не беспокоит женщину. Как не беспокоят ее песок, навоз, пропитанное водой из сточных канав и кое-чем похуже тряпье, которыми швыряют в нее люди. Женщина едва замечает людей, их насмешки, крики и плевки, стекающие по ее коже. Не то чтобы она спокойна, скорее, ей чудится, что в действительности ее здесь вообще нет.

Ей протягивают бумаги, и один листок, порхая, слетает к ее ногам. На нем перечень имен – первое из сегодняшних жертвоприношений на алтаре Республики. Молодая женщина опускает глаза и узнает последнее имя; и когда ее взгляд скользит по чернильным узорам, она вспоминает о тех, кто сидит вместе с ней в повозке. Она почти позабыла об их существовании.

Первому – юноше – не больше семнадцати. Глаза его крепко зажмурены, лицо искажено от страха. Вторая – женщина постарше – маркиза, хотя по ее виду ни за что не догадаешься. Волосы у нее по необходимости тоже коротко острижены, щетина на голове прикрыта чепцом. Лицо влажно от пота, платье измарано, она отчаянно твердит молитву за молитвой.

Повозка резко останавливается, и окружающая эшафот стража бьет в барабаны. Взгляд молодой женщины перемещается за их спины, где стоят три сосновых гроба, терпеливо ожидающие, когда в них появится надобность.

Кто‑то без предупреждения протягивает руки над бортом повозки, хватает юношу и втаскивает его по лестнице на эшафот. Несчастный беспорядочно ударяется о ступени, скользя по доскам пальцами ног, беспомощный, как сельдь на леске. Он начинает кричать, плакать, заливаясь быстрыми горячими слезами.

– Ma mère! Ma mère! [4]

– Maman! Maman! [5] – глумится над ним толпа.

Молодая женщина вспоминает революционный девиз – этот призыв к прогрессу: «Liberté. Égalité. Fraternité» [6].

Палач просит юношу произнести последние слова:

– Quelque chose à dire? [7]

– Ma mère! – Это единственное, что приходит на ум приговоренному.

Он извивается, когда его в вертикальном положении пристегивают кожаными ремнями к опускающейся скамье. Он кричит, когда его, точно бревно перед обстругиванием, опускают, вставляют в механизм «мадам Гильотины», а сверху закрепляют доску с лунообразной выемкой для шеи.

Распорядитель поднимает палец, палач еще крепче сжимает declic [8]. Подается сигнал, и лезвие с ужасающим протяжным лязгом падает вниз.

Над толпой торжествующе поднимают какой‑то предмет, вытащенный из корзины под гильотиной. Он настолько маленький и неказистый, что молодая женщина на протяжении целой минуты не может уяснить, что это такое. Когда голова юноши предстает перед народом, небо разрывают ружейные выстрелы и крики «VIVE LA FRANCE! VIVE LA FRANCE!» [9].

– Sauvages! Barbares! [10] – взвывает маркиза, но голос ее тонет в окружающем гвалте. Когда становится ясно, что она следующая, несчастная каменеет, и стражники, сгибаясь под тяжестью ее тела, втаскивают осужденную на эшафот. Маркиза снова и снова издает один и тот же звук: «о, о, о», слабый, похожий на птичий писк, и лезвие падает во второй раз.

Настает очередь молодой женщины. На ее лице отчетливо читаются ужасы, пережитые ею за последние месяцы, недели, часы.

– Quelque chose à dire? – спрашивает палач, наклоняясь к ней. Его взгляд скользит по ее платью, по крови, проступившей сквозь тонкую материю. Палач морщится, и женщина не может понять, что именно вызывает у него отвращение: кровь или узор на ткани.

Осужденная молчит. Хотя губы ее приоткрыты, с них не слетает ни слова. Ей нечего сказать, думает она и поворачивает голову к солнцу, чувствуя на лице его тепло.

Палач фыркает и завязывает ей глаза тряпкой. Затем ее тоже пристегивают к скамье ремнями, которые больно врезаются ей в грудь. Женщина пытается уловить бешеный стук своего сердца, колотящегося о доску, но не слышит его. Зато ощущает прикосновение к передней поверхности бедра какого‑то небольшого предмета. В кармане юбки лежит письмо от него, до сих пор не распечатанное. До сих пор не прочитанное. Когда скамья приводится в горизонтальное положение, письмо выпадает из кармана на помост. До слуха женщины доносится слабый, но безошибочно узнаваемый шелест бумаги.

Бумаги.

На ее шею опускается доска с лунообразной выемкой, скрипит перчатка палача, держащего declic. Толпа смолкает, дружно затаив дыхание, и застывает в неподвижной тишине, охваченная трепетом перед незримой пропастью между жизнью и смертью.

Внезапно воздух разрывает крик. Шквал слов. Знакомый голос:

– НЕТ! СТОЙТЕ! ARRÊTEZ! [11] Ее нет в бумаге!

Ничего подобного, думает женщина, ибо трудно припомнить время, когда бы ее не было в той бумаге, на той бумаге. Ведь она бесчисленное количество раз была запечатлена там, навечно став частью этих узоров. И даже сейчас они, эти узоры, покрывают почти всё ее тело.

Она помнит, что ощущала себя в той круглой комнате как пленница изысканно отделанной внутри шкатулки. Да, быть может, кто‑то и назовет те обои красивыми, но от их пестроты рябит в глазах. Там не хватает воздуха, и каждый дюйм пространства заполняют повторяющиеся сценки. Мелкие пурпурные фигурки, пейзажи, фрагменты флоры и фауны. Незаживающие раны прежних времен. От них никуда не деться. Никуда.

И в драгоценный, бесконечно краткий миг перед окончательным освобождением эти чередующиеся сценки одна за другой стремительно проносятся в ее голове.

Часть I

Памятники юга Франции

Марсель, октябрь 1788 года

Софи

– Софи, если ты и впрямь хочешь быть такой же хорошей рисовальщицей, как па, тебе нужно не только наблюдать, но и рисовать.

Я хмурюсь. Мои наброски, забытые, давно лежат у меня на коленях, и сестра это заметила. От работы меня отвлекли богатые гости города. Я смотрела, как они сходят на берег со шлюпок и парусных судов, а за ними, сгибаясь под тяжестью багажа, плетутся слуги, схожие с навьюченными ослами.

– Папа всегда говорит, что наблюдение – это две трети мастерства, – отвечаю я.

Лара мягко, но решительно возражает:

– Тебе бы подтянуть оставшуюся треть.

Я смотрю на ее светлые волосы, которые щекочут ей щеки, когда она склоняется над своим наброском, и думаю о том, насколько мы разные. Лара вылитая мать, я же – вся в нашего отца. Она белокурая и изящная, я – смуглая и высокая. И по характеру мы полные противоположности: Лара кроткая, совсем как папа. А у меня материн вспыльчивый нрав.

Взяв принадлежности для рисования, мы явились в гавань, где я пыталась запечатлеть образы рыбаков, пока Лара зарисовывала утренний улов: крабов, кальмаров, скользкие ленты попавших в сети водорослей. У нас с сестрой всегда так: Лара рисует животных, которых очень любит, а я сосредоточиваюсь на прохожих. Мы надеемся, что скоро начнем помогать отцу и будем создавать эскизы для его статуэток и барельефов, орнаментов и греческих голов, которые он вырезает из необработанных кусков дикого камня. Нам отчаянно хочется увидеть, как талант Лары к изображению зверей и мой – к созданию человеческих фигур – объединятся в законченном произведении, изделии, ради которого кто‑то охотно расстанется со своими деньгами. Но всякий раз, когда мы садимся рисовать, что‑нибудь обязательно отвлекает меня, и не успеваю я глазом моргнуть, как настает время уходить, и тут оказывается, что у Лары уже целый ворох набросков, а у меня ни одного.

Мама, разумеется, понятия не имеет, что мы сейчас здесь. Она бы, наверное, рвала и метала, если бы знала, что мы в порту, хотя Ларе уже шестнадцать, а мне пятнадцать. «Это слишком опасно», – брюзжит наша родительница. Одному Богу известно, каких бед она ожидает. Но мы еще до рассвета тайком оделись и сложили в сумки запас бумаги и угольных карандашей. Пока в старинном квартале было еще тихо, мы выбрались из дома и на цыпочках прокрались под вырезанной над входом большой надписью «Л. ТИБО. КАМЕНОТЕС».

Задерживаться надолго нам нельзя. Как и в тех случаях, когда мы отправляемся на городскую окраину, к зеленым бульварам, где Лара рисует гекконов. Или на высокий обрыв, где полосатые красные утесы встречаются с ярко-синим небом и еще более ярким пенным морем. Мы тщательно рассчитываем время прогулок, чтобы вернуться домой прежде, чем мама хватится нас и начнет сердиться.

На пристани какой‑то débardeur [12] сплевывает на мостовую темный комок мокроты и изрыгает проклятье. Он похож на ветхую, изношенную тряпку; он только что перетаскивал с баржи мешки с углем, и угольная пыль глубоко въелась в морщины на его лице. Позади него в карету с монограммой подсаживают дородного gentilhomme [13], прижимающего к носу платок. Неподалеку валяется истощенная старуха, кое‑как закутанная в мешковину, с обнаженными ниже колен ногами. Должно быть, она явилась сюда просить милостыню, ее тщедушное тело состоит из одних костей, обтянутых кожей. Когда я снова опускаю взгляд себе на колени, то вижу, что слишком крепко сжала в пальцах угольный карандаш и тот раскрошился на бумагу, теперь выпачканную угольной пылью, совсем как кожа того débardeur.

Лара видит мою мину, и лицо ее омрачается. Она подмечает и остальное.

– Я всерьез рассчитываю, что па скоро разрешит нам помогать с выполнением одного из заказов, – с напускным оживлением сообщает она. – Вчера к нему обратились из Ле-Рука-Блан. – Она внимательно смотрит на меня, прикрывая ладонью от солнца широко распахнутые глаза.

Ле-Рука-Блан – один из богатейших районов города, с его огромными зеркалами, погребами, набитыми снедью, и цветниками, откуда открывается вид на море; скала, по которой он назван, такая же белая и чистая, как руки живущих там людей. И хотя я всегда мечтала работать вместе с сестрой у папы, это желание внезапно кажется мне неправильным. Какая польза несчастным и обездоленным от того, что мы будем создавать изысканные вещи для богатеев? Это занятие, возможно, и отпугнет волчий голод от наших дверей, но не помешает ему пробираться в дома бедноты и терзать таких, как эта спящая старуха. Мне приходит в голову, что старуха, быть может, вовсе не спит, а за то время, пока мы здесь, успела умереть, отойти в мир иной, – и никто этого не заметил! Мне хочется плакать.

– Я слышала, па говорил, ты скоро будешь развозить заказы вместе с Гийомом? – спрашиваю я Лару, заглядывая в ее набросок, чтобы отвлечься от собственных мыслей. Она рисует утку, стремясь передать сходство при помощи легких, точных движений угольного карандаша. На моем же листе парит только лишенная тела голова, проступающая сквозь плотную завесу размазанной угольной пыли, – всё, что я успела сделать, возясь со своим рыбаком.

– Думаю, со следующей недели, – отвечает сестра.

Пауза.

Я видела, как Лара смотрит на Гийома, и мне не верится, что она не считает дни до того мгновения, когда они впервые останутся наедине.

– Думаешь? – вырывается у меня. – Полно, Лара, ты же отлично знаешь, что он по тебе сохнет!

– Что? Нет! – поспешно возражает она, не поднимая глаз от своего рисунка. Но я замечаю на ее лице тень радостного смущения.

Гийом Эррар на год или два старше сестры, он подмастерье местного кузнеца и время от времени развозит на папином фургоне заказы, помогая с доставкой. Недавно парень обзавелся черными усами и небольшой бородкой, и я задаюсь вопросом: уж не для того ли, чтобы прикрыть тонкий шрам между носом и губой, ведь, кажется, именно из-за него он чуть шепелявит? Если так, то, по-моему, это позор.

Я ни разу не видела, чтобы Гийом терял терпение. У него такая же нежная душа, как у моей сестры. В некотором отношении они идеально подходят друг другу.

– Он тебе тоже нравится, верно? – спрашиваю я, отчего‑то не сумев подавить резкость в голосе.

Лара не отвечает, продолжая обводить углем утиный клюв.

– Давай, признавайся! – Раздосадованная скрытностью сестры, я толкаю ее локтем в плечо, утиный клюв тотчас превращается в слоновий хобот, и я немедленно раскаиваюсь в содеянном.

– Софи! – В Ларином голосе слышится непривычное раздражение. Она косится на мой рисунок. – Не выноси суждение, зная лишь половину истории. Почему ты вечно одержима чужими обстоятельствами, которые тебя не касаются, когда вместо этого могла бы улучшить собственную жизнь? Ты беспрестанно твердишь, что хочешь работать с па. У тебя есть талант. Что ж, сейчас самое время его развивать.

Лара еще никогда не разговаривала со мной в таком тоне, и ее вспышка заставляет меня ненадолго умолкнуть. Но затем я соображаю, что, должно быть, затронула больную тему, и это опять подзуживает меня.

– А мама поняла, что ты увлеклась папиным посыльным? Ей это не понравится – ты ведь знаешь, как она относится к подобным вещам.

Взгляд серых Лариных глаз по-прежнему прикован к бумаге, но рисовать она перестала.

– Ей нечего понимать, – тихо отвечает сестра. – Если бы Гийом не помогал папе, у меня вообще не было бы повода с ним видеться. Я делаю всё, что велит мама, выполняю все свои обязанности. Не вижу, к чему она могла бы придраться.

Я не припомню поры, когда Ларина безупречность не раздражала бы меня, но она же заставляет меня еще сильнее любить сестру. При этом мне известно, что, несмотря на Ларины праведность и усердие, есть в ней нечто такое, что всегда вызывает мамино недовольство, и для меня это загадка, которую я никак не могу разгадать.

– Прости, – бормочу я и запечатлеваю на щеке сестры быстрый поцелуй. – Мне не следовало так говорить.

Лара улыбается и продолжает рисовать: она уже успела подправить утиный клюв, и теперь он опять выглядит как надо.

– Знаешь, эта голова очень хороша, – замечает она, кивком указывая на мой набросок. – Тебе следует ее закончить.

Я рассматриваю свою работу, пытаюсь найти взглядом рыбака, которого рисовала, как вдруг, откуда ни возьмись, на нас налетает рассерженная мать и хватает Лару за руку.

– Так и знала, что найду вас тут! – На ее лице застыла ледяная ярость. – Что все это значит? Чем вы занимаетесь?

– Рисуем… – начинаю я.

– «Рисуем»? – Мама вспыхивает. – Скорее, «лодырничаем»! Как думаешь, какое впечатление вы производите на этих… – губы ее кривятся, – этих мужчин? – Прошипев последнее слово, она переводит взгляд на портовых грузчиков. – Когда дело касается юных девиц, мужчин не нужно долго уговаривать.

– Мама, – подает голос сестра, – мы не собирались…

Мать стискивает Ларину руку, и я вижу, что люди начинают оглядываться на эту сухопарую женщину, которая хватает дочь за запястья, клокочет от злости и бранится почем зря.

– Полагаю, тайком улизнуть в гавань была твоя идея?

Этот вопрос, адресованный Ларе, ранит ее, точно острый нож.

Каменотес

Софи

По возвращении домой мама весь остаток дня, в ожидании того момента, когда отец закончит работу, молча ярится, словно злая собака, рвущаяся с поводка. Она воображает, что папа накажет нас, но я-то знаю, что ничего такого не будет.

– Они ведь ничего плохого не делали, – замечает наш отец, наконец появляясь дома. Он подходит к маме и хочет обнять ее за плечи, но та отстраняется.

– Я не хочу, чтобы они шлялись по порту, как уличные девицы! – кричит мама. – Это неприлично!

Папа скребет темнеющую щетину на подбородке.

– Неприлично? – устало повторяет он. – Ну же, Марго. Они ничего не сделали…

– Ты ведь знаешь, мне не нравится, когда они слоняются там одни! – горячится мама. Затем ненадолго умолкает и вздергивает голову. – Для начала, там слишком много чаек. Не успеешь моргнуть, как они выклюют тебе глаза.

Интересно, почему при отце мама никогда не высказывается напрямик? Она ведь ясно дала понять нам с Ларой, что ее беспокоят отнюдь не птицы.

– Девочки, покажете мне сегодня какие‑нибудь работы? – спрашивает папа. – Возможно, наброски ракушек, чешуи и омаров, раз уж вы побывали в порту? – Пряча от мамы улыбку, он раскладывает наши рисунки на обеденном столе.

– Не сейчас, Люк, – отрезает мать. – Мне надо накрывать к ужину.

– Во всяком случае, у нас есть ужин, мама, – парирую я, раздраженная ее попреками.

Мне вспоминается та старуха в гавани и то, что рассказывал нам в последние месяцы папа. О засухах, неурожае, голоде в стране. О людях, вымаливающих работу и еду, которых он видит на обочинах дорог. Они до того худы, будто их вычерпали ложкой.

Папа шикает на меня и обращается к маме:

– Хорошо, Марго, мы уйдем с набросками в мастерскую, чтобы тебе не мешать. Всего на несколько минут.

Он собирает наши рисунки, подмигивает, подталкивает нас к двери, и мы спускаемся по лестнице прежде, чем мама успевает возразить.

Всякий раз, когда папа находит свободное время, а зачастую и не имея его, он терпеливо занимается с нами в мастерской, обучая нас всему, что умеет сам: как с безукоризненной точностью провести линию, необходимую, чтобы верно передать объем и форму предмета, как с помощью сетки скопировать изображение в увеличенном масштабе, как создавать раппорты и с пользой для узора задействовать окружающее пространство. Иногда он рисует на листе какие‑нибудь закорючки, а затем спрашивает, что мы видим, и просит нас самостоятельно превратить эти каракули в рисунок или узор.

Папина мастерская – мое самое любимое место на свете. Она расположена под гостиной и занимает весь нижний этаж нашего дома; здесь господствует его огромный рабочий стол, и каждая царапина и вмятина на его поверхности – след от какого‑нибудь из папиных инструментов, а все остальное в его руках становится гладким, как морская галька.

Сначала папа разворачивает мой рисунок – фигуру рыбака с торопливо набросанными в конце очертаниями коренастого тела.

– Очень хорошо! – отмечает папа, и мои щеки виновато пылают: я недостойна этой похвалы. – Ты точно уловила движение, альсгир, он будто вот-вот сойдет с листа!

Хотя мне никогда не досаждает прозвище, которое дал мне папа (в переводе с арабского, его родного языка, оно означает «малышка»), я знаю, что Лару он станет хвалить больше. Как всегда.

– Что ж, работа поистине замечательная, – обращается папа к моей сестре. – Продолжай в том же духе, и скоро из тебя, без сомнения, выйдет прекрасная рисовальщица.

Теперь уже краснеет сестра, ее лицо вспыхивает гордостью, а я испытываю очередной приступ острой боли, которая терзает меня всякий раз, когда папа обещает Ларе, что она будет работать с ним, ведь мне он никогда такого не говорит.

Я подхожу к папе и, подавив обиду, обнимаю его. Он смеется и тоже стискивает меня в объятиях, а я вдыхаю исходящий от него необыкновенный аромат. От папы пахнет кожаным фартуком, тесаным камнем и немного сандалом. Стоя рядом с ним, ощущая ровное биение его сердца и глубокое дыхание, я думаю: «Это все, что мне нужно». Не нужно ни о чем беспокоиться: ни о маме, ни о Ларе, ни о голодающих на улицах людях, ни о гнетущем, зловещем предчувствии надвигающейся из-за горизонта беды, которая неизвестно когда придет и когда сгинет. Пока папа рядом, все будет хорошо.

Внезапно с улицы доносятся быстрые шаги.

– Лю-ук! – Мужской голос так долго растягивает папино имя, что оно начинает поскрипывать. Я никогда прежде не слыхала этого голоса.

– Барон де Контуа? – удивляется папа. – Прошу вас, заходите! – И он бросается протирать стул тряпкой, смахивая пыль.

Я узнаю это имя. Де Контуа. Он не только наш домовладелец, но и хозяин почти всех окрестных земель, его карманы битком набиты деньгами тех, кто снимает у него жилье. Любопытно, почему барон явился сюда собственной персоной, а не прислал служащего. Он никогда раньше этого не делал.

В ответ на приглашение де Контуа усмехается, будто отец произнес нечто конфузное, и с нелепой манерностью входит в дом. Барон усердно старается уберечься от пыли и каменной крошки на полу, словно перебирается через сточную канаву.

– Позвольте представить вам моих дочерей, барон, – говорит папа, кладя ладони нам на плечи и заставляя присесть в реверансе. – Это Лара и ее сестра София.

Де Контуа, с ног до головы одетый в жемчужно-голубое, рассматривает Лару дольше, чем дозволяют приличия. Так же, по моим наблюдениям, ведут себя и другие мужчины. У этого и глаза жемчужные, правда тускло-серые, точно кто‑то высосал из них цвет, как мозг из косточки. Лицо заостренное, подбородок будто наконечник стрелы. Когда он оценивающе изучает мою сестру, на щеке у него подрагивает мускул.

– Очарован, – тягуче произносит барон, переводя взгляд с Лары на наши рисунки, до сих пор разбросанные по столу. – А что у нас здесь?

Беря их в руки, де Контуа большим пальцем смазывает изображения, и мне ясно, что он это нарочно. Я норовлю протянуть руку, чтобы выхватить у него наброски, но отец не дает мне этого сделать.

– Хм, – бормочет де Контуа, – пожалуй, стоит еще попрактиковаться. – Он щелкает пальцем по Лариному рисунку. – Вид у этого кролика довольно странный…

Он небрежно отшвыривает рисунки, и меня захлестывает ледяная волна гнева.

– Это утка, – возражаю я. – Вы что, слеп…

– Барон, могу я вам чем‑нибудь помочь? – перебивает меня папа.

Де Контуа раздраженно кривит губы. Я тоже.

– Сожалею, Тибо, но я принес… – он колеблется, – …неприятные вести.

У отца тотчас вытягивается лицо.

– Ясно, – отвечает он. – Девочки, идите-ка поищите мать, я уверен, что ей нужна ваша помощь.

Я неохотно следую за Ларой к лестнице, но, переступив порог, задерживаюсь. Из-за двери доносится голос де Контуа, липкий, как патока, и огорченные вопросы отца.

– Боюсь, что так, – цедит де Контуа. – У меня нет другого выбора, кроме как повысить вам арендную плату до двадцати ливров. Прямо сейчас.

– В месяц? Но, барон, это больше трети моего заработка…

– Однако дела у вас идут совсем неплохо, правда? Вы наверняка сможете взять дополнительные заказы.

Теперь я понимаю, почему этот человек явился сам, а не прислал служащего. Судя по голосу, барон явно забавляется. Он получает удовольствие, наблюдая, как его арендаторы пугаются и выкручиваются.

Отец не отвечает; наступает долгое молчание, прежде чем де Контуа снова заговаривает.

– Знаете, Люк, я лишь на прошлой неделе слыхал, будто тюрьмы вроде Бастилии переполнены теми, кто не в состоянии платить по счетам…

– София! – шипит с верхней площадки лестницы моя сестра. – Подслушивать нехорошо!

И не успеваю я возразить, как Лара сбегает по лестнице, хватает меня за руку и тащит в гостиную. Я напрягаю слух, но больше мне ничего не удается расслышать.

Огни Марселя

Неделю спустя

Лара

Сегодня, когда я ехала на облучке отцовского фургона, произошло нечто загадочное. Все ощущения вдруг обострились: окружающие краски сделались более яркими, солнечные лучи, греющие лицо, более теплыми, небо – более ослепительным, необъятным, бездонно-синим.

Возможно, это потому, что я сижу рядом с Гийомом, который правит лошадьми, – он помогает папе с доставкой заказов. На каждой кочке и ухабе дороги наши бедра на миг соприкасаются, но никто из нас об этом не упоминает. Я никогда раньше не находилась в такой близости от него.

– Значит, твой дедушка приехал сюда еще до его рождения? – спрашивает Гийом. Он имеет в виду папу, который сейчас дома, у себя в мастерской. Несмотря на поздний час, он еще долго оттуда не выйдет. С тех пор, как нам повысили плату за жилье, у него нет другого выбора.

– Да, – киваю я, – из Алжира. – Дедушка познакомился с бабушкой на танцах, несколько лет спустя они поженились. Ее семья живет в Марселе на протяжении многих поколений.

– Я никогда не думал, что Люк – уменьшительное от Лукмана, – замечает Гийом. Он старательное выговаривает непривычное имя. – Но ведь фамилия у тебя французская?

– Папин отец поменял ее вскоре после того, как поселился в этих краях. Решил, что лучше, если фамилия будет звучать по-французски. До войны у дедушки в Алжире была хорошая работа. Конечно, когда он переехал сюда, все изменилось. Но дедушка научил папу читать, а тот – нас.

– Вот это да! – говорит Гийом. – Жаль, что я не умею ни читать, ни писать.

– Зато ты умеешь подковывать лошадей, – возражаю я. – Это ничуть не хуже. Даже лучше.

Я представляю, как Гийом каждый день трудится в дядиной кузнице: обрабатывает металл, вытащенный из горна, помогает изготавливать многие из папиных инструментов.

– И как же встретились твои родители? – спрашивает Гийом, поворачиваясь ко мне, и в этот момент колеса с его стороны скатываются в колею, фургон накреняется, и меня бросает на Гийома. Мы быстро отстраняемся и отворачиваемся друг от друга, делая вид, что любуемся видами с противоположных сторон.

– Они познакомились, когда папа был подмастерьем каменщика. Однажды вечером, возвращаясь из каменоломни, он заприметил маму, шедшую домой. Та трудилась на мыловаренной фабрике.

– Той, что принадлежит де Контуа?

– Именно.

Я представляю, как мама вместе с другими фабричными девушками идет с работы, благоухая лавандой, которую добавляли в мыльную массу. Рассказывая про те времена, папа против своей воли давал нам понять, что мама тогда была совсем другой: более мягкой, беспечной, смешливой. Когда папа впервые увидел ее на лесной опушке, она вместе с другими девушками пела песню, подобрав нижние юбки и выставив напоказ загорелые ноги. Сейчас трудно вообразить ее такой.

– Мама ушла с фабрики, когда поняла, что ждет меня, – продолжаю я. – А меньше чем через два года появилась Софи.

– Мне нравится Софи, – добродушно вставляет Гийом. – Очень нравится.

– Она бывает ужасно строптивой, – отвечаю я, – но всегда из добрых побуждений. Напомни-ка, сколько всего у тебя братьев и сестер?

Гийом смеется.

– В избытке. – Он перебирает поводья пальцами, словно пересчитывая тех и других. – В доме самый старший я. Кроме меня – пятеро младших… Два парня и три девчонки. Еще есть моя старшая сестра Агата. В детстве она была мне как мать, потому что та всегда занималась младшими. Сейчас Агата с семьей живет недалеко от столицы. Ее муж – конторщик.

– Боже, как вас много. Моя тетушка тоже живет под Парижем.

Мы проезжаем поворот дороги, примерно в паре миль от дома, и впереди появляется россыпь мерцающих огней Марселя. Неподалеку находится таверна, и громкий говор ее посетителей доносится до нас задолго до того, как они возникают перед нашими глазами. Приблизившись, мы видим столпившихся у входа мужчин, которые в спустившихся сумерках хрипло разговаривают, смеются и звенят стаканами.

– Они отлично проводят время, – замечает Гийом и на мгновение переключает свое внимание с дороги на меня.

– Осторожно! – восклицаю я, хватая его за руки, чтобы удержать поводья: прямо перед фургоном на дорогу вылезает какой‑то изрядно набравшийся тип, заставляя животных отшатнуться и заржать.

– Тпру! – кричит Гийом. – Берегись!

Он останавливает лошадей в двух шагах от пошатывающегося гуляки. По одежде я признаю знатного господина, хотя не понимаю, почему он кутит здесь. Пьяный мужчина снимает парик и насмешливо кланяется, даже не думая уходить с дороги. Так продолжается несколько минут, после чего его заносит на обочину.

– Вы бы поосторожней, мсье! – восклицает Гийом, снова настегивая лошадей. – Не стоит вам бродить по дороге в вашем‑то состоянии. Особенно впотьмах.

Гуляка лишь усмехается, издавая презрительный звук, будто хлюпает грязь, и, покачиваясь, исчезает в ночи.

– Хорошо, что фургон был пуст, – замечает Гийом, – иначе мы бы так просто не остановились.

Когда мы возвращаемся в наш старинный квартал, в мастерской отца еще горит свет.

– Может, он скоро закончит? – спрашивает Гийом, кивая в сторону мастерской.

– Не думаю. Мне надо пойти и проверить, поел ли он.

Покосившись на дом, я вижу мелькающий в окне гостиной тонкий силуэт мамы.

– Ну что ж, – говорит Гийом, заводя фургон в сарай, – я, пожалуй, домой.

В этот момент появляется моя сестра и здоровается с Гийомом, подмечая, что мы стоим, не зная куда деваться от смущения.

– Зайди к нам, перекуси, – приглашает его Софи.

Щеки у меня вспыхивают от стыда.

– Извини, я сама должна была предложить… – Я понятия не имею, хватит ли в доме еды даже для нас самих, но мне доподлинно известно, что после кончины отца Гийома его матери приходится кормить слишком много ртов, чтобы Эррары сожалели об отсутствии за ужином одного из членов семьи.

– Нет, мне пора, – бодро отвечает Гийом. – Не беспокойтесь.

Он направляется в сторону улицы, но вдруг я кое о чем вспоминаю.

– Подожди! – кричу я. – Тебе же не заплатили!

Гийом останавливается, косится на мою сестру и медленно поворачивается ко мне лицом, смущенно складывая перед собой руки.

– Сегодня мне не нужны деньги, – произносит он. – Скажи отцу, чтобы не беспокоился.

– Но… – в замешательстве начинаю я, чувствуя пристальный мамин взгляд, сверлящий меня из окна.

– Надо и честь знать, – бормочет парень и тотчас отворачивается. – Bonne nuit [14].

Гийом ступает на булыжную мостовую и спешит на соседнюю улицу, но я уверена, что, несмотря на темноту, видела, как он покраснел.

Обойная фабрика в Жуи

Несколько дней спустя

Софи

Мне следовало догадаться, что что‑то не так, когда мама отправила меня на рынок одну. Обычно нас с сестрой посылают за хлебом вдвоем. Но мама заявила, что сегодня пойду я – и сразу должна вернуться, – а Ларе, не переводя дух, сообщила, что та понадобится ей дома для выполнения какой‑то маловразумительной работы.

Когда я возвращаюсь, в доме царит необычная тишина.

Окликая домашних, я вхожу в гостиную и обнаруживаю, что мама и Лара молча сидят за столом. Я ставлю корзину между ними.

– Это все, что я смогла достать, – объявляю я. – Честное слово, с каждой неделей хлеб все чернее.

Ни мама, ни Лара не отвечают. Каравай, лежащий на дне корзины, выглядит отвратительно. Я замечаю на столе, чуть поодаль, несколько Лариных рисунков и письмо от моей тетушки с обратным адресом: «Мадам Б. Шарпантье. Обойная фабрика Оберстов, Жуи-ан-Жуван».

В прошлый раз я видела старшую сестру матери, когда мне было не больше двух лет. Тетушка Бертэ, ныне вдова, – домоправительница владельца фабрики, выстроенной на севере. Сестры не особенно близки, но время от времени мама просит Лару отвечать на тетушкины письма. В отличие от папы и нас с Ларой мама так и не научилась читать и писать.

– Какие вести от тетушки Бертэ? – осведомляюсь я. – Не знала, что она нам написала.

Мама не отвечает. Я смотрю на Лару, ожидая, что та нарушит гнетущую тишину, но глаза у нее красны от слез, а кончики пальцев перепачканы чернилами.

– Зачем ты писала тетушке, мама? – растерянно спрашиваю я. – Что‑то срочное?

Лара подавляет рыдание, и пульс у меня начинает учащаться. Я устремляю взгляд на письмо, но мама тотчас придвигается и хватает его со стола.

Мне хочется броситься вперед и выхватить у нее листок, но вместо этого я восклицаю:

– Что происходит? Скажи мне, мама!

Мама наконец меняет намерение.

– Что ж, если хочешь знать… Я написала вашей тетушке и попросила ее подыскать Ларе место.

– Место? Что значит – место?

Мама откашливается.

– Твоей сестре уже шестнадцать, София. Будет правильно, если она поступит работать. Собственно, это даже необходимо, учитывая, что наш домовладелец… – она запинается и поджимает губы, будто слова, готовые сорваться с языка, обжигают ей рот, – …на прошлой неделе повысил плату за жилье.

– А почему Лара не может найти работу здесь?

Мамино лицо застывает, точно она долго вынашивала это решение и репетировала выражение, с которым его объявит. Лара, сидящая напротив, торопливо вытирает глаза.

– Мне почти шестнадцать, – добавляю я без должной уверенности. – Значит, в следующем году ты меня тоже отошлешь?

– Конечно, нет, София, – с излишней поспешностью отвечает мама. – И не стоит беспокоиться о сестре, тетушка за ней присмотрит.

– Но почему?.. – Я бросаюсь к Ларе, сажусь рядом с ней на краешек стула и беру ее руки в свои. – Что случилось? – спрашиваю я сестру, понижая голос.

Лара беспокойно поглядывает на мать.

– Ты слышала, что сказала мама? – хрипло произносит она. – Меня отсылают из дома.

– Я слышала, но не поняла, что она подразумевала. Зачем ей это?

Лара пожимает плечами и качает головой, роняя на фартук бусинки слёз.

– Это как‑то связано с Гийомом? – шепчу я, мысленно возвращаясь к тому вечеру, когда Гийом с Ларой стояли на улице, а мама наблюдала за ними из окна: они явно были смущены, но в то же время казались сообщниками. – Я же говорила, маме это не понравится.

– Ни этот парень, ни любой другой мужчина тут ни при чем, – отрезает мама.

Я отлично понимаю, что она лжет.

– И папа тоже определенно ни при чем, – парирую я. – Потому что он никогда на это не согласится! – Мой взгляд снова падает на разложенные на столе рисунки сестры. – Зачем здесь твои наброски, Лара?

– Я пошлю несколько лучших работ вашей тетушке, – отвечает за нее мама. – На обойной фабрике есть художники, а Ларины рисунки очень и очень недурны.

У меня голова идет кругом. Обойная фабрика находится за много миль от Марселя, под самым Парижем. Если тетушка Бертэ действительно подыщет там место для Лары, то весь следующий год мы не увидимся. Больше не будет ни совместного рисования, ни Лариной спокойной поддержки. И что хуже всего, мы никогда не будем вместе работать у папы, как мечтали.

– Конечно, было бы славно, если бы вы обе когда‑нибудь стали помогать своему отцу, но этому не бывать, – говорит мама, словно выведав мои тайные чаяния и поддразнивая меня. – Люди просто не будут покупать произведения юных девиц. А под людьми я подразумеваю богатых мужчин, ведь именно они в семье единолично принимают решения, распоряжаясь кошельком, да и всем прочим.

Мне до зарезу хочется, чтобы мама ошибалась.

– Но отчего мы с Ларой не можем подыскать работу здесь? – спрашиваю я. – Почему бы тебе не сходить на мыловаренную фабрику?

Мама тотчас обрывает меня:

– Довольно! Если твоя сестра получит работу в Жуи, в этом не будет необходимости.

– Ты не можешь с ней так поступить, мама! – кричу я, и в ушах у меня шумит кровь. – Почему ты всегда такая? Будто вовсе не любишь Лару!

Я немедленно раскаиваюсь в сказанном, хотя это правда. Мамино лицо застывает, точно я ударила ее по щеке. На миг воцаряется тишина.

– Как… ты… смеешь…

– Что, ради всего святого, происходит?

Я поднимаю глаза и вижу папу: он стоит в дверях с напряженным лицом, стряхивая с рук каменную пыль.

– Тебе лучше спросить у нее, – восклицаю я, тыча пальцем в мамину сторону.

Мама столбенеет как кочерга, которая сейчас стоит у нее за спиной, и ничего не говорит.

– Мама отсылает Лару из дому! – продолжаю я, и на глаза мне наворачиваются слезы. – На обойную фабрику в Жуи, где служит домоправительницей тетушка Бертэ! Она и письмо уже написала. А вместе с ним отправит Ларины рисунки!

Папа поражен.

– Это верно, Марго?

Я оказалась права, папа не знал! Я кошусь на Лару.

– Деньги, которые сможет заработать Лара, нам пригодятся, не так ли? – вскидывается мама.

– Ах, Марго, – тихо произносит папа, и в его голосе слышится непривычная подавленность, свидетельствующая о том, что он это предвидел. – Почем знать, может, плата за жилье окажется нам по силам. Прошла всего неделя. – Он тяжело вздыхает. – Давай обсудим это потом. Когда я закончу работу. – Он подходит к столу и пристально рассматривает лежащий в корзине хлеб. – Послушайте, девочки, как насчет того, чтобы прокатиться со мной в фургоне? Мне только что сообщили, что мой заказ уже можно забрать из каменоломни, и я буду рад, если вы составите мне компанию.

– Это касается Лары, – цедит мама, сверля меня взглядом. – София из-за своей дерзости никуда не поедет. Она останется здесь, со мной.

Я уже готова заявить протест против несправедливого наказания, но чувствую, как папа накрывает мою руку свои ладонями.

– Будь умницей, – произносит он, целуя меня в волосы, – останься. Помоги матери. Позаботься о ней ради меня.

– Да, папа, – шепчу я, хотя знаю, что отец неправ: мама – последний человек, которому нужна забота. И я решаю улизнуть из дома, чтобы встретить фургон по возвращении. Нравится это маме или нет.

Сгущающиеся сумерки

Лара

Фургон, груженный известняком, скрипя, минует поворот, и перед нашими глазами появляются таверна и старый пруд для купания лошадей, расположенные у подножия холма. Воды в пруду непривычно мало. Помнится, на прошлой неделе я уже отмечала, насколько он обмелел, из-за засухи почти превратившись в лужу. Тогда я ехала с Гийомом, и меня пронизывает внезапное желание вновь оказаться рядом с ним, склонить голову ему на плечо. Вместо этого я прижимаюсь к папе, ощущая щекой его теплую, надежную спину. Он пообещал, что поговорит с мамой и попытается найти для меня работу здесь, в Марселе. Но сейчас у него так мало времени для этого! Я ощущаю комок в горле, подступающие слезы и изо всех сил пытаюсь скрыть это, широко зевая.

– Мы почти дома, – произносит папа, кладя руку мне на колено. Несколько секунд спустя я замечаю впереди, в сгущающихся сумерках, какое‑то движение, вздрагиваю и выпрямляюсь.

– Осторожно, па! – До нас доносится хохот мужчин, слоняющихся по дороге. – Недавно вечером кто‑то сунулся прямо под копыта нашим лошадям.

– Тпру! – кричит отец, и ему удается замедлить движение тяжелой повозки.

Сегодня подгулявших мужчин на дороге больше. Двое маячат чуть поодаль, у таверны, еще двое нетвердой походкой направляются к нам.

– Смотрите-ка! – гогочет один из них. От него исходит кислый, крепкий душок, он лениво обшаривает взглядом моего отца.

– Bonsoir [15], – вежливо отвечает папа, пытаясь объехать встречных. Но один из гуляк бросается к лошадям и хватает их под уздцы.

– Не торопитесь, – запинаясь, бормочет он. – Дайте получше вас рассмотреть. И вашу прелестную мадемуазель. Не каждый день такое зрелище представляется.

Мне ужасно жаль лошадей. Они пугаются пьяных с их неловкими, непредсказуемыми движениями. Речь у этих незнакомцев, как и у человека, на которого чуть не наехали мы с Гийомом, хотя и правильная, но такая же нетвердая, как их шаги.

Пошатывающиеся фигуры у входа в таверну склоняются друг к другу, и до нас доносятся обрывки разговора.

– Я потерял всё, – сообщает первый с до странности знакомыми интонациями, – всё, до последнего су!

– Когда ты уже наловчишься играть в карты, Эдуар! – разражается смехом второй.

– Ах, ну и что! Славно же перекинулись!

Я понимаю, что это он, тот самый человек, что приходил в папину мастерскую, и вижу, что папа тоже узнал голос нашего домовладельца. Тут барон де Контуа приближается и с кичливым видом выступает на освещенное фонарем место возле фургона. Он щурится и прижимает руку к груди.

– Тибо, это вы! – говорит он. – Надеюсь, вас не… – Увидев меня, он осекается.

Последний из гуляк, схватив укрепленный на стене у входа в таверну факел, присоединяется к приятелям. Он высоко поднимает факел, и пламя угрожающе взрезает тьму.

– Прошу вас, господа, не подносите огонь слишком близко, – подает голос отец, – не то мои лошади испугаются.

У меня внутри все сжимается, когда я различаю тревогу и в папином голосе тоже.

– Он просит! – восклицает первый мужчина, вызывая смех у остальных.

– Черт, ну у него и рожа! – брызжет слюной второй, придвигаясь ближе. – Словно он грязью питается!

Остальные, за исключением де Контуа, чокаются кружками и гогочут, как над самой смешной шуткой в своей жизни. Человек с факелом, качаясь, подступает к фургону. Теперь он уже в полную силу размахивает факелом, поднося его все ближе и ближе к глазам лошадей. На папином лице ясно читается беспокойство, а животные с каждой секундой пугаются все сильнее. Они прижимают уши к голове и высоко задирают морды. Им некуда деться, вожжи и тяжелая повозка удерживают их на месте.

– Господа, пожалуйста! – произносит папа уже настойчивее. – Довольно! Дайте нам проехать.

Де Контуа стоит в нескольких шагах позади остальных и наблюдает за происходящим, насмешливо кривя губы. Лошади беспокойно ржут и мотают головами.

Во мне нарастает паника, пламя хлещет мглу, и мне уже чудится, что тут не один, а десять факелов. Я понимаю, что должна что‑то сказать.

– Пожалуйста, господа, – лепечу я, тщетно стараясь унять дрожь в голосе. – Мы будем очень признательны, если вы позволите нам проехать.

– Что‑то вы больно разогнались, – язвит один из них, и остальные давятся от смеха.

Я чувствую, что отец вот-вот выйдет из себя, его трясет от еле сдерживаемого гнева. Но прежде чем он успевает что‑то сказать, дело принимает неожиданный оборот. Мужчина с факелом, пьяно пошатываясь, подается вперед и спотыкается. Когда он падает, пламя касается шеи одной из лошадей. Та издает отчаянное ржание и бросается вперед, вторая тоже пугается до смерти. Один из гуляк едва не оказывается у них под копытами, но успевает отскочить.

– Ах вы, ублюдки! – изрыгает он вслед фургону. – Вы могли меня убить!

– Тпру, тпру! – орет отец. Он что есть силы натягивает поводья, пытаясь сдержать фургон и выправить его положение. Но тот уже не поддается контролю и устремляется вниз по склону холма, из-за тяжелого груза становясь всё более неуправляемым. Вихляя, он приближается к тому месту, где дорога спускается к пруду для купания лошадей. Еще один резкий поворот – и фургон опрокинется.

– Лара! Прыгай! Направо! – кричит папа.

Повозка и лошади страшно грохочут, а отец еще пытается спасти животных и фургон. Я хочу крикнуть в ответ, чтобы он бросил их и тоже прыгал, но с моих губ не слетает ни звука.

– Живо!

Я подчиняюсь, собираю все силы, соскакиваю с облучка…

И погружаюсь в размытый, темный пейзаж. Мне кажется, мое падение длится вечно.

Пруд для купания лошадей

Софи

Я почти добралась до таверны у пруда, когда увидела, чтó сделал тот пьяный, который был с де Контуа. Он намеренно поднес факел к шее лошади.

Дальнейшее происходит с невероятной быстротой. Только что фургон был там, а в следующую секунду его уже нет. Затем оглушительный грохот, стук колес и копыт, оторопелое ржание и – громоподобный треск. Следующее, что я помню, – облака пыли, поднимающиеся от земли, поглощая все на своем пути. Я продолжаю идти вперед, и вскоре сквозь эти удушливые клубы пыли проступает какая‑то жужжащая махина, высокая, как монумент. Это фургон, который перевернулся и рухнул в воду; его задние колеса до сих пор вращаются, уставленные ободами в небеса. Лошади, придавленные тяжелым фургоном, оказались в капкане. Они отчаянно барахтаются в обмелевшем пруду.

– Па! – кричу я. – Па! – Но отца не вижу. В ушах начинает звенеть, происходящее повергает меня в слепую панику, лишая разума.

Тут я замечаю в нескольких шагах от себя сестру. У нее какое‑то отсутствующее выражение лица, словно бедняжка не в силах уразуметь, где находится и что перед нею. Одну руку она поднесла к затылку, точно пытаясь снять с головы чепчик.

– Лара?

– Софи! – Лара опускает руку и протягивает ее ко мне. Пальцы у нее скользкие и темные.

– У тебя кровь! Ты ранена!

– Ничего страшного, – рассеянно произносит Лара и вытирает кровь о фартук. – Я спрыгнула с облучка. Должно быть, при приземлении ударилась головой.

– Где па? – спрашиваю я. Если сестра сумела спрыгнуть с фургона, то и отец, конечно, тоже.

– Я… – бормочет Лара, – я не…

Нас с сестрой окружают люди, потом, переговариваясь, они спускаются к пруду. По-видимому, это жители разбросанных вдоль дороги домов, которые явились сюда на шум.

Я не знаю, сколько времени проходит, прежде чем из толпы выходит какой‑то человек и спешит к нам. Это Гийом. Он берет Лару за руку и пытается увести нас от пруда, но я не хочу уходить. Мне чудится, что наш отец может в любой момент вынырнуть из этого хаоса. Грязный, оглушенный, но невредимый.

– Готовы, ребята? – кричит кто‑то. – Раз, два… Взяли!

– Быстро, le docteur! [16]

Раздается страдальческий стон, затем мы видим, как из пруда выбираются пятеро мужчин. Они несут на руках какую‑то сломанную вещь, с которой капает алая, как мак, вода, и только когда ее кладут на телегу, я понимаю, что это папа.

– Осторожно! Тише, ну!

Из бедра у папы торчит белая кость. Внизу, на пруду, раздается выстрел. Потом второй.

Обратный путь до дома, кажется, занимает целую вечность. Лара идет с Гийомом, он обнимает ее, прижимая к ее затылку вместо повязки сложенный чепчик. Не раз он пытался обнять и меня, но я отстранялась. Я должна быть как можно ближе к папе. Вокруг меня растерянность, шум и суета. Но я ничего не слышу, кроме криков отца, раздающихся каждый раз, когда колеса телеги наезжают на камень или кочку, и его клокочущего в горле дыхания.

Когда мы, наконец, добираемся до дома, один из шагающих впереди мужчин открывает дверь, навалившись на нее плечом. В мастерской начинается возня со свечами.

– Доктора вызвали? – спрашивает кто‑то.

– Куда нам его положить? – кричит другой.

– Сюда! – Пораженная силой своего голоса, я протискиваюсь вперед и провожу рукой по длинному рабочему столу, смахивая инструменты, которые с грохотом падают на пол. Несколько мужчин снимают кафтаны, расстилают их на поверхности стола и бережно, словно ребенка, укладывают на них папу. Кровь затекает в царапины на столешнице, которые папины инструменты оставляли здесь более десяти лет.

– Это твоя мама? – спрашивает какая‑то женщина.

Я устремляю взгляд в том направлении, куда она смотрит. Там, на пороге гостиной, застыла моя мать, бледная, точно призрак. Я никогда не видела у нее такого горестного выражения лица.

– Сюда, доктор! Сюда! – слышится с улицы.

Только когда входит врач, мама обретает способность говорить.

– Отнесите его, пожалуйста, наверх… Надо отнести его наверх… – бормочет она. – Тут для него не место.

– Он слишком слаб, мадам, – предупреждает врач. – В нынешнем состоянии переносить его нежелательно.

Мама умолкает. Мужчины один за другим выходят на улицу.

Доктор остается у нас, кажется, на протяжении нескольких часов; мы с Ларой подаем ему бинты, сверкающие сосуды и инструменты, маленькие коричневые пузырьки с резкими, терпкими запахами. Остается и Гийом, он приносит воду и удерживает папу, пока лекарь выполняет свою работу. Наконец последний отводит маму в сторону.

– Я сделал все, что мог, вправил переломы и зашил раны, однако мне неизвестно, какие еще повреждения он получил.

Доктор явно собирается уходить, но я останавливаю его:

– Подождите! Моя сестра тоже ранена. – Я бережно подталкиваю к нему Лару. – Она упала и ударилась головой, когда фургон…

Смущенная таким вниманием, сестра робко выступает вперед, а встревоженный Гийом косится на меня.

– Кровь уже не идет, – лепечет Лара. – Все хорошо.

Доктор осматривает ее затылок, счищает засохшую кровь.

– Небольшая шишка, – успокаивает он сестру. – Беспокоиться не о чем. У вас может болеть или кружиться голова, но скоро все пройдет. Через несколько дней, возможно, через неделю. – Врач поднимает с пола свою сумку и направляется к двери, но возле мамы останавливается. – Если ваш муж переживет эту ночь, появится надежда, – мягко говорит он.

«Если он переживет эту ночь, появится надежда». Много часов подряд эти слова сплетаются в моем сознании с чахлыми, слабыми ростками надежды.

Тряпичная кукла

Софи

Я резко просыпаюсь и медленно открываю глаза. Оказывается, я лежу в своей постели, но сердце мое почему‑то бешено колотится, а тело под одеждой покрыто холодным потом. Я несколько раз моргаю в темноте. Шею мне согревает дыхание Лары, ее руки, как и всегда во сне, переплетены с моими. Я немного успокаиваюсь. Происшествие прошлой ночи, должно быть, сон, ужасный сон. Но едва я успеваю вздохнуть с облегчением, как меня бросает в жар: я замечаю, что до сих пор одета, и моя сестра тоже. Значит, это был вовсе не сон.

Я слезаю с кровати и каблуком задеваю какую‑то вещь, валяющуюся на полу. Наклоняюсь и обнаруживаю, что это тряпичная кукла, которую отец подарил мне десять лет назад. Наверное, она упала с прикроватного столика, на котором обычно сидит. Когда‑то эта кукла была красива, нарядна, одета благородной дамой, но паричок из желтой шерсти поредел, платье выцвело, швы разошлись, из дырки на шее торчит соломенная набивка. И в эту минуту мне не решить, чтó для меня эта игрушка: жестокое напоминание или утешение.

Я спускаюсь по лестнице и вхожу в мастерскую, где на столе неподвижно лежит накрытый одеялом папа. За спиной у меня раздается скрип, и, обернувшись, я вижу маму, которая примостилась в темном углу, ссутулившись и закрыв глаза.

– Па? – шепчу я.

Отец слабо дергает головой, и я беру его за руку. Она теплая.

– Па!

– Фи, – бормочет он хриплым, тихим голосом и хочет податься ко мне, но ему слишком больно. – А, ты принесла с собой ta petite poupée [17].

Тряпичная кукла. Я и не заметила, что все еще держу ее в руках.

Мне хочется улыбнуться, заверить отца, что все будет в порядке. Но вид у меня слишком понурый.

– Тебе лучше? – Это все, что я могу выдавить. Нелепый, детский вопрос.

Папа медленно растягивает губы в улыбке.

– Конечно, альсгир. Мне просто нужно отдохнуть. Вот увидишь, я очень быстро встану на ноги.

Я замечаю миску с водой и думаю, не обтереть ли папин лоб, не смыть ли еще немного засохшей крови с его кожи. Но жидкость в миске цветом напоминает разбавленное вино, и я не могу заставить себя прикоснуться к ней.

– Что я могу для тебя сделать? – лепечу я.

– Иди отдохни. Если утомишься, проку не будет. Надо, чтобы ты была сильной.

Я киваю и бережно целую его. Но не ухожу. Едва слышные печальные звуки вынуждают меня обернуться, и я вижу, что мама все‑таки не спит. Она закрывает лицо фартуком, ее плечи сотрясаются от рыданий. Через час возвращается врач, чтобы осмотреть отца, и я едва верю глазам, наблюдая за выражением его лица.

– Ваше состояние улучшилось, – сообщает доктор, и в моем сердце укрепляется надежда.

Папа силится улыбнуться, но тут же морщится и произносит:

– Вы как будто не удивлены.

– Боли сильные? Могу дать вам еще настойки опия. – В докторской сумке позвякивают стеклянные пузырьки. – Если сможете сейчас уснуть, я вернусь на рассвете. И тогда мы попробуем перенести вас наверх, если позволит ваше состояние.

Папа пытается кивнуть, и доктор отводит маму в сторону.

– Надежда есть, – шепчет он. – Надежда есть.

Меня захлестывает волна облегчения. И только придя в движение, я чувствую, что чудовищно устала и у меня все болит. Так и не добравшись до двери, ведущей к лестнице, я опускаюсь на пол за штабелем необработанного камня и погружаюсь в сон.

По прошествии совсем небольшого, как мне чудится, времени я ощущаю рядом какое‑то движение, слышу приглушенные голоса и одиночный вскрик. Я окончательно пробуждаюсь и обнаруживаю, что кресло, в котором сидела мама, пустует. На пол мастерской через окно падают косые лучи солнца, освещая вчерашние следы на каменных плитах – бурые отпечатки грязных подошв, наслаивающиеся один на другой, как окаменелости.

В воздухе разливается холод, и я замечаю, что дверь на улицу приотворена. Меня охватывает внезапный приступ раздражения. Почему, когда на столе мерзнет папа, дверь оставили открытой? Я закрываю ее и решаю принести еще одно одеяло, убедиться, что ему тепло.

И в этот момент вижу, что папина рука свешивается с края стола. Мало того: кто‑то натянул одеяло прямо ему на лицо. Я делаю шаг вперед, чтобы отдернуть одеяло, но что‑то останавливает меня. Вопреки своему первоначальному намерению я беру папину руку и бережно кладу ее на стол. Рука совсем заледенела. Это так неожиданно, что некоторое время я стою, приоткрыв рот, и пытаюсь осмыслить это.

– Па? – Я вцепляюсь пальцами в край грубого шерстяного одеяла. – Па!

Дрожа, я с опаской отдергиваю одеяло с его лица, и все плывет у меня перед глазами. Комнату наполняет звук, пронзительный, как рыдание раненого ребенка. Он пугает меня. Затем я чувствую, как мой рот приоткрывается, а к горлу словно приставляют кинжал.

– Софи, это ты? – зовет меня сверху Лара. У меня в ушах гулко отдается пульс, я ощущаю такую слабость, что, кажется, вот-вот свалюсь на пол, разобьюсь, как яйцо, и мои внутренности разбрызгаются по каменным плитам. Я выбегаю за дверь на улицу. И говорю себе: «Я не буду плакать». Мне нельзя. Как звучали последние, самые последние слова, сказанные мне папой? «Надо, чтобы ты была сильной».

Я опускаю взгляд и обнаруживаю, что до сих пор держу в руках тряпичную куклу. Наряженную благородной дамой, скроенную на тот же манер, что и де Контуа. Я крепко стискиваю ее в побагровевших пальцах.

Дворец Короля-Солнца

Версаль

Ортанс

– Какой, вы сказали, там шербет? Внутри безе? Из каких ягод?

Матушка забрасывает служанку вопросами, и та с каждым мигом теряется все сильнее. Допрос ведется уже несколько минут, а блюда последней перемены – vacherin [18], ассорти pâtisseries [19], отварные перепелиные яйца и marrons glacés [20] – стоят перед нами нетронутые, в ожидании, когда их съедят.

– Да, госпожа маркиза, из ягод, госпожа маркиза, – отвечает девушка.

– Я знаю, что из ягод, я сама только что это сказала, не так ли? – горячится матушка. – Но из каких именно ягод?

Если бы цвет, в который окрасились щеки девушки, что‑то да значил, я бы рискнула предположить, что из малины.

– Из оранжевых, – отвечает она.

Матушка фыркает, как возмущенная лошадь, и вскидывает брови.

– Из оранжевых? Ора-анжевых?..

– Да, матушка, она совершенно права, – встреваю я, и на лице девушки появляется благодарная улыбка. – Из оранжевых ягод. Вы что, не слышали о таких?

Я прикрываю улыбку салфеткой, служанка снова краснеет, а матушка в замешательстве таращится на нас.

– Бог ты мой! – комментирует отец, когда служанка удаляется. – Эта нынешняя прислуга! – Он пытается воткнуть вилку в нетронутый внешний слой vacherin, но меренга – слишком твердая и гладкая – слетает с тарелки.

То, что батюшка вообще обедает с нами, – небывалый случай. Он предпочитает трапезничать вне дома, как правило, в резиденциях других придворных, чье общество кажется ему гораздо более приятным, чем компания собственных жены и дочери. Но я отлично понимаю, что отец сегодня здесь не просто так. Ему необходимо поднять вопрос, которого он желал бы вообще не касаться. Сначала он закончит ужин, выскажется, после чего сможет тотчас отправиться пить свой арманьяк, оставив нас с матушкой одних на целый вечер – так происходит с тех пор, как мои братья и сестры обзавелись семьями и разъехались. Да, они все уже женились, вышли замуж и покинули отчий кров, – все, кроме меня. Так что, держу пари, мне точно известно, о чем отец будет разговаривать со мной сегодня вечером.

На другом конце стола матушка зажала между губами очищенное яйцо, будто пытается не съесть, а повторно снести его. Зрелище поистине отвратительное. Горки перепелиных яиц лежат на окружающих нас блюдах в маленьких гнездышках из сахарных нитей – видимо, кто‑то старался проявить фантазию при подаче. Сахарные гнездышки так же омерзительны на вид, как сами яйца: этакие пучки состриженных волос с причинного места.

Матушка помешана на яйцах и несушках, о чем свидетельствует огромный, жуткий вольер в ее салоне. Блюда, стоящие на этом столе, – его чрезмерно изобильная продукция: отварные перепелиные яйца, меренги из яичных белков, пирожки с яичной начинкой. Я рассеянно беру пару marrons glacés – единственное блюдо перемены, которое я способна переварить.

– Твой милый песик не хочет яичко, ma petite? [21] – спрашивает матушка.

Досадуя про себя на то, что она по-прежнему обращается ко мне как к ребенку, я провожу рукой по пушистой рыжеватой спинке маленького померанского шпица, сидящего у меня на коленях. Может, я и младшая в семье, но мне уже семнадцать. Я давно не ребенок.

– Пепен их терпеть не может, матушка, и вы это прекрасно знаете, – возражаю я. – Стоит ему откусить кусочек, и он начинает пускать ветры.

– Сероводород, – подтверждает отец. С его тарелки улетает еще один кусок меренги, на сей раз приземляясь в сахарное гнездышко.

– Ортанс! – журит меня матушка. – Что за выражения!

Пепен скулит и причмокивает, поэтому я предлагаю ему pâtisserie.

– Знаете, в мое время прислуга такой не была, – сообщает нам батюшка, желая продолжить начатую ранее тему и завести речь о чем угодно, только не о том, ради чего он здесь. – Если их спрашивали, какое блюдо подано на ужин, они могли не только толково ответить, но и пересказать меню на всю неделю. А посмотрите на них сейчас! Они сетуют на свои заработки, клянчат прибавку, без которой им якобы не выжить, тогда как жалованье у них…

Матушка что‑то бормочет в знак согласия, слишком занятая яйцами, чтобы высказывать свое мнение.

Некоторое время назад и до Версаля докатились слухи о положении в Париже. В огромных мраморных коридорах я подслушивала разговоры о финансовом крахе короля. Болтают, будто из-за необычайно жарких лет и морозных зим гибли урожаи и крестьяне начали голодать. Можно подумать, в этом повинны мы, la noblesse [22]. А власти предержащие способны каким‑то образом влиять на погоду.

При этом многим невдомек, что низшие сословия куда хуже нас. В Версале прислуге до сих пор, как велит традиция, выплачивают путевое довольствие, хотя король с королевой не путешествуют по стране, как прежде. Однако традиции надо поддерживать, а поддержание традиций, как и содержание бенгальского тигра в Ménagerie Royale [23], обходится недешево.

– Вот почему тут всё идет вкривь и вкось, – добавляет батюшка. – Ну и вид открывался отсюда утром! Хорошо, что к ужину дневной свет гаснет.

– Вероятно, нам следует держать занавеси задернутыми, – добавляет матушка, точно принимать пищу впотьмах – самое разумное решение. – Или обедать позднее.

– Вероятно, мы вообще могли бы перейти на ночной образ жизни, – говорю я, но на мою реплику не обращают внимания.

Вид из дворцового окна действительно не пленяет взор. Садами, каналами, великолепными фонтанами позволено любоваться людям более родовитым. Поскольку мой отец не принц и не герцог, наши апартаменты оставляют желать лучшего. Например, из этой комнаты при свете дня перед нами предстают убогие домишки, которые годами росли вокруг Версаля, как грибы, давая приют тысячам выскочек, мечтающих попасть ко двору, который с каждым днем все больше пустеет. Дворец Короля-Солнца, как называли это место век назад, приходит в упадок. Версальское солнце гаснет.

– Двор тоже медленно, но верно умирает, – рассуждает батюшка. – В мое время всё было иначе. Взять хотя бы эту желторотую клику, которой обзавелась королева. Или эти ее гадкие вечеринки.

– Мне жаль Антуанетту, – замечаю я. – Король далеко не остроумец. Надо же ей как‑то развлекаться.

Матушка что‑то мурлычет в знак согласия, заглатывая очередное перепелиное яйцо.

Отец впивается в меня сердитым взглядом.

– Из-за выходок своей супруги король с каждым днем теряет поддержку старшего поколения.

– Во всем всегда виновата женщина, батюшка, – саркастически замечаю я, но он, пропустив это мимо ушей, продолжает:

– Старая гвардия не одобряет подобного поведения. И если крестьяне, как утверждают некоторые, будут проявлять еще большее непокорство, то вскоре Людовик с удивлением обнаружит, что мало кто из них пожелает за него вступиться.

Я размышляю о королеве Антуанетте. И о его величестве – ее тучном, глуповатом супруге. Хотя их поженили чуть ли не в детстве, этот брак долгие годы оставался неконсумированным, по слухам – из-за бессилия его величества. Теперь, очевидно, эти трудности позади (Боже, помоги королеве!).

На ее месте я бы испытывала искушение совершить полночный побег: собрать свои безделушки и улизнуть в Венецию. Мне всегда хотелось там побывать, а как замечательно было бы попасть на карнавал! Подолгу носить маску, скрывая лицо за гипсовой накладкой, украшенной драгоценными камнями.

В конце стола батюшка, расправившись наконец со своим vacherin, промокает уголки рта салфеткой и откашливается. Всё, время пришло!

– Итак, Ортанс, – говорит он, – мой человек получил сегодня известие от де Куртеманша…

Я так и думала! Отец тут для того, чтобы сообщить, как продвигаются его старания выдать меня замуж. Проклятый поиск жениха продолжается уже больше года, однако до сих пор не принес плодов.

– …Боюсь, он и слышать не хочет об этом браке.

– Очередной отказ? – Матушка раскрывает рот, являя взорам маленькую пещерку с наполовину пережеванным яйцом. – Уже пятый! Как он посмел! Ортанс стала бы изысканнейшей невестой для его сына!

Я с облегчением вздыхаю, прикрывшись салфеткой.

– Теперь остается лишь сын Дюбуа, – продолжает отец. – Все прочие молодые люди при дворе либо женаты, либо обручены, либо… – он косится на матушку, – …либо их отцы не одобрят брак с нашей дочерью. – Батюшка поворачивается ко мне. – Твоя репутация бежит впереди тебя, милочка.

Щеки у меня пылают от негодования.

– Я… – начинает было матушка, но тут же перебивает сама себя. – Вы говорите, Дюбуа? Ведь он давненько мечтает женить сына, из-за того, что юноша, ну, вы знаете…

Она не заканчивает свою мысль, и я доподлинно знаю почему. Ведь сын этого Дюбуа – известный болван. Этакий деревенский дурачок. Из большой деревни под названием Версаль. Но даже если бы это было не так, у меня нет и никогда не возникнет желания выходить замуж ни за него, ни за кого‑либо еще. От одной мысли о браке, о том, что подразумевает подобный союз, у меня внутри все переворачивается.

Когда батюшка отодвигает свой стул и встает из-за стола, из матушкиного салона доносится исступленный щебет. Зяблики в огромной клетке бешено чирикают и кричат, словно к ним запустили хищную птицу.

– Хм, – задумчиво произносит матушка, не выказывая явного беспокойства. – Интересно, что растревожило моих птичек?

Мой взгляд останавливается на ближайшей ко мне горке облупленных яиц. Эти омерзительные белые шарики запотели в свете канделябров, их поверхность стала серой и склизкой. Содержимое моего желудка вскипает. К горлу подступает затхлая, кислая масса…

И прежде чем кто‑то из родителей успевает произнести хоть слово, я, подхватив своего песика и зажав ладонью рот, выскакиваю из комнаты.

Потерянное время

Марсель, несколько дней спустя

Софи

С тех пор как это случилось, время подобно резине. Оно либо бесконечно тянется, либо моментально сжимается. Один день может закончиться в мгновение ока, а каждая секунда следующего дня кажется вечностью.

Пустота в доме – истинное мучение. Зияющая неизбежностью, она – скорее гнёт, чем небытие. Точно здесь поселилось чудовище, придавившее меня своей огромной массой и не дающее вздохнуть.

Мама беспокойно снует по дому, вечно выискивая себе новое занятие. Я наблюдаю за тем, как шпильки, которые она по рассеянности не смогла как следует закрепить в прическе, со звоном падают с ее чепца на пол. Я замечаю, что ее фартук, на котором до сих пор видны вчерашние пятна, надет наизнанку.

Лара, наоборот, передвигается так, будто бредет по густой патоке, через каждые несколько шагов останавливаясь и опираясь на стену, преодолевая ступени лестницы с таким трудом, словно между ними пролегают пропасти. Мне хочется, чтобы сестра ненадолго прилегла, дала отдых своей больной голове, но она, как беспокойный дух, озабоченно нахмурившись, хлопочет вокруг меня.

Однажды днем я вхожу в нашу спальню и обнаруживаю, что моя тряпичная кукла исчезла с прикроватного столика. Я откидываю покрывало, сбрасываю на пол подушки и перину, заползаю под кровать, но не могу ее найти.

– София! – кричит мама. – Что, ради всего святого, ты делаешь?

Вслед за ее вопросом раздаются шаги на лестнице, и в дверях появляется Лара. Глаза ее широко распахнуты.

– Софи!

Безотчетно догадавшись, чтó я ищу, сестра, порывшись в стопке одежды, вытаскивает оттуда мою куклу.

– Почему она у тебя? Верни ее! – Я подаюсь вперед, чтобы отобрать у нее свою вещь, и замираю на месте. Кукла изменилась: разошедшиеся швы заштопаны, платье тщательно починено, паричок дополнен новой желтой шерстью.

– Я хотела, чтобы она была такой, какой ее подарил тебе папа, – поясняет Лара. – И могла сохраниться у тебя навечно.

Я щиплю кожу на тыльной стороне ладони, стараясь сосредоточиться на этом ощущении, чтобы не чувствовать жжения в глазах.

– Прости, Фи, – лепечет Лара. – Я думала, ты будешь рада. – Она бережно усаживает куклу на подоконник, поднимает с пола перину и снова застилает ее покрывалом, будто ничего не произошло. Затем неловким, виноватым движением смахивает со щеки выбившийся локон и с таким грустным видом перешагивает порог, что я не в силах это вынести. Бросившись к сестре, я обвиваю ее руками.

Потом открываю рот, чтобы сказать, как я ей благодарна, но в то же время не понимаю, что я вообще чувствую и отчего каждый час, каждый день мне так тяжело, отчего я так зла. Я отчаянно хочу объяснить Ларе, почему эта злость меня пугает. Но с моих губ не слетает ни звука.

Я поражена тем, что Лара починила тряпичную куклу. Несмотря на боли и головокружение после падения с фургона, ей удалось подобрать для штопки маленького платьица именно тот оттенок льняной нити, который требовался. Но хотя благодаря стараниям сестры утраты стали незаметными, это больше не та кукла, которую подарил мне папа, не та ткань, к которой прикасались его руки. Она уже никогда не будет прежней.

Обломки

Софи

На сей раз де Контуа прислал служащего. На следующий день после того, как мы похоронили папу, не ранее. Я вижу его из окна: мужчина в черном бредет по дорожке, прижав руки к груди, будто это он понес утрату.

Я подхожу к двери в тот момент, когда этот человек передает маме письмо. Она разворачивает его и непонимающе смотрит на служащего.

– И как мне узнать, что тут написано?

– Ах, разумеется. – Держится посланец скованно. К тому же и вид у него глупый. Де Контуа нанимает низкооплачиваемых, несведущих людей. А выгаданные на этом деньги проматывает. Чем больше он выкачивает из своих жильцов, тем больше проигрывает в карты, в то время как честный люд надрывается из последних сил и голодает. Чем вообще занимались подобные ему бездельники в той таверне – пили? Забавлялись, якшаясь с крестьянами?

– Это уведомление, мадам, – объясняет служащий.

– Уведомление?

– Теперь, когда ваш муж… – Мужчина замолкает.

Грудь мне будто сжимает в тисках.

– Погиб, – выдавливает мама. – Вы это имели в виду?

Служащий беззвучно открывает и закрывает рот, явно не находя слов.

– О, это был… несчастный случай, мадам.

«Несчастный случай». Что за издевательское выражение!

– Я хочу сказать, что… к сожалению, у барона де Контуа не было выбора, кроме как несколько недель назад поднять вам плату за жилье. Ваш муж, судя по всему, не сумел собрать эту сумму.

Мама сжимает кулаки, сминая бумагу, которую держит в руке.

– Теперь же вы вдова и… Словом, барон де Контуа надеется, что вы здесь не останетесь. Что ваши потребности будут… лучше удовлетворены в другом месте.

Мама сразу переходит к делу.

– Сколько у нас времени?

Служащий откашливается.

– Неделя. Барон де Контуа убежден, что этого достаточно.

– Барон де Контуа знает, о чем говорит, не так ли?

Мужчина будто не замечает маминой колкости.

– Он также просил меня сообщить вам, что инструменты, материалы и все прочее, что хранится в нижнем помещении, теперь являются его собственностью и подлежат изъятию в счет не внесенной платы за жилье…

– Вещи в мастерской принадлежат моему отцу, он купил их на собственные средства! Ваш господин не имеет на них права, он просто пропьет все, что помогало отцу трудиться! Он не имеет никакого права! – Эти слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю подумать, меня бросает в дрожь, щеки мои пылают.

Служащий барона поднимает бровь.

– Мадам, могу лишь посоветовать вам привить своей дочери хорошие мане…

Не дослушав, мама захлопывает дверь у него перед носом.

– Что случилось? – раздается у нас за спинами голос Лары, которая медленно спускается по лестнице, потирая висок. Она лежала. Должно быть, ее разбудил шум. – Ох, мама, – вздыхает она, прочитав врученную служащим бумагу. – Что же нам делать?

Через несколько дней приходит послание, адресованное маме. Я застаю ее с ним за столом в гостиной и сразу узнаю тетушкин почерк. Мое внимание привлекает торчащий из-под письма большой квадратный кусок похожей на ткань бумаги с какими‑то узорами.

Я зову из кухни сестру, и мама угрюмо передает ей письмо.

– Ну, что там написано? – нетерпеливо спрашиваю я, внезапно испугавшись, что это тетушкин ответ на предыдущее мамино письмо и что она предлагает Ларе работу на фабрике.

Сестра быстро просматривает первую страницу.

– Тетушка благодарит нас за то, что сообщили ей о па. Выражает свои соболезнования…

Именно Лара предложила уведомить тетушку Бертэ о случившемся. Я мало что помню из происшедшего тем утром, в первые часы после моего возвращения с улицы, однако припоминаю, как сестра писала письмо, едва водя пером по бумаге и щурясь, чтобы разобрать буквы, поскольку свежая рана на голове все еще причиняла ей сильную боль.

Лара переворачивает тетушкино письмо, и губы ее приоткрываются от удивления. Она читает вслух:

– «Сестра, у меня хорошие вести. После получения вашего последнего ужасного сообщения мне пришла в голову одна мысль. Я переговорила с хозяином, мсье Вильгельмом Оберстом, и мне улыбнулась удача: я добилась места здесь, на обойной фабрике в Жуи, не только для Лары, но и для вас с Софией».

Вильгельм Оберст. Это имя звучит по-немецки. Наверное, он австрияк. Как и наша легкомысленная королева.

– Это ведь тот самый человек, в доме которого тетушка Бертэ ведет хозяйство, верно? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает мама, выжидающе глядя на сестру. – Продолжай, Лара.

– «Хозяина очень заинтересовал твой опыт работы на мыловарне, сестра, и он весьма охотно предложил тебе место в красильне. Мсье Оберст – справедливый человек и добрый хозяин».

Мама фыркает:

– Как будто такие вообще существуют.

– «Здесь, если ты согласишься, – читает Лара, – найдутся и два места для твоих девочек. Поскольку хозяин счел, что Лара прекрасно рисует, он готов устроить ее в печатню, где разрабатываются рисунки для обоев. Для Софии тоже есть работа в красильне: она будет помогать с красками, которые используются при печати…»

– В красильне? – взвиваюсь я. – Почему именно Ларе всегда достается самое лучшее?

– Не начинай, София, – обрывает меня мама. – Нам повезло, что для нас в этой стране вообще нашлась хоть какая‑то работа!

Лара продолжает:

– В конце тетушка Бертэ пишет, что нам предоставят жилье. Домик совсем небольшой, но в нем хватит места для всех троих. Тетушка просит прислать ответ как можно скорее и, если мы согласны, безотлагательно готовиться к переезду в Жуи-ан-Жуван.

– Кажется… – шепчет мама, и я с изумлением вижу, что уголки ее рта приподнимаются.

– Подожди, мама, – говорит Лара, – тут в конце приписка. «Прикладываю к письму образец обоев, которые производятся на фабрике: это один из самых востребованных узоров».

Моя сестра достает из-под письма образец – тот самый квадратный кусок обойной бумаги, который я уже заметила. На нем напечатана сценка: сидящая в комнате молодая женщина, отвернувшаяся от зрителя. Овал рисунка заключен в темное обрамление, придающее ему законченный вид.

Я никогда раньше не видела обои так близко, и они кажутся мне странными. Материал настолько тонок, что, когда смотришь его на просвет, изображение видно с другой стороны, что позволяет нам с сестрой одновременно рассматривать его. Темно-красный печатный узор напоминает запекшуюся кровь на коже. Я разжимаю пальцы и отстраняю от себя бумагу.

– Надо немедленно приступать к сборам, – объявляет мама. – У нас много дел.

– Но что… – Я пребываю в полной растерянности. – А как же папины вещи? Что с ними будет?

Мне становится дурно при мысли, что принадлежности, которыми папа пользовался каждый день, теперь никому не нужны. Деревянные рукоятки инструментов, которые стерлись от долгого употребления и приобрели очертания его пальцев, кожаный фартук, принявший форму его тела. Обломки камня, с которыми отец уже начал работать. Они подобны обломкам его самого: это все, что от него осталось.

– Их придется бросить тут, – отвечает мама. – Мы не можем взять их с собой.

– Но…

– Довольно, София! Ради всего святого! Почему ты вечно всему противишься? В любом случае, как не преминул заметить тот человек, все, что находится в мастерской твоего отца, теперь является собственностью барона де Контуа. – И мама добавляет что‑то еще, но ее слова теряются в потоке моих мыслей.

Я смотрю на Лару, ожидая, что она тоже возразит. Но сестра пристально изучает свои руки, лежащие на столе, в ее лице ни кровинки. С тех пор, как она прикоснулась к образцу обоев, мы не услышали от нее ни звука.

– Девочки, – говорит мама, – вы в самом деле воображаете, что у нас есть выбор? Такая работа, как эта, да еще с жильем, не на каждом шагу попадается. Особенно в наши дни. В стране полно таких же, как мы, безработных, у которых нет ни дома, ни денег на пропитание.

В маминых словах сквозит несвойственная ей мягкость. Меня внезапно осеняет: мама рада, что уезжает. Она не думает ни о папе, ни о жизни, которую он прожил здесь с нами. Ни о чем этом она не думает.

Мама наклоняется к Ларе.

– Надо написать об этом сестре.

Диктуемые ею строки эхом отдаются у меня в ушах. Я не хочу уезжать. Не хочу покидать место, где жил, работал, смеялся папа. Сердце стучит у меня в горле, мне трудно дышать. А вдруг я забуду его? Воспоминания ускользают, как вода сквозь пальцы. Они расплескиваются и утекают прежде, чем успеваешь их задержать. Вдруг я забуду его, забуду все это?

Лара запечатывает письмо, и в комнате воцаряется тишина. Мы оставим здесь не только папины вещи, но и надежду на то, что когда‑нибудь вдвоем с Ларой сможем работать у папы в его мастерской. Кажется, у нас отняли все, о чем мы когда‑то мечтали. И сделал это тот самый человек. Де Контуа. Он все разрушил.

Я украдкой гляжу на маму. Она смотрит на письмо тетушки Бертэ так, словно это ключ и карта нового мира.

Булыжник и полоски

Несколько дней спустя

Лара

Я в той части города, где прежде никогда не бывала. И даже не уверена, что помню дорогу, которой пришла. Но мне надо торопиться, потому что мама не знает, что я здесь. Завтра мы уезжаем, и это мой единственный шанс.

Я нашла адрес, нацарапанный на одном из клочков бумаги, в папиной мастерской. Сверившись с ним, я сворачиваю в переулок, такой узкий, что здесь, наверное, и в летний полдень царит полумрак, но сейчас из-за грязной булыжной мостовой и измаранных стен кажется, будто с головокружительной быстротой спускается ночь.

В этом тесном переулке просят милостыню нищие, а бродячие собаки выставляют напоказ свои ребра, похожие на выпуклые полоски. Когда я прохожу мимо сгорбленной женщины в дверях, она хватает меня за юбку, и я вижу, что ее пальцы – просто кости, обтянутые кожей. Я говорю ей, что у меня нет денег, и, хотя это правда, мне не по себе.

Нечистоты источают невыносимую вонь. Я не ожидала, что Гийом живет в подобном месте. Наконец я нахожу нужный дом. Он простирается ввысь по меньшей мере на четыре этажа, а входная дверь настолько прогнила, что от моего прикосновения может рассыпаться в прах. Я опасливо стучу, и у меня возникает ощущение, что за мной наблюдают. Я задираю голову, чувствуя, как чепец врезается во все еще чувствительную рану на затылке. В небе пронзительно кричит чайка. Несколько птиц собрались на крыше, чтобы погалдеть и помахать крыльями. Внезапно из незастекленного окна вылетает камень, попадает прямо в стаю, и та с гвалтом разлетается. Дверь передо мной со скрежетом распахивается, заставая меня врасплох. Из-за нее, щурясь на свету, выглядывает девочка. Она совсем крошка, лет четырех-пяти, не старше. А может, и старше, но вследствие недоедания отстает в росте.

Я с улыбкой здороваюсь.

– Я ищу Гийома Эррара. Ты не знаешь, он здесь?

Девочка таращится на меня во все глаза, у нее перемазанные щечки, из маленького носика течет. Я замечаю, что она держит в руках какой‑то предмет, а именно – маленькое деревянное ведерко с коричневатой зернистой землей.

– Ты знаешь Гийома? – повторяю я.

Малютка задумывается, потом бормочет:

– Он мой брат.

– Ты не знаешь, он здесь? Мне очень нужно с ним поговорить.

Она мотает головенкой.

– Сегодня здесь только я и малыш. Гийом на работе.

У меня падает сердце.

– Вместе со своим дядей?

Она снова мотает головой и шмыгает носом.

– За городом.

Я оглядываюсь по сторонам, точно молодой человек в любой момент может вывернуть из-за угла в переулок и устремиться мне навстречу. У меня нет с собой письма, ведь Гийом не смог бы его прочесть. Я заготовила только адрес фабрики, куда мы направляемся: он записан на клочке бумаги. Надеюсь, Гийом найдет кого‑нибудь, кто поможет его разобрать. Я вспоминаю наш последний разговор, состоявшийся два дня назад на маленькой улочке близ нашего дома. Вспоминаю его слова и всепонимающий взгляд. Я не могу уехать, не сообщив ему, куда мы переселяемся, не дав ему хоть какую‑то надежду.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я.

– Эстель, – отвечает девочка, все шире распахивая карие глазенки, словно никто еще не задавал ей этого вопроса.

– Для чего тебе ведерко с землей, Эстель? Чтобы сажать растения?

– Нет, – говорит та. – Чтобы добавлять в хлеб.

Ее ответ поражает меня. Мне доводилось слышать о том, что люди смешивают муку с опилками, но я и помыслить не могла, что нищета подобралась так близко к порогу Гийома. Я испытываю непреодолимое желание взять малютку на руки и прижать к себе, но лишь приседаю на корточки рядом с ней. Мой порыв явно пугает ее, мне даже кажется, что она вот-вот скроется за дверью.

– Что ж, Эстель, – продолжаю я, – меня зовут Лара. Мне нужно, чтобы ты передала это своему брату. – Я вкладываю клочок бумаги ей в руки, которые по-прежнему крепко держат ведерко. – Вручи эту записку Гийому. И можешь передать кое-что Гийому на словах? Можешь?

Девочка кивает, и я слышу, как у нее урчит в животе.

– Передашь ему, что заходила Лара? Скажи, что мы с Софи завтра уезжаем. Что у нас нет выбора. Наш новый адрес указан в этой бумаге. И мы не знаем, вернемся ли когда‑нибудь. – Я делаю над собой усилие, чтобы голос звучал спокойно. – Поняла, Эстель? Ты мне поможешь?

– Да, – искренне отвечает девочка и оглядывается на расшатанную лестницу в прихожей дома.

Я хочу поблагодарить ее, но она уже спешит со своим ведерком внутрь, стараясь не просыпать ни песчинки.

Le miroir [24]

Версаль

Ортанс

В обычное время я бы и не подумала вставать с постели в столь ранний час, но теперь мне не спится, мысли мои заняты проклятым сватовством, затеянным отцом. Рассвет едва только начинает пробиваться сквозь ставни, и, стараясь не разбудить Пепена, я выскальзываю из-под одеял и подхожу к большому напольному зеркалу, стоящему напротив окна.

Я оценивающе разглядываю девушку, которая смотрит на меня из зазеркалья. У нее на запястье, там, где браслет ночью впился в кожу, красуется отпечаток – вдавленный призрак узора. Девушка поправляет браслет, затем приводит в порядок остальную parure [25]. Миндалевидные peridots [26] в ушах повторяют разрез и цвет ее глаз; кожа под мочками, на которую серьги давили много часов подряд, ноет. Я поправляю белокурый ночной парик, свернувшийся калачиком, точно зверек, на белокурых волосах. Мне едва знакома эта девушка, чистая и незапятнанная, как новая кукла, и иного я бы не хотела.

Я нарочно установила зеркало именно здесь, чтобы всякий раз видеть в нем себя не в позолоченной клетке, а на фоне бескрайнего неба. Днем – с золотой диадемой солнца, ночью – в белом лунном одеянии. С щедрой россыпью звезд, сверкающих, как бриллианты.

Желая снова увидеть это бескрайнее небо, я поворачиваюсь и открываю ставни. На горизонте брезжит рассвет. Вдали виднеется экипаж. Должно быть, он везет компанию господ, возвращающихся во дворец после ночного кутежа в столице. Карета еще далеко, но я уже слышу доносящиеся из нее мужские голоса. Седоки смеются, чертыхаются, затягивают нестройную песенку о юной прелестнице, выставляющей напоказ свои дыньки. Именно такую, как и следовало ожидать в данных обстоятельствах.

Как только экипаж останавливается, лакей распахивает дверцу, и один из седоков вываливается наружу. Лежа на земле, он моргает и озирается с таким бессмысленным видом, что я начинаю сомневаться, не сбилась ли карета с пути и не направлялась ли она в лечебницу для душевнобольных. Мои сомнения быстро рассеиваются, когда из экипажа выходит второй мужчина, который немедленно оскорбляется за своего упавшего друга и задает нерасторопному лакею хорошую трепку. Теперь совершенно очевидно, что это настоящие версальские господа. Парики у них сбились набок, из-под камзолов торчат рубашки, по лицам размазаны остатки косметики.

Я наблюдаю за ними, и меня охватывает странное чувство. Крики мужчин становятся глуше, словно я погрузилась под воду. И, не успев помешать себе, я мысленно возвращаюсь в другое раннее утро, на много лет назад, когда под моим окном остановилась совсем другая повозка. Фургон, груженный старыми тряпками, инструментами, щетками и деревянными ведрами. И чем‑то еще, что я не сразу распознала. Чем‑то похожим на багеты в плетеных корзинах.

Но это были не багеты, а рулоны обоев. Их привезли декораторы, явившиеся по настоянию матушки, чтобы заново отделать наши покои. Из принадлежавшей какому‑то немцу фирмы, к услугам которой уже прибегал батюшка. Почти всё в доме было заранее приготовлено к их прибытию, мебель укутана огромными кусками холстины. Даже матушкина гордость и радость – ее volière, огромная напольная птичья клетка.

Мужчины во дворе, пошатываясь, бредут ко входу в здание, а я отворачиваюсь от окна и чувствую, как к горлу подступает желчь.

Купидон и Психея

Марсель

Софи

Я бережно укладываю тряпичную куклу в дорожную корзину, провожу большим пальцем по сделанным Ларой новым стежкам, крошечным и ровным, будто над ними трудились эльфы. Будто сестра, штопая куклу, уже знала, что все прочие папины принадлежности нам придется оставить. Что это единственная его вещь, которую я смогу забрать с собой…

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. За порогом кто‑то стоит: без сомнения, это тот безмозглый служащий, который вернулся, чтобы выгнать нас на улицу еще до истечения срока, указанного в уведомлении. Я приникаю к окну спальни. Это Гийом. Юноша поправляет манжеты и, как всегда, смущенно сцепляет перед собой пальцы в замок. Он словно запыхался после долгого бега.

Поскольку Лары нет дома – она ушла оплачивать последней монетой какой‑то счет, – открывать направляюсь я. Но прежде, чем успеваю выйти в коридор, снизу доносится мамин голос. Она меня опередила.

Я не могу ни видеть ее со своего места, ни слышать, о чем они говорят. Вижу лишь неловкие движения Гийома, его поникшие плечи. Юноша несколько раз умолкает и поднимает взгляд на окно спальни, вынуждая меня приседать и прятаться. Я отодвигаю щеколду и приоткрываю окно. Слова все равно плохо различимы, но я отчетливо слышу печаль в голосе Гийома, прерываемом лишь натянутыми репликами матери.

Через несколько минут юноша разворачивается и медленно бредет прочь, и я задаюсь вопросом, чтó сказала ему мама. Сообщила ли она, куда и когда мы едем? Навряд ли.

Как только Гийом сворачивает в соседний переулок, на противоположном конце улицы появляется Лара, разминувшаяся с ним на несколько минут. Я спускаюсь вниз.

– Для меня не передавали сообщений? – осведомляется Лара, входя в гостиную. – Или для Софи?

– А должны были? – отвечает мама вопросом на вопрос.

Лара слегка смущается.

– Неважно.

Укладывая в корзину оставшееся белье, мама досадливо восклицает:

– Если ты имела в виду того парня, выбрось его из головы. – В ее тоне, слишком торопливом и напряженном, слышится фальшь. – Если бы хотел прийти – пришел бы. Я тебе тысячу раз говорила, не так ли? Мужчинам доверять нельзя.

Я собираюсь открыть рот, чтобы опровергнуть ее и рассказать Ларе, чтó только что произошло, но мама бросает на меня такой взгляд, что слова сами собой застревают у меня в горле. Я решаю, что обо всем поведаю сестре позже, когда мы останемся наедине.

Стараясь не встречаться взглядом с Ларой, мама жестом велит ей взяться за другую ручку корзины и помочь донести ее до двери.

Вид из окна

Лара

Это последняя ночь перед нашим отъездом на север, и сон никак не идет. Странно, ведь после того несчастного случая мне всякую минуту хотелось закрыть глаза – не только для того, чтобы попытаться избавиться от ужасных воспоминаний, но и чтобы заглушить боль в голове. Однако сегодня что‑то изменилось, и я не могу не вглядываться в темноту нашей спальни, ибо знаю: это в последний раз.

Так проходит час. Стараясь не потревожить чуткий сон Софи, я осторожно высвобождаюсь из ее объятий, выскальзываю из постели и устраиваюсь на подоконнике. Всё то время, что мне знаком вид из этого окна, он постоянно меняется. Днем на ведущих к гавани улицах цвета охры кипит жизнь. На набережной царит суета, причаливают и отчаливают корабли, в море, которое простирается дальше, маячат вереницы рыбацких лодок. По ночам в раме окна блистают прекрасные, трепещущие звезды, а далекое море вторит их мерцанию лунными бликами. Но сегодня перед моим взором расстилается лишь расползающаяся, всепоглощающая тьма. Безликий город, невидимая вода. И беззвездное небо, если не считать жалкого серпа желтоватой луны.

Я молюсь, чтобы Гийом нашел кого‑нибудь, кто прочитает ему мой адрес, а может, даже по его просьбе напишет на фабрику от его имени. Мне следовало бы оставить немного денег, чтобы оплатить труд этого человека. Впрочем, откуда у меня деньги? Ведь Эстель, должно быть, передала Гийому мое сообщение? Я надеялась, что он уже приходил к нам, чтобы переговорить с мамой и попросить у нее…

Я думаю о Софи, которая на протяжении двух недель после гибели папы пыталась заглушить боль, преследуя ее, как лиса кролика под землей, лишь для того, чтобы та нашла иной способ прорваться. Горе замаскировалось под гнев. Я думаю обо всем, чего она не знает, и задаюсь вопросом, в силах ли еще чем‑нибудь помочь ей. Я перевожу взгляд с окна на присланный тетушкой образец обоев, который лежит рядом со мной на подоконнике. И отмечаю, насколько насыщеннее выглядит сейчас красный цвет. Он очень ярок, несмотря на почти полное отсутствие освещения. Я точно впервые вижу изображенную сценку. И внезапно на меня находит сокрушительное, одуряющее прозрение, подобное ледяному прикосновению лезвия к затылку: я осознаю, что и впрямь вижу ее впервые. Ведь в этой сценке кое-что изменилось.

Я оглядываюсь и смотрю на безликий полуночный ландшафт за окном, на тонкий лунный серп. Подношу квадратный образец обоев к глазам. На нем по-прежнему изображена молодая женщина в своей комнате, но, хотя раньше мне представлялось, что она сидит перед картиной, теперь я ясно вижу, что женщина расположилась на подоконнике у окна, обрамляющего такую же непроглядную ночь с тончайшим полумесяцем. Сперва мне кажется, что это, видимо, какой‑то обман зрения, остаточное изображение вида из настоящего окна, запечатлевшееся в моем сознании, его эхо, перенесенное моим взглядом на бумагу у меня в руках. Но это не так.

Хотя женщина повернута спиной к зрителю, у нее такие же светлые волосы, как и у меня, и одета она в невероятно знакомое платье. Не удержавшись, я шепчу это вслух: «Она выглядит в точности как я».

Часть II

Туман

Жуи-ан-Жуван

Софи

Впереди, на перекрестке, из земли торчит резной каменный столб, напоминающий надгробие.

– «До Жуи-ан-Жуван одно лье», – читает на нем Лара. – Мы почти приехали, мама, – добавляет она и отворачивается.

Я придвигаюсь к сестре, и ее рука нащупывает мою. Она тоже заметила щемящее сходство этого каменного столба с одним из дорожных указателей папиной работы. Мне вспоминается заброшенная отцовская мастерская, которая сейчас в сотнях миль отсюда, и все мое тело словно наливается свинцом.

Вскоре после того как наш фургон сворачивает у указателя, температура резко падает, и простирающаяся перед нами дорога полностью скрывается в тумане.

– Это из-за реки, – поясняет возница. – Она протекает рядом с фабрикой. Жуи известен своими туманами.

Я вспоминаю южные морские туманы, заволакивавшие побережье белой пеленой. Этот туман другой: такой густой, что чудится, будто облакам надоело небо и они решили навсегда остаться на земле. Дрожа, я плотнее закутываюсь в тонкую шаль.

Фургон с грохотом катится вперед, и я начинаю догадываться, что мы, должно быть, уже въехали в Жуи, хотя и не видим ничего, кроме изредка мелькающих зданий, выстроившихся вдоль улицы. Они то появляются, то исчезают, словно проступая сквозь взболтанное молоко. Здесь – замкóвый камень, там – дверь или ступени крыльца, истертые незнакомыми ногами.

Возница останавливает фургон, и перед нами возникают огромные чугунные ворота. Я в жизни не видывала ничего прекраснее этого гигантского, искусно сработанного сооружения, оформляющего въезд. Створки ворот со скрежетом распахиваются. Туман окутывает людей, которые привели их в движение, однако не скрывает декор, украшающий ворота. Это позолоченные инициалы: «В. О.» на одной створке, «Ж. О.» – на другой.

Мы выезжаем на обширное открытое пространство, по-видимому фабричный двор. Туман здесь прозрачнее, на земле, вокруг фургона, различимы следы колес, расходящиеся во всех направлениях. Слева виднеется поросший травой участок, неподалеку от него – изгиб аллеи.

Я прослеживаю аллею взглядом до самого конца и вижу там какой‑то дом. Хотя я не могу как следует разглядеть его, без всякий сомнений, он огромен. Больше самых больших зданий в Марселе. В сущности, это и не дом вовсе, а гигантский замок, белый и гладкий, точно ледяной.

Когда мы проезжаем мимо него, я различаю высокие, изящные ставни на окнах фасада и люкарны на черепичной крыше, сверкающие, словно драгоценные камни. В центре здания, за балюстрадой крыльца, к которому с двух сторон ведут полукруглые каменные лестницы, виднеется ряд двойных дверей с люнетами наверху. И, как ни странно, у этого строго симметричного сооружения всего одна увенчанная куполом башня, которая пристроена с правого угла и придает зданию неустойчивый, непрочный вид.

Должно быть, здесь и обитают Оберсты со всем их показным великолепием, думаю я, и меня саму изумляет отвращение, которое вызывает во мне эта мысль.

Миновав фабричный двор, фургон замедляет ход перед рядом небольших каменных домиков, серых и приземистых – примерно в четверть высоты нашего марсельского жилища. Рядом с самым дальним стоит какая‑то женщина и неистово машет нам рукой.

– Сестрица! Девочки! Как же вы подросли!

Эта женщина выглядит точь-в‑точь как моя мать, но притом совсем на нее не похожа. Ее облику присуща мягкость, тогда как маминому – жесткость, там, где у мамы прямые линии и углы, у нее – плавные изгибы. Я сразу узнаю ее.

– Тетушка Бертэ! – восклицает Лара, спрыгивая с фургона.

Тетушка без промедления крепко обнимает нас обеих.

– Лара, какая ты красавица, прямо барышня стала! А София, бог ты мой, уже вдвое выше меня!

Пока возница выгружает наши вещи, мы вслед за тетушкой проходим по коротенькой, в несколько шагов, дорожке в дом и оказываемся почти в такой же гостиной, как у нас в Марселе, только намного теснее. Здесь есть очаг, несколько видавших виды стульев и стол. Потолок пересекают толстые балки, идущие в направлении крошечного дворика позади дома. К двум смежным спальням под крышей, одна из которых выходит окнами на улицу, а другая – во двор, ведет низкая, скрипучая деревянная лестница. Вот и весь дом. Я снова начинаю дрожать: здесь очень холодно.

Мама проводит пальцем по тонкому слою пыли, покрывающему все поверхности в гостиной, и равнодушно изучает результат обследования.

– Сюда около месяца никто не заглядывал, – объясняет тетушка Бертэ. – Но я уверена, что ты быстро приведешь дом в порядок. Жаль только, я не смогу остаться и помочь тебе, ведь молодой господин скоро вернется с фабрики, надо будет подавать ему ужин.

– Это сын мсье Обе… – начинает Лара.

– Да, сын мсье, – не дав ей закончить, отвечает тетушка Бертэ. – Очаровательный юноша.

– Он работает по воскресеньям? – спрашиваю я.

– Да. Учитывая все обстоятельства, он предпочитает всё время занимать себя работой. – Тетушка бросает рассеянный взгляд в окно. – Так или иначе, почему бы вам не поужинать в замке? Полагаю, вы видели его по пути сюда?

– Вы имеете в виду тот огромный дворец?

Тетушка Бертэ смеется.

– Не преувеличивай, София. – Она снова устремляет взгляд вдаль. – Что ж, тогда увидимся позже. Зайдете с черного хода, свернете направо, и мы поужинаем у меня в комнате. О, если вы хотите развести огонь, то дрова на заднем дворе.

Помахав нам на прощание, тетушка Бертэ удаляется. После ее ухода мама начинает сновать между домом и кучей наших вещей, сложенных у дороги.

– Пора приниматься за работу. Лара, помоги мне, а потом мы сможем прибраться. София, сходи и проверь, что нужно сделать наверху. И возьми с собой вот это…

Я затаскиваю корзину, врученную мне мамой, наверх по деревянной лестнице и втискиваюсь в узкий дверной проем спальни, задевая косяки локтями. А когда открываю крышку, у меня перехватывает горло. Первое, что попадается мне на глаза, – тряпичная кукла, лежащая поверх белья. Я вытаскиваю ее и, одновременно замечая, как здесь душно, делаю несколько шагов к окну, чтобы распахнуть его, будто кукле нужен воздух.

Старинная щеколда легко отодвигается, но, когда я пытаюсь открыть створку, та не поддается, и я с силой толкаю раму. Кукла выпадает у меня из рук, скатывается по черепице и, соскользнув с края крыши, с глухим стуком приземляется.

– Нет! – вскрикиваю я, бросаюсь вниз по лестнице, распахиваю входную дверь и застываю на пороге.

Передо мной стоит какой‑то юноша, протягивающий мне куклу. Он держит ее так бережно, словно она живая. Незнакомец примерно моего роста, по возрасту, вероятно, чуть старше меня, у него необыкновенные прозрачно-голубые глаза, полные губы, прямой рот, занимающий на лице ровно столько места, сколько нужно, и едва заметная ямочка на подбородке. Его блестящие пряди наводят на мысль о том, что, вероятно, в начале дня их причесали и припудрили, но они уже успели растрепаться и на макушке образовалась непослушная копна белокурых, точнее медовых, волос.

Однако поразительную привлекательность его внешности придает прежде всего выражение лица, в котором сквозит затаенная печаль, мгновенно мною подмеченная. Это все равно что поднять с земли упавшее яблоко и заглянуть сквозь его кожуру и мякоть в самую сердцевину, добравшись взглядом до темных косточек.

Вдруг до меня доходит, как много секунд минуло с тех пор, как я открыла дверь: похоже, у меня пропал дар речи. Я пытаюсь растянуть щеки в некоем подобии улыбки, но они будто застыли. На лице юноши появляется странное выражение, точно я его забавляю, но он стесняется это показать.

– Здравствуй, – говорит он. – Это твое?

Теперь кукла в его руках выглядит жалкой детской игрушкой.

– Ну… – лепечу я. – Это? Кажется, да.

Юноша смущенно улыбается, и сердце начинает биться у меня в горле, как сверчок. Он передает мне куклу, я быстро хватаю ее и прячу под фартук.

– О, простите… – Я сглатываю. – Спасибо.

– Я видел, как она упала, – объясняет юноша.

Повисает неловкая пауза. Я задаюсь вопросом, что вообще привело его сюда, и наконец соображаю, что мне следует представиться.

– Я Софи! – выпаливаю я чересчур громко, точно чихая. – Софи Тибо.

– Рад с тобой познакомиться, Софи Тибо. Меня зовут Жозеф.

Юноша отвешивает легкий поклон, и я гадаю, не ждет ли он, чтобы я сделала реверанс; но мне ясно, что если я его сделаю, то лишь потеряю равновесие и буду выглядеть еще глупее.

– Ты не здешняя, – замечает Жозеф.

– Мы приехали сегодня днем.

– Мы? – переспрашивает он с таким удивлением, словно я должна была прибыть одна.

– Мои мать, сестра и я. Мы из Марселя.

Светлые глаза Жозефа скользят по моей коже и останавливаются на всклокоченных волосах, выбившихся из-под чепца, как набивка из рваной перины. Я снова заправляю их под чепец.

– Завтра я приступаю к работе в красильне, – сообщаю я, разглядывая его одежду. Судя по скромному, поношенному виду, это рабочая одежда, однако ее отличают безупречный покрой и качество. – Вы тоже тут работаете?

– Да.

– В красильне?

– В печатне, – отвечает юноша, и я стараюсь не выдать своего разочарования. – И если твою сестру зовут Лара, то утром я должен буду показать ей, как все устроено.

Я делаю еще одну попытку улыбнуться.

– Я передам Ларе.

– Что передашь? – раздается голос моей сестры, и выражение лица Жозефа меняется. Уставившись на нее во все глаза, он даже приоткрывает губы.

– Здравствуйте, – говорит Лара, подходя к двери.

Жозеф не отвечает. Он будто онемел. Кто‑то невидимый вонзает в мою грудь огромный шип.

– Лара, это Жозеф. Он с нетерпением ждет возможности показать тебе завтра, как все устроено, – не в силах смягчить резкость тона, сообщаю я.

Сестра отряхивает фартук и рассеянно заправляет за ухо выбившуюся прядь белокурых волос.

– О, благодарю. Вы так любезны.

Тут с заднего двора доносится мамин голос.

– Извините… Жозеф, – говорит Лара, – нам пора. Спасибо, что заглянули. До завтра.

– Да… – ошеломленно лепечет юноша. – Да, до встречи.

Он проводит рукой по волосам и удаляется, даже не взглянув на меня.

Мифы и легенды

Софи

К тому времени, как мама, Лара и я, закутавшись в шали, отправляемся в замок, на землю опускается мгла. Смешиваясь с туманом, она окутывает нас, плотная, как шерстяное покрывало, холодная, как стекло.

Выйдя из дома, мы стараемся держаться дороги, которой привез нас фургон, но в густом тумане видим всего на несколько шагов вперед. Наконец, показывается подъездная аллея замка, и мы спешим по ней меж двух рядов тополей, которые выстроились, словно часовые, внимательно наблюдающие за нашим продвижением.

Туман постепенно редеет; замок вырастает на нашем пути так внезапно, что у меня перехватывает дыхание. И вот перед нами – огромное белесое сооружение; с резных фронтонов над каждым из огромных окон на нас вопрошающе взирают каменные лица, единственная башня устремлена в черное небо. Она намного выше, чем казалось из фургона, – настолько, что оттуда, наверное, виден сам Версаль.

– Боже, какое прекрасное место, – вздыхает Лара, и я удивляюсь тому, что она ослеплена чудовищным великолепием замка: ведь где‑то в сточных канавах умирают люди!

– Сюда, – говорит мама, и мы сворачиваем на гравийную дорожку, которая, сужаясь, приводит нас к куда более скромной и простой двери, где уже ждет тетушка Бертэ. Она приветствует нас с той же теплотой, что и раньше, но, когда мы переступаем порог и заходим внутрь, атмосфера меняется. Она кажется тяжелой, гнетущей и беспокойной, словно что‑то преждевременно сломалось. Кроме того, здесь очень тихо, будто в мрачном погребе, хотя из писем тетушки известно, что у Оберстов полно прислуги.

И холодно здесь совсем как в погребе: промозгло, прямо как на улице. Каменная лестница, ведущая в полуподвальный этаж, подобна входу в подземный мир. Стены внизу намного толще, из главного коридора разветвляются пустынные, узкие, как норы, лестницы и проходы, петляющие в разные стороны. Полуподвальный этаж полностью, если не считать людской, занят рабочими помещениями. Интересно было бы знать: остальная часть замка столь же причудливо своеобразна?

Тетушкина комната, хотя и расположена ниже уровня земли, оказывается больше, чем весь наш дом. У стены стоит кровать, напротив, под высоким окном, – небольшой стол, накрытый для ужина. На нем выставлены вино, нарезанный багет, сыр и скромные мясные закуски; при виде этого великолепия у нас с Ларой начинает урчать в животах. Пожалуй, столько мы съели за всю прошедшую неделю.

– Угощайтесь, девочки, – приглашает тетушка Бертэ. – Ну, давайте же.

Я беру ломоть хлеба и впиваюсь в него зубами.

– Очень любезно со стороны Оберстов поделиться с вами своим хлебом, тетушка, – замечает Лара перед тем, как откусить новый кусок.

– Ах, это вовсе не хлеб Оберстов, – отвечает тетушка. – У них другой. Более белый и пышный. Я как‑то раз пробовала – это все равно что лакомиться облаком.

Я с трудом сглатываю. Что там давеча рассказывала сестра? Будто где‑то детям приходится смешивать тесто с землей. Хорошую муку всегда приберегают для тех, у кого есть деньги на ее приобретение, а большинство населения вынуждено довольствоваться тем, что остается после засухи и града. Заплесневелым, пересохшим зерном, которое даже птицы не клюют.

– Итак, я слыхала, что вы, барышни, познакомились с молодым хозяином? – спрашивает тетушка Бертэ. – Разве не мило с его стороны было прийти и представиться?

– С хозяином? – переспрашивает Лара. – Нет, мы с мсье Оберстом еще не знакомы.

– Я имею в виду молодого господина. Мсье Жозефа.

Я хлопаю ладонями по столу, так что приборы громко звякают.

– Жозефа? Вы хотите сказать, что юноша, явившийся к нам в дом, – сын хозяина? И что он живет здесь?

– Вот именно. Когда я сообщила ему, что сегодня прибудут мои родственницы, он преисполнился решимости заглянуть к вам, чтобы познакомиться. Все эти годы я при каждом удобном случае старалась приголубить и приласкать его… – Тетушка умолкает. – Бедняжка. Нелегко ему пришлось.

– «Нелегко ему пришлось»! – фыркаю я при мысли об огромном здании, высящемся у нас над головами, о чудесном хлебе, который едят Оберсты. – Уж конечно, легче, чем большинству.

– Оберсты – не аристократы, Софи, – возражает тетушка. – Мсье Вильгельм – фабрикант.

– Однако они живут в роскоши! Едят вкусный хлеб, тетушка, вы сами сказали!

– Да, но…

– Никто не волен выбирать себе происхождение, Софи, – мягко увещевает меня Лара. – Важно, как люди пользуются своими привилегиями, как они себя ведут. Неправильно стричь всех под одну гребенку.

– Если только они не…

– Девочки, девочки! – перебивает нас тетушка Бертэ. – Давайте наслаждаться ужином. Столько времени утекло с тех пор, как мы виделись в последний раз! Поговорим о чем‑нибудь другом.

Однако никто не предлагает подходящую тему для беседы, и тетушка продолжает:

– Расскажу-ка я вам про фабрику, а?

– Давно ли вы… – начинает Лара.

– Твоя тетушка работает здесь уже около двадцати лет, – вступает в разговор мама. – Верно, сестра?

Тетушка Бертэ кивает.

– Я поступила на службу к мсье Вильгельму сразу после того, как он женился на мадам Жюстине. В тот же год, когда поженились король с королевой.

– Она тоже австрийка? – любопытствую я.

– О, мсье не австриец, – отвечает тетушка. – Он из Германии. А мадам из Англии.

– Из Англии? – изумляется Лара, будто это какая‑то экзотическая страна. – А как они познакомились?

– Это замечательная история, – рассказывает тетушка. – Однажды мсье Вильгельм явился на званый вечер в Мезон-де-Пёплье, замок своего друга мсье Гюйо. Был вечер дня летнего солнцестояния, и он оказался в саду один. И тут… перед ним возникла она!

– Тоже гостья? – спрашивает Лара.

– Да нет же! Мадам Жюстина была у Гюйо в гувернантках. Она потихоньку пробиралась в библиотеку за книжками для детей и пошла через сад в надежде, что гости ее не заметят. Ну вот, и мсье влюбился в нее с первого взгляда: он часто говаривал, что мадам в тот вечер выглядела как богиня. А надо сказать, что мсье Вильгельм, к величайшему сожалению, никогда не мог похвастаться тем, что называется привлекательной внешностью. – Тетушка одним глотком допивает свое вино, словно стремясь утолить неизбывную жажду. – В общем, как только мсье нашел эту землю – дома и фабрики тогда еще не существовало, – он пригласил сюда мадам, чтобы показать ей эти места. Он хотел попросить ее руки, но нечаянно встал не на одно колено, а на оба, и испачкал чулки. Но мадам Жюстина рассмеялась и тоже опустилась на колени рядом с ним. Они поженились, и мсье в качестве свадебного подарка построил для нее этот самый дом – точную копию замка, где они познакомились, вплоть до башни. Когда мадам Жюстина была гувернанткой в семье мсье Гюйо, она жила в комнате, находившейся в башне.

Тетушка Бертэ наконец умолкает, чтобы перевести дух, а Лара мечтательно смотрит на нее.

– Вот почему там особенные обои, – продолжает тетушка. – Они должны были символизировать брачный союз Оберстов, для чего на них перенесли бумаги, которые мадам использовала при обучении детей Гюйо: страницы книг, прописи и прочее, соединив их с узорами набивных ситцев мсье. Видите ли, в то время мсье Вильгельм продавал только ткани. Он начал производить обои в честь мадам Жюстины. И даже въездные ворота украсил ее монограммой. У них действительно была редкая любовь.

– Как романтично, – шепчет Лара, и ее светлые ресницы трепещут в свете свечей. Без сомнения, она думает о Гийоме, и я ощущаю бремя вины из-за того, что позабыла рассказать ей о его приходе к нам за день до нашего отъезда из Марселя.

– Да, – соглашается тетушка Бертэ, и на ее лицо набегает тень. – Имейте в виду, у мсье Вильгельма, бесспорно, есть свои причуды.

– О чем это вы? – спрашиваю я.

– О, ну, я просто имела в виду… что, во‑первых, он охотник до мрачных каламбуров и рифм. – Тетушка хихикает. – Например, если он беседует с англичанином, то непременно сообщит ему: «Я занимаюсь красильным делом». Мсье, разумеется, имеет в виду обои, а его принимают за гробовщика! [27] – Она от души смеется и обмахивает лицо салфеткой. – О да, мсье любит хороший каламбур. Вернее, любил. Конечно, он совсем другой с тех пор, как его жена… – Тетушка осекается. – Но мсье Вильгельм – хороший хозяин.

– И, без сомнения, удачливый фабрикант, – подхватывает мама. – А как же иначе, если у него такое большое предприятие.

– У Оберстов есть еще дети, тетушка? – любопытствует Лара.

– Нет, – отвечает та. – Только мсье Жозеф.

– А что представляет собой ваша хозяйка? – продолжает моя сестра. – Мадам Жюстина.

Тетушка Бертэ опускает глаза и смотрит на свои колени, некоторое время колеблясь, прежде чем ответить.

– Она замечательная, – отвечает она наконец. – Добрая, жизнерадостная. Улыбчивая и веселая. Мадам вечно придумывала для маленького Жозефа игры, изобретала новые способы учить уроки. Например, разучивала с ним английские народные песенки или устраивала «зимние пикники» под обеденным столом, как она их называла. Да что там, для нее было в порядке вещей скатиться вместе с сыном по перилам лестницы! С мадам никогда не бывало скучно.

– А сейчас? – спрашиваю я.

– С прискорбием вынуждена сообщить, что несколько лет назад ее постигла внезапная кончина. Думаю, мы вряд ли когда‑нибудь узнаем, что именно с ней случилось. С тех пор мсье другой человек. Молодому господину в то время, кажется, было одиннадцать лет. Бедняжка, лишиться матери – это большое горе… – Тетушка замолкает и сконфуженно улыбается, словно жалея о сказанном.

– Как грустно, – бормочет Лара, а я пытаюсь проглотить комок в горле, в этот момент снова замечая, какая зловещая тишина царит вокруг, будто весь замок затаил дыхание.

С улицы слышится завывание ветра, подобное зову не нашедшей покоя души.

Колокол

Софи

Наша первая ночь на новом месте ужасна. В спальне промозглый холод, и мы с сестрой спим, прижавшись друг к другу еще теснее, чем обычно, на тонком соломенным матрасе, бугристом и вдобавок сыром.

Эта комната намного темнее, чем наша спальня в Марселе; и пока я мерзну, обнявшись с Ларой, из сумрака проступают самые мрачные предчувствия. Я понимаю, что боюсь идти завтра в красильню. Мне известно, что эта работа тяжелее той, которую я выполняла раньше, а еще меня беспокоит, что подумают о нас, дочерях каменщика, обученных грамоте и говорящих с южным акцентом, другие работницы.

Я приказываю себе не забивать этим голову и немедленно засыпать, потому что нам рано вставать. Но всякий раз, когда я закрываю глаза, передо мной в привычной последовательности проносятся всё те же страшные сцены: грохочущий фургон, барахтающиеся лошади за удушающей завесой пыли, изуродованное тело отца, вытащенное из пруда, и вода, стекающая с него жуткими красными струями. А если я и пытаюсь обратиться мыслями к чему‑то другому, то на ум мне, не знаю почему, приходит лишь история, рассказанная тетушкой за ужином. О матери Жозефа Оберста, которая погибла, когда он был ребенком. И, кажется, мне не по силам выбросить это из головы.

Рано или поздно я, видимо, задремываю, потому что, вздрогнув, просыпаюсь от удара колокола. Спальня по-прежнему погружена в густую, как деготь, тьму. До рассвета еще далеко.

– Думаю, это сигнал для работников к пробуждению, – бормочет сестра. – Пора вставать и умываться.

Она высовывает ногу из постели, чтобы проверить температуру в комнате, вздрагивает и быстро прячет ее обратно. Затем, собравшись с духом, хватает кофту, натягивает ее на себя и спускается по лестнице.

Она возвращается с кувшином воды и выливает его содержимое в стоящий на подоконнике таз для умывания. Когда вода успокаивается, на поверхность всплывают льдинки.

Я выбираюсь из постели, прихватив с собой одеяло, и, с подозрением косясь на воду, говорю:

– Сначала ты.

Сестра закусывает губу, берет полотенце и опускает его в таз.

– О! – восклицает она, отжимая его с неподдельным изумлением на лице. – Вода такая приятная и теплая!

Я придвигаюсь ближе.

– Теплая? Как так?

– Попробуй.

– Я тебе не верю.

– Она теплая!

Я хмурюсь и делаю еще один шаг вперед.

– Сама посмотри.

Я опасливо высовываю из-под одеяла кисть руки, в это мгновение полотенце летит в меня и шлепается мне на тыльную сторону ладони.

Я взвизгиваю и стряхиваю его. Как я и подозревала, вода ледяная.

– Лгунья! – Вопреки всему я смеюсь. Лара тоже хохочет.

– Прости за этот подлый обман. Но у тебя было такое лицо! – Она заканчивает умываться и поворачивается ко мне. – Я рада, что мы тут вместе, Фи, – говорит она. – Рада, что мне не пришлось ехать одной.

– Я тоже.

– Не волнуйся о том, как все пройдет сегодня. Все будет хорошо. Вот, возьми… – Сестра протягивает мне полотенце, я обращаю к ней лицо, закрываю глаза, и она протирает мне щеки теплой тканью, нагретой прикосновениями к ее собственной коже и смягчающей жжение ледяной воды.

Одевшись и заколов волосы, мы спускаемся к матери, чтобы разделить с ней оставшийся после ужина хлеб, который отдала нам тетушка Бертэ. Вскоре вновь раздается удар колокола.

– Идемте, – велит мама. – Пора на работу.

Она открывает входную дверь, и мне чудится, что за ней окажется Жозеф Оберст, но путь свободен. Мысль о юноше с моей куклой в руках пробуждает воспоминания о вчерашнем ужине, о таинственном безмолвии замка и о печальном рассказе моей тетушки про мальчика, оставшегося без матери.

Когда мы выходим на дорогу, ведущую к фабрике, я бросаю взгляд на замок на холме. Одинокая башня, прямая, как пика, возвышается в предрассветных сумерках, ее единственное окно подобно вытаращенному глазу. Вот только я не могу понять, куда смотрит этот глаз: то ли на меня, то ли внутрь, поглощенный тем, что происходит в башне.

Луг

Лара

Когда мы пересекаем замковый двор, я замечаю на выступающей из-под свеса крыши колокол: он висит на балке меж двух деревянных стоек, а когда издает звук, его металлическая поверхность поблескивает в лучах утреннего солнца, и чудится, будто он подвешен слишком ненадежно и вот-вот упадет.

Направляясь к фабрике, мы минуем старинный каменный мост, перекинутый через реку, и обширный луговой участок, примыкающий к замковому двору. Туман рассеялся, и видно, как кипит работа. Люди толкают по дорожкам тачки, кто‑то несет молотки и ведра, наполненные заостренными колышками, другие, сойдясь парами, тащат громоздкие рулоны пестрой бумаги. Эти рулоны разворачивают, встряхивая бумагу с легким хлопкóм, и при помощи колышков, загнанных в землю молотками, закрепляют ее на траве. Рядом с фабричными зданиями, к которым мы приближаемся, бумагой покрыта уже почти вся трава, и зелень уступает место разноцветью.

Именно здесь, между раскатанными по траве рулонами, я замечаю его. Еще секунду назад никакого Жозефа не было – и вдруг он возникает средь развевающихся полос обоев, словно по мановению руки фокусника.

Юноша машет рукой и окликает меня:

– Лара!

Я иду к нему, посматривая на плоские цветные ленты, пришпиленные к земле: под ними гуляет пронизывающий ветер, заставляя их трепыхаться.

– Их раскладывают тут, чтобы краски немного поблекли, – объясняет Жозеф, не опуская глаз. – Вымачивание в чанах с краской – процесс довольно интенсивный. Обоям нужно полежать на свежем воздухе, чтобы снова посветлеть.

Мне кажется, я попала внутрь гигантской коллекции бабочек с расправленными яркими крылышками, которых накололи на булавки и поместили в коробки, чтобы они не могли улететь. Моя собственная голова внезапно кажется мне невесомой, будто в любое мгновение может воспарить к облакам, словно подхваченный ветром клочок бумаги.

В эту секунду ветер дергает мой чепец, и несколько шпилек падают на землю.

– Идем, – говорит Жозеф, наклоняясь за шпильками. – Я покажу тебе, чтó нужно делать.

Работа на фабрике

Софи

Этим утром мсье Жозеф снова в рабочем одеянии, хотя и сшитом из дорогой ткани. Волосы у него зачесаны назад, он улыбается, играя ямочками на щеках. Должно быть, легко вот так улыбаться, когда живешь в большущем замке с жарко натопленными каминами и ломящимися от съестного погребами. И все же, несмотря на эти мысли, я не могу отрицать, что при виде Жозефа настроение у меня немного поднимается.

– Мадам Кольбер покажет вам, что нужно делать сегодня утром, мадам Тибо, – сообщает Жозеф маме, кивая на женщину, стоящую чуть поодаль, – худую, осунувшуюся, сутулую старуху, не выказывающую своим видом ни враждебности, ни дружелюбия. Ее руки усеяны яркими изумрудными крапинками: это следы красочных пигментов. Я ощущаю укол стыда. Этой женщине не меньше шестидесяти. А я‑то беспокоилась, что эта работа будет для меня слишком тяжела. Но ведь мастерица трудится здесь по сию пору, ежедневно надрываясь в красильне.

Старуха кивает, и мама, сдержанно улыбнувшись нам, уходит с ней.

– А теперь, если можно, я хотел бы показать вам фабрику, – говорит Жозеф. Сначала мне кажется, что он обращается только к Ларе, но он добавляет: – Вам обеим. Таким образом вы сможете ближе познакомиться с этим местом и чуть больше узнать о процессе изготовления обоев.

Мы направляемся к скоплению зданий, в которых располагается фабрика, минуем тележный сарай, склады инструментов и древесины, тканей и других материалов, после чего дорога разветвляется у большого каменного здания. Его двери распахнуты, и на нас летят едкие клубы дыма.

Внутри одна из работниц, прижимая к носу платок, разводит огонь под двумя громадными медными чанами. Когда женщина отходит от чанов и опускает платок, я понимаю, что, хотя она старше меня всего лишь двадцатью годами, не более, волосы, которые выбиваются у нее из-под чепца, белые, как мел, а руки ниже локтя испещрены розовыми и коричневыми шрамами.

– Это прачечная, – поясняет Жозеф. – Здесь кипятят полотно, из которого производится бумага. В этих чанах – щелок. Если вам когда‑нибудь понадобится зайти туда, не приближайтесь к ним. Это вещество опасно: попав на кожу, оно разъедает ее.

Работница прачечной замечает нас и спускает закатанные рукава, пытаясь спрятать руки. Она тоже зарабатывает на жизнь благодаря изделиям, которые покупают люди, никогда не задумывающиеся о их подлинной стоимости.

Затем мы останавливаемся у гораздо более внушительного строения. Жозеф объясняет, что это papeterie [28], где из смеси древесной массы, тряпья и волокон хлопка изготавливают саму бумагу. Двери этого здания тоже распахнуты, за ними ведется бурная деятельность. Одни работники крутят рукоятки больших, громоздких машин или возятся у дымящихся баков, другие разливают по емкостям разного размера какой‑то густой сероватый суп. Наружу ползет затхлый растительный запах размокшей бумаги.

Из papeterie мы направляемся в сопоставимую по размерам красильню, заставленную длиннющими низкими столами, залитыми и забрызганными красками всех мыслимых цветов. Остальную часть помещения занимают ряды огромных красильных чанов в виде ванн, с краев которых, точно мокрые шкуры, свисают сырые бумажные полосы.

– Ты будешь работать здесь, Софи, – говорит Жозеф. – Помогать с пигментами, красками и грунтовкой. Мы готовим новые листы бумаги, окрашивая их в белый цвет. Некоторые краски, применяемые при печати, изначально представляют собой порошкообразные пигменты, которые смешивают с водой или маслами. Другие краски получают из растений. Для красных оттенков используются корни марены, для синих – листья индиго. Некоторые из этих оттенков можно получить, добавив в них известь и различные химикаты. Потом краски закрепляют протравами, иначе узор испортится.

– Испортится?

– Посветлеет или потускнеет. Размажется по обоям и изменит их внешний вид.

Я озираюсь. Слева и справа от меня работники таскают полные ведра воды, порошков и солей, наполняют гигантские красильные чаны кипящими жидкостями всех цветов радуги и размешивают их толстыми веслами. Возле одного из таких чанов я замечаю маму: мадам Кольбер, направляя ее руку с ведром, показывает, сколько жидкости необходимо налить. Их окружают сетки с пучками растений, подготовленные для замачивания.

– Идемте, – Жозеф увлекает нас за собой, – я покажу вам печатню.

Здание печатни, расположенное в самом центре предприятия, – крупнейшее из фабричных строений. В нем так много окон, что его вполне можно было сделать из одного лишь стекла. Весь нижний этаж занимают длинные столы, за которыми одновременно могут разместиться тридцать человек. Над этими столами на цепях подвешены квадратные деревянные плашки, а под ними разложены бумажные полосы.

– Вот здесь, – говорит Жозеф, поворачиваясь к моей сестре, – ты и будешь работать.

На конце каждого стола стоит деревянный горшок, по стенкам которого стекают капли яркой жидкости. Работник наливает синий краситель на плоскую губку, лежащую в неглубоком лотке, а его напарник в это время опускает вниз деревянную плашку, висящую на цепи. Он прижимает плашку к губке, которая сочится густой синей краской, затем подтягивает ее к бумаге и переносит краску на поверхность. Это действие повторяется, и наконец я замечаю, что прежде чистая бумажная лента начинает пестреть синими пятнами.

– Как же им удается ровно наносить узор? – озадаченно спрашивает Лара.

– В каждом из углов деревянной плашки есть металлический штифт, – говорит Жозеф. – При совмещении четырех точек изображение выравнивается, и испортить его практически невозможно.

Он ведет нас по широкой лестнице в комнату, расположенную этажом выше: здесь длинные рабочие столы придвинуты вплотную к огромным окнам, что позволяет пользоваться всеми выгодами естественного освещения.

– Здесь работают рисовальщики и рисовальщицы, – объясняет Жозеф. – У каждого из них в подчинении отдельный стол. Они рисуют узоры на обойной бумаге. Затем резчики вырезают эти узоры на деревянных плашках, которые, как вы уже видели, покрывают краской и отпечатывают на обоях.

За каждым из столов трудится небольшая армия. Перед работниками разложены стопки листов пергамента и грифели, а также наборы инструментов всех форм и размеров с деревянными рукоятками. Витающий здесь запах, вид пергаментов и инструментов, звуки, издаваемые резчиками, удары молотков по ручкам резцов – все это так привычно и в то же время так неожиданно, что я, пораженная зрелищем, замираю. Даже кожаные фартуки работников точно такие, как был у папы. Лара тихонько вкладывает свою руку в мою ладонь.

– Пока что твоей задачей будет приносить плашки, бумагу и прочее, – говорит ей Жозеф. – Проверять, хорошо ли заточены инструменты. Я покажу тебе, где находится точильный камень. – Он поворачивается к Ларе. – Уверен, ты быстро продвинешься и избавишься от этой черновой работы. Я видел эскизы, которые прислала твоя мама. Они весьма впечатляют.

Сестра сдержанно улыбается, а я испытываю укол ревности. Хотела бы я быть Ларой, работать здесь, брать в руки все эти инструменты и, закрыв глаза, представлять, будто я снова в Марселе и всё вернулось на круги своя. Хотела бы я, чтобы мы с сестрой могли трудиться вместе, как всегда мечтали.

Глаза у меня начинает щипать, и я отворачиваюсь от резчицких столов, не в силах их видеть. Клянусь, я не буду плакать. Ни здесь, ни где‑либо еще. Я глубоко вздыхаю, и в поле моего зрения попадает галерея по другой стороне лестницы, которую я сперва не приметила. Вдоль нее тянутся два ряда дверей с маленькими окошками между ними – по-видимому, там находятся отдельные комнаты. Первая дверь с окном выглядят чуть внушительнее остальных и расположена чуть поодаль. Это, должно быть, самая большая из комнат.

Когда Жозеф замечает, что я кошусь на дверь, его лицо омрачается.

– Это отцовский кабинет. – Юноша понижает голос. – Он теперь почти никогда сюда не заходит, но так получилось, что сегодня отец тут – утверждает новые узоры. Понимаешь, последнее слово всегда остается за ним, и… В общем, он недоволен, когда его беспокоят, будь то дома или здесь, на фабрике.

Сказав это, Жозеф спешит прочь от галереи, знаком веля нам возвращаться на нижний этаж.

– Я провожу тебя обратно в красильню, – говорит он мне. – Найдешь кого‑нибудь, кто покажет тебе, что делать. После этого я вернусь и помогу тебе, Лара.

Моя сестра благодарит его, и они вдвоем спускаются по лестнице впереди меня, а я, повинуясь безотчетному порыву, не в силах подавить непреодолимое желание, оборачиваюсь и смотрю на окно первого кабинета.

За ним возникает массивная мужская фигура, заполняющая почти весь оконный просвет. Я вижу большие глаза, длинный крючковатый припудренный нос, светло-серый парик, чуть сдвинутый на затылок. Нижнюю часть лица я едва могу разглядеть, ибо искривленная поверхность оконного стекла причудливо искажает черты, так что рот и подбородок сливаются в одно темное пятно.

Вероятно, это сам мсье, отец Жозефа. Он совершенно неподвижен и так пристально таращится на нечто находящееся справа от меня, что даже не моргает. Я вслед за Жозефом и Ларой начинаю спускаться по лестнице. Мсье Вильгельм взирает не на что‑то, а на кого‑то. Он пожирает взглядом мою сестру.

Dejeuner sur l'herbe [29]

Лара

Все утро я отношу затупившиеся резцы к точильному камню и приношу заточенные обратно, раскладываю на столах резчиков листы бумаги и деревянные плашки, острю грифели и убираю с пола стружку. Нельзя сказать, что это самые увлекательные занятия на свете, и утро тянется бесконечно, особенно после того как Жозеф уходит к себе на нижний этаж, где надзирает за процессом печатания. Он провел рядом со мной гораздо больше времени, чем я ожидала, терпеливо показывая, что нужно делать. Только когда юноша ушел, я заметила, что чепец у меня съехал набок, и сообразила, что он забыл отдать мне мои шпильки, поднятые с пола.

В полдень снова звонит колокол, на этот раз возвещая о наступлении обеденного перерыва. Я озираюсь по сторонам. Работники печатни кладут инструменты и выходят на улицу. Я, не зная, как поступить, неуверенно следую за ними.

Несмотря на прохладу, работники рассаживаются на стенах и ступенях либо опускаются на траву, кто‑то черпает из колодца воду для питья. Я несколько минут наблюдаю за ними, после чего решаю отправиться в красильню, чтобы найти Софи или маму, но тут слышу позади себя чьи‑то шаги.

– Пойдем, – раздается знакомый голос, и, обернувшись, я вижу Жозефа. – Пора подкрепиться.

Я ничего не прихватила из дому и даже не помню, велела ли нам мама чем‑нибудь запастись. Вероятно, она отложила немного хлеба с завтрака.

– О, все в порядке, я не голодна, – отвечаю я. Но желудок тотчас выдает меня, издавая громкое урчание.

Жозеф удерживается от улыбки, но его глаза весело сверкают.

– У меня хватит на нас обоих, – говорит он, показывая узелок из коричневой ткани, нечто вроде заплечной котомки, перетянутой бечевкой. – И я знаю хорошее место, где можно поесть. Не желаешь ко мне присоединиться? – Он опасливо косится на ровный ряд маленьких окон на верхнем этаже печатни. Окон кабинетов.

– Благодарю вас. – Я думаю о том, как любезно с его стороны предложить поделиться съестным, и не решаюсь согласиться. – Это так великодушно. Но мне нужно отыскать маму. И сестру.

– О… да. – Жозеф слегка краснеет. – Прости, я не подумал. Еды здесь, разумеется, хватит и на них. Давай я помогу тебе найти их?

Когда мы добираемся до красильни, в ней нет ни души, поэтому мы ищем Софи и маму среди людей на улице. Кажется, что, когда я прохожу мимо, все пристально рассматривают меня, после чего склоняются друг к другу и шушукаются. Я гадаю, о чем они говорят и почему так им интересна. Наверное, дело в том, что меня сопровождает сын хозяина. Однако затем я вспоминаю, что в печатне на меня глазели все утро.

Жозеф вытаскивает из кафтана маленькие латунные карманные часы, сверяется с ними и морщится.

– Извини, Лара, но нам пора приступать к обеду, если мы хотим закончить его до того, как опять ударит колокол.

– О… – Я ищу в оживленной толпе маму и Софи, но их нигде не видно. – Да, конечно.

Жозеф кивает в сторону дороги.

– Идем?

Я снова колеблюсь. Софи и мама могут появиться в любую минуту, я не желаю их упустить. Надеюсь, что у Софи все хорошо в красильне, но мне бы хотелось в этом удостовериться.

– А нельзя ли нам пообедать здесь?

– Можно, но я предпочел бы поесть где‑нибудь в более тихом месте, – отвечает юноша. – Иначе меня наверняка засыплют всевозможными вопросами. Касательно фабричных дел. Не то чтобы я возражал, но, боюсь, работники порой забывают, что здесь всем распоряжается мой отец, а не я. Мои желания значения не имеют.

– О, понимаю, – говорю я, замечая обиду в его словах. – Что ж, вам, бесспорно, тоже необходим отдых. – Я прикасаюсь рукой к давней ране на затылке и нащупываю край съехавшего чепца.

– Ах, чуть не забыл! – Жозеф засовывает руку в карман. – Ты обронила.

Он отдает мне шпильку, и я благодарю его.

– Мне показалось, что выпало несколько штук.

– Извини, – улыбается он, направляясь к дороге, – я заметил в траве только одну.

Пикник

Лара

Сначала я предполагаю, что мы дойдем до лужайки, где уже устроились несколько работников, но Жозеф обходит ее стороной. Справа слышится журчание быстрых струй реки, которая снабжает фабрику водой. Немного погодя шум воды стихает, и впереди показывается темная купа деревьев. Они будто обозначают некую границу.

Жозеф решительно направляется к деревьям, я же замедляю шаг. Он оборачивается и замечает, что я колеблюсь.

– Я не хочу неприятностей… Мы не слишком удалились от печатни?

На губах юноши появляется робкая улыбка.

– Конечно, нет.

Я пробираюсь вслед за ним между деревьями, вороша башмаками опавшую листву. Несколько секунд спустя мы выходим на большую ухоженную лужайку. На миг я теряюсь, не понимая, куда мы попали, но потом вижу светлеющий вдали задний фасад замка и догадываюсь, что мы, вероятно, где‑то в глубине сада.

Жозеф направляется под сень огромного старого платана, сучья которого тяжеловесно покачиваются на фоне серо-голубого неба. У дерева весьма своеобразная форма, ветви, раскинувшиеся по сторонам от искривленного ствола, напоминают руки, а наплывы на них – сжатые кулаки. Сев на траву, Жозеф кладет рядом с собой узелок из коричневой ткани.

– Вот.

Он ослабляет бечевку, стягивающую коричневую салфетку, и достает из узелка багет, ломтики сыра, saucisson [30] и горсть сушеных фруктов. Еды тут больше, чем мы вчетвером съедали в Марселе за обедом, и при виде нее я не могу скрыть своего удовольствия.

– Вы всегда берете с собой так много? – спрашиваю я.

– Нет, – спокойно отвечает Жозеф, – не всегда. Жаль, что мы не смогли найти твою мать и Софи, чтобы разделить эту трапезу с ними. Пожалуйста, угощайся.

У меня текут слюнки при виде аппетитной посыпанной мукой поверхности хлеба и насыщенного сырного аромата. Я стараюсь обуздать голод и есть с подобающей неторопливостью, но это не так‑то легко. Утонченный, солоноватый вкус хлеба и сыра, контрастирующий с пряным привкусом сухих фруктов, лишь разжигает аппетит. Но когда я представляю, как мама и Софи, затерявшись в толчее у красильни, доедают остатки вчерашнего хлеба, чувство голода сменяется чувством вины.

Обед почти закончен, и мой желудок впервые за много месяцев полон, поэтому я благодарю Жозефа, полагая, что настало время возвращаться на фабрику. Но он снова тянется к узелку, на сей раз разворачивает его полностью и расстилает на траве. Внутри обнаруживается бумажный сверток, а в свертке – несколько восхитительнейших тарталеток с клубничным джемом; джем мерцает, как драгоценный рубин, а корзиночки из теста искрятся золотистой глазурью.

– Справишься ли ты еще и с десертом? – осведомляется Жозеф.

Я распахиваю глаза и, вероятно, издаю восторженный возглас, ибо юноша тут же протягивает тарталетки мне.

– Я заказал их повару вчера, – сообщает он. – Это мое любимое лакомство. И, судя по твоему виду, тебе они тоже должны понравиться.

Я беру изящную тарталетку и любуюсь ею.

– О, благодарю вас! Я уже и не помню, когда в последний раз их ела!

Мы наслаждаемся пирожными в дружеском молчании, ветер шевелит ветви дерева у нас над головами, поодаль оживленно щебечут скворцы. Через некоторое время мой взгляд падает на бумагу, в которую были завернуты тарталетки, и я замечаю, что это обрывок обоев нашей фабрики. На нем напечатаны пасторальные сценки с селянами, поглощенными своим повседневным трудом. В центре – изображение женщины. Она сидит на кочковатой травянистой лужайке, за ее спиной виднеется извилистый, толстый ствол дерева, его темные ветви прихотливо изгибаются, очерчивая ее фигуру. И если бы не пятно алого джема, закрывшее часть сценки, я бы решила, что рядом с этой женщиной – расстеленная скатерть с разнообразными лакомствами. Что здесь изображен пикник. До чего же странно!

Я внезапно вспоминаю нашу последнюю ночь в Марселе, женщину, изображенную на присланном тетушкой образце обоев, сверхъестественное сходство комнаты на обоях с моей собственной спальней, сверхъестественное сходство изображенной женщины со мной. У меня начинает кружиться голова, в глазах рябит. Ткань, служившая скатертью для пикника, внезапно исчезает. Между мной и Жозефом словно разверзается страшная пропасть, бездна в форме могилы. Я в ужасе смотрю туда.

– Лара? – с тревогой спрашивает юноша, дотрагиваясь до моей руки. – Тебе нехорошо?

Я заставляю себя сделать вдох и тру глаза. Что за нелепые страхи! Расстеленная рядом с нами ткань – вовсе не могила, теперь я это вижу. Это всего лишь мужской кафтан. Кафтан Жозефа.

С фабричного двора доносится звон колокола, я еще раз благодарю юношу за угощение и наблюдаю за тем, как он отряхивает кафтан от крошек и сворачивает его. Но когда я вслед за ним направляюсь к фабрике, у меня снова начинает кружиться голова, и, чтобы не споткнуться, мне приходится сосредоточить все свое внимание на Жозефе.

Маленькая Венеция

Версаль

Ортанс

Я лениво ковыряю остатки лакомств, приготовленных для пикника. Жареный лосось с пюре из водяного кресса, паштет из скумбрии, устрицы. Свежеприготовленный утренний улов. У меня на коленях устроился Пепен, его крохотный животик набит рыбным паштетом, а я прислушиваюсь к тихому журчанию Большого канала и плеску весел гондольеров. Где‑то вдали мужчина поет легким, но густым, как табачный дым, басом, и ветер доносит до меня итальянские слова:

– Non più andrai, farfallone amoroso… [31]

Я сразу узнаю эту вещицу – арию из «Женитьбы Фигаро». Здесь, на просторных берегах Большого канала, говорят только по-итальянски. Я почти поверила, что действительно нахожусь в Венеции…

– Ma petite? Ma petite!

Знакомый надтреснутый голос резко возвращает меня в постылую реальность. Я открываю глаза и вижу прижавшего к голове бархатистые ушки Пепена, который таращится на матушку. Моя камеристка, Мирей Ануй, женщина, у которой за плечами больше лет, чем у Мафусаила, делает то же самое. Хотя и куда более вяло: должно быть, матушкино кудахтанье только что пробудило ее от летаргического сна.

Разумеется, мне известно, что на самом деле я не в Венеции, но все равно столь грубое возвращение к действительности для меня потрясение. На самом деле я в дворцовом парке, в одной из этих бутафорских рыбацких деревушек на берегах Большого канала, главной ландшафтной pièce de résistance [32] Короля-Солнца, где местные крестьяне, наряженные скромными мореходами, преподносят версальским придворным рыбу.

Пепен пронзительно тявкает, и я улыбаюсь. Его я тоже нарядила по такому случаю. Пусть эти челядинцы, таскающиеся со своей рыбой, и одеты рыбаками, но мой песик метит выше. Он в платье морского капитана: миниатюрном кафтанчике и с кружевным шейным платком; золотая бахрома эполет горделиво искрится в лучах послеполуденного солнца.

– Ma petite… – задыхаясь, голосит матушка, наконец добираясь до нас. Взмахом руки она отпускает Мирей, и, пока камеристка плетется прочь, переводит дух. – Я всюду тебя искала!

Матушка так отчаянно размахивает веером, словно подает сигналы с тонущей гондолы. Она пытается отогнать комаров, но ее усилия тщетны: мало кто знает, что Версаль построен на болотах. Вследствие этого больше половины года сады кишат полчищами кровожадных тварей, и в них распространяются миазмы, отдающие гнилыми овощами и мочой. Сам король редко прогуливается здесь без ароматической бутоньерки.

– Что такое, матушка? – Я вскидываю брови и внимательно смотрю на мать, но та не спешит вдаваться в объяснения. – В чем дело?

– О, Ортанс… Твой отец! – восклицает она, тяжело опускаясь на стул, который только что освободила Мирей. – Он… наконец‑то… получил весточку от… Дюбуа!

Поскольку матушка по-прежнему не может отдышаться, фраза получается отрывистой, из-за чего мне трудно судить о том, как она произнесена. И я не могу сказать, воспарю ли сейчас на крыльях восторга или погружусь в пучину отчаяния. Матушка откидывается на спинку кресла и закрывает глаза, ее пышная грудь бурно вздымается. Кажется, она забыла, зачем пришла. Не в силах больше ждать, я тыкаю ее в лодыжку носком туфли.

– Ой! – Матушка вздрагивает и широко распахивает глаза. – Видишь, именно потому этот Дюбуа и отказался от брака!

Меня захлестывает невыразимое облегчение. Хвала небесам! Я не обязана выходить замуж за недоумка. А самое главное, сын «этого Дюбуа» – последняя возможная партия для меня! У дорогого батюшки больше не осталось вариантов.

– Не надо напускать на себя такой самодовольный вид! – добавляет матушка, прихлопывая комара на руке.

Я безучастно разглядываю ее, отмечая и retroussé [33] кончик носа, и маленькие влажные губы. Она вторая жена отца и мать его младших детей – пятерых, включая меня. Первая батюшкина супруга, женщина с огромным лбом, который высотой мог соперничать с Зеркальной галереей Версальского дворца, и вечно страдальческим выражением лица (доказательством чему ее портреты, которые мне доводилось видеть), произвела на свет четырех моих старших братьев и сестер и умерла, рожая последнего из них. Благодарение Господу, я много лет не виделась со своими сводными братьями и сестрами. Мне этого и не хочется.

– Ты не думала, – продолжает матушка, – что, раз в Версале больше не осталось подходящих женихов, отец прикажет своему человеку подыскать тебе мужа в другом месте?

Эта мысль несколько обескураживает меня, но я заставляю себя насмешливо фыркнуть.

– Матушка, вы не хуже меня знаете, что батюшка такого не допустит. – Не секрет, что мой отец не самый настойчивый человек на свете и у него не самая сильная воля. Скорее он предпочтет проводить время за выпивкой и картами, чем продолжать заниматься устройством моего брака. – Он сделал все, что мог, с этим покончено.

Я ожидаю, что матушка согласится, но, к моему удивлению, она молчит.

– Боюсь, что нет… – отвечает она через несколько минут. – Думаю, ты не понимаешь. В последнее время твой отец гораздо… решительнее в этом вопросе. – Она хмурится. – Будь ты чуть менее разборчива…

Жужжание насекомого у моего уха внезапно выводит меня из себя. Я гневно отмахиваюсь от мерзкой твари и рывком поднимаюсь на ноги, оставляя матушку на съедение комарам.

Английские народные песенки

Жуи-ан-Жуван

Софи

С тех пор как мы появились на фабрике, минуло две недели, обремененные трудом, новыми обязанностями, правилами, которые нужно соблюдать, и указаниями, которые необходимо помнить. С самого прибытия мы почти ничем, кроме работы, не занимались, у нас не было ни времени, ни сил ни на что иное. По воскресеньям же, когда у нас выходной, приходится идти в церковь, а затем браться за домашние дела, и в конце концов Лара, мама и я так устаем, что после ужина у нас слипаются глаза.

Шесть дней в неделю звон колокола будит нас еще до рассвета, и мы бредем на фабрику в первых лучах солнца, озаряющих небо. Трудимся до обеда, во время получасового перерыва съедаем свой хлеб, и снова трудимся до конца дня. Однообразные, серые будни. А работа, как я и опасалась, очень тяжела. От того, что я внаклонку выуживаю из красильных ванн замоченные листья, у меня ноет спина. От того, что таскаю по лестницам из одной части здания в другую ведра с красками, распухают и немеют ноги.

Жозефа я почти не вижу. Но в самые тихие ночные часы, когда, несмотря на ломоту в костях и боль в мышцах, мне никак не уснуть, я ловлю себя на том, что вспоминаю юношу, стоящего на пороге нашего дома с моей тряпичной куклой.

Сегодня не успеваем мы возобновить работу после обеденного перерыва, как в красильне случается неприятное происшествие. Авелина Кольбер – старуха, которая в первое утро нашего пребывания здесь показывала маме, что нужно делать, – внезапно спотыкается, неся к чанам ведро с красной мареной (это было бы нелегко и женщине вдвое моложе ее). Бо́льшая часть жидкости выплескивается из ведра, заливая пол и фартук несчастной. Женщина стонет и пытается встать на ноги, но беспрестанно поскальзывается в луже краски. Я бросаюсь к ней и помогаю подняться с земли.

– Вы не ушиблись, мадам?

Старуха, морщась, потирает колени.

– О боже, мой фартук… И краситель пропал…

Я умоляю, чтобы она не волновалась, нахожу тряпку, чтобы оттереть пол, и отвожу мадам Кольбер на улицу, к низкой ограде, на которую можно присесть.

– Давайте-ка помогу вам снять фартук, – говорю я, развязывая мокрые тесемки у нее на талии. – Я сбегаю и принесу вам чистый. Не волнуйтесь, вернусь через несколько минут.

Я мчусь к нашему домику мимо лужайки и каменного моста. Очутившись внутри, набираю полведра воды, добавляю ложку соли и замачиваю испачканный фартук. Затем захватываю из спальни один из своих чистых фартуков и спешу с ним обратно на фабрику.

Хотя день еще в разгаре, над рекой уже стелются клочья тумана. В поле зрения снова возникает старинный каменный мост, и я вижу, что теперь на нем стоит некто, почти полностью скрытый сгущающейся белой пеленой.

Сквозь плотный морозный воздух до меня неожиданно доносится медленный напев.

– Дам-ди-ди-дам, дилли-дилли…

Меня так поражает этот необычный голос, дрожащий и жалобный, что я не сразу узнаю мотив. Когда‑то я слыхала, как эту песню в марсельском порту пела одна англичанка:

– У нас с тобой, дилли-дилли, одна судьба, и порознь мы спать, дилли-дилли, не будем никогда…

Она называется «Лаванды цвет». Я некоторое время стою, пораженная печалью и красотой этой песни. А потом мелодия стихает, снова растворяясь в тумане, из которого и появилась.

Я подхожу ближе, чтобы узнать, кто это пел, но, когда завеса тумана редеет и рассеивается, оказывается, что мост пуст. На нем никого нет.

Королевский зверинец

Версаль

Ортанс

– Подожди, ma petite! Подожди мамочку!

Я останавливаюсь, скорее для того, чтобы взять Пепена на поводок, чем для того, чтобы подчиниться матушкиной просьбе: ее зловещее утверждение насчет отца до сих пор звенит у меня в ушах, как комарьё.

Я оглядываюсь на матушку. Она ожесточенно чешет пышную грудь, на которой проступают воспаленные розовые укусы, и это зрелище доставляет мне некоторое удовольствие.

– Эти дьявольские полчища закусают меня до смерти, – жалуется она. – Можно подумать, они не ели целый год. Эти твари зловредностью не уступят крестьянам.

– Если будете расчесывать укусы, станет только хуже.

Матушка досадливо цокает языком и машет мне веером.

– Пойдем, ma petite. Давай на время позабудем обо всех этих брачных делах и прогуляемся по королевскому зверинцу. Иначе меня здесь съедят заживо.

– Среди львов вы будете в большей безопасности, – ехидно замечаю я, матушка же подходит к воде и подзывает пустую гондолу.

«Гондольер» опасливо косится на капитана Пепена, и я поправляю своему маленькому песику эполеты, чувствуя себя вполне удовлетворенной. Матушкины недавние слова вызывают у меня очередной всплеск раздражения. «Давай на время позабудем обо всех этих брачных делах». Вольно же ей так говорить. Она знать не знает, что творится у нее под носом, и никогда не знала.

На протяжении всей поездки я нарочно игнорирую матушку, устремив взгляд на медленно приближающееся здание зверинца в дальнем конце канала. Этот восьмиугольный павильон из светлого камня не так уж сильно отличается от великой Бастилии. Но, в отличие от Бастилии, самая высокая часть постройки увенчана куполом, совсем как вольер…

– Вижу, теперь ты обливаешь меня la froideur [34], – подает голос матушка, прерывая мои размышления. – Я ведь просто пыталась предупредить тебя, вот и все. Боюсь, что твой отец до сих пор стремится несмотря ни на что выдать тебя замуж, и поскольку в Версале не осталось подходящих молодых людей, он начнет подыскивать кандидатуру за пределами двора.

Я вскипаю.

– Матушка, минуту назад вы сами предложили на время позабыть об этом деле, однако снова касаетесь его.

– Тсс, Ортанс, – журит меня матушка, обмахиваясь веером. – Я вот что хочу сказать. Ты должна уяснить: если твой отец попросит своего человека сыскать жениха для тебя в другом месте, тебе придется покинуть двор!

Покинуть двор! Я не могу себе этого представить. Я много раз старалась, но так и не смогла решить, что для меня Версаль: тесная клетка или позолоченное святилище, и эта дилемма тревожит меня даже больше, чем мысль о расставании с ним.

Гондола останавливается, я крепко прижимаю Пепена к себе и спрыгиваю на траву. У меня возникает желание развернуться и отправиться обратно, к себе в апартаменты, но эта мысль тоже угнетает меня. За моей спиной, пыхтя и отдуваясь, пытается выбраться из лодки матушка. Пропустив ее мольбы о помощи мимо ушей, я направляюсь прямиком к зверинцу.

Изнутри павильон отделан в стиле rocaille [35] и инкрустирован галькой и ракушками наподобие грота. В центре журчит фонтан, а по стенам стекают ручейки, охлаждая помещение. Но это, судя по всему, не помогает. Несколько месяцев назад вылезла шерсть у белого медведя. Прошлым летом, по-видимому от теплового удара, погиб волк. Кажется, все обитатели зверинца больны той или иной болезнью и балансируют на грани преждевременной смерти. Несколько лет назад в канале утонул слон, выпивший свою дневную меру, пять бутылок бургундского, быстрее, чем обычно. Надо думать, некоторые версальские аристократы могли бы посостязаться в этом с животным.

Мы с Пепеном подходим к клетке с бенгальским тигром. Огромный зверь томится в глубине пустой каменной выгородки, полоски его потускнели и загрязнились. Он лежит, положив голову на переднюю лапу, словно смирившись со своей участью, и, похоже, знает, что клетка заперта и бегство бесполезно. Я никогда не любила кошачьих, но в это мгновение печальные обстоятельства животного почему‑то трогают меня, и я отвожу взгляд.

– Мне бы хотелось, чтобы ты не ускользала так быстро, – задыхаясь, лепечет матушка, наконец‑то догнавшая меня. Она стоит рядом, обмахиваясь веером, и лицо у нее такое же ярко-розовое, как и опухшая от укусов грудь. – А теперь давай посмотрим на этих новых обезьян, которые у них появились.

Несколько недель назад зверинец получил в дар от сенегальского короля истощенных шимпанзе. Увы, начало их пребывания в Версале было омрачено ужасным происшествием.

Как‑то ночью один придворный, здорово набравшись, заплатил сторожу, чтобы тот пустил его в клетку, и стая обезьян набросилась на беднягу с такой необузданной яростью, что его вытащили оттуда окровавленного и полумертвого. Матушка услышала об этом эпизоде от одной из своих служанок, которая, сообщив подробности жестокой расправы, стала уверять, будто вожак шимпанзе обладает даром речи.

Матушка подходит к решетке, за которой, обреченно раскачиваясь на пятках, сидит шелудивая на вид обезьяна со скорбной мордой. Я закрываю веером нос, чтобы не чувствовать вони.

– Скажи «Bonjour», – проникновенно обращается матушка к животному. – Скажи: «Bonjour, Marquess» [36].

Но шимпанзе и ухом не ведет.

– Видишь, я так и знала, что это вздор, – торжествующе заявляет матушка, воображая, что оправдалась. – Обезьяны не умеют говорить.

– Боюсь, это неполноценный экземпляр, – замечает стоящий рядом мужчина. – Родителями этого существа стали… – он на секунду замолкает, словно пытаясь решить, стоит ли продолжать, – …брат и сестра. К сожалению, смотритель зверинца позабыл о данном обстоятельстве и допустил случку. И вот на свет появилось это несчастное животное.

Наш собеседник – сущий олух. Во дворцах, подобных версальскому, на совокупления родных братьев и сестер веками смотрели сквозь пальцы. На этом зиждутся все королевские династии.

Я представляю себе этот акт, торопливый и скотский, натужное кряхтенье и стоны, мало чем отличающиеся от тех, что доносятся из окружающих нас клеток. И меня пробирает холодная дрожь.

Басни Лафонтена

Жуи-ан-Жуван, несколько дней спустя

Лара

Поскольку уже пробило семь, я выхожу на темную улицу и вижу Софи, которая в одиночестве поджидает меня у дверей печатни.

– Мама задержится на работе, – сообщает она. – Но не дольше чем на час.

– В таком случае нам надо пойти домой и развести огонь.

– Ты имеешь в виду, пойти домой и развести дым в очаге, – острит Софи, беря меня под руку.

Мы выходим на дорогу и удаляемся от фабрики, в том же направлении идут группки других работников. Колокол уже отзвонил, и большинство фабричных разошлись по своим домам, расположенным во владениях Оберстов или в деревне у подножия холма.

Вечер опять промозгл, и мы с Софи, тесно прижавшись друг к другу, идем по дороге, огибающей лужайку, которая при тусклом свете кажется куском темного бархата. Приближаясь к фабричному двору, мы слышим за спиной шаги нескольких человек, которые намеренно шагают в ногу с нами. Софи и я переглядываемся и, без слов решив, что делать дальше, останавливаемся и медленно оборачиваемся, чтобы узнать, кто эти люди.

Позади нас стоят две женщины и мужчина, все трое дерзко смотрят нам в глаза. Мужчине около сорока, та из женщин, которая пониже, примерно его возраста, вторая ненамного старше меня. Незнакомец высок, худощав, но с виду силен, в руках он держит сучковатую палку и время от времени постукивает ею по бедру. Молодая женщина косится на старшую и тихо посмеивается. Что же, во имя всего святого, им надо? То ли из-за нашей дружбы с Жозефом, то ли из-за того, что мы чужаки, но с тех пор, как мы приехали, другие работники ничуть не проявляли дружеского расположения к нам. Меня начинает тревожить, что у этих троих, которые в темноте шли за нами почти до самого нашего дома, откровенно неприветливый вид. Я еще крепче сжимаю руку сестры.

– Вы Софи Тибо? – осведомляется женщина постарше. Волосы, выбивающиеся у нее из-под чепца, белы как мел, и я вспоминаю, что видела ее раньше. Умница Софи, которой на сей раз удалось быстро овладеть собой, вздергивает подбородок.

– Да.

Повисает тишина, которую нарушает лишь мужчина, грозно постукивающий палкой о бедро. Когда женщина постарше запускает руку в карман своей кофты, мы с Софи настораживаемся. Но, к моему удивлению, мужчина принимается хохотать.

– Боже, да не пугайтесь вы, – говорит женщина, доставая свернутый кусок ткани. – Я просто хотела поблагодарить вас за помощь моей матери, вот и все. Возвращаю вам ваш фартук. В красильне женщине ее возраста приходится нелегко. Приятно знать, что о ней кто‑то заботится. – Софи с облегчением выдыхает, и женщина протягивает ей руку. – Кстати, меня зовут Бернадетта Дюран. Я работаю в…

Внезапно я вспоминаю, где ее видела. Когда Жозеф показывал нам фабрику, она разводила огонь под медными чанами. Сегодня вечером она прячет свои руки, испещренные розовыми шрамами от щелока, под шалью.

– В прачечной! – прерывает ее на полуслове Софи, которой эта мысль является в голову одновременно со мной.

Женщина кивает.

– Это мой муж, Паскаль. Он ездит на одной из повозок мсье. Сбор и доставка.

Паскаль снимает шляпу и кланяется.

– А это Сидони. Для друзей Сид. Она из бумагодельни.

Сид, поблескивая живыми глазами из-под копны тугих белокурых кудрей, в знак приветствия поднимает ладонь.

– В общем, – продолжает Бернадетта, – отдадите матери ее фартук, когда вам будет удобно…

– Если только не решите обменять его на пару караваев хорошего хлеба, – подхватывает Сид, пихая подругу локтем. Бернадетта фыркает.

– Разве хороший хлеб можно на что‑нибудь обменять! – хмыкает Паскаль.

– Можете забрать фартук прямо сейчас, если желаете, – говорит Софи. – Он чистый.

– Да, – добавляю я, довольная тем, что мы неожиданно обзавелись тремя новыми друзьями, которых еще час назад у нас не было. – Не хотите заглянуть к нам? Думаю, у нас найдется немного вина.

Паскаль приподнимает палкой поля шляпы.

– Это весьма любезно с вашей стороны. Мы не возражаем.

Когда мы приходим домой, Софи собирает отовсюду стулья. Мы отыскиваем несколько стаканов и разливаем на всех остатки вина, а я усердно пытаюсь разжечь огонь в очаге, но гостиную тут же заволакивает густым серым дымом.

– Позволь-ка мне, – Паскаль опускается на колени у очага, и впервые за несколько недель я с радостным изумлением вижу быстро и жарко разгорающиеся дрова и тут же улетучивающийся в трубу дым.

Бернадетта осведомляется, как нам фабрика, и некоторое время мы с Ларой рассказываем о работе, которая поручена каждой из нас. Затем разговор касается нашей родины, жизни на юге, профессии нашего отца…

– Какого вы мнения о мсье? – внезапно выпаливает Софи, и я понимаю, что она стремится сменить тему.

– О мсье Вильгельме? – уточняет Бернадетта, морща нос. – Я никогда его и не вижу. Он большую часть отсиживается в своем замке. Поначалу фабричные не придавали этому значения, но с годами, сдается мне, стали терять терпение. В далеком прошлом, если на фабрике возникали трудности, мсье все улаживал. А теперь все должно проходить через его управляющего, мсье Маршана. Или через мсье Жозефа.

– Но ведь он по-прежнему… утверждает все узоры для обоев? – спрашивает Софи.

– Пожалуй, это единственное, что он делает, – усмехается Бернадетта, отпивая из своего стакана.

Почуяв родственную душу, моя сестра понимающе хмыкает.

– А что насчет его жены? – продолжает она. – Мы слыхали, мсье Вильгельм сам не свой с тех пор, как она умерла?

Бернадетта прищуривается.

– Мадам Жюстина?

– Она умерла внезапно, не так ли?

– Лет пять тому назад, верно? – подает голос Паскаль.

– Да, верно, – подтверждает Бернадетта. – Нас с Калем тогда еще не было на фабрике. Но здесь работала моя мать. Она говорила, что странное это дело – гибель мадам. Нехорошее.

– Я слышала, – вступает в беседу Сид, – ее обнаружили посреди ночи. Мертвую, как вам это понравится!

– Думаю, что ей это не очень понравилось, – возражает Паскаль. – Может, поэтому она и бродит по здешним местам. А, Бернадетта?

– Бродит по здешним местам? – взволнованно переспрашивает Софи.

– Ну, нам приходилось видывать таинственные огоньки в башне, – объясняет Бернадетта. – Правда, Каль?

Ее муж кивает.

– Верно, приходилось.

– Однажды Каль, возвращаясь на повозке, припозднился, было уже далеко за полночь, башенные ставни оказались распахнуты и…

– Только что в башне было совершенно темно, а в следующее мгновение там замелькал свет.

– Хотите сказать, кто‑то принес туда свечу? – уточняю я.

– Нет, всё выглядело куда загадочнее, – отвечает Паскаль. – Просто внезапно в окне появился огонек. Будто по собственной воле выплыл прямо из стены.

– Словно feu follet – блуждающий огонь, – добавляет Сид, и кудри падают ей на лоб. – Заблудшая душа из чистилища. – Она содрогается.

– И все одно к одному, – продолжает Бернадетта. – Мадам Жюстину нашли посреди ночи. К тому же в разгар грозы. Моя мать слышала, что она лежала на земле с задранным на голову платьем и нижними юбками. Воображению простора тут не остается. Ниже пояса эта несчастная женщина была совершенно обнажена, как в день своего появления на свет.

Меня обдает ледяным холодом.

– Не забудь про отметины, – подсказывает Паскаль. – На шее у мадам.

– Отметины? – переспрашивает Софи.

– Глубокие борозды, врезавшиеся в кожу. А лицо у мадам было синюшное.

Мы с сестрой ошеломленно молчим. Минуту или две никто не произносит ни слова.

– Любопытно также, кто обнаружил тело, – наконец добавляет Паскаль, допивая вино из своего стакана. – Некий Эмиль Порше. – Он заговорщически наклоняется вперед и закидывает ногу на ногу. – Он живет со своей матерью за пределами деревни. Время от времени вы будете видеть его тут. Мсье Маршан платит ему за уничтожение крыс. Только спросите себя, почему этот тип расставлял крысиные ловушки глубокой ночью. Спросите себя, как вышло, что он случайно обнаружил полуобнаженное тело мадам. Если бы вы задали этот вопрос мне, я бы ответил, что совпадение чересчур подозрительное.

– О, это все досужие сплетни, – отрезает Бернадетта. – Ты прекрасно знаешь, что никаких доказательств его причастности ко всему этому не нашлось, однако люди до сих пор выставляют этого человека чуть ли не дьяволом. – Она встает со стула. – Пожалуй, пора нам и честь знать. – Она берет Софи за руку. – Еще раз спасибо, что помогла моей матушке.

Мы прощаемся на пороге, и я вспоминаю, что с минуты на минуту может вернуться наша мать. Действительно, в конце дорожки уже маячит чья‑то фигура. Но прежде чем я успеваю хорошенько разглядеть ее, Сид хватает меня за руку.

– Легок на помине, – шепчет она, указывая глазами на незнакомца. – Вот и поглядите на него. А на слова Бернадетты внимания не обращайте. У него и впрямь с головой не в порядке.

Я гляжу в указанном направлении и вижу худого, одетого в темное мужчину, годами постарше Паскаля, с землистым лицом и сальными прядями, зачесанными на лысеющую макушку. Несколько секунд он смотрит на меня тяжелым немигающим взглядом, после чего поднимает воротник кафтана, засовывает руки в карманы и быстро уходит прочь.

– Он и есть Эмиль Порше, – сообщает Сид.

– Тот, который нашел тело мадам?

– Тот самый, – шепчет она.

Полночь

Софи

Тонкая полоса лунного света пробивается сквозь занавеси и падает на копну и без того светлых волос моей сестры, придавая им неземной блеск. Дыхание у нее ровное и глубокое: она уже заснула, а я подумываю о том, чтобы растолкать ее, ибо у меня в голове зреет план, от которого мне, похоже, не отмахнуться, как бы усердно я ни старалась.

Должно быть, почти полночь, и, хотя тело у меня ноет от усталости, я еще не сомкнула глаз и беспрестанно прокручиваю в голове недавний рассказ Бернадетты, Паскаля и Сид. Рассказ о мадам Жюстине, матери Жозефа, которая скончалась столь внезапно и была найдена в таком ужасном виде. Паскаль говорил, что видел огонек, вышедший посреди ночи прямо из стены комнаты в башне.

Наконец я решаюсь и осторожно тормошу Лару. Сестра шевелится.

– Э?

– Не могу заснуть.

Лара озабоченно хмурит брови.

– Опять кошмары? – спрашивает она, натягивая одеяло мне на плечи, но я снова сдергиваю его с себя и отвечаю:

– На сей раз нет. Я думала про замок. Помнишь, что говорила тетушка Бертэ? Якобы в Мезон-де-Пёплье, где мадам Жюстина была гувернанткой у детей Гюйо, ей отвели комнату в башне. А что сегодня рассказывал Паскаль? Про призрачные огни, которые он будто бы видел. Тебе все это не кажется загадочным? Таким же загадочным, как и гибель мадам Жюстины!

– Загадочным? Это трагедия.

– Но разве тебе не любопытно, что это было – там, в башне?

– Нет! – решительно отрезает Лара и закрывает глаза.

– Лгунья, – подзуживаю я сестру. – Когда я расспрашивала Бернадетту про мадам Жюстину, то посматривала и на тебя! Ты была заинтригована не меньше меня.

– Это не наше дело, – отвечает Лара, снова открывая глаза и с упреком глядя на меня.

– Но ты не думаешь, что мы могли бы осмотреть ее завтра после ужина? Башню. Может, я попрошу тетушку Бертэ показать ее нам?

– Это означало бы воспользоваться добротой тетушки, Софи. Она приглашала нас туда на ужин. И не хочет предавать доверие своего хозяина.

Моя сестра всегда такая щепетильная, и это раздражает, даже если в глубине души я знаю, что она права. Но за последние недели что‑то во мне изменилось, словно натянулась некая струна, и теперь я не в силах выбросить из головы комнату в башне.

– Завтра… – сонно лепечу я, закрываю глаза и вскоре засыпаю. Впервые с тех пор, как умер папа, мне не снятся грохочущие фургоны, барахтающиеся лошади и окровавленная вода. Мне снится башня, высящаяся в темном небе над остальным замком.

Секреты

Жуи-ан-Жуван

Софи

– Налить вам еще, тетушка? – спрашиваю я, и Лара подозрительно смотрит на меня через стол.

– Non, merci [37], София, – отвечает тетушка Бертэ, допивая остатки вина. – Иначе я утром не встану!

Я стараюсь, чтобы Лара не заметила мои нахмуренные брови.

С того самого момента, как мы сели ужинать, я ловлю возможность, чтобы расспросить тетушку. И, оглядывая пустые тарелки, понимаю: сейчас или никогда. Все рассказанное нам о смерти мадам Жюстины Бернадеттой, Сид и Паскалем страшно распалило мое воображение.

– Тетушка Бертэ, – внезапно решаюсь я, – какого вы мнения о мсье? – Последнюю фразу я произношу скороговоркой, избегая взгляда сестры.

Тетушка явно сконфужена.

– Какого я мнения о мсье? Ну, я уже говорила, он бывает неловким… порой чудаковатым. Но хозяин он неплохой.

– Однако мсье больше не занимается фабрикой? – допытываюсь я. – И сторонится дел, не так ли? Разве что утверждает узоры обоев.

Лара предостерегающе тычет меня под столом в бедро. Сестра, может, и осуждает мое любопытство, но не мама. Я кошусь на нее, с нетерпением ожидая тетушкиного ответа: мне всегда хотелось знать о слабостях людей, подобных мсье.

Тетушка бросает салфетку на стол: в ее жесте сквозит удивление с легкой примесью раздражения.

– Кто тебе сказал?

– О, просто другие работники болтали, – отвечаю я, не признаваясь, что это был Жозеф.

– Об этом судачит вся фабрика, сестрица, – вступает в беседу мама. – За те недели, что мы здесь, я видела этого человека лишь мельком.

Тетушка Бертэ беспокойно кривит губы, щеки ее краснеют.

– Ну, это оттого, что последние годы, после смерти жены, мсье было очень трудно… заниматься делами, выходить на улицу, общаться с другими людьми. Я уже говорила: он сам не свой с тех пор, как она умерла.

Я упорно гну свое:

– Кто‑то из фабричных уверял нас, что ее смерть была подозрительной.

Лара выразительно смотрит на меня и незаметно качает головой.

– Чтоб их совсем! – восклицает тетушка Бертэ. – С какой стати они распускают языки…

– Но что случилось с мадам Жюстиной, тетушка?

Ее лицо омрачается, и я тут же жалею о своем вопросе. Как бы меня ни терзало любопытство, я понимаю – как всегда, слишком поздно, – что Лара, вероятно, была права. Мне вообще не следовало расспрашивать бедную женщину.

Тетушка Бертэ опускает голову.

– Знайте, что мне совсем не нравится обсуждать подобные вещи, – отвечает она, похлопывая себя по щекам тыльной стороной ладоней. – Все это было так ужасно!

– Простите, – бормочу я. – Конечно, если это вас расстраивает, нам не стоит об этом говорить.

– Софи права, – добавляет Лара. – Спасибо вам за чудесный ужин.

– Тем не менее, – продолжает тетушка Бертэ, – мне не нравится, что фабричные распускают слухи. – Она наливает в свой стакан немного вина. – Но если я расскажу вам все, что знаю, больше об этом не заговаривайте. Ни с другими работниками, ни с кем‑либо еще.

Мама поднимает бровь.

– Ничто из сказанного не должно выйти за пределы этой комнаты. Ясно? – Тетушка Бертэ делает большой глоток вина. – Все случилось в воскресенье, поздно вечером, на следующий день после Bal de Printemps [38] – ежегодного весеннего праздника, который мсье Вильгельм устраивал для своих работников. На фабрике никого не было. Мадам Жюстина и юный мсье Жозеф ушли и надолго пропали. Поскольку в этом не было ничего необычного, тревогу подняли лишь тогда, когда они оба не вернулись к ужину. В это время разразилась небывалая гроза. – Тетушка испускает долгий, прерывистый вздох. – В конце концов насквозь промокшую мадам Жюстину обнаружили в дальнем конце сада. К сожалению, было уже слишком поздно.

Я замечаю, что тетушка ничего не говорит о человеке, который нашел мадам. И о том, чем этот тип, Эмиль Порше, занимался в замковом саду посреди ночи. У меня в голове роится все больше вопросов. Я хочу подробнее расспросить тетушку о том, что мы уже знаем от Бернадетты. О положении, в котором было найдено тело, о наготе мадам…

– А что насчет отметин на шее у мадам Жюстины? – не удержавшись, спрашиваю я. Сердце у меня безумно колотится.

Тетушка Бертэ поджимает губы.

– Ну надо же! У этих фабричных и впрямь языки без костей.

– Они говорили, будто ее нашел какой‑то мужчина, – добавляю я.

– Верно, – неохотно отвечает тетушка. – Но он не имел к этому никакого отношения. По словам мсье Вильгельма, официальный вердикт гласил, что трагическая смерть мадам произошла в результате неудачного ограбления. В ту пору на le grande route [39] случился всплеск разбойных нападений. Повинный в ее смерти злоумышленник, должно быть, тайком подобрался к замку. Бедная мадам просто оказалась не в том месте и не в то время.

У меня холодеет нутро. Что‑то в этой истории не сходится.

– Но если бы с ней был Жозеф, он бы, конечно, рассказал…

– В том‑то и дело, – медленно произносит тетушка. – Когда ее нашли, сына с ней не было. И, боюсь, Жозеф никогда не сможет поведать о том, что произошло той ночью с его матерью у него на глазах. Если он действительно что‑то видел.

Снова повисает зловещая, словно затаившийся хищник, тишина. Совсем как в прошлый раз, когда мы в этой самой комнате обсуждали с тетушкой загадочную смерть мадам Жюстины.

– Мальчика нашли почти на вершине старого платана, – вздыхает тетушка Бертэ. – Того большого дерева в конце сада…

Моя сестра бледнеет.

– Несмотря на все наши усилия, мсье Жозеф несколько часов не соглашался слезть с дерева. Он находился так высоко, что уже почти рассвело, когда одному из мужчин удалось добраться до мальчика и с помощью веревки осторожно спустить его вниз. А на протяжении следующих недель… Словом, он замкнулся в себе, как моллюск в раковине, бедное дитя. Мсье Вильгельм не видел иного выхода, кроме как отправить сына в школу. Ему было всего одиннадцать лет…

– Это… это ужасно, – шепчет Лара.

Несколько минут все молчат. У меня не укладывается в голове: как же выходит, что сейчас все идеально, а в следующее мгновение обстоятельства коренным образом меняются и ни единая душа не способна этому помешать. Мне вспоминаются инструменты моего отца, его фартук и резные камни – все то, чего я больше никогда не увижу.

– Мсье Вильгельм так и не стал прежним после смерти жены, – продолжает тетушка Бертэ. – Он не выносил никаких напоминаний о ней в доме. Находил их слишком болезненными. И даже больше не пользуется старой супружеской спальней: она заперта, и вся мебель в чехлах. Пока мсье Жозеф был в школе, его отец избавился от всего имущества его матери, вплоть до последней шпильки, вплоть до обо… – Женщина осекается.

– Вплоть до чего, тетушка? – спрашивает Лара, кладя руку на руку тетушки Бертэ. – Вы не обязаны рассказывать, если не желаете.

– Ну… просто мсье Вильгельм распорядился удалить всю прежнюю отделку – и даже сорвать во всем замке старые обои. Комнаты были повсюду оклеены новыми.

– Вот вам мужчины, – вставляет мама. – Когда на их пути встречается то, с чем они предпочли бы не сталкиваться, они вечно доходят до крайностей.

– Ты не понимаешь, сестрица, – возражает тетушка Бертэ. – Уничтоженные обои были специально разработаны мсье Вильгельмом. Каждую сценку взяли непосредственно из жизни мадам Жюстины. Было изображено все, чем она занималась с мужем и сыном. Вот почему мсье объявил, что обои нужно убрать. Он не мог вынести напоминаний о том, что утрачено навек.

Мне известно о мужчинах, которые рисуют женщин или ваяют их в обнаженном виде из мрамора, но я никогда не слыхала, чтобы кто‑нибудь изображал женщину на обоях. И не могу понять, что это: романтика или одержимость.

– Мадам Жюстина была его музой, вот в чем все дело, – бормочет тетушка Бертэ, точно угадав мои мысли. – И это хорошо, ведь по крайней мере у Жозефа осталось хоть что‑то.

– По-моему, вы сказали, что все обои были сорваны… – начинаю я. – Тетушка, вы подразумеваете, что обои были уничтожены во всех комнатах, кроме…

– Кроме башни, – отвечает она, медленно кивая. – Ведь этой комнатой, в сущности, никогда подолгу не пользовались, и в то время никто не озаботился ее переделать. Все, что осталось от обоев с изображениями мадам Жюстины, находится именно там.

– Все, что осталось?.. – переспрашиваю я. – А их не могут изготовить снова?

– О нет, – отвечает тетушка. – Печатные формы тоже были уничтожены. По приказу мсье. К тому лету, когда Жозеф вернулся из школы, от его матери почти ничего не осталось.

– Как жутко… Вся ее жизнь там, на обоях, – произносит Лара, ее голос разносится вокруг и отдается эхом. – Бедный Жозеф! У него даже не было возможности попрощаться.

– С тобой все в порядке, София? – осведомляется тетушка Бертэ. – Ты прямо побелела.

– Мне… – лепечу я, на ходу подбирая слова. – Простите, тетушка, но мне нехорошо. Вы не будете возражать, если я вернусь домой?

Башня

Софи

Я делаю несколько шагов по коридору и в нерешительности замедляю шаг, ощущая тяжесть массивных стен замка, вздымающихся надо мной. Я понятия не имею, куда идти и даже как подняться на следующий этаж, не говоря уже о том, чтобы добраться до башни.

Я перевожу дух и с уверенностью, которой вовсе не испытываю, велю себе: «Это наверняка несложно, думай!» Я представляю себе замок снаружи. Если смотреть на фасад, башня будет находиться справа. Значит, все, что нужно, – пойти в ту часть здания и отыскать путь наверх.

Убедившись, что вокруг никого, я спешу к выходу тем же путем, которым мы сюда пришли, вспоминая, как выглядели подземные галереи, лестницы и коридоры, которые мы увидели впервые почти три недели назад. И выясняется, что я все запомнила верно, потому что, не дойдя до лестницы, ведущей к двери черного хода, я замечаю еще одну, убегающую наверх. В дальнем конце коридора звучат чьи‑то голоса, и на миг у меня возникает искушение отказаться от своей затеи, коль скоро я совсем близко от выхода. Но когда прислуга приближается, я бросаюсь вверх по недавно обтесанным простым каменным ступеням и через несколько секунд оказываюсь у какой‑то двери.

Хотя лестница, минуя эту дверь, ведет выше, я, не удержавшись, протягиваю пальцы к ручке, хотя бы для того, чтобы попытаться определить, в какой части замка я сейчас нахожусь и на сколько этажей мне еще предстоит подняться. Совсем чуточку приоткрыв дверь, я заглядываю внутрь.

И замираю в изумлении: моим глазам предстает необычайно просторная и роскошная зала, настолько контрастирующая с теми помещениями замка, которые я видела до сих пор, что у меня захватывает дух. По-видимому, это вестибюль – бесконечное, как огромная пещера, пространство, отделанное полированным мрамором, с поражающим воображение «шахматным» полом, составленным из квадратов черного и светлого дерева. С потолка свисают две громадные шарообразные люстры, заливающие залу ярким светом, подобно паре солнц, а навстречу им грациозно устремляется парадная лестница с затейливыми коваными перилами. У меня такое чувство, будто я из своего маленького, серого, будничного мирка непостижимым образом попала в огромный, ослепительный мир.

По одной стене расположены высокие сдвоенные створки парадных входных дверей, увенчанных люнетами. На другой красуется огромная картина, подвешенная на цепях над внушительной полкой резного камина. Это написанный маслом портрет мужчины в сдвинутом на затылок парике. Мне вспоминается фигура мсье Вильгельма в оконном проеме над печатней: покрытая темным лаком поверхность картины похожа на стекло кабинетного окна, за которым смутно виднелось его лицо. А рядом с этим полотном, на странном пустом участке стены, болтается вторая цепь, на которой, видимо, когда‑то тоже висел портрет.

Я тихонько прикрываю дверь и продолжаю подниматься по лестнице. Она заканчивается у следующей двери, и на сей раз у меня нет иного выбора, кроме как юркнуть в нее.

Я оказываюсь в лабиринте ярко освещенных величественных лестничных маршей под высокими потолками, окаймленными изящными карнизами. Оглядываюсь по сторонам, не понимая, где нахожусь – в передней или тыльной части здания, и не имея возможности разглядеть в ночной мгле за окнами какой‑нибудь ориентир, по которому можно было бы определить свое местоположение. Но все же наконец набредаю на нее – крутую винтовую деревянную лестницу, расположенную отдельно от остальных и уходящую в темную вышину. Я подхожу к ближайшему канделябру и осторожно вынимаю из него свечу.

Ступени лестницы безбожно скрипят, пока я поднимаюсь по ним, и не раз мне приходится замирать на месте с колотящимся сердцем, напряженно вслушиваясь, нет ли кого рядом. В конце концов я останавливаюсь на небольшой площадке перед невзрачной филенчатой дверью. В свете свечи я вижу пар, выдыхаемый мною. Здесь отчего‑то еще холоднее, чем на нижних этажах.

В ту секунду, когда я опасливо протягиваю пальцы к ручке, из-за двери доносится какой‑то шум, и кровь стынет у меня в жилах. Прямо за дверью слышится шорох, точно у порога кто‑то есть. Я судорожно вздыхаю и поворачиваюсь, готовая устремиться по винтовой лестнице вниз, но мне удается собраться с духом, и я приникаю ухом к двери. В таком положении я, как мне чудится, остаюсь много минут, даже часов, но ничего не слышу. Все тихо. Должно быть, меня подвело воображение.

Дрожащей рукой я осторожно поворачиваю ручку, ожидая, что комната окажется заперта. Но, к моему изумлению, ригель щелкает и дверь поддается. Войдя, я замечаю на внутренней стороне двери ключ, торчащий из замочной скважины.

После ослепительного света в парадных коридорах моя единственная свеча кажется совсем тусклой, и я часто-часто моргаю, чтобы глаза привыкли к сумраку. Затем пламя разгорается, и сквозь темноту начинают проступать смутные очертания комнаты.

Я очутилась в идеально круглом пространстве, изогнутая стена обхватывает меня, точно пальцы, сжатые в кулак. Над головой у меня едва различимы темные прямоугольники между пересекающимися потолочными балками. Окно закрыто ставнями. Если не считать темного платяного шкафа с приоткрытой дверцей, в комнате нет никакой мебели и вещей.

А потом мой взгляд падает на обои, и у меня перехватывает дыхание. Круглая стена, обклеенная ими от пола до потолка, испещрена пурпурными узорами. Перемещая свечу, я вижу небольшие сценки в орнаментальном обрамлении, пространство между которыми заполнено переплетающимися растительными узорами, завитками и птицами. Я впервые осознаю, что именно так и должны выглядеть обои, если рассматривать их целиком. И если в каждой отдельной сценке запечатлен отдельный момент жизни, то вся стена отображает жизнь целиком. Всю жизнь женщины. Я вижу эту женщину: шапка светлых волос, тонкое, живое лицо. Она тоже смотрит на меня с каждого рисунка.

По коже пробегает дрожь возбужденного любопытства. Мерцающая свеча может осветить не более одной-двух сценок одновременно, остальные тонут в окружающем сумраке. И все же странно, что, когда горящий фитиль проплывает мимо каждого изображения, женщина на обоях будто замирает, понимая, что за ней наблюдают.

Античные сцены

Софи

Изображенные на обоях сценки миниатюрны, но в свете свечи их персонажи выглядят сверхъестественно живыми. В башне так темно, что чудится, будто я через окно подсматриваю из ночного мрака за обитателями ярко освещенной комнаты. Ощущение, что мне не следовало бы этого делать, лишь усиливает притягательность таинственных сценок.

Я подношу свечу еще ближе к стене и медленно перемещаю ее от одной сценки к другой. Внезапно рука со свечой замирает: перед моими глазами – поразительно знакомое здание. Перед ним в прекрасном саду беседует пара, пурпурное солнце клонится к горизонту. Прищурившись, я смотрю на сценку и провожу кончиком пальца по двум изображенным на ней фигурам. Мужской и женской.

Мужчину с его массивным телосложением, невзрачным лицом и осанкой я узнаю сразу. Сходство с мсье на этом, пусть и небольшом, рисунке на обоях передано идеально. Мадам Жюстина рядом с супругом кажется еще стройнее и утонченнее.

Возможно, художнику удалось точно запечатлеть наружность мсье Вильгельма, но не его манеру держаться. Здесь, на обоях, в его облике отчетливо ощущается жизнерадостность, а лицо ничуть не похоже на мрачную маску, впившуюся взглядом в мою сестру. Здесь он, очарованный мадам Жюстиной, счастлив и любуется тонкими чертами ее лица, ее профилем, столь же безупречным, как на камее в люнете у них за спинами.

Я снова рассматриваю изображенное здание, почти во всем подобное этому замку. Почти, но не совсем. Светлый фасад, единственная башня и даже два ряда тополей, окаймляющие подъездную аллею, те же самые. Но аллея подходит к зданию под другим углом, и я гадаю, не запечатлен ли в этой сценке дом, про который рассказывала в день нашего приезда тетушка, – замок Мезон-де-Пёплье, где мсье Вильгельм познакомился с мадам Жюстиной.

Свеча перемещается к следующей сценке. Те же две фигуры стоят под огромным старым деревом весьма примечательной формы. У него кривой, покрытый наплывами ствол, широкая крона, нижние ветви изгибаются дугой до земли. Оно выглядит в точности как платан в дальнем конце сада. Мсье Вильгельм, опустившись на колени, тревожно и выжидательно улыбается. Можно разглядеть даже брызги грязи у него на чулках. Рядом с ним смеющаяся мадам Жюстина прижимает одну руку к груди, а другую протягивает мсье. Поза ее грациозна и притом совершенно непринужденна. Она смеется не над мсье Вильгельмом, а вместе с ним. Здесь, должно быть, изображен момент, когда мсье делает мадам предложение, думаю я, и в голове у меня звучит голос тетушки Бертэ: «Он хотел попросить ее руки, но нечаянно встал не на одно колена, а на оба, и испачкал чулки».

Я снова перемещаю пламя свечи. В следующей сценке показан интерьер спальни. Мадам Жюстина сидит в постели, прислонившись к изголовью, с крошечным младенцем на руках. Губы ее слегка приоткрыты, словно она что‑то говорит своему сыну. Или, быть может, не говорит, а поет.

Мне чудится, будто в окружающем мраке звучит мелодия, та самая, что доносилась до меня из речного тумана, – западающий в душу мотив английской народной песни: «Лаванды цвет, дилли-дилли, собрать мне позволь. Ты королева, дилли-дилли, я твой король».

За моей спиной раздается скрип. Я вздрагиваю и рассекаю свечой темноту. Могу поклясться: за мной наблюдают, и я только что уловила в воздухе аромат лаванды! Но здесь ни души, и дверь по-прежнему закрыта. При мысли о лаванде на ум мне внезапно приходит мама. Она работала на мыловаренной фабрике и с тех пор не выносит запаха лаванды.

Успокоив себя, я позволяю свету свечи оживить еще четыре сценки. На первой из них показан туалет мадам Жюстины. Она устроилась перед столиком, заставленным баночками с косметическими средствами, футлярами с украшениями, пудреницами и коробочками со шпильками, и наносит содержимое маленького флакончика под мочку уха. На второй сценке мадам сидит за письменным столом и заносит над бумагой перо, позади нее изображена маленькая клетка с певчими птицами. На третьей мать с сыном представлены на рынке, в окружении овощей, цветов и битой птицы. На четвертой они стоят вдвоем на дальнем берегу реки и бросают в воду камешки.

Следующая сценка более оригинальна. Большой обеденный стол накрыт льняной скатертью, из-под полога которой виднеются груда подушек, фарфоровая корзина, наполненная тарталетками, дымящийся кофейник и две чашки. Может, здесь запечатлен один из «зимних пикников» мадам Жюстины? И снова мне вспоминаются тетушкины слова: «Добрая, жизнерадостная, улыбчивая и веселая…» В голове у меня звучит папин смех, теплый, как аромат корицы. Эхо минувшей поры. Глаза отчаянно щиплет, и я подношу свечу к следующему изображению.

Здесь также представлен момент, описанный тетушкой. Мадам Жюстина, подобрав юбки, закидывает ногу на перила. Кажется, она вот-вот съедет вниз. Маленький мальчик – Жозеф – изумленно таращится на мать.

В следующей сценке мать с сыном снова вдвоем, они запускают на лужайке воздушного змея. Позади них высится все тот же раскидистый платан, воздушный змей выполнен в форме сердца, ленточки в его хвосте, а также одежда и волосы женщины и мальчика развеваются на ветру. Из-за крошечных капель краски на поверхности змея чудится, что и сам он сделан из куска обоев.

Остается не так уж много сценок, которые я не изучила, но свеча, взятая мной из канделябра в коридоре, догорает и, оплывая, напоследок освещает еще два изображения. На первом мадам Жюстина и Жозеф, опять улыбающиеся, сидят за роялем и играют в четыре руки; поразительно, до чего они похожи. На другом представлен какой‑то праздник, они танцуют, мать кружит сына, и оба в бурном, несдерживаемом порыве ликования хохочут. Это Bal de Printemps – Весенний бал. Воздух вокруг меня стынет и сгущается, воцаряется могильная тишина. По словам тетушки, мадам Жюстина погибла на следующий день после этого ежегодного празднества. А поскольку Жозефу в этой сценке на вид не больше десяти лет, значит, обои, по-видимому, были напечатаны и наклеены в последний год жизни его матери…

Я замираю. До меня доносится какой‑то звук, и на сей раз это не плод моего воображения. Я слышу шаги. Кто‑то поднимается по башенной лестнице.

Я в ужасе озираюсь по сторонам. Из этой комнаты есть только один выход – дверь, через которую я вошла. Мой обезумевший взгляд падает на шкаф, я бросаюсь к нему и открываю дверцы. Вся его внутренность, начиная от уровня моих бедер до самого потолка занята полками, но под самой нижней, возможно, мне хватит места, если я свернусь клубочком.

Я задуваю свечу и ложусь на деревянный пол шкафа, чувствуя, как он слегка прогибается подо мной. Как можно тише прикрыв дверцу, я зажимаю рот рукой. Шаги приближаются.

Дыхание в пузыре

Лара

Я медленно вхожу в комнату, опасаясь, что меня в любой момент могут застигнуть. Маме и тетушке Бертэ я сказала, что должна вернуться домой и проведать сестру. Однако не сомневаюсь, что Софи сейчас здесь. Но, когда я приоткрываю дверь, выясняется, что в комнате никого нет.

Я отважилась проделать весь этот путь и подняться в башню лишь для того, чтобы как можно быстрее вытащить отсюда Софи. Преодолеть бесконечные лестницы и коридоры оказалось нелегко; понимая, что мне понадобится свет, я вытащила горящую свечу из настенного канделябра, в котором уже не хватало одной.

Теперь я обвожу комнату свечой. Она совершенно пуста, если не считать платяного шкафа. Я хмурюсь, пытаясь сообразить, куда могла подеваться Софи. Вероятно, она уже ускользнула, думаю я и собираюсь последовать ее примеру, но мое внимание полностью поглощает узор на обоях. Я больше не нахожу в себе сил уйти.

Меня окружает бесконечная круглая стена с несметным количеством пурпурных сценок в орнаментальных рамках. Неверный свет свечи загадочным образом оживляет изображения, и напечатанные на обоях фигурки пляшут, подобно мысленным видениям перед закрытыми веками.

Температура падает, в комнату проникает леденящий холод, у меня немеют руки, свеча начинает дрожать. Я смутно улавливаю справа какой‑то шум, но мне трудно сосредоточиться на чем‑либо, кроме этих бесчисленных странных сценок с тремя фигурками, всегда одними и теми же, которые смотрят на меня из каждой орнаментальной рамки. Мсье Вильгельм, Жозеф, мадам Жюстина. Как все это прискорбно, как несправедливо. Ребенок, лишившийся матери. Утраченная любовь, пронесенная, однако, через все эти годы. Никто из них не знал, что ждет их впереди. Как драгоценны и в то же время хрупки мгновения жизни, думаю я: они лишь дыхание в пузыре, заключенное внутрь тончайшей, уязвимейшей оболочки, которая может лопнуть в любую секунду…

Свеча останавливается перед сценой предложения руки и сердца. Я узнаю старый платан – то самое дерево, на вершине которого нашли Жозефа в ночь гибели мадам Жюстины. Я снова слышу шум, отрываю взгляд от обоев и устремляю его на шкаф. В комнате есть кто‑то еще, я это чувствую. Пульс у меня учащается, я подхожу к старинному гардеробу и распахиваю дверцу.

– Лара! – выпаливает сестра. – Слава богу!

– Софи! – шиплю я. – Как ты могла! Ведь я велела тебе не ходить сюда, чтобы не навлечь на нас неприятности! Что за необузданность!

Я наблюдаю за Софи, неуклюже выбирающейся из шкафа, и слишком сержусь на нее, чтобы помочь.

– Я знаю, – отвечает она, – и сожалею об этом. Но ты видела обои? Ты видела ее? – Она начинает водить моей свечой от сценки к сценке. – Вообрази, если бы вся наша жизнь с папой была вот так же запечатлена!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Площадь Революции (фр.).

Вернуться

2

Улицы (фр.).

Вернуться

3

«Бритва нации» (фр.).

Вернуться

4

Матушка! (фр.)

Вернуться

5

Мамаша! (фр.)

Вернуться

6

Свобода. Равенство. Братство (фр.).

Вернуться

7

Вы хотите что‑нибудь сказать? (фр.)

Вернуться

8

Пусковое устройство гильотины (фр.).

Вернуться

9

Да здравствует Франция! (фр.)

Вернуться

10

Дикари! Варвары! (фр.)

Вернуться

11

Остановитесь! (фр.)

Вернуться

12

Портовый грузчик (фр.).

Вернуться

13

Знатный господин (фр.).

Вернуться

14

Доброй ночи (фр.).

Вернуться

15

Добрый вечер (фр.).

Вернуться

16

Доктора! (фр.)

Вернуться

17

Твоя куколка (фр.).

Вернуться

18

Торт из меренги (фр.).

Вернуться

19

Пирожные (фр.).

Вернуться

20

Глазированные каштаны (фр.).

Вернуться

21

Моя крошка (фр.).

Вернуться

22

Знать (фр.).

Вернуться

23

Королевский зверинец (фр.).

Вернуться

24

Зеркало (фр.).

Вернуться

25

Парюра (комплект украшений) (фр.).

Вернуться

26

Хризолиты (фр.).

Вернуться

27

По-английски business of dyeing («красильное дело») звучит так же, как business of dying (dying – англ. смерть).

Вернуться

28

Бумагодельня (фр.).

Вернуться

29

Завтрак на траве (фр.).

Вернуться

30

Колбаса (фр.).

Вернуться

31

Первые слова знаменитой арии Фигаро из оперы Моцарта «Женитьба Фигаро», в русском переводе: «Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный…»

Вернуться

32

Достопримечательности (фр.).

Вернуться

33

Вздернутый (фр.).

Вернуться

34

Холод (фр.).

Вернуться

35

Рокайль, рококо (фр.).

Вернуться

36

Добрый день, маркиза (фр.).

Вернуться

37

Нет, спасибо (фр.).

Вернуться

38

Весенний бал (фр.).

Вернуться

39

Большая дорога (фр.).

Вернуться