Стивен Коткин
Сталин
Том 1
Парадоксы власти. 1878–1928

Посвящается Джону Бирклунду —

бизнесмену, благодетелю, коллеге-историку

…те, которые понимали его, пересмеивались и покачивали головой, однако для меня это было греческой тарабарщиной.

Шекспир. Юлий Цезарь

Перевод М. Зенкевича

STALIN: PARADOXES OF POWER

Copyright © 2014, Stephen Kotkin

All rights reserved

© Издательство Института Гайдара, 2025

Предисловие и благодарности

Главная тема трехтомной работы «Сталин» – место России в мире и место Сталина в России, принявшей обличье Советского Союза. В некоторых отношениях эта книга приближается к чему-то вроде всемирной истории, какой она виделась из окна сталинского кабинета (по крайней мере я писал ее примерно с таким чувством). Ранее из-под моего пера вышла работа, в которой сталинская эпоха рассматривалась на конкретном примере, поданном с точки зрения повседневной жизни простого человека – в форме всеобщей истории одного промышленного города [1]. Взгляд из окна кабинета по самой своей природе имеет меньшее разрешение при изучении широкого общества – маленьких тактик выживания, – но, с другой стороны, политический режим сам представляет собой своего рода общество. Более того, темой этой моей книги, как и предыдущей, служит власть: откуда она исходит, в чем выражается и какие последствия влечет за собой. Для изложения данного сюжета выбрана точка зрения, открывающаяся из окна сталинского кабинета, – но не точка зрения самого Сталина. Наблюдая за тем, как он стремился завладеть рычагами власти над Евразией и остальным миром, мы должны помнить, что он не был первым человеком, кто стоял у штурвала российского государства, и что Советский Союз имел такое же сложное географическое положение и был окружен теми же великими державами, что и Российская империя. Однако в геополитическом плане Советскому Союзу было еще тяжелее, поскольку некоторые бывшие территории, подвластные царю, превратились в независимые враждебные государства. В то же время советское государство имело более современное и идеологизированное авторитарное политическое устройство, чем царская Россия, и обладало вождем в лице Сталина, выделявшегося сверхъестественным сочетанием твердых марксистских убеждений и великодержавных устремлений, социопатических тенденций и исключительной трудоспособности и решительностью. Выявление момента, когда возник этот персонаж, вполне различимый к 1928 году, и причин, по которым это произошло, составляет одну из наших задач. Вторая сводится к изучению роли индивидуума – пусть и такого, как Сталин, – на грандиозном историческом повороте.

В то время как исследования, посвященные большой стратегии, зачастую выстроены на уровне крупномасштабных структур и в недостаточной мере учитывают случайности или отдельные события, авторы биографических работ склонны ставить в центр внимания личную волю и порой упускают из виду действие более могущественных сил. Разумеется, брак биографического и исторического подходов может пойти на пользу им обоим. Цель настоящей книги – показать в деталях, какие возможности и препятствия, встающие перед великими и незначительными личностями, проистекают из положения их государства по отношению к другим государствам, природы отечественных институтов, идейной атмосферы, исторической конъюнктуры (война, мир, депрессия, рост) и действий либо бездействия других игроков. Даже перед такими диктаторами, как Сталин, открывался лишь ограниченный набор возможностей. История изобилует случайностями; непреднамеренные последствия и неожиданные результаты являются в ней правилом. За перестройку исторического пейзажа обычно берутся не те, кому ненадолго или надолго удается подчинить его себе, а те фигуры, которые выходят на передний план именно благодаря умению использовать возможности. Фельдмаршал граф Гельмут фон Мольтке-старший (1800–1891), на протяжении тридцати одного года возглавлявший сперва прусский, а затем и германский генеральный штаб, справедливо считал стратегию «системой уловок» или импровизацией, то есть способностью обратить себе на пользу неожиданные обстоятельства, созданные чужими усилиями или волей случая. Мы увидим, что Сталин, демонстрируя хитроумие и изобретательность, вновь и вновь извлекал из встававших перед ним ситуаций больше, чем они обещали на первый взгляд. Но в то же время правление Сталина показывает, что в исключительно редких случаях решения, принятые отдельным лицом, способны радикально преобразовать политические и социоэкономические структуры целой страны, порождая глобальные последствия.

В основу настоящей книги наряду с синтезом известных материалов положены оригинальные исследования, проводившиеся на протяжении многих лет в многочисленных российских исторических архивах и библиотеках, а также в важнейших хранилищах документов по данной теме в США. Исследования в России дают богатые плоды, но в то же время могут иметь в себе нечто гоголевское: некоторые архивы полностью «закрыты» для исследователей, хотя их материалы все равно находятся в обращении; неожиданно оказываются недоступными материалы, уже просмотренные или существующие в виде отсканированных файлов, которыми делятся друг с другом исследователи. С архивными материалами нередко оказывается удобнее работать вне архивов. Кроме того, при работе над книгой я тщательно изучал сканы, микрофильмы архивных материалов и опубликованные первичные источники по сталинской эпохе, которые имеются в таком изобилии, что их полное изучение – задача, почти непосильная для одиночки. Наконец, в своих трудах я опирался на обширную международную научную литературу. Например, трудно себе представить, каким стал бы облик части I настоящего тома, если бы в моем распоряжении не было доскональной работы Александра Островского о молодом Сталине, и что я мог бы написать в части III, если бы Валентин Сахаров не бросил решительного вызова традиционным представлениям о так называемом завещании Ленина. В главе 8 я заостряю внимание на том, что политическая слабость Троцкого проявилась уже во время Гражданской войны в России: этот момент проницательно показал Франческо Бенвенути; в главе 11 читатель наряду с моими открытиями найдет увязанные с ними плоды исследований Джереми Смита, которому в конце концов удалось разобраться в запутанных узлах грузинских событий начала 1920-х годов, в которых участвовали Сталин и Ленин. Признательности заслуживают многие другие исследователи; все они, как и вышеперечисленные, упоминаются в примечаниях. (Большинство исследователей, на которых я ссылаюсь, выстраивают аргументацию на основе архивных или иных первичных документов, которые я нередко изучал лично, либо до, либо после ознакомления с работами этих авторов.) Что касается нашего главного персонажа, то он мало чем помог в попытках проникнуть в глубины его характера или в мотивы, стоявшие за его решениями.

У истоков книги «Сталин» стоял мой литературный агент Эндрю Уайли, по праву славящийся своим легендарным предвидением. Мой редактор из издательства Penguin Press Скотт Мойерс кропотливо проработал всю рукопись, пройдясь по ней рукой мастера, и научил меня многому в том, что касается книг. Мой британский редактор Саймон Уиндер задавал проницательные вопросы и выдвигал блестящие предложения. Коллеги – слишком многочисленные для того, чтобы благодарить каждого по отдельности, – не стеснялись делать острые критические замечания, неимоверно повысившие качество моего текста. Кроме того, мои исследования и работа над книгой проходили при поддержке множества замечательных организаций – от Принстонского университета, в котором я имею честь преподавать с 1989 года и который предоставлял мне бесчисленные годовые отпуска, до Нью-Йоркской публичной библиотеки, в сокровищах которой я рылся на протяжении многих десятилетий и где я провел исключительно плодотворный год в Каллменовском центре для исследователей и авторов под руководством Джин Строуз. Мне очень повезло с получением грантов от различных фондов, включая Американский совет научных обществ, Национальный фонд гуманитарных наук и Мемориальный фонд Джона Саймона Гуггенхайма. Пожалуй, наибольшую поддержку мне оказал Гуверовский институт при Стэнфордском университете, где я когда-то начинал в качестве аспиранта из Калифорнийского университета в Беркли, со временем стал участником ежегодного семинара Пола Грегори по советским архивам, затем сотрудником по Национальной программе и, наконец, аффилированным научным сотрудником. С обширными архивами Гуверовского института и его библиотекой редких книг, которой сейчас умело руководит Эрик Уокин, до сих пор не сравнится ни одно другое место за пределами Москвы в плане изучения русского и советского XX века.

Предисловие к русскому изданию

Много лет назад, задавшись целью нарисовать картину ранней сталинской эпохи с освещением всех ее аспектов – политики, экономики, общественной жизни, культуры, – я написал книгу с доскональным изложением истории одного из советских городов. Подобный жанр «тотальной истории» (histoire totale), основанный на углубленном изучении какого-либо конкретного примера и известный по трудам французской Школы анналов, практически не существовал в Советском Союзе. Впоследствии, используя тот же доскональный подход (или взгляд изнутри), я предпринял попытку написать такую же тотальную историю, но уже не одного города, а всего сталинского режима и его воздействия на Евразию и на остальной мир. Вы держите в руках первый из трех томов этого труда.

Моя предыдущая книга, «Магнитная гора: сталинизм как цивилизация», могла бы иметь подзаголовок «Сталинизм как образ жизни» или «Сталинизм как общество». В пору, когда я работал над ней, почти все исследователи утверждали – а многие утверждают и до сих пор, – что сталинский режим разрушил общество, приведя его в состояние так называемой социальной атомизации. Я же в своей книге, напротив, доказывал, что сталинский режим создал свое собственное общество – новое общество без частной собственности, легальных рынков и правового государства, но с неограниченными полномочиями исполнительной власти. Сталинское общество отличалось своими собственными характерными языком, поведением, ценностями, институтами. Это было высокоорганизованное общество с многочисленными массовыми организациями, и наряду с жестким принуждением оно даже способствовало формированию тесных социальных связей. Используя архивные документы Коммунистической партии и советского государства, а также обширную периодику того времени и мемуары, я старался показать, как это общество возникло и как оно функционировало.

Однако Магнитогорск был всего лишь одним и, более того, образцовым городом. Можно ли написать «тотальную историю» Сталина и его загадочного режима, опираясь только на первичные источники? И что случится с нашими представлениями о сталинском правлении и обществе при изучении сталинского режима не снаружи, а изнутри?

На этом пути историка ожидает много препятствий. Одно из них – такая сложная задача, как изучение и усвоение всей массы обширных архивных материалов, ставших доступными лишь в последние двадцать лет. Количество рассекреченных документов поражает воображение. Но за этой проблемой скрывается другая: как понять историю в свете всех этих фактов? В качестве рамок для своей работы я избрал не только жизнь Сталина, но и место российской державы среди других держав. В моей книге читателю то и дело будут попадаться большие куски, в которых имя Сталина даже не упоминается. С тем чтобы понять, кем был Сталин, чего он не сделал и что сделал, как он сделал это и каким образом, необходимо подвергнуть рассмотрению мир, в котором он родился и в становлении которого он впоследствии сыграл такую значительную роль.

Например, сталинской диктатуры не состоялось бы без Первой мировой войны, но Сталин не принимал в ней абсолютно никакого участия, проведя все годы войны в далекой сибирской ссылке. Однако, не уделив войне внимания из-за того, что Сталин не имел к ней никакого отношения, мы бы не смогли понять, откуда взялся и он сам, и его режим. Точно так же для того, чтобы понять отношение Сталина к крестьянству, полезно дать обзор крестьянской политики Столыпина, осуществлявшейся всего парой десятков лет ранее. И вообще, вместо традиционной причинно-следственной связи, проводящейся в книгах о Сталине, мы обратимся к ее противоположности: в первую очередь мы будем рассматривать не то, как личность Сталина повлияла на Россию и всемирную историю, а то, как опыт строительства диктатуры и управления ею способствовал формированию личности Сталина.

* * *

Если бы не Ленин, Сталин не пришел бы к власти. Сталин внимательно следил за всем, что говорил Ленин, а главное – за всем, что он делал, обучаясь на примере свойственного Ленину необычного сочетания решительной идеологической целеустремленности и беспардонной тактической гибкости. Читатель заново откроет для себя процесс становления Сталина как правой руки Ленина – тот не только назначил Сталина генеральным секретарем Коммунистической партии, но и учредил эту должность специально для Сталина. Кроме того, читатель снова ознакомится с мифами, окружавшими Ленина в последние годы его жизни. Нет никаких сомнений в том, что Сталин обладал диктаторской властью уже при жизни Ленина и что попытки низложить Сталина провалились по вполне предсказуемым причинам. Однако главное – то, насколько старательно Сталин выстраивал свою жизнь и поступки по примеру жизни и поступков Ленина. Наряду с тем, что Ленин являлся важнейшим политическим покровителем Сталина, он был также его наставником и учителем. В мире не нашлось бы большего ленинца, чем Сталин.

Власть очень недолго находилась в руках Ленина. Кроме того, именно с его именем связано насильственное учреждение союзного государства, распущенного в 1991 году, в то время как Сталин выступал за унитарное государство, в большей мере напоминавшее Российскую империю. Сталин в гораздо большей степени, чем Ленин, осознавал силу национализма, но в итоге он уступил желанию Ленина создать федерацию советских республик. Вообще говоря, сомнительно, чтобы в 1920-е годы было возможно подобное унитарное государство: вовсе не Ленин, а мировая война породила к жизни зачаточные республики, из которых Сталину удалось выстроить единую структуру, Советский Союз, во главе с Москвой и Коммунистической партией. Как бы то ни было, главная причина, по которой сталинская репутация в наши дни далеко превосходит ленинскую, заключается в том, что именно Сталин находился у власти, когда Советский Союз одержал победу в войне, величайшей в истории человечества.

По мнению некоторых историков, Советский Союз победил несмотря на Сталина, другие же считают, что без него бы этой победы не состоялось. Этот спор рассматривается в третьем томе моей книги. Бесспорно то, что войну, к лучшему или к худшему, вел именно сталинский режим, и когда победа была одержана, лавры победителя наряду с Красной армией и советским народом достались и Сталину. Что бы еще ни случилось в годы правления Сталина, сколько бы людей ни было из-за него убито или умерло голодной смертью, тот факт, что именно он правил страной во время победоносной войны, навсегда останется в памяти человечества. В конечном счете Сталин не только был более значительной фигурой, чем Ленин – более значительным был и тот отрезок истории, который творился при его участии. Уроки этих событий весьма многогранны, хотя они ни в коем случае не являются ни простыми, ни однозначными.

Подзаголовок данного тома – «Парадоксы власти» – относится к известному тезису Сталина о том, что по мере приближения к победе социализма классовая борьба будет только обостряться. Это означало, что каждый новый успех принесет еще больше крови, еще больше невзгод, еще больше врагов. С этим парадоксом был связан еще один: чем больше личной власти получал Сталин, тем больше власти ему требовалось для того, чтобы преодолеть последствия собственного правления. К концу тома 1 и в томе 2 этот парадокс превратится во что-то вроде проклятия всемогущества: ситуация, когда все решения вынужден принимать вождь, приводит к тому, что он изнемогает, вязнет в мелочах, теряет работоспособность и оказывается не в состоянии воспользоваться всей полнотой власти, которой сам так неустанно добивался.

Любим ли мы Сталина, ненавидим ли, или и любим и ненавидим одновременно, он все равно остается уникальной фигурой. Правление Сталина – эталонный образец диктатуры, не в нравственном смысле, а в политическом и в геополитическом. Никто в истории не обладал и не распоряжался большей властью, чем он. Сталину практически нет равных. Сравнить с ним в каком-то смысле можно разве что Гитлера и Мао. Но Гитлер находился у власти гораздо меньше времени и проиграл войну. Мао, как и Сталин, долго пребывал у власти, но он так и не построил военно-промышленного комплекса, сопоставимого с советским, несмотря на то что Китай при Мао все-таки тоже обзавелся ядерным оружием. Мао, чья диктатура была многим обязана Сталину, в итоге во многих отношениях затмил своего идола, чего боялся Сталин при жизни, но это случилось только после его смерти и имело последствия, которые еще не в полной мере раскрылись к настоящему времени.

Надеюсь, что в будущем русскоязычные читатели вслед за данным первым томом также смогут прочитать том 2: «В ожидании Гитлера, 1929–1941», и том 3: «Тоталитарная сверхдержава, 1941–1990-е годы».

Часть I
Двуглавый орел

Во весь свой рост он возвышается над Европой и над Азией, над прошедшим и над будущим. Это – самый знаменитый и в то же время почти самый неизведанный человек в мире.

Анри Барбюс. Сталин (1935)

Российский двуглавый орел властвовал над пространствами, превышавшими территорию любого другого государства, существовавшего доселе или впоследствии. Рубежи державы охватывали не только дворцы Санкт-Петербурга и золотые купола Москвы, но и говорящие по-польски и на идиш Вильно и Варшаву, основанные немцами балтийские порты Ригу и Ревель, персидско- и тюркоязычные оазисы Бухары и Самарканда (в последнем находится гробница Тамерлана) и населенный народом айнов остров Сахалин на краю Тихого океана. В состав «России» входили как пороги и казачьи поселения на чрезвычайно плодородной Украине, так и болота и охотничьи угодья Сибири. Россия раздвинула свои границы до Арктики и Дуная, до Монгольского плато и до Германии. Преодолев и поглотив барьер Кавказа, Россия вышла на Черное и Каспийское моря и приобрела границы с Ираном и с Османской империей. Российская империя с ее изобилием православных церквей, мечетей, синагог, старообрядческих молитвенных домов, католических соборов, армянских апостольских церквей, буддийских храмов и шаманских тотемов напоминала религиозный калейдоскоп. Обширная территория империи являлась купеческим раем, воплощением которого служили степные невольничьи рынки, а впоследствии ярмарки на пересечении торговых путей в Поволжье. В то время как Османской империи были подчинены части трех материков (Европы, Азии и Африки), некоторые авторы в начале XX века объявляли, что раскинувшийся на двух материках российский империум [2] не является ни Европой, ни Азией, представляя собой третье, самодостаточное образование: Евразию. Как бы то ни было, определение, которое когда-то дал Османской державе венецианский посол при Высокой порте (Агосто Нани) – «более мир, чем государство», – в неменьшей степени было применимо и к России. И правление Сталина принесет этому миру неизмеримые потрясения, надежду и горе.

Сталин, родившийся в кавказском рыночном и ремесленном городке Гори, имел чрезвычайно скромное происхождение (его отец был сапожником, мать – прачкой и швеей), но в 1894 году его приняли в православную семинарию в Тифлисе, величайшем городе Кавказа, с тем чтобы выучить его на священника. Если бы подданный Российской империи в том году заснул и проснулся тридцать лет спустя, то его ожидало бы множество потрясений. В 1924 году с помощью устройства под названием телефон люди могли говорить друг с другом, невзирая на разделяющие их огромные расстояния. По улицам ездили безлошадные экипажи. Люди летали по небу. Рентгеновские лучи позволяли заглянуть внутрь человеческого тела. Новая физика выдумала невидимые электроны внутри атомов, а также распад атомов с выделением радиации; более того, согласно одной теории, время и пространство были искривлены и связаны друг с другом. Женщины, среди которых тоже появились ученые, щеголяли невиданными прежде модными прическами и платьями. Читатели романов погружались в причудливый поток сознания, а на многих прославленных картинах зритель не видел ничего, кроме геометрических фигур и чистых цветов [3]. В итоге войны 1914–1918 годов, получившей название Великой, всемогущий германский кайзер лишился власти, а два больших соседа-соперника России, Османская и Австро-Венгерская империи, и вовсе исчезли с карты мира. Сама Россия в основном уцелела, но ее правителем был человек подчеркнуто скромного происхождения, уроженец имперской окраины [4]. Возможно, что это обстоятельство – то, что мантия царей досталась плебею и грузину – стало бы в 1924 году самым большим потрясением для нашего воображаемого Рип ван Винкля, очнувшегося от тридцатилетнего сна.

Восхождение Сталина с имперской периферии к вершинам власти было необычным, но не уникальным. Наполеоне ди Буонапарте родился в 1769 году вторым из восьми детей на Корсике – средиземноморском острове, всего годом ранее отторгнутым Францией от Генуэзской республики; благодаря этой аннексии юный Наполеоне получил скромную привилегию обучаться во французских военных школах. Наполеон (как его называли во Франции) так и не избавился от корсиканского акцента, однако он стал генералом, а затем – к 35 годам – наследственным императором Франции. Плебей Адольф Гитлер и вовсе появился на свет за пределами страны, которую он подчинит своей воле: он был уроженцем приграничных габсбургских земель, в 1871 году не затронутых объединением Германии. В 1913 году, в 24-летнем возрасте, он перебрался из Австро-Венгрии в Мюнхен – как оказалось, как раз вовремя для того, чтобы попасть на Первую мировую войну солдатом имперской германской армии. В 1923 году за так называемый Мюнхенский пивной путч Гитлер был осужден за измену, однако немецкий судья-националист, проигнорировав соответствующий закон, воздержался от депортации подсудимого, не являвшегося гражданином Германии. Два года спустя Гитлер отказался от австрийского подданства и стал человеком без гражданства. Он приобрел его лишь в 1932 году, когда натурализовался под фиктивным предлогом (формально он был назначен «землеустроителем» в Брауншвейге, электоральной вотчине нацистской партии). В следующем году Гитлер был назначен канцлером Германии, после чего стал диктатором страны. В отличие от Гитлера или Наполеона Сталин рос бесспорным подданным своей будущей державы – Российской империи, включившей в свой состав большую часть Грузии еще за 75 лет до его рождения. И все же он совершил невероятный скачок из низов на периферии государства.

Диктатура Сталина ставит перед нами много непростых вопросов. Его власть над жизнью и смертью каждого человека на пространстве 11 часовых зон – где перед войной был достигнут пик численности населения, превышавшей 200 миллионов человек, – далеко превосходила все, чем могли похвастаться величайшие самодержцы в царской России. Истоки такой власти невозможно найти в биографии юного Сосо Джугашвили. Как мы увидим, диктатура Сталина представляла собой порождение мощных структурных сил – таких, как эволюция автократической политической системы в России, покорение Кавказа Российской империей, использование царским режимом тайной полиции, причастной к терроризму, воздушные замки европейского социалистического проекта, подпольная заговорщицкая природа большевизма (представлявшего собой зеркальное отражение репрессивного царизма), неспособность русских ультраправых установить в стране фашистский строй, несмотря на все имевшиеся к этому предпосылки, глобальное соперничество между великими державами и опустошительная мировая война. Без всего этого Сталин никогда бы даже не приблизился к власти. К этим крупномасштабным структурным факторам прибавлялись такие случайности, как отречение царя Николая II во время войны, сыгравшие на руку большевикам просчеты Александра Керенского (последнего главы Временного правительства, сменившего царя в 1917 году), действия и особенно бездействие многих конкурентов большевиков из левого лагеря, несколько ударов, перенесенных Лениным, и его преждевременная смерть в январе 1924 года, а также тщеславие и промахи соперников Сталина из числа большевиков.

Более того, следует учесть, что в молодости Джугашвили вслед за многими своими соседями мог умереть от оспы или пасть жертвой множества прочих заразных болезней, гулявших по трущобам Батума и Баку, где он вел агитацию за социалистическую революцию. Более умелая работа полиции могла бы обеспечить ему отправку на каторжные работы в серебряные рудники, где многие революционеры нашли безвременную смерть. Джугашвили мог быть повешен в 1906–1907 годах в ходе внесудебных казней в период реакции, последовавший за революцией 1905 года (в 1905–1906 годах было повешено более 1100 человек) [5]. Наконец, Джугашвили мог бы быть убит одним из своих многочисленных товарищей, которым он наставил рога. Если бы Сталин умер в детстве или юности, это бы не предотвратило мировой войны, революции, хаоса и, вероятно, авторитаризма, который бы в той или иной форме вернулся в постромановскую Россию. И все же одолевавшая этого молодого человека скромного происхождения решимость вырваться из безвестности, его хитроумие и отточенные им организационные таланты начиная с 1917 года способствовали преобразованию всего структурного пейзажа первых лет большевистской революции. Сталин жестоко, умело, неустанно выстраивал личную диктатуру в рамках большевистской диктатуры. Затем он устроил и довел до конца кровавую социалистическую перестройку всей бывшей империи, одержал победу в величайшей войне из всех, какие видело человечество, и вывел Советский Союз в эпицентр глобальной политики. Как мы увидим, биография Сталина в большей степени, чем биография любой другой исторической фигуры, включая даже Ганди или Черчилля, в конечном счете смыкается с мировой историей.

* * *

Всемирной историей движет геополитика. На облик мира в современную эпоху в большей степени, чем какая-либо другая из великих держав, оказала влияние Британская империя. С 1688 по 1815 год с британцами за глобальное господство боролись французы. Несмотря на то что Франция превосходила Британию размером территории и численностью населения, последняя в итоге взяла верх – по большей части благодаря более совершенному, небольшому фискально-военному государству [6]. К моменту окончательной победы над Наполеоном, одержанной в коалиции с другими странами, Великобритания была первой державой мира. Более того, ее усиление совпало с упадком Китая при династии Цин, благодаря чему британская мощь – политическая, военная, промышленная, культурная и фискальная – стала подлинно глобальной. Уместное определение «над ней никогда не заходит солнце», использовавшееся для описания размеров империи, сложилось применительно к Испанской империи, возникшей еще до Британской, но эти слова применялись и прилипли к последней. Однако в 1870-е годы мир, где верховодили британцы, испытал два потрясения: устроенное князем Отто фон Бисмарком объединение Германии, реализованное благодаря победе, одержанной Гельмутом фон Мольтке-старшим на поле боя, и вылившееся в молниеносное появление новой мощной державы на европейском материке; и реставрация Мэйдзи в Японии, положившая начало стремительному возвышению новой державы в Восточной Азии. На беспокойной западной границе Российской империи неожиданно возникла самая динамичная из новых мировых держав, а на ее малонаселенных восточных рубежах – самая динамичная держава в Азии. Россия вступила в новый мир. И именно в этом мире родился Сталин.

Даже тот набор атрибутов, который мы называем современностью, был следствием не какого-то неизбежного социального процесса, выхода за рамки традиций, а жестокой геополитической конкуренции, участникам которой приходилось не отставать от других великих держав в том, что касалось современного сталеплавильного производства, современных вооруженных сил и современной политической системы, опирающейся на массы, – иначе имелся риск быть раздавленным и даже превратиться в колонию [7]. Этот вызов в первую очередь был брошен консервативному истеблишменту. Всем известно, что фигура Карла Маркса, радикального немецкого журналиста и философа, не нависала ни над одной другой страной так, как над Российской империей. Но на протяжении большей части жизни Сталина над Российской империей нависала фигура другого немца – к тому же консерватора: Отто фон Бисмарка. Этот сельский помещик, родившийся в протестантской юнкерской семье из восточного Бранденбурга, учился в Геттингенском университете, вступил в Burschenschaften (студенческое братство), был известен как большой любитель выпивки и женского пола и до 1862 года не занимал никаких административных должностей, хотя и был послом в России и во Франции. Однако менее чем за десять лет он превратился в «железного канцлера» и, опираясь на Пруссию, создал новую могучую страну. Пруссия, известная как «армия в поисках нации», нашла себе нацию. В то же время этот немецкий канцлер правого толка подал пример того, как укрепить современную государственную власть, взращивая широкую политическую базу, развивая тяжелую промышленность, насаждая социальное обеспечение заключая и перезаключая всевозможные альянсы с одними амбициозными великими державами против других.

Такие политики, как Бисмарк, появляются раз в сто лет. Он умело опрокинул легионы своих противников – как в германских княжествах, так и за их пределами – и спровоцировал три стремительных, решающих, но ограниченных войны, в ходе которых сперва разбил Данию, затем Австрию, а потом и Францию, но оставил на Дунае Австро-Венгерское государство ради сохранения баланса сил. Он создавал предлоги для нападения, когда занимал господствующее положение, или хитростью побуждал противников к объявлению войны после того, как добивался их дипломатической изоляции. Он принимал меры к тому, чтобы иметь альтернативные варианты, и сталкивал их друг с другом. При этом у Бисмарка не было продуманного плана по достижению германского единства: его методом была импровизация, в какой-то мере диктовавшаяся внутриполитическими соображениями (необходимостью обуздать либералов в прусском парламенте). Но он непрерывно обращал обстоятельства и счастливые случайности себе на пользу, прорываясь сквозь структурные преграды и создавая новые реалии на низовом уровне. «Политика – не столько наука, сколько искусство, – говорил Бисмарк. – Это не предмет, которому можно научиться. К ней нужно иметь талант. Даже от самого лучшего совета не будет пользы при его неправильном исполнении» [8]. Более того, он сравнивал политику с картами, игрой в кости и другими азартными играми. «Можно быть прозорливейшим из прозорливейших и все равно в любой момент уподобиться ребенку в темноте», – отмечал Бисмарк по случаю победы в спровоцированной им в 1864 году войне с Данией [9]. Он сетовал, что это была «неблагодарная работа… Приходится считаться с множеством возможных и невозможных обстоятельств и основывать свои планы на этих расчетах». Бисмарк никогда не ссылался на добродетели – только на соображения власти и интересы. Впоследствии его стиль правления станет известен как «реальная политика»: это выражение принадлежит Августу фон Рохау (1810–1873), германскому либеральному националисту, разочарованному тем, что 1848 год не принес Германии конституцию. Изначально под «реальной политикой» понималась эффективная практическая политика, направленная на реализацию идеалистических целей. Стиль Бисмарка имел больше сходства с понятием raison d’etat: просчитанными, аморальными государственными соображениями. Место принципов занимали цели, место морали – средства [10]. Бисмарк вызывал к себе всеобщую ненависть до тех пор, пока не добился блестящих успехов, после чего он приобрел непомерную славу человека, раздавившего Францию, превратившего Австрию в вассала и объединившего Германию.

Затем Бисмарк заключил Тройственный союз с Австро-Венгрией и Италией (1882) и подписал секретный «Договор перестраховки» с Россией (1888), предусматривавший нейтралитет в случае конфликта и тем самым устранявший возможность войны на два фронта – с Францией и Россией – и подчеркивавший господство новой Германии на материке. Его таланты относились к числу скрытых. Он не обладал ни сильным голосом, ни уверенностью на трибуне и мало вращался среди публики. Более того, он не правил страной, а лишь исполнял приказы короля (а затем кайзера) Вильгельма I. В рамках этих наиважнейших взаимоотношений Бисмарк выказывал талант психолога и упорство, неустанно и умело манипулируя Вильгельмом – угрожая отставкой, прибегая к всевозможным актерским уловкам. В свою очередь, Вильгельм зарекомендовал себя усердным, внимательным и разумным монархом, достаточно мудрым для того, чтобы прислушиваться к Бисмарку в вопросах политики и поглаживать своего «железного канцлера» по распускаемым им бесчисленным перьям [11]. Бисмарк в своем стремлении стать незаменимым старался как можно сильнее запутать любые дела с тем, чтобы лишь он один мог в них разобраться (именно так он выстраивал свои «комбинации»). Во всякий момент времени он жонглировал таким количеством шаров одновременно, что не мог ни на миг остановиться, чтобы не уронить ни одного из них, несмотря на то что к уже имеющимся шарам непрерывно прибавлял новые. Следует также иметь в виду, что в распоряжении Бисмарка находилась сухопутная армия, на тот момент самая сильная в мире (а также, возможно, второй по силе флот).

Прочие подающие надежды политики со всей Европы учились у Бисмарка его примеру «политики как искусства» [12]. Вообще говоря, в глазах Лондона с его прочно утвердившимся правовым государством Бисмарк представлял собой угрозу. Но в глазах Петербурга, нуждавшегося в оплоте против левого экстремизма, Бисмарк казался спасением. С любой точки зрения осуществленное им усиление Пруссии посредством объединения Германии – без опоры на какое-либо массовое движение, без серьезного предыдущего опыта управления страной, в условиях противодействия со стороны множества грозных игроков – входит в число величайших дипломатических достижений двух последних столетий [13]. Более того, косвенным образом воздавая должное побежденному им повелителю, французскому императору Наполеону III, Бисмарк ввел в стране всеобщее избирательное право для мужчин, увязав политические успехи консерваторов с крестьянским германским национализмом с тем, чтобы обеспечить доминирование парламента. «Если бы Мефистофель влез на кафедру и стал читать Евангелие, сумел бы он вдохновить кого-нибудь своей проповедью?» – возмущалась газета проигравших немецких либералов. Более того, Бисмарк выманил у немецких консерваторов согласие на учреждение обширной системы социального обеспечения, тем самым выбив почву из-под ног и у социалистов. Еще больше грандиозности достижению Бисмарка придавало то обстоятельство, что Германия вскоре после своего объединения совершила феноменальный экономический рывок. Буквально в одночасье страна обогнала первую державу мира, Великобританию, в таких ключевых современных отраслях, как выплавка стали и химическая промышленность. После того как Великобританию поразил относительный «упадок», новый бисмарковский рейх взял курс на переустройство мирового порядка. Как отмечал один русский наблюдатель, Германия уподоблялась «громадному паровику, с чрезвычайной быстротой генерирующему избыток паров, которым нужен выход» [14]. Как мы увидим, российский истеблишмент – или по крайней мере его более способные элементы – был одержим Бисмарком. Не один, а два немца – Бисмарк и Маркс – составляли второго двуглавого орла, нависшего над Российской империей.

* * *

Личность Сталина как будто бы не представляет для нас тайны. Старая песня – отцовские побои, притеснения в православной семинарии, развившийся у него «ленинский комплекс», требовавший превзойти наставника, интерес к Ивану Грозному и последовавшее за всем этим уничтожение миллионов людей – давно потеряла всякую убедительность, даже в своих изощренных версиях, сочетающих в себе анализ русской политической культуры с изучением личности Сталина [15]. Унижения в самом деле нередко порождают жестокость, но неизвестно, в самом ли деле Сталин пережил такое травматичное детство, которое ему обычно приписывают. Несмотря на телесные недостатки и многочисленные болезни, он был обладателем живого интеллекта, стремился к самоусовершенствованию и проявлял задатки лидера. По правде говоря, он любил пошалить. «В детстве Сосо был большим шалуном, – вспоминал его товарищ Георгий Елисабедашвили. – Он любил стрелять из самочинно сделанного лука, любил бросать камни из рогатки… Помню, однажды вечером, когда стадо возвращалось из нагула, Сосо со своим самочинным луком накинулся из-под угла на стадо и мигом вонзил стрелу в мошку коровы. Корова взбесилась, стадо замешалось, пастух погнался за Сосо, Сосо исчез» [16]. Однако кузенам, знавшим молодого Сталина, удавалось поддерживать с ним связи вплоть до его смерти [17]. Кроме того, успели оставить воспоминания многие из его школьных учителей [18]. Более того, даже если его детство было совершенно несчастным, каким многие однобоко рисуют его, этот факт мало что объяснял бы в личности позднего Сталина. Не слишком нам поможет и Лев Троцкий, объявивший Сталина не более чем порождением бюрократии, «комитетчиком par excellence» – то есть предположительно более низшим существом, чем настоящий пролетарий или настоящий интеллигент (читай: Троцкий) [19]. Отец и мать Сталина родились крепостными и не получили никакого формального образования, но он появился на свет в семье целеустремленных людей, включая и его оклеветанного отца. При этом родной город Сталина, Гори, имевший репутацию глухой провинции, располагал довольно значительными возможностями в плане образования.

Авторы, на основе широкого спектра источников, ставших доступными в последние годы (включая и воспоминания, собранные и обработанные в 1930-х годах Лаврентием Берия), создавшие более свежий образ Сталина, изображают его способным и талантливым учеником. Впрочем, эти же мемуары использовались и для того, чтобы нарисовать портрет невероятного головореза, бабника и бандита-мачо живописной азиатской разновидности [20]. Это гарантирует увлекательное чтение. Помимо этого, такой подход дает несколько важных откровений. Но все-таки и этому новому образу не хватает убедительности. Да, у молодого Сталина был член, и он им пользовался. Но это не делало Сталина каким-то особенным Лотарио. И Маркс, и Энгельс прижили незаконных детей – у Маркса был ребенок от экономки, хотя его отцом великодушно объявил себя Энгельс, – но Маркс вошел в историю явно не по этой причине [21]. Саддам Хусейн в молодости писал стихи, однако этот уроженец Ирака десятилетиями был настоящим убийцей, прежде чем стать диктатором в Багдаде. Молодой Сталин был поэтом, но не был убийцей. Не был он и каким-то кавказским мафиозным крестным отцом, даже если Берия и считал, что этот образ льстит Сталину [22]. Молодого Сталина в разные моменты времени окружали небольшие группы сторонников, но постоянной группы у него так и не сложилось. Более того, все заслуги Сталина как революционера-подпольщика затмевает тот факт, что он так и не сумел создать прочной политической базы на Кавказе. Сталин не привез с собой в столицу какого-либо аналога «тикритского клана» Саддама Хусейна [23]. При трезвом рассмотрении выясняется, что молодой Сталин добился однозначно скромных успехов в том, что касается создания подпольных типографий, подстрекательства к забастовкам и организации денежных экспроприаций. Его закулисная роль в зрелищном ограблении, средь бела дня состоявшемся в 1907 году в Тифлисе – этот факт был установлен Миклошем Куном и прекрасно изложен Саймоном Себаг-Монтефиоре, – демонстрирует, что молодой Сталин был готов на все ради своего дела [24]. Но ограбление не было самоцелью. Главным было дело: установление социализма и социальной справедливости, наряду со стремлением Сталина к личному успеху. Ничто – ни девочки-подростки, ни насилие, ни дружба – не могло отвлечь его от того, что стало для него целью в жизни.

В нашей книге мы обойдемся без спекулятивных измышлений или часто встречающихся попыток заполнить лакуны в зафиксированной биографии Сталина [25]. Мы постараемся аккуратно проложить курс по морю живописных, но сомнительных рассказов. Прошлое будущего Сталина – его подпольная революционная деятельность на Кавказе – пострадало из-за лжи советской пропаганды, злословия соперников и пропажи документов [26]. Тем не менее мы можем сказать наверняка, что предъявлявшиеся Сталину обвинения в особенном коварстве, с которым он предавал товарищей, смехотворны в контексте того, что творилось в рядах социал-демократов. Сталин был властным (таким же властным, как Ленин и Троцкий) и вспыльчивым человеком (таким же вспыльчивым, как Ленин и Троцкий). Его память о мнимых обидах является практически штампом в кавказской культуре с ее обычаем кровной вражды, но в то же время эта черта часто встречается и у людей, склонных к нарциссизму (как опять же можно назвать многих профессиональных революционеров). Да, молодому Сталину в большей степени, чем многим другим, была присуща склонность постоянно отталкивать от себя товарищей своими претензиями на лидерство, не зависевшими от исполнявшихся им формальных поручений и его формальных достижений; после этих стычек он неизменно считал себя пострадавшей стороной. Сталин часто проявлял общительность, но в то же время бывал угрюмым и отчужденным, что делало его подозрительным. В целом он тянулся к таким же людям, как и он сам: парвеню-интеллигентам из низов общества. (Как впоследствии писал один из его врагов, «Окружал он себя исключительно лицами, которые преклонялись перед ним и подчинялись во всем его авторитету» [27].) Невзирая на революционное безумие 1905–1908 годов, молодой Сталин в основном занимался написанием работ, которые издавались небольшими тиражами. Но они были нелегальными и он постоянно находился в бегах, спасаясь от полиции, висевшей у него на хвосте во всех его стремительных перемещениях между Тифлисом, Батумом, Чиатурой, Баку и прочими местами на Кавказе, Таммерфорсом (в русской Финляндии), Лондоном, Стокгольмом, Берлином, Веной и прочими местами в Европе, Вологдой на севере европейской России и Туруханском в Восточной Сибири [28]. Хотя будущий Сталин отличался тем, что никогда не пытался эмигрировать, его ранняя жизнь – в промежутке между 1901 и 1917 годами включавшая примерно семь лет, проведенных в сибирской ссылке и тюрьме, и несколько недолгих поездок за границу, – была более-менее типична для революционного подполья. И до, и особенно после 1908 года он жил в нужде, просил у всех денег, лелеял обиды и большую часть времени, подобно прочим заключенным и ссыльным, проводил в смертельной скуке.

Человек, впоследствии ставший Сталиным, был детищем как русских имперских гарнизонов в Грузии, ради которых его отец перебрался в Гори и стал сапожником, так и имперских администраторов и церковников: насаждавшаяся ими русификация позволила ему получить образование, но в то же время невольно дала толчок к затронувшему Грузию в конце XIX века национальному пробуждению, которое тоже оказало на него мощное влияние [29]. Впоследствии маленький сын Сталина поведает своей старшей сестре, что их отец в молодости был грузином – и это было правдой. «Цвети, о Грузия моя! / Пусть мир царит в родном краю! / А вы учебою, друзья, / Прославьте родину свою!», – писал 17-летний Джугашвили в одном из своих ранних романтических стихотворений на грузинском («Утро») [30]. На протяжении первых 29 лет жизни он публиковался только на грузинском языке. «Он исключительно чисто говорил по-грузински, – вспоминал один человек, встречавшийся с ним в 1900 году. – У него был четкий выговор, а в беседах он обнаруживал живое чувство юмора» [31]. Вообще говоря, Сталин оказался плохим грузином, по крайней мере по стереотипным критериям: он не был рабом чести, не отличался бескомпромиссной верностью своим друзьям и семье, не помнил старых долгов [32]. В то же время Грузия была пестрым в языковом отношении краем и будущий Сталин владел разговорным армянским. Кроме того, он увлекался эсперанто (искусственно созданным международным языком), учил немецкий (родной язык левых), но так и не овладел им, и пытался читать Платона на греческом. Но в первую очередь он освоил язык империи – русский. В итоге миру явился молодой человек, наслаждавшийся и афоризмами национального грузинского поэта Шота Руставели («Недруга опасней близкий, оказавшийся врагом») [33], и удивительными, меланхоличными произведениями Антона Чехова, изобразившего в пьесе «Вишневый сад» (1903), как вырубают деревья в саду мелкого дворянина (его имение и усадебный дом были куплены вульгарным предпринимателем). В то же время Сталин увлекался историей Российской империи и Грузии.

Среди русских революционеров-большевиков Сталин выделялся не только грузинским происхождением, но и колоссальным стремлением к самосовершенствованию. Он поглощал книги, как и положено марксисту – с тем, чтобы изменить мир. Возможно, ничто не обращает на себя большее внимание, чем его крайнее политическое сектантство (выделявшееся даже на фоне культуры, в рамках которой до трети приверженцев господствующей православной веры были раскольниками). В молодые годы Сталин стал марксистом ленинского толка, воевавшим не только с царизмом, но и с прочими революционными фракциями [34]. Впрочем, как мы подробнее покажем ниже, в конечном счете важнейший фактор, сформировавший личность Сталина и определивший облик его правления, включал нечто, с чем Сталин лишь мельком столкнулся в юности, – а именно внутренние механизмы, императивы и недостатки российского имперского государства и самодержавия. Масштабность этого сюжета позволяет рассмотреть пору юности Сталина в верной перспективе. Но в то же время она создает условия для того, чтобы в полной мере постичь масштабы его последующего влияния на страну.

Глава 1
Сын империи

Мои родители были необразованные люди, но обращались они со мной совсем неплохо.

Сталин, декабрь 1931 года, из интервью с немецким журналистом Эмилем Людвигом [35]

На протяжении четырех с лишним столетий, начиная с эпохи Ивана Грозного, территория России увеличивалась в среднем на 50 квадратных миль в день. Российское государство поглотило обширные земли, лежащие между двумя океанами: Тихим и Северным Ледовитым – и тремя морями: Балтийским, Черным и Каспийским. Россия приобрела более протяженную береговую линию, чем у какого-либо другого государства, а русский флот получил базы в Кронштадте, Севастополе и (впоследствии) во Владивостоке [36]. Лесная зона служила связующим звеном между Россией с Европой, а степные просторы протяженностью в 4000 миль соединяли Россию с Азией, в лице которой первая открыла для себя своего рода «новый свет».

При этом Российская империя возникла вопреки отсутствию едва ли не всех необходимых для этого условий: на ее территории господствовал суровый континентальный климат, а ее обширные открытые рубежи (бескрайние степи, бесконечные леса) было очень дорого охранять и контролировать [37]. Помимо этого, значительная часть империи лежала на Крайнем Севере. (Канадское сельское хозяйство в основном расположено на широте Киева, гораздо южнее полей, окружавших Москву или Петербург.) И несмотря на плодородие этих земель, в стране, похоже, никогда не находилось достаточного числа рабочих рук для того, чтобы их обрабатывать. Самодержавие постепенно прикрепило крестьян к земле посредством ряда мер, известных как крепостное право. Властям так и не удалось полностью лишить крестьян мобильности – крепостные могли убегать от хозяев, и, если им удавалось при этом уцелеть, обычно их где-нибудь привечали как дефицитную рабочую силу, – но тем не менее крепостничество угнетало крестьянство, не сдавая своих позиций вплоть до его освобождения, начавшегося в 1861 году [38].

Расширение России, преодолевавшее серьезное сопротивление, преобразило этнический и религиозный состав страны. Еще в 1719 году население России примерно на 70 % состояло из русских (и более чем на 85 % из славян), но уже к концу следующего века русские составляли всего 44 % населения (а славяне – около 73 %); иными словами, большинство населения (56 %) в империи было нерусским. В число прочих славян входили малороссы, или украинцы (18 %), поляки (6 %) и белорусы (5 %). В меньшем количестве были представлены литовцы, латыши, эстонцы, финны, немцы, грузины, армяне, татары, калмыки и коренные сибирские народности. В 1719 году в России не было евреев, но после произошедшего в конце XVIII века поглощения Польши на долю евреев стало приходиться около 4 % населения империи. По закону евреи (за некоторыми исключениями) могли проживать лишь на тех аннексированных землях, на которых они жили ранее, – то есть на территории старой Польши и Литвы и в некоторых частях западной Украины: эти земли составляли так называемую черту оседлости [39]. Евреям запрещалось владеть землей, вследствие чего среди них было больше горожан и лиц свободных профессий, чем среди остального населения России. Но несмотря на все внимание историков, прикованное к пяти миллионам российских евреев, вторую по величине религиозную общину империи после православных христиан составляли российские мусульмане, присутствовавшие еще в древнем Московском государстве. Мусульманская община отличалась одним из самых высоких в империи уровней рождаемости, благодаря чему ее численность в итоге превысила 18 миллионов человек, что составляло более 10 % населения. Многие российские мусульмане говорили на диалектах персидского языка, но большинство было тюркоязычным, вследствие чего в России носителей тюркских языков было на несколько миллионов больше, чем в «турецкой» Османской империи.

Именно за счет последней нередко происходило расширение России – как в случае завоевания Кавказа. Эти грозные горные редуты, зажатые между Черным и Каспийским морями, превосходят высотой Альпы, но по обе стороны хребта к тому и к другому морю примыкают узкие легкодоступные низины – пути к завоеванию. В западной части Кавказа турецкий язык долгое время выполнял роль lingua franca – следствие владычества османской власти; в восточной части эта роль принадлежала персидскому языку, тем самым отражавшему персидское влияние. Войска, подчинявшиеся русскому царю, впервые вышли – временно – к Каспийскому морю в 1556 году, а Иван Грозный взял в жены княжну, принадлежавшую к одному из кавказских тюркоязычных народов, но Российская империя лишь в 1722 году сумела отвоевать у персидского шаха Баку – главный город на Каспии [40]. И только примерно к 1860-м годам генералам, состоявшим на русской службе, удалось покорить все нагорье. Иными словами, русское продвижение на Кавказе шло вертикально, по сути представляя собой грандиозный охватывающий маневр вокруг гор, а затем вверх в горы, занявший более 150 лет и потребовавший бесчисленных жертв [41]. В Дагестане («горной стране») – местности, напоминавшей территорию племен на северо-западной границе Британской Индии, – русские войска, боровшиеся с восстаниями, вырезали целые аулы, чтобы заставить коренное население выдавать предполагаемых повстанцев; те же, в свою очередь, объявляли вендетту и местным мусульманам, обвинявшимся в сотрудничестве с русскими. Большие опустошения несли с собой и топоры переселенцев из числа крестьян-славян, которые продвигались вверх по крутым, но плодородным долинам и расчищали места для посевов, сводя лесной покров, дававший укрытие повстанцам. В довершение всех бед на последнем этапе завоевания, пришедшемся на 1860-е и 1870-е годы, до 400 тысяч из общего числа в полмиллиона кавказских горцев бежали или были изгнаны в пределы Османской империи [42]. Эти депортации и массовые убийства, которым сопутствовал захват земель крестьянами-славянами, способствовали освоению Кавказа русскими, которое и объясняет, почему будущий Сталин родился российским подданным.

Итогом всего этого полустихийного имперского строительства – при отсутствии иного – стало хитросплетение противоречий. Так называемые старообрядцы, православные христиане, отказывавшиеся признавать реформированную православную церковь либо русское государство и высланные либо бежавшие на «далекий» Кавказ, обнаружили, что они могут выжить лишь оказывая услуги «антихристу», то есть русской императорской армии. Но даже при этом ударные войска империи – казаки, прежде свободные и полудикие жители пограничья, превратившиеся в верных слуг самодержавия, – хронически не получали от властей необходимого довольствия и с тем, чтобы покупать оружие, были вынуждены обращаться к тем самым горцам, которых они пытались покорить. В свою очередь противостоявшие империи горцы в своих живописных черкесках – длинных шерстяных кафтанах с пришитыми к груди рядами кармашков для ружейных зарядов – набирались в свиту царя в Петербург [43]. Возможно, самое большое противоречие заключалось в том факте, что Российская империя вторглась на Кавказ в целом не по своей инициативе: христианские правители Грузии, отбивавшиеся и от мусульман-османов, и от мусульман-сефевидов, обратились к христианской России за помощью. Эта «помощь» на практике оказывалась ловкими агентами империи, пользовавшимися своей близостью к сцене, и вскоре приняла форму аннексий, осуществленных в 1801 и 1810 годах [44]. Россия отстранила от власти грузинскую династию Багратиони и заменила патриарха прежде независимой грузинской православной церкви митрополитом русской православной церкви (экзархом). И тем не менее в порядке очередного противоречия местный «русский» управленческий аппарат был переполнен грузинами, которым потакали как собратьям по вере. Благодаря русскому правлению грузинские элиты получили новые мощные инструменты, позволявшие им навязывать свою волю низшим социальным слоям, а также многим другим кавказским народам. Это и есть империя: набор договоренностей, наделяющих силой людей с амбициями.

В рамках Российской империи Грузия осуществляла свой собственный имперский проект [45]. Из насчитывавшихся в конце XIX века 8,5 миллиона жителей Кавказа около трети были мусульманами, а половина – православными, но из числа последних лишь 1,35 миллиона были этническими грузинами (по языку). Это меньшинство благодаря России приобрело такую власть, какой у него никогда не было. Разумеется, грузинам нравилось отнюдь не все, что принесло с собой русское правление. В 1840 году петербургское правительство империи объявило русский единственным языком официального делопроизводства на Кавказе. Эта мера последовала за подавлением раскрытого в 1832 году заговора по восстановлению грузинской монархии (ряд грузинских дворян планировали позвать местных русских должностных лиц на бал и там перебить их). Большинство заговорщиков было сослано в разные уголки Российской империи, но вскоре они получили разрешение вернуться и вновь поступить на российскую государственную службу: империя нуждалась в них. Подавляющее большинство представителей грузинских элит стало и в целом оставалось русофилами [46]. Вместе с тем новая инфраструктура способствовала преодолению барьеров, препятствовавших укреплению русских позиций. В 1811–1864 годах на юг от предгорного города Владикавказа через высокий горный перевал – над едва ли не бездонными ущельями – была пробита стратегически важная военная дорога к Тифлису, столице Грузии. Еще до конца века Закавказская железная дорога связала друг с другом Черное и Каспийское моря. Но в первую очередь карьерные возможности побуждали многих грузин овладевать русским языком – важнейшим элементом имперской инфраструктуры. Грузины заучивали и пересказывали истории о героическом сопротивлении Грузии российскому завоеванию, но в то же время они старались породниться с семействами, принадлежащими к русской элите, наслаждались русскими операми и питали неудержимую тягу к лоску имперских мундиров, титулов и наград, равно как и к удобным государственным квартирам, пособиям на поездки и денежным «подношениям» [47]. То, что предназначалось для элит, в меньших масштабах стало доступно и низам, воспользовавшимся возможностью учиться в новых русскоязычных школах, открытых на Кавказе под эгидой русской православной церкви. Из всего этого – из покорения Кавказа в сговоре с грузинами, русификации, проводившейся стараниями православной церкви, – и складывались имперские подмостки, на которые предстояло взобраться будущему Сталину [48].

Провинциальная идиллия

Гори («холм»), родной город будущего Сталина, разместившийся на холмах в долине реки Мтквари (Кура) в восточной Грузии, столетиями служил местом отдыха для караванов на пересечении трех дорог: одна вела на запад, к Черному морю, другая – на восток, к Каспию, и третья – через Цхинвальский перевал на север, в степи [49]. Иными словами, Гори не был какой-то дырой. В самом центре города, на высочайшем холме, возвышались желтые зубчатые стены крепости XIII века. За пределами города можно было увидеть еще одни руины – остатки садов вельмож, которые жили здесь, когда Гори в XVII веке был столицей грузинского государства Картли. Кроме того, неподалеку находились знаменитые источники минеральных вод в Боржоми, где брат Александра II, наместник Кавказа, выстроил себе летнюю резиденцию. В самом Гори, прямо под развалинами старинной крепости, лежал Старый город. Второй район, Центральный квартал, мог похвастаться многочисленными армянскими и грузинскими церквями, в то время как третий, где располагались казармы имперского гарнизона, был прозван «Русским кварталом» [50]. В 1871 году этот перекресток стал узловой станцией на русской имперской железной дороге между Тифлисом, столицей Кавказа, и Поти, портом на Черном море (захваченном у османов в 1828 году). В 1870-х годах узкие, извилистые, грязные улочки Гори служили обиталищем примерно для 7 тысяч человек, чуть больше половины которых составляли армяне; остальными были грузины, которых дополняли несколько сотен русских, а также какое-то количество абхазов и осетин, перебравшихся из соседних национальных сел. Горийские купцы вели торговлю с Ираном, Османской империей и Европой. Благодаря наличию крупной купеческой прослойки, а также православной церкви в Гори имелись четыре школы, включая располагавшееся в крепком двухэтажном здании духовное училище, основанное церковными властями в 1818 году, вскоре после присоединения Грузии к Российской империи [51]. Следствием этого было то, что если в Тифлисе в школу ходил каждый пятнадцатый из жителей – по сравнению с каждым тридцатым на Кавказе в целом, – то в Гори училась десятая часть населения [52]. Это открывало мальчикам, родившимся на этом «холме», двери в будущее.

Отец будущего Сталина, Бесарион Джугашвили (1850–1909), на русском известный как Виссарион, а сокращенно – Бесо, был родом не из Гори. Его дед по отцу (Заза), крепостной, когда-то попавший под арест за участие в крестьянском восстании, возможно, жил в национальной осетинской деревне; отец Бесо – Вано, тоже крепостной, – разводил виноград в насчитывавшем менее 500 жителей селе Диди-Лило («Большое Лило»), где и родился Бесо. Вано возил виноград в соседний Тифлис, до которого было около десяти миль; он умер, не дожив до пятидесяти. Вскоре после этого разбойники убили другого сына Вано, Георгия, содержателя харчевни, и Бесо покинул Диди-Лило, в поисках работы отправившись в Тифлис, где он выучился ремеслу сапожника в мастерской, принадлежавшей армянину. Бесо немного говорил по-армянски, по-азербайджански, по-турецки и по-русски, хотя неизвестно, умел ли он писать на родном грузинском. Около 1870 года, в 20-летнем возрасте, он перебрался в Гори – судя по всему, по приглашению другого армянского предпринимателя, Барамянца (в русском варианте – Иосиф Барамов). Тот был хозяином сапожной мастерской, получивший заказ на снабжение имперского гарнизона в Гори [53]. Российская империя представляла собой один огромный гарнизон. К 1870 году численность войск по всей Сибири составляла всего 18 тысяч человек, но в Харькове, Одессе и Киеве насчитывалось 193 тысяч солдат и в Варшаве – еще 126 тысяч. В тот момент, когда гарнизон всей Британской Индии составлял 60 тысяч солдат, к которым прибавлялась тысяча полицейских, на Кавказе у Российской империи имелось 128 тысяч солдат. И вся эта масса войск нуждалась в обуви. Барамянц нанял некоторое число опытных сапожников, включая Бесо, который явно радовался такому успеху и, очевидно, был человеком амбициозным. При финансовом содействии «князя» Якоби (Якова) Эгнаташвили, горийского виноградаря, владельца духана (кабака) и чемпиона по борьбе, Бесо вскоре открыл собственную сапожную мастерскую, став независимым кустарем [54].

Бесо отправил сваху, чтобы она добилась для него руки Кетеван (Кеке) Геладзе, которая предстает в описаниях стройной красивой девушкой с каштановыми волосами и большими глазами [55]. Она тоже имела среди своих предков крепостных и тоже стремилась к лучшей доле. Ее фамилия часто встречалась в южной Осетии, и этот факт повлек за собой предположения о том, что в ней, как и в Бесо, текла осетинская кровь, хотя ее родным языком был грузинский. Отец Кеке, каменщик и крепостной, работавший садовником у богатого армянина и живший в деревне поблизости от Гори, был женат на такой же, как он, крепостной крестьянке, но, судя по всему, скончался незадолго (или сразу после) рождения Кеке. Мать Кеке позаботилась о том, чтобы девочка научилась читать и писать; в то время среди грузинок было очень немного грамотных. Но затем мать Кеке тоже умерла, и девочку воспитывал брат матери, тоже крепостной. Крепостное право в Грузии было очень причудливым даже по стандартам лоскутной Российской империи: в крепостных у главных грузинских аристократов могли состоять мелкие дворяне и священники, а священники могли владеть мелкими дворянами. Отчасти так сложилось потому, что царское правительство с немалым уважением относилось к обширному грузинскому дворянству, на которое приходилось 5,6 % грузинского населения, в то время как доля дворян по империи в целом составляла всего 1,4 %. Отмена крепостного права на Кавказе началась тремя годами позже, чем в остальной империи, в октябре 1864 года. Примерно тогда же семья Кеке перебралась из деревни в Гори. «Каким радостным было это путешествие! – делилась она под конец жизни своими воспоминаниями с интервьюером. – Гори был украшен к празднику, людские толпы колыхались подобно морю» [56]. Геладзе получили свободу, но теперь им предстояло как-то устраивать новую жизнь.

Бракосочетание Бесо и Кеке, состоявшееся в мае 1874 года в горийском Успенском соборе, отмечалось, как принято в Грузии, с большой помпой, и сопровождалось шумным, показным шествием через весь город [57]. Одним из шаферов у Бесо был его благодетель Яков Эгнаташвили. Говорят, что отец Христофор Чарквиани, тоже друг семьи, так красиво пел на церемонии венчания, что князь Яков по-царски одарил его десятью рублями. Бесо, подобно большинству грузин – и грамотных, и неграмотных, – мог цитировать отрывки из написанной в XII веке эпической поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», в которой рассказывается, как три благородных друга спасают девушку, принуждаемую к браку. Бесо, как и положено настоящему кавказскому мужчине, любил наряжаться в длинную черкеску, перепоясанную кожаным поясом, и шаровары, заправленные в кожаные сапоги. Правда, было известно, что он пропивал часть своих заработков; но опять же, согласно местным обычаям, его клиенты нередко расплачивались с ним домашним вином. Впрочем, при всех его типичных изъянах Кеке рассматривала брак с кустарем как шаг вверх. «Среди моих подруг он считался очень популярным молодым человеком и все они мечтали выйти за него замуж, – вспоминала она в интервью. – Мои подруги едва не полопались от зависти. Бесо был завидным женихом, настоящим грузинским рыцарем, обладателем красивых усов, очень хорошо одетым – и в нем чувствовалась та особая утонченность, что свойственна горожанам». К этому она добавляла, что Бесо мог быть «необычным, странным и угрюмым», но вместе с тем «умным и гордым». «Среди моих подруг, – резюмировала Кеке, – я оказалась самой желанной и красивой девушкой» [58].

В декабре 1878 года, через четыре года после свадьбы, когда Кеке было около двадцати, а Бесо – 28, у пары родился сын Иосиф – будущий Сталин [59]. Собственно говоря, Иосиф был у Бесо и Кеке третьим сыном, что согласно грузинской и православной традициям считалось знаком особой господней милости. Но их предыдущие дети не выжили. Первенец Бесо и Кеке, Михаил, родившийся в начале 1876 года, прожил два месяца; их второй сын (Георгий) умер в июне 1877 года, прожив около полугода [60]. Иосиф, которого звали уменьшительным грузинским именем Сосо (или Сосело), рос в семье единственным ребенком, лишь впоследствии узнав о том, что у него были братья. Семья снимала у осетинского ремесленника маленький домик, выстроенный из дерева и кирпича и имевший всего одну комнату. Он находился в Русском квартале Гори, рядом с казармами императорских войск, для которых Бесо тачал сапоги. Обстановка этого строения площадью всего в 90 квадратных футов состояла из стола и четырех табуреток, топчана, самовара, сундука и керосиновой лампы. Одежда и прочие пожитки хранились на открытых полках. Впрочем, при домике имелся погреб, куда вела винтовая лестница, и именно там Бесо держал свои инструменты и оборудовал свою мастерскую, а Кеке устроила там ясли для Сосо [61]. Иными словами, жизнь Сталина с самых первых ее дней протекала в подполье.

Невзирая на эти скромные обстоятельства, в истории семьи Джугашвили просматривались задатки провинциальной идиллии: муж-кустарь, красавица-жена и (выживший) сын. Говорят, что Кеке никогда не выпускала его из виду [62]. Начиная примерно с двухлетнего возраста Сосо перенес обычный набор детских болезней (корь, скарлатину), и Кеке, боясь потерять еще одного сына, часто ходила в церковь молиться. Кроме того, у нее было мало молока и Сосо приходилось питаться молоком соседок: госпожи Эгнаташвили и Машо Абрамидзе-Цихитатришвили. Тем не менее он рос очень живым ребенком. «Сосо был самовольный ребенок, – вспоминала Машо, – когда мать звала его, иначе как по своему желанию он не бросал игры» [63].

Геополитический разлом, помощь приемной семьи

Маленький Сосо, бегавший по улицам своего холмистого грузинского городка, понятия не имел о проблемах большого мира, но в том самом десятилетии, когда он родился, Германия демонстративно провозгласила основание Второго немецкого рейха – первым считалась рыхлая Священная Римская империя. Это произошло в Зеркальном зале Версальского дворца, где великий французский король-солнце Людовик XIV когда-то дал аудиенцию многочисленным мелким немецким князьям. Геополитический разлом, связанный с объединением Германии и ее последующей стремительной индустриализацией, радикально изменил российское геополитическое окружение. Не столь демонстративным, но имевшим почти такие же серьезные последствия был переворот, осуществленный в 1868 году в Эдо (Токио) группой японских заговорщиков, которые свергли династию сегунов Токугава и в порядке оправдания своего бунта номинально «восстановили» власть бездействующего императора, который взял себе имя Мэйдзи («просвещенное правление»). Процесс смены власти шел непросто: в ряде крупных регионов разразились восстания. Однако к 1872–1873 годам почти каждый заметный представитель нового японского руководства побывал в составе посольств в Европе и в Америке, не только лично ознакомившись с чудесами современного мира, но и убедившись в том, что этот мир не монолитен. Новые вожди Японии решили воспользоваться этим в полной мере и взять на вооружение все лучшее, что могла дать каждая страна; централизованная французская система образования импонировала им сильнее, чем рыхлая американская, но вместо французской армии они в итоге избрали в качестве образца немецкую систему с профессиональными офицерами и Генеральным штабом, в то же время решив строить флот на британский манер. «Следует искать знания по всему миру, – объявил император Мэйдзи, – с тем, чтобы укреплять ими основы имперского государства». Этими словами он на века сформулировал рецепт превращения в великую державу. Вообще говоря, новые школы и прочие иностранные заимствования часто сталкивались с сопротивлением, и преобразования были бы невозможны, если бы за ними не стояла вся мощь государства. Более того, последующая японская индустриализация не дала таких же результатов, что и германская. Тем не менее японская экономика тоже испытала взлет, который резко изменил баланс сил в Азии и привел к появлению новой державы на другом фланге России.

Наконец, в том же десятилетии, когда родился Сталин, Соединенные Штаты Америки превратились в крупнейшую в мире интегрированную национальную экономику. США лишь незадолго до этого вышли из гражданской войны, которая сопровождалась потерями в 1 миллион человек (включая 600 тысяч погибших) из 32-миллионного населения страны, а также была отмечена появлением броненосцев, воздушных шаров как средств ведения разведки, окопной войны и дальнобойных винтовок. (Кроме того, эта война лишила немецкого журналиста Карла Маркса денег, которые ему приносила внештатная работа на газету New York Tribune, поскольку та потеряла интерес к европейским делам.) Однако вопреки надеждам конфедератов фабрики Севера не остановились из-за прекращения поставок хлопка-сырца с Юга (нехватку сырья удалось восполнить хлопкоробам Египта и Индии). Некоторые британские политики, включая Уильяма Гладстона, выражали поддержку Югу, надеясь на ослабление США, но британское правительство так и не признало независимости конфедерации. Если бы на американском Юге одержало победу и сложилось независимое аграрное государство – представлявшее собой одну из крупнейших рабовладельческих систем в современном мире, – Британия в XX веке была бы обречена и весь ход мировых событий принял бы радикально иной оборот. В 1860 году общая стоимость южных рабов втрое превышала сумму инвестиций в строительство железных дорог, будучи более крупным капиталом, чем какой-либо иной актив в Америке, помимо земли, но вместо рабовладельческого, хлопководческого Юга победу одержал промышленный Север. В 1870–1900 годах воссоединившаяся американская экономика подверглась индустриализации и утроилась в объеме (чему способствовала и массовая иммиграция из неанглоязычных, непротестантских обществ): этот мощный прирост затмил даже экономический рост в Германии и Японии, а доля США в мировом производстве подскочила почти до 30 %. Американский экономический колосс, если не считать колониальных войн США на Филиппинах и Кубе, до сих пор в основном держался в стороне от мировой политики. И все же США уже нависали своей мощью над всей мировой системой и вскоре им предстояло доказать, что последнее слово в ней остается за ними.

Эти грандиозные геополитические сдвиги, сопутствовавшие рождению и первым годам жизни Сталина, – объединение и индустриализация Германии, возникновение сплоченной, индустриализованной Японии, становление в лице Америки величайшей державы в мировой истории, – со временем потрясли царский режим до основания, а впоследствии заставили считаться с собой и Сталина. Разумеется, юный Сосо Джугашвили вряд ли имел какое-то представление о геополитических процессах, определявших облик его мира. Между тем в 1880-х годах в Гори его гордый молодой отец Бесо Джугашвили в знак своих скромных успехов взял себе в мастерскую двух учеников. Один из них вспоминал, что всегда видел масло на столе у Джугашвили, хотя семья, судя по всему, жила скромно, питаясь преимущественно лобио и лавашами, а также картошкой и блюдом «бадриджани нигвзит» (рулетики из баклажан, фаршированные грецкими орехами с пряностями) [64]. Другой ученик, Вано Хуцишвили, который был всего на год младше Сосо, на какое-то время стал ему почти что молочным братом [65]. Дом наполняла музыка – Кеке услаждала слух Сталина полифоническими мелодиями грузинских народных песен. Бесо, подобно большинству грузинских мужчин, умел играть на таких традиционных инструментах, как дудук с его двойной тростью (на нем Бесо играл на своей свадьбе). В то же время Бесо, судя по всему, мог уходить в себя. До нас дошло лишь несколько описаний его внешности, сделанных знавшими его людьми. По словам одного из них, он был «худощавым человеком, имевшим рост выше среднего. У него было вытянутое лицо и длинный нос и шея. Он носил усы и бороду, а волосы у него были черные как смоль». Впоследствии в качестве «настоящего» отца Сталина назывался ряд других людей. Но согласно двум очевидцам, Сосо был вылитой копией своего отца [66].

Какой бы ни была роль Бесо как отца и какие бы обещания ни нес в себе семейный союз с Кеке, их брак потерпел крах. Большинство биографов, принимая версию Кеке, обычно возлагают вину за это на алкоголизм Бесо и на терзавших его демонов, утверждая либо то, что он был пьяницей от природы, либо то, что он пристрастился к бутылке от горя после безвременной смерти своего первенца и уже не мог остановиться [67]. Может быть, так и было, хотя после той первой трагедии и, в частности, после рождения Сосо мастерская Бесо как будто бы какое-то время еще работала. Вообще говоря, не исключено, что традиционной грузинской обуви, которую он делал, было трудно конкурировать с новыми европейскими стилями [68]. При этом причиной проблем вполне мог быть флирт еще молодой и красивой Кеке с женатыми мужчинами: Яковом Эгнаташвили, хозяином духана в Гори и чемпионом по борьбе, Дамианом Давришеви, полицейским из Гори, и местным священником Христофором Чарквиани – каждого из них молва впоследствии называла настоящим отцом будущего Сталина. Вправду ли Кеке была кокетливой женщиной, неизвестно, и тем более неизвестно, изменяла ли она мужу. Она вышла замуж за кустаря Бесо, руководствуясь амбициями, и вполне могла положить глаз на более многообещающего мужчину. Возможно, они сами осаждали ее [69]. У нас нет надежных свидетельств о возможных романах матери будущего Сталина. Тем не менее по Гори ходили сплетни о неверности Кеке. Бесо взял за обычай называть своего сына «маленьким ублюдком Кеке», а однажды он вроде бы пытался задушить жену, обзывая ее «шлюхой» [70]. (Достаточно обычный эпитет.) Кроме того, считается, что Бесо разгромил духан Эгнаташвили и напал на полицейского начальника Давришеви, который, в свою очередь, возможно, потребовал от Бесо убираться из Гори. И действительно, около 1884 года Бесо перебрался в Тифлис, где нанялся на обувную фабрику армянина Адельханова.

Кто бы ни был виноват, итогом стал распад семьи [71]. К 1883 году Кеке и маленький Сосо вели кочевой образ жизни, за следующие десять лет не менее девяти раз сменив жилище. И это была не единственная беда, поджидавшая мальчика. В том же году, когда его отец ушел из семьи, маленький Сосо заразился оспой во время эпидемии, опустошившей множество домов в Гори. Она унесла жизни трех из шести детей их соседа Эгнаташвили. Кеке обращалась за помощью к знахарке. Сосо выжил. Но его лицо было навсегда обезображено и к нему прилипла кличка Рябой (Чопура). Примерно в то же время (в 1884 году) у шестилетнего Сосо что-то случилось с левым плечом и предплечьем, из-за чего ему стало затруднительно пользоваться левой рукой. Это объяснялось разными причинами: несчастным случаем во время катания на санках или борьбы, либо тем, что на мальчика наехал фаэтон, после чего из-за занесенной в рану инфекции у Сосо началось заражение крови [72]. Сосо действительно попал под фаэтон (такие экипажи были в Гори редкостью) рядом с городским католическим собором – возможно потому, что он вместе с другими мальчиками, играя в «ястребы и голуби», пытался цепляться за его оси [73]. С другой стороны, его сухорукость могла быть наследственной. Как бы то ни было, состояние руки с течением времени ухудшалось. Впрочем, Кеке не теряла предприимчивости. С тем чтобы заработать себе и сыну на жизнь, она стирала и чинила чужую одежду и прибиралась в домах у своих клиентов, в том числе и у семейства Эгнаташвили, у которых Сосо часто обедал. В 1886 году они с матерью перебрались на верхний этаж дома отца Чарквиани, одного из бывших закадычных друзей и собутыльников Бесо. Возможно, что причиной переезда была бедность, но также не исключено, что это был просчитанный шаг: Кеке умоляла Чарквиани взять Сосо в горийское духовное училище осенью 1886 года, когда тому будет уже почти восемь лет. Когда ей в этом было отказано, она упросила священника дать разрешение на то, чтобы Сосо был допущен к урокам русского, которые его собственные сыновья-подростки давали своей младшей сестре; эта девочка, возможно, стала первой любовью юного Сталина.

План Кеке сработал, чему способствовали и амбиции самого Сосо. Биографы нередко подчеркивают, что будущий Сталин верховодил «уличной шайкой» в Гори, словно уличные шалости – дело необычное для мальчика-подростка, будь то на Кавказе или где-либо еще [74]. Скорее, он выделялся своей начитанностью и склонностью к самообразованию, которые служили источником его развития. В сентябре 1888 года, когда ему было почти десять, он в числе примерно 150 мальчиков, в подавляющем большинстве семи- или восьмилетнего возраста, поступил в духовное училище, чтобы пройти обязательный для грузинских мальчиков курс начального обучения. Он был рассчитан на два года, но Сосо настолько хорошо владел самостоятельно освоенным им русским, что для прохождения всего курса ему хватило года. Осенью 1889 года он приступил к основному четырехлетнему курсу занятий, на которых его часто хвалили за прилежание, а также за его мелодичный альтовый голос – и это служило источником гордости для мальчика. Кроме того, наконец-то он избавлялся от материнской опеки – по крайней мере на часть дня. Однако 6 января 1890 года, на праздник Крещения – отмечаемый православной церковью в память о крещении Иисуса в Иордане – в толпу зрителей, среди которых стоял и церковноприходской хор – влетел неуправляемый фаэтон. Вторично попасть под фаэтон! «Сосо хотел перескочить через улицу, – вспоминал Симон Гогличидзе, учитель пения из духовного училища, – но неожиданно на него налетел фаэтон, ударил его дышлом в щеку» [75]. Потерявшего сознание Сосо отнесли домой. Мы никогда не узнаем, насколько близко 11-летний будущий Сталин был к гибели [76]. Возницу на месяц посадили в тюрьму. «По счастью, – резюмировал Гогличидзе, – колеса переехали лишь по ногам мальчика», не задев его головы [77]. Но после этого несчастного случая Сталин до конца жизни прихрамывал, заработав второе уничижительное прозвище – Калека (Геза).

По-видимому, Бесо, приехав в Гори, забрал покалеченного сына в Тифлис, чтобы лечить его там. Вероятно, Кеке вместе с ними отправилась в столицу, где Сосо оправлялся от травмы [78]. Вполне возможно, что именно этот случай и лег в основу получивших большое распространение утверждений о том, что Бесо будто бы «похитил» сына, потому что не желал, чтобы тот учился [79]. Как дело обстояло в реальности, неизвестно. По-видимому, Бесо – вероятно, годом ранее, в 1889 году, – выражал желание выкрасть Сосо из училища, но его, возможно, отговорили от этого (или заставили вскоре вернуть мальчика). Но с другой стороны, под «похищением» могут просто иметься в виду события 1890 года, когда Бесо после выздоровления сына оставил его в Тифлисе, устроив учеником на фабрику Адельханова. Это огромное предприятие было построено в 1875 году, когда Бесо жил в Гори, родившимся в Москве армянским магнатом Григорием Адельхановым, переселившимся в Тифлис и в 1870-х годах возглавившим городской кредитный союз, контролировавшийся армянами. Фабрика Адельханова была оборудована станками и начиная с 1885 года ежегодно могла выпускать 50 тысяч пар обуви, а также 100 тысяч бурок для императорской армии. Ее годовая выручка превышала 1 миллион рублей, что в те дни было колоссальной суммой для местного предприятия [80]. Бесо с сыном жили в дешевой комнате в старой части Тифлиса (Авлабар) и вместе ходили на работу по железному мосту через Куру, мимо средневековой Метехской церкви, стоящей на высоком утесе и превращенной российскими властями в тюрьму [81]. Как и Сосо, многие работники у Адельханова были несовершеннолетними – в большинстве своем это были дети взрослых рабочих, отправленные трудиться, чтобы приносить в семью дополнительный заработок: такая практика была обычным делом на тифлисских фабриках [82]. Иными словами, желание Бесо, чтобы сын пошел по его стопам и выучился его ремеслу при всей своей эгоистичности было нормой [83].

Благодаря своему отцу будущий вождь мирового пролетариата рано соприкоснулся с фабричной жизнью во всей ее неприглядности. На фабрике Адельханова имелся медпункт, чем не могло похвастаться ни одно другое кожевенное предприятие в Тифлисе, но рабочий день был длинным, заработки – низкими, условия труда – опасными. Та же самая механизация, которая подрывала позиции таких независимых кустарей, как Бесо, с течением времени сделала избыточной часть рабочей силы и на самой фабрике. Более того, взрослые рабочие у Адельханова были жестокими людьми, издевавшимися над молодежью. Возможно, что Сосо в качестве ученика оставался исключительно на подхвате у более взрослых рабочих, и никто не учил его сапожному делу. Несомненно, ему приходилось дышать тошнотворной вонью гнилой сыромятной кожи в сыром подвале, бесконечно более скверном, чем тот погреб, в котором его безуспешно пыталась нянчить мать. Если бы Сосо Джугашвили остался учеником-пролетарием у Адельханова или сбежал и стал уличным мальчишкой, из него едва ли бы получился Сталин. Однако вместо этого – как отмечали все его биографы – Кеке задействовала все свои тщательно выпестованные церковные связи с тем, чтобы заполучить назад дорогого сыночка. Подобно Кларе Гитлер, набожной католичке, мечтавшей о том, чтобы ее сын Адольф стал пастором, Кеке Геладзе верила в то, что ее мальчику Сосо суждено выйти в православные священники, – этот путь для таких, как он, детей из низов общества открылся с отменой крепостного права [84]. Своим возвращением на многообещающий путь прилежной учебы и самосовершенствования мальчик был обязан решительной матери.

Кеке не шла ни на какие компромиссы. Она отвергла предложенное тифлисскими церковными властями решение, согласно которому Сосо остался бы с отцом, но получил бы разрешение петь в хоре грузинского экзарха. Кеке не соглашалась ни на что, кроме возвращения Сосо в Гори к сентябрю 1890 года, когда начинался следующий учебный год [85]. Победой над мужем в глубоко патриархальном обществе она была обязана в том числе и друзьям семьи, вставшим на сторону женщины, и самому мальчику. В родительской войне за право выбора между карьерой священника (и училищем) и ремеслом сапожника Сосо отдал предпочтение училищу и, соответственно, матери. В отличие от Бесо, Кеке всегда была готова на все, лишь бы ее сын был одет, а его счета оплачены. Иосиф (Сосо) Иремашвили, который свел знакомство с будущим Сталиным, сцепившись с ним на школьном дворе, вспоминал, что его друг «был предан лишь одному человеку – матери» [86]. А Кеке, в свою очередь, была предана ему. И все же не следует ее идеализировать. Помимо всего прочего, она была властной женщиной. «Жестокость Сталина – это от матери», – вспоминал другой его горийский приятель, впоследствии занимавший второстепенную должность в свите диктатора (он отвечал за вино и продовольствие). «Мать у него, Екатерина Геладзе, была очень жесткой женщиной, да и вообще тяжелым человеком» [87]. В свою очередь, Бесо, судя по всему, вслед за женой и сыном вернулся в Гори. Если дело обстояло так, то это был уже не первый случай, когда он умолял Кеке о примирении. Но события 1890 года, связанные с лечением Сосо и его работой на фабрике в Тифлисе, ознаменовали окончательный распад их брака [88]. Бесо отказался оказывать семье материальную поддержку (чего бы эта поддержка ни стоила), и Сосо, вернувшийся в горийское духовное училище, был исключен из него за то, что родители не внесли плату за обучение, составлявшую 25 рублей. Судя по всему, в итоге долг погасил взявший дело в свои руки «дядя Яков» Эгнаташвили.

Дядя Яков стал важным человеком в жизни Сосо, он фактически заменил ему отца [89]. Многие авторы уделяли большую роль увлечению юного Сталина знаменитым романом «Отцеубийство» (1882) Александра Казбеги (1848–1893), отпрыска грузинской княжеской семьи (его дед принимал участие в аннексии Грузии Россией и получил за это земли в горах). Российские имперские власти, которых обличал Казбеги в своем романе, запретили эту книгу, тем самым усилив и без того значительный интерес к ней. По сюжету романа крестьянский сын Яго и прекрасная девушка Нуну влюбляются друг в друга, несмотря на неодобрение своих семейств, но грузинский чиновник, пошедший на службу к российским властям, насилует Нуну и сажает Яго в тюрьму по сфабрикованному обвинению. Лучший друг Яго, Коба, смелый и неразговорчивый горец (мохеве [90]), клянется отмстить – «Я заставлю их матерей рыдать!» – и устраивает для Яго дерзкий побег из тюрьмы. Однако люди грузинского чиновника убивают Яго. Нуну умирает от горя. Но Коба, верный своей клятве, настигает надменного чиновника и лишает его жизни – «Это я, Коба!» – совершая акт примитивного правосудия. Коба – единственный оставшийся в живых герой романа, переживший и своих друзей, и врагов [91]. Среди нескольких десятков ранних псевдонимов Сталина – недолгое время включавших и такой, как Бесошвили («сын Бесо») – единственным прилипшим к нему был Коба. «Он называл себя Кобой и не желал, чтобы мы звали его по-другому, – вспоминал его друг детства Иосиф Иремашвили. – Его лицо сияло от гордости и удовольствия, когда мы называли его Кобой» [92]. В нем было что-то мальчишеское; как вспоминал один из его друзей, «Мы, его друзья, нередко видели, как Сосо <…> слегка выставив левое плечо вперед и слегка согнув правую руку, с папироской в руке спешит куда-то среди уличной толпы». Называться мстителем Кобой (что по-турецки означает «неукротимый»), несомненно, импонировало ему куда больше, чем слышать такие клички, как Калека или Рябой. Однако стоит подчеркнуть, что Яков Эгнаташвили, ставший для Сосо Джугашвили приемным отцом, тоже имел прозвище Коба, являвшееся чем-то вроде уменьшительного от Якоби – грузинского варианта его имени.

Те, кто писал о Сталине, слишком много внимания уделяли недостаткам Бесо, и слишком мало – поддержке со стороны Якова (Кобы) Эгнаташвили. Кроме того, слишком много внимания уделялось и роли насилия в ранние годы жизни Сосо Джугашвили. Бесо избивал сына в гневе, вымещая на нем свои унижения, и без какой-либо особенной причины; любящая мать тоже била мальчика. (Бесо поколачивал Кеке, а та, в свою очередь, иногда устраивала взбучки мужу за его пьянство [93].) Разумеется, немалому числу детей довелось получать побои от одного или обоих родителей. Да и Гори не был средоточием какой-либо особенно жестокой восточной культуры. Само собой, ежегодный праздник Великого понедельника (на пасхальной неделе), отмечавшийся в память об изгнании персов-мусульман в 1634 году, сопровождался вечерними кулачными боями по всему Гори. Город разделялся на национальные команды, в целом насчитывавшие до тысячи или больше бойцов, а в качестве судей выступали пьяные попы. Роль застрельщиков выполняли дети, к которым затем присоединялись взрослые, и Сосо не упускал случая поучаствовать в этом развлечении [94]. Но такое праздничное насилие – яростные потасовки, за которыми следовали потные объятия – было типично для всей Российской империи, от украинских рыночных городков до сибирских сел, и Гори ничем не выделялся из общего ряда. Более того, те проявления жестокости, которые приписываются молодому Сталину, в большинстве случаев едва ли можно назвать неслыханным делом для мальчишек. В Гори проводились состязания по борьбе, а худощавый, жилистый Сосо во время подобных схваток на школьном дворе, говорят, проявлял себя упорным, хотя и нечестным бойцом, демонстрировавшим изрядную силу, несмотря на искалеченную левую руку. Согласно некоторым утверждениям, он не отказывался от поединков с более сильными противниками и порой бывал избит до полусмерти. Но Сосо явно старался идти по стопам знаменитого человека, заменившего ему отца, – представители клана Эгнаташвили во главе со своим патриархом были чемпионами Гори по борьбе. «Маленький Сталин не без успеха боксировал и боролся», – вспоминал Иосиф (Сосо) Давришеви, сын полицейского [95].

Напротив, жизнь Бесо катилась под откос. Судя по всему, он ушел с фабрики Адельханова вскоре после неудачной попытки заставить сына вернуться туда. Он пытался добиться успеха, занимаясь починкой обуви в киоске на Армянском базаре в Тифлисе, но из этого, кажется, ничего не вышло. О том, на какие средства он существовал в дальнейшем, у нас нет достоверных сведений; согласно некоторым источникам, в конце концов Бесо стал бродягой, хотя есть указания и на то, что он не оставил своего ремесла, возможно, устроившись в мастерскую по починке одежды [96]. Впоследствии Сталин разъяснит, что причиной его «пролетарского» происхождения стало движение отца по нисходящей: «мой отец рабочим не рождался, у него была мастерская, были подмастерья, был эксплуататором, – рассказывал он командирам Красной армии в марте 1938 года. – Жили мы неплохо. Мне было 10 лет, когда он разорился в пух и пошел в пролетарии. Я бы не сказал, что он с радостью ушел в пролетарии. Он все время ругался, не повезло, пошел в пролетарии. То, что ему не повезло, что он разорился, мне ставится в заслугу. Уверяю вас, это смешное дело (смех)» [97]. Вообще говоря, Бесо так и не вышел из своей крестьянской общины в Диди-Лало и потому оставался членом крестьянского сословия, передав этот юридический статус и своему сыну (как значилось в царских внутренних паспортах Сталина вплоть до 1917 года). Но несмотря на то, что будущий советский вождь был крестьянином де-юре и сыном рабочего де-факто, сам он, благодаря поддержке Кеке и «дяди» Якова выбился в ряды полуинтеллигенции.

Вера в бога

В 1890/1891 учебном году Сосо был вынужден остаться в классе на второй год из-за происшествия с фаэтоном, но он принялся за занятия с еще большим упорством. Те, кто знал его, вспоминали, будто бы он никогда не опаздывал на уроки и все свое свободное время проводил за книгой – и эти утверждения производят впечатление правды [98]. «Это был очень способный мальчик, неизменно шедший первым учеником в своем классе», – вспоминал его бывший школьный товарищ, добавляя, что «Первым он был и во всех играх и развлечениях». По воспоминаниям некоторых одноклассников, Сосо возмущался, когда мальчиков-грузин ставили в угол в наказание за то, что они разговаривали на родном языке; другие вспоминали, что он не боялся просить учителей, носивших впечатляющие форменные мундиры с золотыми пуговицами, за других учеников. Если Сосо действительно заступался перед учителями за учеников, то, вероятно, потому, что учитель русского языка – носивший кличку «жандарм» – выбрал его в качестве старосты класса, обязанного следить за дисциплиной. Но какую бы роль он ни играл в качестве посредника, все учителя, включая и грузинских, ценили усердие Сосо и готовность отвечать у доски [99]. Он пел русские и грузинские народные песни, романсы Чайковского, изучал церковнославянский и греческий языки, и его выбирали читать литургию и петь псалмы в церкви. Он получил от училища награду: псалтырь с надписью «Иосифу Джугашвили <…> за превосходные успехи, примерное поведение и превосходное чтение псалтыря» [100]. Один его одноклассник с восхищением вспоминал, как Сосо и другие хористы «в своих стихарях, коленопреклоненные, с поднятыми лицами поют ангельскими голосами вечерню перед другими мальчиками, распростертыми в неземном экстазе» [101].

Во всем этом присутствовала и прозаическая сторона: ради того, чтобы свести концы с концами, Кеке убиралась в училище (за 10 рублей в месяц). Возможно, что она также работала прислугой в доме у директора училища, хотя в какой-то момент получила постоянное место швеи в местной «модной» лавке и, наконец, перебралась с сыном в квартиру на Соборной улице в Гори [102]. Однако вскоре Сосо за успехи в учебе был освобожден от платы за обучение и даже стал получать ежемесячную стипендию в 3 рубля, впоследствии возросшую до 3 рублей 50 копеек, а затем и до 7 рублей. Возможно, это лучшее доказательство того, что мальчик из распавшейся семьи выделялся как один из лучших учеников в Гори [103]. Окончив школу весной 1894 года, в солидном возрасте в 15 с половиной лет, он мог бы поступить в Горийскую учительскую семинарию, что стало бы еще одним шагом вверх по социальной лестнице. Появился и еще более привлекательный вариант: учитель пения Симон Гогличидзе, переводившийся в Тифлисскую учительскую семинарию имени царя Александра, пообещал, что может устроить своего лучшего горийского ученика на заветное полностью оплачиваемое место в государственном учебном заведении. Это было очень заманчивое предложение в глазах малоимущей семьи. Но вместо этого Сосо сдал вступительные экзамены в Тифлисскую духовную семинарию, решив стать священником. Он получил отличные оценки почти по всем экзаменам – на знание Библии, по церковнославянскому, по русскому, на знание катехизиса, по греческому, по географии, по чистописанию (хотя и не по арифметике) – и был зачислен в семинарию. Сбывались его мечты. Тифлисская семинария – наряду со светскими гимназиями этого города для мальчиков и девочек из зажиточных семей – представляла собой высшую ступень образовательной лестницы на Кавказе, где власти Российской империи не пожелали создавать университет. Шестигодичное обучение в семинарии (куда обычно поступали в 14-летнем возрасте) как минимум давало возможность получить место приходского священника или деревенского учителя в сельской Грузии, но для более амбициозных учеников семинария могла послужить трамплином для поступления в один из университетов империи.

В рамках биографического жанра как такового троп несчастного детства – итог увлечения фрейдизмом – стал играть чрезмерно большую роль [104]. Это слишком простой путь, даже в тех случаях, когда речь идет о персонажах, у которых было действительно несчастливое детство. Детские годы будущего Сталина, безусловно, выдались непростыми: болезни и несчастные случаи, вынужденные переезды, стесненные обстоятельства, разорившийся отец, любящая, но суровая мать, про которую ходили слухи, что она шлюха. Но во взрослом возрасте, несмотря на пристрастие диктатора к проявлениям бурного негодования, решившим участь большинства его коллег по революции, он не выражал особого гнева по отношению к своим родителям или к детским невзгодам. Будущий кремлевский вождь не сталкивался с теми придворными кровавыми интригами, среди которых проходило детство Ивана Грозного или Петра Великого (с которыми его часто будут сравнивать). Отец Ивана умер от фурункула, когда мальчику было три года; его мать была убита, когда ему шел восьмой год. Осиротевший царь Иван Грозный по милости своих регентов был вынужден выпрашивать еду, в то время как у него на глазах шла кровопролитная борьба за власть между элитами, выступающими от его имени, и это вызвало у него страх перед грозившей ему самому гибелью от рук убийц. Молодой Иван пристрастился отрывать крылья у птиц и выбрасывать из окон кошек и собак. Отец Петра Великого умер, когда ему было четыре года. Впоследствии жизни мальчика угрожали различные придворные группировки, связанные с двумя вдовами его отца. После того как Петра в 10-летнем возрасте провозгласили царем, проигравшая группировка подняла бунт, и маленький Петр видел, как родичей и друзей его матери бросали на копья. Вообще говоря, некоторые авторы преувеличивают ужасы, пережитые Иваном и Петром в детстве, предлагая псевдопсихологические объяснения жестокостей их правления. И все-таки в отношении малолетнего Джугашвили можно сказать лишь то, что, возможно, однажды в его присутствии отец бросился на мать с ножом.

Стоит ли сравнивать детские испытания будущего Сталина с тем, что пережили Иван и Петр? Можно сослаться еще на первые годы жизни Сергея Кострикова, впоследствии получившего известность под революционным псевдонимом Киров и ставшего лучшим другом Сталина. Киров, родившийся в 1886 году в маленьком городке Вятской губернии в Центральной России, впоследствии считался одним из самых популярных сталинских партийных вождей. Но у него было трудное детство: четверо из остальных семерых детей его родителей умерло в младенчестве, его отец был пьяницей, бросившим семью, а мать умерла от туберкулеза, когда мальчику было всего семь лет. Киров вырос в сиротском приюте [105]. Аналогичная участь выпала на долю еще одной ключевой фигуры из ближайшего окружения Сталина, Григория (Серго) Орджоникидзе, который еще в младенчестве остался без матери, а в 10-летнем возрасте – без отца. Напротив, у юного Сталина были любящая мать и ряд важных наставников, о чем свидетельствуют поразительно многочисленные мемуары, посвященные той эпохе. Поблизости жила большая семья Кеке, включая ее брата Гио и его детей (другой брат Кеке, Сандала, погибнет от рук царской полиции). А семья Бесо (дети его сестры) не порывала с Кеке даже после того, как Бесо в 1890 году проиграл в споре по поводу опеки над сыном [106]. Семья скрепляла грузинское общество, а Сосо Джугашвили жил в окружении не только собственной многочисленной родни, но и суррогатной родни в лице семейства Эгнаташвили (а также Давришеви). Жители маленького Гори заботились друг о друге, образуя сплоченное сообщество.

Помимо большой семьи и обучения в Гори (служившего билетом наверх), те невзгоды, которые в детстве выпали будущему Сталину, искупал еще один важный момент: вера в Бога. Обездоленной семье Сталина нужно было как-то изыскать серьезные деньги для оплаты обучения в семинарии (40 рублей в год), а также оплаты проживания и стола (100 рублей) и покупки стихаря, служившего формой для семинаристов. 16-летний Джугашвили подал прошение о получении стипендии и получил ее в частичном виде: ему предоставили бесплатное проживание и питание [107]. В поисках денег на оплату обучения Кеке обратилась к приемному отцу Сосо, Кобе Эгнаташвили. У Кобы-большого имелись средства для того, чтобы отправить двух своих выживших родных сыновей в московскую гимназию, и он заплатил и за Кобу-маленького (Сосо). Но если бы Сосо лишился спонсора в лице состоятельного Эгнаташвили и не нашел бы себе другого или если бы ректор семинарии, русский по национальности, лишил Джугашвили частичной стипендии, он вряд ли бы смог продолжать учебу. Он пошел на большой риск, не пожелав бесплатно учиться в светской учительской семинарии, куда его предлагал устроить учитель пения Гогличидзе. Причина, должно быть, заключалась в том, что набожной была не только Кеке, но и ее сын. В воспоминаниях, опубликованных в советскую эпоху, было позволено сообщить читателям о том, что «Первые годы учебы в училище он [Сталин] был очень верующим, аккуратно посещал все богослужения, был заправилой в церковном хоре <…> Он не только выполнял религиозные обряды, но всегда и нам напоминал об их соблюдении» [108]. Будущий Сталин, учившийся в семинарии среди монахов, возможно, подумывал о том, чтобы самому стать монахом. Но изменения, постигшие Российскую империю и весь мир, открыли перед ним совершенно иной путь [109].

Глава 2
Ученик Ладо

Другие живут нашим трудом; они пьют нашу кровь; наше угнетение утоляет их жажду слезами наших жен, детей и родных.

Листовки на грузинском и армянском, распространявшиеся Иосифом Джугашвили, 1902 [110]

Тифлис был полон завораживающей, волшебной красоты. Основанный в V веке в речном ущелье, с VI века ставший резиденцией грузинских царей, Тифлис – называвшийся так и по-персидски, и по-русски – был на столетия старше древнего Киева, не говоря уже о юнцах Москве и Петербурге. По-грузински город звался Тбилиси («теплое место») – возможно, из-за прославленных горячих источников. («Нельзя не упомянуть, – восторгался один путешественник в XIX веке, – что здешние бани не уступят даже константинопольским» [111].) В 1801 году, когда Россия присоединила к себе Восточную Грузию, в Тифлисе насчитывалось около 20 тысяч жителей, причем три четверти из их числа были армянами. К концу столетия население города выросло уже до 160 тысяч человек, в большинстве своем – армян (38 %), за которыми шли русские и грузины при небольшом числе персов и турок [112]. Армянские, грузинские и персидские кварталы взбирались по склонам холмов террасами домов с многоуровневыми балконами, громоздящимися друг на друга в стиле, напоминавшем города османских Балкан или Салоники. Напротив, плоский русский квартал отличался широкими бульварами; там находились внушительный дворец наместника, оперный театр, классическая гимназия № 1, русский православный собор и частные дома русских чиновников и крупной армянской буржуазии. Великие реформы, проведенные в 1860-х годах в Российской империи, привели к созданию органов муниципальной власти, выбиравшихся в условиях серьезного имущественного ценза, и потому богатые армяне составляли большинство имевших право голоса на муниципальных выборах в Тифлисе, благодаря чему городская дума контролировалась армянскими купцами. Но они не имели никакого влияния на исполнительные органы имперской администрации, управлявшиеся назначенными в них русскими, немцами и поляками, нередко опиравшимися на грузинских дворян, для которых государственные должности становились источником обогащения [113]. И все же грузины – составлявшие не более четверти населения города – в какой-то степени были чужаками в своей собственной столице.

Городское неравенство бросалось в глаза. Вдоль широкого, обсаженного деревьями проспекта Головина, названного в честь русского генерала, тянулись магазины с вывесками на французском, немецком, персидском и армянском, как и на русском языках. Здесь предлагались на продажу модные товары из Парижа и шелка из Бухары, полезные для обозначения статуса, а также ковры из соседнего Ирана (из Тебриза), позволявшие придать шик внутренним помещениям. С другой стороны, на хаотических армянском и персидском базарах города, под руинами персидской крепости, «моются, бреются, стригутся, одеваются и раздеваются, как у себя в спальне», как объяснял русскоязычный путеводитель по лабиринту ювелирных мастерских и харчевен, в которых подавали кебабы и недорогое вино [114]. В толпе выделялись татарские (азербайджанские) муллы в зеленых и белых чалмах, а рядом расхаживали персы в кафтанах и черных меховых шапках, с волосами и ногтями, выкрашенными в красный цвет [115]. Очевидец описывал одну из типичных городских площадей (майдан), рядом с которой в 1890 году недолго жил с отцом Сосо Джугашвили, как кашу «из людей и животных, бараньих шапок и бритых голов, фесок и картузов», где все «кричит, стучит, смеется, бранится, толкается, поет, работает и потрясает на разные тона и голоса» [116]. Но за этим восточным столпотворением на улицах – вызывавшим у авторов путеводителей сплошные «ох!» и «ах!» – общество в 1870–1900 годах прошло через коренную трансформацию, вызванную железными дорогами и индустриализацией, а также грузинским национальным пробуждением, которому способствовали расцвет периодической печати и современные средства сообщения. К 1900 году в Тифлисе уже имелась малочисленная, но заметная интеллигенция и растущий промышленный пролетариат [117].

Именно в этом модернизирующемся городском окружении Джугашвили – который к 1894 году снова был в Тифлисе – поступил в семинарию и достиг совершеннолетия, став не священником, а марксистом и революционером [118]. Марксизм, ввезенный в Грузию в 1880-е годы, как будто бы обещал мир несомненных фактов. Но Джугашвили не сам открыл для себя марксизм. Роль революционного наставника для будущего Сталина сыграл двадцати-с-чем-то-летний воинствующий бунтарь Владимир (Ладо) Кецховели (г. р. 1876), и его подопечный впоследствии называл себя учеником Ладо [119]. Тот был пятым из шести детей священника из деревни рядом с Гори. Будучи на три года старше Джугашвили, вместе с которым он учился сперва в духовном училище в Гори, а затем в духовной семинарии в Тифлисе, Ладо пользовался громадным авторитетом среди семинаристов. Под влиянием Ладо молодой Джугашвили, и без того энергично занимавшийся самообразованием, открыл в себе призвание быть агитатором и учителем, который раскрывает темным массам глаза на социальную несправедливость и предлагает им мнимое универсальное лекарство.

Грузинский культурный национализм

В отличие от маленького Гори, в главном городе Кавказа разворачивалась грандиозная драма зарождения современности, но Иосиф Джугашвили почти не видел город, по крайней мере на первых порах. Его непосредственное окружение, духовная семинария, носила прозвище Каменный мешок, будучи четырехэтажным бастионом с фасадом в стиле классицизма. Если на вершине местной иерархии учебных заведений стояла главная классическая гимназия, то семинария – более доступная для бедной молодежи – не слишком отставала от нее. Здание семинарии, в которое она переехала в 1873 году, находилось на южном конце проспекта Головина, на Ереванской площади, и было куплено православной церковью у сахарного магната (Константина Зубалашвили). Для сотен учащихся, проживавших на верхнем этаже, в дортуаре открытого типа, день обычно начинался в 7 утра и заканчивался в 10 вечера. За утренней молитвой, на которую их сзывал колокол, следовали чай (завтрак), занятия до двух часов дня, обед в три часа дня, прогулка на свежем воздухе, на которую выделялось около часа, перекличка в пять часов, вечерний молебен, чай (легкий ужин) в восемь часов, выполнение домашних заданий и отбой. «День и ночь мы трудились в казарменных стенах, чувствуя себя заключенными», – вспоминал еще один горийский Сосо, Иосиф Иремашвили, который, как и молодой Сталин, попал в семинарию через Горийское духовное училище [120]. Учащиеся иногда получали отпуска, чтобы навестить родную деревню или город, но вообще немного свободного времени у них бывало лишь по воскресеньям – но только после православных молебнов, во время которых приходилось выстаивать по три-четыре часа на каменных плитах. Посещение театра и других святотатственных развлечений было запрещено. Однако некоторые семинаристы осмеливались выбираться в город после вечерней переклички, невзирая на то что в дортуаре время от времени проводились ночные проверки с целью пресечь чтение нелегальной литературы при свете свечей или занятия онанизмом.

Такой строгий режим не мог не быть угнетающим для подростков-семинаристов, привыкших к семейной снисходительности и вольным играм на улице, но в то же время семинария предоставляла бесконечные возможности для страстных споров с соучениками о смысле жизни и их собственном будущем, а также для знакомства с новыми книгами и приобщения к знаниям. Разумеется, речь в первую очередь шла о священных книгах, о церковнославянском языке и истории Российской империи. Иосиф (Сосо) Джугашвили, оказавшись в своей стихии, учился хорошо. Он стал ведущим тенором в семинарском хоре, что было заметным достижением с учетом того, сколько времени мальчики проводили в церкви и готовились к церковной жизни. Кроме того, он жадно читал книги и завел тетрадку, чтобы записывать свои мысли и идеи. В классе он получал в основном четверки, хотя и заработал пятерку за духовное пение, а также пять рублей за несколько выступлений в оперном театре. В первые годы учебы он получил тройки только за итоговое сочинение и по греческому. За поведение ему ставили пятерки. На первом году Джугашвили оказался восьмым по успеваемости в группе из двадцати девяти человек, а на второй год находился уже на пятом месте. Но на третий год обучения (1896/1897) он скатился на шестнадцатое место (из двадцати четырех), а на пятом году был двадцатым (из двадцати трех), провалив экзамен по Священному Писанию [121]. Поскольку места в классе распределялись в зависимости от успеваемости, Джугашвили сидел все дальше и дальше от учителей. Он утратил интерес даже к своему любимому хору, отчасти из-за постоянных проблем с легкими (хроническая пневмония) [122]. Но главной причиной, вызвавшей у него снижение интереса к учебе и плохую успеваемость, являлся культурный конфликт, порожденный силами модернизации и политической реакцией.

В 1879 году, через год после рождения Джугашвили, два грузинских писателя из дворян, князь Илья Чавчавадзе (г. р. 1837) и князь Акакий Церетели (г. р. 1840), основали Общество по распространению грамотности среди грузин. Грузины делятся на много различных групп – кахетинцев, картлийцев, имеретинцев, мингрелов, – пользующихся одним языком, и Чавчавадзе с Церетели надеялись положить начало общегрузинскому культурному возрождению с помощью школ, библиотек и книжных лавок. Их консервативно-популистская культурная программа не была сопряжена с нелояльностью к империи [123]. Но в Российской империи с административной точки зрения не было никакой «Грузии», а лишь две губернии – Тифлисская и Кутаисская, и имперские власти заняли такую жесткую позицию, что цензоры запрещали появление термина «Грузия» в русской печати. Отчасти из-за того, что лишь немногие цензоры знали грузинский язык – с его алфавитом, далеким и от кириллического, и от латинского, – цензура проявляла больше попустительства в отношении грузинских изданий, что открывало широкие просторы для грузинской периодики. Однако в Тифлисской семинарии в порядке принудительной русификации уроки грузинского языка были отменены в пользу русского в 1872 году. (Православные церковные службы в Грузии проводились на церковнославянском и потому в целом были непонятны для верующих, как и в губерниях империи с преобладанием русского населения.) С 1875 года в семинарии в грузинской столице больше не преподавалась и история Грузии. Из двух дюжин преподавателей семинарии, которые формально назначались наместником, лишь немногие были грузинами при преобладании русских монахов, а последних специально отправляли в Грузию из-за их ярой приверженности русскому национализму. (Некоторые из них впоследствии участвовали в праворадикальных движениях.) Кроме того, в штате семинарии числились два постоянных инспектора с тем, чтобы учащиеся находились под «постоянным и неустанным надзором» – даже тогда, когда у семинаристов было свободное время, – а среди учащихся вербовались доносчики, служившие начальству лишними глазами и ушами [124].

Обычным делом стали увольнения по причине «неблагонадежности», что не шло на пользу учебному процессу в семинарии. В ответ на этот деспотизм тифлисские семинаристы – в большинстве своем сыновья православных священников – начали (в 1870-е годы) выпускать нелегальные бюллетени и создавать тайные дискуссионные «кружки». В 1884 году член одного из таких кружков тифлисских семинаристов, Сильвестр (Сильва) Джибладзе (возглавивший бунт еще в младшей семинарии), ударил русского ректора по лицу за то, что тот назвал грузинский «языком для собак». Как было прекрасно известно мальчикам, Грузинское царство перешло в христианство за пятьсот лет до русских и за сто с лишним лет до римлян. Джибладзе был на три года сослан в солдаты. Затем в 1886 году еще один исключенный семинарист убил ректора семинарии кинжалом – известие об этом разнеслось по всей империи [125]. Было исключено более шестидесяти семинаристов. «Кое-кто доходил до того, что оправдывал убийцу, – докладывал грузинский экзарх петербургскому Священному синоду. – В душе его одобряли все» [126]. К 1890-м годам семинаристы начали устраивать забастовки. В ноябре 1893 года они объявили бойкот занятий, потребовав улучшить питание (особенно во время Великого поста), отменить суровый надзор, учредить в семинарии отделение грузинского языка и предоставить им право петь псалмы на грузинском [127]. Русифицирующееся духовенство в ответ на это исключило 87 учащихся – в том числе 17-летнего вождя бастующих Ладо Кецховели – и в декабре 1893 года закрыло семинарию [128]. Она вновь открылась осенью 1894 года, имея в своем составе два первых класса – 1893 и 1894 годы набора; в последнем учился Иосиф Джугашвили.

К тому моменту, когда будущий Сталин поступил в семинарию, там еще сохранялись суровые дисциплинарные меры, но в качестве уступки были возвращены уроки грузинской литературы и истории. Летом 1895 года, после первого года занятий, Джугашвили, которому было шестнадцать с половиной лет, не получив в семинарии разрешения, лично отнес свои стихи, написанные на грузинском, издателю-дворянину Илье Чавчавадзе. Редактор издававшейся Чавчавадзе газеты «Иверия» (под таким названием известна Восточная Грузия) опубликовал пять стихотворений Джугашвили, подписавшего их широко распространенным уменьшительным грузинским вариантом имени Иосиф, Сосело [129]. В одном из этих стихов насилие (в природе и в человеке) противопоставлялось кротости, свойственной птицам и музыке; в другом изображался странствующий поэт, отравленный соотечественниками. Еще одно стихотворение было написано к 50-летию грузинского князя Рафаэла Эристави, любимого поэта молодого Сталина [130]. Как впоследствии говорил диктатор, стихи Эристави были «красивыми, эмоциональными и музыкальными», и добавлял к этому, что князя по праву называли грузинским соловьем – о роли которого, возможно, мечтал сам Джугашвили. Героем страстного шестого стихотворения Джугашвили, «Старый Ниника», изданного в 1896 году в «Квали» («Борозда»), журнале еще одного Церетели, Георгия (г. р. 1842), является мудрый герой, повествующий о прошлом своим внукам. Словом, и Джугашвили был подхвачен эмоциональной волной грузинского пробуждения конца века.

Дух времени, так подействовавший на молодого Джугашвили, хорошо выражен в стихотворении «Сулико» (1895), или «Душенька», об утраченной любви и утраченном национальном духе. Эти стихи, написанные Акакием Церетели, одним из основателей Общества по распространению грамотности, были положены на музыку и стали популярной песней:

Я могилу милой искал,
Сердце мне томила тоска,
Сердцу без любви нелегко,
Где ты? Отзовись, Сулико!
Увидал я розу в лесу,
Что лила, как слезы, росу.
Ты ль так расцвела далеко,
Милая моя Сулико?
Над любимой розой своей
Прятался в ветвях соловей.
Я спросил, вздохнув глубоко:
«Ты ли здесь, моя Сулико?» [131]

Сталин-диктатор часто пел «Сулико» по-грузински и в русском переводе (переложенная на русский, песня стала сентиментальным шлягером на советском радио). Но в 1895–1896 годах ему пришлось скрывать успехи в сфере грузинской поэзии от русификаторского начальства семинарии.

Само собой, национализм был приметой эпохи. Блеск бисмарковского германского Рейха воздействовал на Адольфа Гитлера, родившегося в 1889 году под Браунау-ам-Инн в Австро-Венгрии, почти с самого момента его рождения. Отец Гитлера, Алоис, австрийский подданный и ярый немецкий националист, работал таможенным чиновником в приграничных городках на австрийской стороне; мать Гитлера Клара, третья по счету жена у своего мужа, была предана Адольфу, одному из двух выживших у нее и Алоиса детей (еще трое умерли). В трехлетнем возрасте Гитлер перебрался с семьей через границу в немецкий город Пассау, где научился говорить на нижнебаварском диалекте немецкого языка. В 1894 году семья вернулась в Австрию (поселившись под Линцем), но Гитлер, родившийся и проживший большую часть того времени, когда складывалась его личность, в Габсбургской империи, так и не овладел своеобразным австрийским вариантом немецкого языка. У него развилась неприязнь к многоязычной Австро-Венгрии и он вместе со своими друзьями, говорившими на австро-германском языке, распевал немецкий гимн «Германия превыше всего»; ребята приветствовали друг друга немецким «Хайль!» вместо австрийского «Servus». Гитлер ходил в церковь, пел в хоре и под влиянием матери выражал намерение стать католическим священником, но по большей части он рос с мечтой стать художником. В 1900 году от кори умер 16-летний старший брат Гитлера, и эта смерть, судя по всему, серьезно повлияла на него: он стал более замкнутым, отрешенным, ленивым. Его отец, желавший, чтобы мальчик пошел по его стопам и стал таможенным чиновником, вопреки его желаниям отправил его в техническое училище в Линце, где Гитлер часто конфликтовал с учителями. После внезапной смерти отца (в январе 1903 года) Гитлер стал плохо учиться и мать разрешила ему перевестись в другую школу. С трудом получив аттестат зрелости, Гитлер в 1905 году отправился в Вену, где не сумел поступить в художественное училище и вел богемный образ жизни, сидя без работы, продавая акварели и проедая свое маленькое наследство. Однако германский национализм остался при нем. Наоборот, будущий Сталин обменяет свой национализм – национализм маленького грузинского народа – на более широкие горизонты.

Политики-семинаристы

«Когда он чему-нибудь радовался, – вспоминал о Джугашвили Петр Капанадзе, который одно время был одним из самых близких к нему одноклассников, – то щелкал средним и большим пальцем, кричал звонким голосом и вертелся на одной ноге» [132]. Осенью на третий год обучения (в 1896 году), когда успеваемость Джугашвили начала ухудшаться, он вступил в подпольный «кружок» семинаристов, возглавлявшийся старшеклассником Сеидом Девдариани. Заговорщикам, возможно, отчасти помогла случайность: наряду с другими семинаристами, отличавшимися слабым здоровьем, Джугашвили был переведен из главного дортуара в отдельное помещение, где он, судя по всему, и встречался с Девдариани [133]. В их группе насчитывалось около десяти человек, включая нескольких из Гори, и они читали такую нерелигиозную литературу, как беллетристика и книги по естественным наукам – не запрещенные русскими властями, но запрещенные в семинарии, где не проходили ни Толстого, ни Лермонтова, ни Чехова, ни Гоголя, ни даже произведения Достоевского с его мессианским духом [134]. Ребята доставали светские книги в так называемой Дешевой библиотеке, которую содержало Общество Чавчавадзе по распространению грамотности, и в букинистическом магазине у хозяина-грузина. Кроме того, Джугашвили покупал такие книги в лавке в Гори, принадлежавшей одному из членов общества Чавчавадзе. (Как вспоминал книготорговец, будущий Сталин «много шутил и рассказывал смешные истории из семинарской жизни» [135].) Как почти в каждом учебном заведении Российской империи, ученики-заговорщики тайком проносили книги в семинарию, читая их по ночам, а днем пряча. В ноябре 1896 года инспектор семинарии отобрал у Джугашвили перевод «Тружеников моря» Виктора Гюго после того, как уже застал его за чтением романа того же автора «Девяносто третий год» (посвященного контрреволюции во Франции). Помимо этого, Джугашвили читал Золя, Бальзака и Теккерея в русском переводе, а также бесчисленные произведения грузинских авторов. В марте 1897 года он снова был пойман с контрабандной книгой: переводом работы французского дарвиниста, противоречившей православной теологии [136].

Монахи в семинарии, в отличие от большинства православных священников, соблюдали целибат, не ели мяса и постоянно молились, стремясь избежать искушений мира сего. Но вне зависимости от их личных жертв, преданности своему делу или научных степеней, в глазах грузинских семинаристов все они были «деспоты, капризные эгоисты, думающие только о собственных перспективах», и особенно о том, как стать епископами (статус которых в православной традиции близок к апостольскому). В свою очередь, Джугашвили, разумеется, сам по себе вполне мог лишиться интереса к религии, но семинарская политика и поведение монахов ускорили его разочарование, в то же время придав определенную решимость его бунтарству. Его как будто бы отличал только что назначенный новый инспектор семинарии, иеромонах Дмитрий, которому учащиеся дали презрительную кличку «Черное пятно». До того как стать инспектором (в 1898 году), одетый в черную рясу толстяк Дмитрий преподавал в семинарии Закон божий (с 1896 года). Несмотря на то что в миру он был грузинским дворянином, носившим имя Давид Абашидзе (1867–1943), он проявил себя еще большим ненавистником всего грузинского, чем зараженные шовинизмом русские монахи. Когда Абашидзе призвал Джугашвили к ответу за то, что тот держал у себя запрещенные книги, последний подверг критике слежку за учащимися семинарии, обозвал инспектора Черным пятном и получил за это пять часов в темном карцере [137]. Впоследствии, в годы своей диктатуры, Сталин выразительно описывал жизнь в семинарии, где процветали «шпионаж, залезание в душу, издевательство». «…в 9 часов звонок к чаю, – объяснял он, – уходим в столовую, а когда возвращаемся к себе в комнаты, оказывается, что уже за это время обыскали и перепотрошили все наши вещевые ящики» [138].

Это отчуждение происходило постепенно и не стало полным, но все же семинария, в которую Джугашвили так стремился поступить, отталкивала его от себя. Нелегальный читательский кружок, в который он вступил, поначалу не ставил перед собой никаких революционных целей. Однако вместо того, чтобы примириться с интересом студентов к тому, что как-никак представляло собой лучшие образцы художественной литературы и современной науки, и контролировать этот интерес, богословы ответили запретами и гонениями, как будто им было чего бояться. Иными словами, радикализм среди учащихся насаждался не столько их кружком, сколько самой семинарией, хотя и неумышленно. Троцкий в своей биографии Сталина красочно описывал русские семинарии, которые «славились ужасающей дикостью нравов, средневековой педагогикой и кулачным правом» [139]. Сказано вполне верно, но слишком легковесно. Многие, а может быть, и большинство выпускников русских православных семинарий становились священниками. И хотя из стен Тифлисской семинарии действительно вышли почти все главные светила грузинской социал-демократии – подобно тому, как многие радикальные члены Еврейского рабочего союза (Бунда) были выпускниками прославленного раввинского училища и учительской семинарии в Вильно, – отчасти так было потому, что подобные заведения давали образование и серьезную дозу самодисциплины [140]. Много семинаристов было в рядах ученых Российской империи (в их число входил, например, физиолог Иван Павлов, прославившийся изучением рефлексов у собак); кроме того, учеными становились дети и внуки священников (например, Дмитрий Менделеев, создатель периодической таблицы). Потомство и ученики православного духовенства составляли большую часть интеллигенции по всей Российской империи. Духовенство насаждало ценности, остававшиеся с их детьми и учениками даже после их обмирщения, а именно трудолюбие, уважение к бедности, самоотверженность, и в первую очередь чувство нравственного превосходства [141].

Даже если Джугашвили находил противоречия в Библии, увлекался переводом «Жизни Иисуса» Эрнеста Ренана и не пожелал становиться священником, все это не означало, что он автоматически пойдет в революционеры. Революция не являлась выбором по умолчанию. Требовался еще один серьезный толчок. В случае Джугашвили им стали летние каникулы 1897 года, проведенные им в родном селе его близкого друга Михаила (Михо) Давиташвили, «где он познакомился с крестьянской жизнью» [142]. В Грузии, как и по всей Российской империи, ущербное освобождение крепостных мало чем помогло крестьянам, оказавшимся между молотом «выкупных» платежей за землю, предназначенных для их бывших хозяев, и наковальней потерявших всякий страх бандитов, спускавшихся с неприступных гор и вымогавших дань [143]. Освобождение крестьян в реальности стало «освобождением» для дворянских детей: оставшись без крепостных, они перебирались из поместий в города и вместе с крестьянской молодежью становились борцами за дело крестьянства [144]. Пробуждение грузина в Джугашвили привело его к осознанию угнетения грузинских крестьян грузинскими помещиками: мальчик, возможно, прежде желавший стать монахом, теперь хотел «стать сельским писцом» или старостой [145]. Но его чувство социальной несправедливости оказалось связано с его лидерскими амбициями. В подпольном кружке в стенах семинарии Джугашвили и его старший товарищ Девдариани не только были закадычными друзьями, но и состязались за роль вожака [146]. В мае 1898 года, когда Девдариани окончил семинарию и уехал в Дерптский (Юрьевский) университет в одной из прибалтийских губерний Российской империи, Джугашвили добился желаемого, став во главе кружка и придав его деятельности более практическую (политическую) направленность [147].

Как вспоминал Иосиф Иремашвили – еще один горийский Сосо, учившийся в семинарии, – «в детстве и юности он [Джугашвили] был хорошим другом, пока ты подчинялся его властной воле» [148]. И все же именно в то время у «властного» Джугашвили появился наставник, повлиявший на становление его личности – Ладо Кецховели. Ладо, будучи в 1893 году исключенным из семинарии за руководство забастовкой учеников, провел лето в качестве репортера газеты Чавчавадзе «Иверия», освещавшего тяжелую пореформенную жизнь крестьянства в своем родном Горийском уезде; после этого в соответствии с правилами Ладо получил право на продолжение обучения в другой семинарии, чем он и воспользовался, поступив в сентябре 1894 года в Киевскую семинарию. Однако в 1896 году он был исключен и оттуда после ареста за хранение «криминальной» литературы и был сослан под надзор полиции в свою родную деревню. Осенью 1897 года Ладо вернулся в Тифлис, присоединился к группе грузинских марксистов и поступил на работу в типографию, желая обучиться ремеслу печатника с тем, чтобы в дальнейшем издавать революционные листовки [149]. Кроме того, он восстановил связи с тифлисскими семинаристами. Кецховели пользовался среди них признанным авторитетом: его фотография висела на стене в комнате семинариста Джугашвили (вместе со снимками Михо Давиташвили и Пети Капанадзе) [150]. Несмотря на то что в Дешевой библиотеке Общества Чавчавадзе по распространению грамотности, возможно, и нашлось бы несколько марксистских текстов, включая, может быть, и работу самого Маркса («К критике политической экономии», первый из трехтомов «Капитала»), читающему Тифлису было далеко до Варшавы [151]. За начавшимся в 1898 году поворотом Сталина от типичной ориентации на социальную справедливость, известной как народничество, к марксизму в первую очередь стоял Ладо [152].

Марксизм и Россия

Карл Маркс (1818–1883), родившийся в прусской зажиточной семье, принадлежавшей к среднему классу, отнюдь не был первым современным социалистом. Такой неологизм, как «социализм», возник в 1830-е годы, более-менее одновременно с «либерализмом», «консерватизмом», «феминизмом» и многими прочими «измами», порожденными начавшейся в 1789 году французской революцией и одновременным распространением рынков. Одним из первых признанных социалистов был хлопковый барон Роберт Оуэн (1771–1858), желавший создать образцовую коммуну для своих наемных работников и с этой целью повысивший им заработную плату, сокративший продолжительность рабочего дня, строивший школы и жилые дома и боровшийся с пьянством и другими пороками – словом, стремившийся стать отцом для «своих» рабочих. Другие ранние социалисты, особенно французские, мечтали не только об улучшении условий человеческого существования, но и о построении совершенно нового общества. Граф Анри де Сен-Симон (1760–1825) и его последователи призывали к социальным экспериментам в условиях общественной, а не частной собственности с целью совершенствования общества и насаждения в нем принципов братства, разума и справедливости в духе «Республики» Платона. Шарль Фурье (1772–1837) пошел еще дальше, утверждая, что труд – основа существования и потому он должен облагораживать общество, а не вести к его дегуманизации; соответственно, он тоже строил проекты по созданию общества, подчиняющегося централизованному контролю [153]. Впрочем, не все радикалы выступали за централизованную власть: Пьер-Жозеф Прудон (1809–1865) нападал на банковскую систему, утверждая, что крупные банкиры не желают выдавать кредиты мелким собственникам и бедноте, и выступая за общество, организованное по принципу сотрудничества (взаимности), при котором государство станет ненужным. Он называл свою систему, основанную на мелкой собственности и сотрудничестве, анархизмом. Однако Маркс вместе со своим единомышленником, британским фабрикантом Фридрихом Энгельсом (1820–1895), утверждал, что социализм – не дело выбора, а «неизбежный итог» всеобщей исторической борьбы, подчиняющейся научным законам, вследствие чего нынешний строй, хотели ли этого люди или нет, был обречен на гибель.

Ужасы рынка обличали и многие консерваторы, но Маркс выделялся среди врагов нового экономического строя своими громогласными заявлениями о силе капитализма и современной промышленности. Шотландский просветитель Адам Смит в своей книге «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776) выдвинул получившие широкое признание аргументы о том, что конкуренция, специализация (разделение труда) и сила своекорыстия работают на благо общества. Но 29-летний Маркс в своей яркой брошюре «Манифест Коммунистической партии» с восторгом писал о том, что «пар и машина произвели революцию в промышленности» и что «потребность в постоянно увеличивающемся сбыте продуктов гонит буржуазию по всему земному шару» [154]. До прорыва к «современной крупной промышленности» и глобализму, описывавшихся Марксом в 1848 году в качестве свершившихся фактов, нужно было ждать еще не одно десятилетие, даже в Великобритании, несмотря на промышленную революцию, происходившую здесь еще в пору германского детства Маркса. Но он предвидел все это. Прогнозируя будущее, Маркс, в отличие от Смита, утверждал, что глобальный капитализм утратит свой динамизм. В 1867 году он издал первый том своего трехтомного труда «Капитал», дававшего ответ не только Адаму Смиту, но и классику британской политической экономии Давиду Рикардо. Маркс постулировал, что источником всякой стоимости является человеческий труд и что владельцы средств производства присваивают «прибавочную стоимость», созданную рабочими. Иными словами, «капитал» – это присвоенный труд других людей. Собственники, – указывал Маркс, – инвестируют свою неправедно добытую прибавочную стоимость (капитал) в машины, позволяющие сэкономить на труде, и тем самым способствуют росту производства и общего богатства, и в то же время – снижению заработков и сокращению рабочих мест; в то время как рабочие, согласно Марксу, не способны вырваться из порочного круга обнищания, капитал концентрируется в руках все меньшего и меньшего числа людей, что препятствует дальнейшему развитию. В интересах дальнейшего экономического и социального прогресса Маркс призывал к отмене частной собственности, рынков, прибыли и денег.

Предпринятая Марксом ревизия французской социалистической мысли (Фурье, Сен-Симон) и британской политической экономии (Рикардо, Смит) основывалась на том, что германский философ-идеалист Георг Вильгельм Фридрих Гегель называл диалектикой, то есть гипотетической внутренней логикой противоречий, в рамках которой формы конфликтуют со своими противоположностями, вследствие чего двигателями исторического прогресса становятся отрицание и преодоление того, что было раньше (Aufhebung). Соответственно, капитализм вследствие присущих ему противоречий по законам диалектики будет побежден социализмом. В более широком плане Маркс полагал, что история проходит через ряд этапов – феодализм, капитализм, социализм и коммунизм (при этом строе в мире настанет изобилие) – и что ее главной движущей силой являются классы, такие как пролетариат, который уничтожит капитализм так же, как буржуазия якобы уничтожила феодализм и феодалов-землевладельцев. В теории Маркса пролетариат стал носителем вселенского гегелевского Разума, предполагаемым «вселенским классом», являющимся таковым из-за «вселенского характера своих страданий» – иными словами, не потому, что он трудился на заводах, а потому, что пролетариат был жертвой: жертвой, превратившейся в избавителя.

Маркс намеревался положить свой анализ общества в основу усилий по его изменению. В 1864 году вместе с разнородной группой влиятельных левых деятелей, включая анархистов, он основал в Лондоне международный орган, призванный объединить рабочих и радикалов всего мира и получивший название «Международное товарищество трудящихся», или «Первый интернационал» (1864–1876). К 1870-м годам деятели левого толка начали критиковать цель этой организации, поставленную Марксом, – «сосредоточить все средства производства в руках государства, то есть пролетариата, организованного как правящий класс», – как авторитарную, что повлекло за собой взаимные нападки и расколы. После того как Маркс в 1883 году умер в Лондоне (где он и был похоронен), различные социалистические и рабочие партии основали в Париже Второй интернационал (1889). Вместо «буржуазно-республиканской» «Марсельезы» французской революции 1789 года Второй интернационал избрал в качестве социалистического гимна песню «Интернационал», первая строка которого гласила: «Вставай, проклятьем заклейменный». Помимо этого, Второй интернационал выбрал для себя красное знамя, появившееся во Франции в противовес белому флагу династии Бурбонов и контрреволюционеров, стремившихся восстановить свергнутую монархию. Однако несмотря на французскую песню и символику, во Втором интернационале верховодили немецкие социал-демократы – верные последователи покойного Маркса. Главными соперниками немцев во Втором интернационале стали подданные Российской империи, многие из которых жили в Европе изгнанниками.

В Российской империи идея социализма пустила корни почти за полвека до появления пролетариата; своей феноменальной популярностью она была обязана самоанализу того слоя, который называл себя интеллигенцией. Он состоял из образованных, но разочарованных индивидуумов, первоначально происходивших из дворянства, но с течением времени все чаще оказывавшихся выходцами из простонародья, получившего доступ к среднему образованию и университетам. Русская интеллигенция взяла на вооружение ту же немецкую идеалистическую философию, на которую опирался Маркс, но без его тяжеловесного материализма, позаимствованного из британской политической экономии. Русские социалисты, организованные в маленькие кружки, отстаивали достоинство всех людей, обобщая собственное чувство уязвленного достоинства. Это движение возглавляли Александр Герцен и Михаил Бакунин, знакомые друг с другом выходцы из привилегированных слоев, жившие в середине XIX века. Оба они разделяли убеждение в том, что в России опорой для социализма может стать крестьянство с его институтом крестьянской общины [155]. Такие общины обеспечивали коллективную защиту от заморозков, засух и прочих бедствий посредством периодического перераспределения земельных наделов между крестьянскими домохозяйствами, а также иными способами [156]. Многие крестьяне не входили в состав общин, особенно на востоке страны (в Сибири), а также на западе и на юге (на Украине), где не было крепостного права. Но в центральных районах Российской империи произошедшее в 1860-х годах освобождение крестьян только укрепило власть общины [157]. Поскольку входившие в общину крестьяне не имели частной собственности как индивидуумы – ни до, ни после своего освобождения, – такие мыслители, как Герцен и Бакунин, считали крестьян империи урожденными социалистами, вследствие чего, по их мнению, социализм в России мог установиться еще до капитализма. Так называемые народники, вооружившись такими теориями, в 1860-х годах, после отмены крепостного права, отправились в русские села с целью помочь крестьянам выбраться из отсталости.

Народники торопились: в стране началось распространение капитализма, и они опасались, что получившие свободу крепостные превратятся в наемных рабов, а на смену помещикам-крепостникам придут эксплуататоры-капиталисты. В то же время считалось, что сильно идеализированному эгалитаризму сельской жизни угрожает появление кулаков, то есть богатых крестьян [158]. Но даже бедные крестьяне враждебно встречали самозваных наставников из большого мира. После того как избранная народниками тактика агитации не привела к массовому крестьянскому восстанию, некоторые из них обратились к политическому террору как к способу разжечь массовое восстание в городах (из чего тоже ничего не вышло). Однако прочие радикалы вместо крестьян стали возлагать свои надежды на зарождавшийся пролетариат, чему способствовало растущее влияние Маркса в России. Георгий Плеханов (г. р. 1857), отец русского марксизма, подверг критике народнический аргумент о том, что Россия может избежать капитализма благодаря якобы присущей ей врожденной тенденции (крестьянская община) к социализму. В 1880 году Плеханов эмигрировал в Европу (его изгнание растянулось на 37 лет), но его работы 1880-х годов – «Социализм и политическая борьба» (1883) и «Наши разногласия» (1885) – проникали в Россию, насаждая убеждение в том, что ни один исторический этап не может быть пропущен: только капитализм создает возможность для социализма и потому и в России перед социалистической революцией должна состояться «буржуазная революция», даже если пролетариату придется помочь буржуазии совершить эту революцию [159]. Именно так говорил Маркс. Впрочем, ближе к концу жизни Маркс, кажется, признал, что опыт Энгельса, на основе которого он делал свои обобщения, возможно, не является универсальным, что буржуазии, возможно, не присуща уникальная прогрессивность (в историческом плане) и что Россия, возможно, сумеет избежать полноценного капиталистического этапа [160]. К этой явной ереси Маркса привело то, что он полагался на суждения русского экономиста Николая Даниельсона, ставшего его доверенным лицом и снабжавшего его книгами о России. Тем не менее квазинароднические представления позднего Маркса о России не получили большой известности (на русском они были обнародованы лишь в декабре 1924 года). Марксистская критика народничества, исходившая от Плеханова, одержала интеллектуальную победу.

Этой победе способствовал сам Даниельсон, приняв участие в работе над русским переводом «Капитала», трехтомного главного труда Маркса, опубликованного в 1890-х годах и прочитанного многими людьми – включая и будущего Сталина. В 1896 году при издании третьего тома нерешительный русский цензор в конце концов признал «научный» характер «Капитала», тем самым дав разрешение на его продажу и выдачу читателям в библиотеках [161]. К тому моменту марксистская политическая экономия уже преподавалась в некоторых русских университетах, а на рубеже веков управляющий одной из московских текстильных фабрик, входивших в число крупнейших в империи, даже собрал у себя обширную марксиану [162]. В России к тому времени насчитывалось 1 миллион промышленных рабочих и более 80 миллионов крестьян. Но марксизм вытеснил народничество в качестве «ответа».

Начиная с тех же 1880-х годов марксизм распространялся и на подвластном России Кавказе. Частично он был воспринят через Россию от левых европейских движений, а частично – от неспокойной российской Польши, чье влияние ощущалось в Грузии благодаря полякам, отправленным в ссылку на Кавказ, а также грузинам, учившимся в царской Польше. Помимо этого за распространением марксизма в Грузии стоял конфликт поколений. Роль кавказского Плеханова сыграл Ной Жордания. Он родился в 1869 году в дворянской семье из Западной Грузии, учился в Тифлисской семинарии и вместе с другими, включая Сильву Джибладзе, тифлисского семинариста, давшего в 1884 году пощечину русскому ректору, в 1892 году основал «Третью группу» («Месаме-даси»). Их целью являлось противопоставление своей откровенно марксистской ориентации консервативному народничеству Ильи Чавчавадзе («Первая группа») и национальному (классическому) либерализму Георгия Церетели («Вторая группа»). Путешествуя по Европе, Жордания познакомился с Карлом Каутским, родившимся в Праге лидером германских социал-демократов, а также с Плехановым. В 1898 году по предложению Георгия Церетели Жордания стал редактором журнала «Квали» [163]. Под его руководством «Квали» превратился в первое легальное марксистское периодическое издание в Российской империи, выступавшее за самоуправление, развитие и грузинскую культурную автономию в пределах России (примерно такую же позицию занимали австрийские социал-демократы в многонациональном габсбургском государстве). Прошло немного времени, и марксистская литература – включая сто мимеографированных копий «Манифеста Коммунистической партии», переведенного на грузинский с русского, – стала подпольно доставляться в Тифлис, способствуя расширению круга молодых кавказских радикалов – таких, как Джугашвили [164].

Тифлис стал их организационной лабораторией. В этом городе мелких торговцев, носильщиков и ремесленников, окруженном неспокойной деревней, насчитывалось 9 тысяч зарегистрированных мастеровых, по большей части состоявших в артелях размером в один-два человека. Около 95 % его «промышленных предприятий» являлись мастерскими менее чем с десятью рабочими. Однако численность пролетариата в крупных железнодорожных депо и мастерских (открывшихся в 1883 году), а также на нескольких табачных фабриках и кожевенной фабрике Адельханова, составляла не менее 3 тысяч человек (до 12500 человек в Тифлисской губернии в целом). Тифлисские железнодорожные рабочие не выходили на работу в 1887 и 1889 году, а затем еще раз делали так на протяжении пяти дней в середине декабря 1898 года – эта крупная стачка была организована Ладо Кецховели и другими рабочими. Во время этих волнений, продолжавшихся целую рабочую неделю – с понедельника по субботу, – Джугашвили находился в семинарии [165]. Но благодаря Кецховели кружок семинаристов – совсем недавно, в мае 1898 года, оказавшийся в подчинении у Джугашвили, – расширился, приняв в свой состав около полудюжины рабочих из тифлисских железнодорожных депо и мастерских. Обычно он собирался по воскресеньям, в тифлисском районе Нахаловка (Надзаладеви), где не было ни тротуаров, ни фонарей, ни канализации, ни водопровода [166]. Джугашвили читал рабочим лекции о «механике» капиталистического строя и необходимости участия в политической борьбе за улучшение положения рабочих [167]. Через Ладо он познакомился с неистовым Сильвой Джибладзе, который, судя по всему, помог Джугашвили научиться вести агитацию среди рабочих и привел его в несколько новых «кружков» [168]. Кроме того, возможно, именно Джибладзе представил Джугашвили Ною Жордании.

Примерно в 1898 году Джугашвили явился к Жордании в «Квали», так же, как когда-то пришел к аристократу Чавчавадзе в журнал «Иверия» (в котором были напечатаны его стихи). Аристократ Жордания, любезный человек с обликом профессора, с виду совсем не похожий на радикала, впоследствии вспоминал, что его дерзкий юный посетитель сказал ему: «Я решил бросить семинарию, чтобы распространять ваши идеи среди рабочих». По утверждению Жордании, он устроил молодому Джугашвили экзамен на тему политики и общества, а затем посоветовал ему вернуться в семинарию и продолжить изучение марксизма. Этот снисходительный совет не нашел у Джугашвили отклика. «Я подумаю об этом», – якобы ответил будущий Сталин [169]. В августе 1898 года Джугашвили вслед за Ладо Кецховели все-таки вступил в «Третью группу» грузинских марксистов.

Формально «Третья группа» не являлась политической партией, которые были запрещены в царской России, но в марте 1898 года в частном деревянном домике на окраине Минска, небольшого города, находившегося в «черте оседлости», состоялся учредительный «съезд», на котором была основана марксистская Российская социал-демократическая рабочая партия (РСДРП) – будущая правящая партия Советского Союза, созданная по образцу аналогичной германской партии. Это была уже вторая попытка (из предыдущей попытки основать партию в Киеве ничего не вышло). Организационную поддержку Минскому съезду оказывал еврейский рабочий бунд («федерация»), основанный пятью месяцами ранее. На съезде присутствовало всего девять делегатов, включая лишь одного рабочего (вследствие чего некоторые делегаты возражали против того, чтобы будущая партия называлась «рабочей») [Этими делегатами были Борис Эйдельман (главный организатор), Степан Радченко, Арон Кремер, Александр Ванновский, Абрам Мутник, Казимир Петрусевич, Павел Тучапский, Натан Вигдорчик и Шмуэль Кац (единственный рабочий).] На 1898 год пришлась 50-я годовщина «Манифеста Коммунистической партии» Маркса и Энгельса, и делегаты съезда, продолжавшегося три дня, приняли свой собственный манифест, беспощадно обличавший «буржуазию»; по мнению делегатов, его следовало переписать с целью дальнейшего распространения, и эта задача была поручена Петру Струве (г. р. 1870), сыну пермского губернатора и выпускнику юридического факультета Петербургского университета [170]. (Как впоследствии объяснял Струве, «самодержавие создало в душе, помыслах и навыках русских образованных людей психологию и традицию государственного отщепенства» [171].) Царская тайная полиция не знала о Минском съезде, но за большинством его делегатов уже была установлена слежка и вскоре многие из них были арестованы [172]. Владимир Ульянов, больше известный как Ленин, узнал о Минском съезде 1898 года, находясь в трехлетней ссылке в Восточной Сибири, куда его отправили после 15-месячного тюремного заключения за распространение революционных листовок и участие в заговоре с целью убить царя. Минский съезд оказался единственным дореволюционным съездом РСДРП, проведенным на территории Российской империи [173]. Но вскоре группа социалистов-эмигрантов, в состав которой входили Плеханов, его старые товарищи Пинхус Борух (Павел Аксельрод) и Вера Засулич, а также молодые революционеры Юлий Цедербаум (Юлий Мартов) и Ленин, начали издавать в Европе русскоязычную газету, первый номер которой вышел в Штутгарте в декабре 1900 года. Эта газета, призванная объединить русских революционеров вокруг марксистской программы, получила название «Искра» – имелась в виду та искра, из которой «возгорится пламя» [174].

Агитатор, учитель

Будущий Сталин (как и Ленин) вел отсчет своего «членства в партии» с 1898 года. Осенью и зимой 1898–1899 годов он все чаще нарушал порядки, заведенные в семинарии: опоздал на утренний молебен, нарушил дисциплину на богослужении (насколько можно судить, ушел еще до его окончания, жалуясь на то, что от долгого стояния у него началась боль в ноге), вернулся с трехдневным опозданием из отпуска, проведенного в Гори, не поздоровался с преподавателем (бывшим инспектором Мураховским), смеялся в церкви, возмущался обыском, ушел со всенощной. Джугашвили получал замечания и даже подвергался заключению в карцере семинарии. 18 января 1899 года ему было запрещено в течение месяца покидать территорию семинарии и выходить в город – очевидно, в связи с тем, что у него был найден большой запас запрещенных книг. (Еще один семинарист, пойманный с поличным, был исключен [175].) Более того, после пасхальных каникул Джугашвили не сдал годичных экзаменов. 29 мая 1899 года он был упомянут в официальном органе грузинского экзархата: «Увольняется из семинарии за неявку на экзамены по неизвестной причине» [176]. Это исключение, а также загадочные слова о «неизвестной причине», дали пищу для всевозможных интерпретаций, включая позднейшую похвальбу самого Сталина, будто бы он был «вышиблен за пропаганду марксизма» из православной семинарии [177]. Но еще до того, как стать правителем, он не раз утверждал, что ему неожиданно назначили плату за обучение, которую он не мог заплатить, и что на последнем году обучения он лишился частичной финансовой поддержки со стороны государства. Впрочем, он ни разу так и не сказал, за что его лишили стипендии [178]. Кроме того, у нас как будто бы нет указаний на то, что он обращался за финансовой поддержкой к Эгнаташвили или к другим благодетелям. Наконец, о неспособности платить за обучение ничего не говорится в формальном решении об исключении. И все же его стесненные обстоятельства были хорошо известны (Джугашвили много раз обращался к ректору с просьбой о финансовом вспомоществовании), и совсем не исключено, что блюстители дисциплины во главе с инспектором Абашидзе сумели избавиться от Джугашвили, воспользовавшись его бедностью [179].

Через четыре года после исключения Джугашвили Абашидзе получил повышение – был посвящен в епископы, что представляло собой явный знак одобрения [180]. На самом деле проводившаяся в семинарии политика русификации провалилась. Кавказские власти уже в 1897–1898 годах, судя по всему, пришли к заключению, что Тифлисская семинария наносит ущерб русским интересам и ее следует закрыть (согласно воспоминаниям одного из преподавателей). Впрочем, вместо того, чтобы немедленно закрывать ее, церковники решили провести чистку среди этнических грузин, учившихся в семинарии [181]. Списки нарушителей-семинаристов были переданы из семинарии в жандармерию [182]. В сентябре 1899 года от 40 до 45 семинаристов были исключены «по собственному желанию». Вскоре в семинарии вообще не осталось учащихся-грузин. (Семинария была окончательно закрыта в 1907 году [183].) Джугашвили мог бы быть исключен вместе со многими другими семинаристами. Но то, что его исключили отдельно, возможно, объясняется местью со стороны Абашидзе. Так или иначе, остается тот факт, что неявка Джугашвили на экзамены так и не получила никакого объяснения и что он, судя по всему, не подавал прошения о повторной сдаче экзаменов. Возможно, ключ к разгадке может дать то обстоятельство, что в год исключения Джугашвили из семинарии он предположительно стал отцом маленькой девочки – Прасковьи (Паши) Георгиевны Михайловской, которая очень сильно походила на него во взрослом возрасте [184]. Кружок семинаристов во главе с Джугашвили для своих тайных встреч снимал лачугу в Тифлисе, у подножья священной горы Мтацминда, но молодые люди могли использовать ее и для свиданий [185]. Впоследствии Сталин сохранил полученное им письмо с подтверждением его отцовства в своем архиве. Если принимать всерьез это косвенное свидетельство, оно может объяснить, почему Джугашвили лишился государственной стипендии и не подавал прошения о повторной сдаче экзаменов или о возобновлении выплаты стипендии [186].

Но биографы отмечают и другие странности. После исключения из семинарии Джугашвили остался должен государству более 600 рублей – что представляло собой фантастическую сумму – за то, что не стал священником и вообще не получил никакой должности в структуре православной церкви, не пожелав идти даже в учителя. Ректорат отправил ему письмо с предложением стать учителем в церковно-приходской школе, но Джугашвили отказался; тем не менее семинария, судя по всему, не обратилась к светским властям, чтобы заставить его выполнить свои финансовые обязательства [187]. Более того, в октябре 1899 года, не выплатив свой долг, Джугашвили затребовал в семинарии и получил официальный документ об окончании четырех классов в семинарии (поскольку пятого он не закончил). При этом в табели у исключенного семинариста стояла пятерка за поведение [188]. Возможно, все эти странности, которые в обычных условиях заставили бы заподозрить, что дело не обошлось без взятки, и не имели никакого значения. При всем вышесказанном не исключено, что будущий Сталин просто перерос семинарию, будучи на два года старше одноклассников и успев с головой уйти в революционную деятельность под руководством Ладо. Джугашвили не собирался идти в священники и в то же время вряд ли бы получил в семинарии рекомендацию продолжить обучение в университете. Исключение из семинарии, как якобы признавался Джугашвили одному из своих соучеников, стало для него «ударом», но даже если так, он не боролся за право остаться [189].

Джугашвили, по-прежнему погруженный в книги, все больше и больше представлял себя в роли учителя. Лето 1899 года он снова провел не в Гори, а в селе Цроми, со своим приятелем Михо Давиташвили, сыном священника. Их навещал Ладо Кецховели. Полиция обыскала дом Давиташвили, но, по-видимому, семья была предупреждена и обыск ничего не дал. Тем не менее Михо принадлежал к большой группе семинаристов, в сентябре 1899 года не ставших продолжать занятия в семинарии «по собственному желанию» [190]. Джугашвили пригласил многих ребят, исключенных вслед за ним из семинарии, в возглавлявшийся им кружок самообразования [191]. Кроме того, он продолжал встречаться с рабочими и читать им лекции. Затем, в декабре 1899 года, вскоре после получения из семинарии официального документа об окончании четырех курсов – который, возможно, понадобился ему для поступления на работу, – Джугашвили устроился на оплачиваемую должность в Тифлисскую метеорологическую обсерваторию, являвшуюся государственным учреждением. Это было большой удачей, но свою роль здесь сыграла и его связь с семейством Кецховели: Вано Кецховели, младший брат Ладо, работал в обсерватории, а Джугашвили поселился у Вано уже в октябре 1899 года; чуть погодя удачно вышло так, что уволился один из сотрудников обсерватории [192]. Джугашвили получал относительно хорошие деньги: 20–25 рублей в месяц (в то время на Кавказе средняя оплата за квалифицированный труд составляла 14–24 рубля, а за неквалифицированный – 10–13 рублей) [193]. Зимой он чистил снег, летом сметал пыль, а кроме этого, ежечасно записывал показания термометра и барометра. Кроме того, будущий Сталин тратил много времени на чтение и стал увлеченным агитатором. Когда у него была ночная смена, он мог целый день изучать труды по марксизму или читать лекции группам рабочих, что превратилось для него в абсолютную страсть.

Еще одним источником вдохновения стали для него сомнения в отношении социалистического истеблишмента. В знак солидарности с Ладо Кецховели, который иногда скрывался по ночам в обсерватории, Джугашвили стал косо смотреть на журнал «Квали», издававшийся Жорданией. В качестве легального издания «Квали» подлежал цензуре и был вынужден проявлять сдержанность, предлагая читателям «выхолощенный марксизм», что было нестерпимо для молодых радикалов. По мнению Кецховели и Джугашвили, фельетоны «Квали» «ничем не помогали» истинным рабочим. Ладо мечтал выпускать свой собственный нелегальный журнал и привлекал к сотрудничеству все больше молодых пропагандистов, подобных Джугашвили [194]. Жордания и его сторонники выступали против нелегального журнала, опасаясь того, что он подставит под удар и их легальный журнал. Когда Джугашвили написал статью, в которой критиковал «Квали» за его явную покорность и бездействие, Жордания и редакторы журнала отказались ее печатать. До Джибладзе и Жордании дошли слухи, что Джугашвили у них за спиной ведет агитацию против «Квали» [195]. Но вне зависимости от личной неприязни, на кону стояли реальные тактические разногласия: будущий Сталин в унисон с Ладо требовал, чтобы марксистское движение перешло от просветительской работы к активным действиям. Ладо подал пример, 1 января 1900 года организовав забастовку кучеров городской конки. Кучера зарабатывали за тринадцатичасовой рабочий день по 90 копеек, причем часть этой суммы отбиралась у них в виде сомнительных «штрафов». Их отказ работать ненадолго вызвал паралич в столице и привел к повышению окладов. Тем самым рабочие продемонстрировали свою силу. Однако, как отмечали Жордания и Джибладзе, имелся здесь и риск. Один из служащих конки донес на Ладо и тот в середине января 1900 года едва ускользнул от тифлисских жандармов, сбежав в Баку [196]. В том же месяце Джугашвили был впервые арестован. Несколькими неделями ранее ему как раз исполнился 21 год, что означало совершеннолетие.

Формально его обвиняли в том, что его отец Бесо не уплатил положенных налогов в Диди-Лило, селе, которое Бесо покинул более тридцати лет назад, однако по бумагам продолжая числиться его жителем. Джугашвили оказался в камере Метехской тюрьмы – стоявшей на утесе, мимо которого он проходил в 11-летнем возрасте по пути на фабрику Адельханова, где работал вместе с отцом. Судя по всему, Михо Давиташвили и прочие друзья собрали деньги и выплатили за Бесо его недоимку, после чего Джугашвили вышел на свободу. Из Гори приехала Кеке, настояв на том, чтобы какое-то время пожить вместе с ним в его комнате в обсерватории, – и тем самым поставила его в неудобное положение. Она «жила в постоянном волнении за сына, – вспоминала их соседка и дальняя родственница (Мария Китиашвили). – Я хорошо помню, как она приходила к нам и плакала о своем дорогом Сосо: где-то он сейчас, не забрали ли его жандармы» [197]. Вскоре полиция установит слежку уже за самой Кеке и будет время от времени вызывать ее на допросы. Остается неясным, почему жандармы не арестовали Бесо, который жил в Тифлисе (Иосиф время от времени получал от отца сапоги кустарного изготовления) [198]. Неясно и то, почему Джугашвили не был арестован и за свой долг государству, которому он не вернул выплаченную ему стипендию. Не стоит сбрасывать со счетов полицейскую некомпетентность. Но арест за долги Бесо производит впечатление предлога, предупреждения юному радикалу или, возможно, маневра с целью пометить его: Джугашвили был сфотографирован для полицейской картотеки. Он вернулся на работу в обсерваторию, но вместе с тем продолжил нелегальное чтение политических лекций и оставался под надзором. «По агентурным сведениям Джугашвили социал-демократ и ведет сношения с рабочими, – отмечали в полиции. – Наблюдение показало, что он держит себя весьма осторожно, на ходу постоянно оглядывается» [199].

В подполье

Нелегальная социалистическая агитация едва ли сколько-нибудь заметно выделялась на фоне распространенных на Кавказе петушиных боев, бандитизма и проституции (как сексуальной, так и политической), по крайней мере на первых порах. Уже в 1900 году подавляющее большинство жителей Тифлиса, находившихся под надзором полиции, составляли армяне, за которыми следили, опасаясь их связей с соплеменниками, проживавшими за границей, в Османской империи. Но всего несколькими годами ранее персонажами большинства полицейских досье на «политических» подозреваемых были грузины и социал-демократы – таковых насчитывалось 238, включая Джугашвили [200]. 21 марта 1901 года полиция совершила налет на Тифлисскую обсерваторию. Хотя Джугашвили отсутствовал, когда полиция обыскивала имущество, принадлежавшее ему и другим служащим, возможно, что он находился неподалеку, был выслежен и тоже подвергся личному обыску [201]. Но даже если дело обстояло так, полиция не арестовала его – возможно потому, что хотела продолжить за ним слежку в надежде выйти на его товарищей. Но, как бы то ни было, метеорологическая карьера будущего Сталина на этом закончилась. Он навсегда ушел в подполье.

Отныне у Джугашвили не имелось никаких средств к существованию, кроме частных уроков, которые он давал время от времени, и ему приходилось жить за счет коллег, подруг и пролетариев, которых он желал возглавить. Он погрузился в подпольную деятельность – такую, как устройство конспиративных квартир и подпольных типографий, полезных при проведении забастовок и первомайских демонстраций. Социалисты всего мира провозгласили 1 мая праздником в память о состоявшихся в 1886 году в Чикаго волнениях на Хаймаркет, когда полиция открыла огонь по бастующим, требовавшим восьмичасового рабочего дня. В Тифлисе первомайская демонстрация под красными флагами впервые состоялась в 1898 году по инициативе железнодорожных рабочих. В первых трех демонстрациях, прошедших за пределами города, приняло участие 25 (в 1898 году), 75 (в 1899 году) и 400 (в 1900 году) человек. В преддверии 1 мая 1901 года Джугашвили принял участие в организации смелого, рискованного шествия прямо по проспекту Головина, в самом центре Тифлиса. Он вел агитацию в Главных железнодорожных мастерских Тифлиса, основном месте сосредоточения рабочих в городе. Царская полиция произвела превентивные аресты и бросила на рабочих конных казаков, вооруженных шашками и нагайками, но им навстречу с криками «Долой самодержавие!» вышли не менее двух тысяч рабочих и зевак. В ходе сорокапятиминутной схватки, во время которой противники сходились врукопашную, улицы кавказской столицы обагрились кровью [202].

Царская полиция ссылала русских социал-демократов за революционную деятельность на Кавказ – где они, естественно, помогали раздувать революционный пожар – и Джугашвили, в частности, свел знакомство с Михаилом Калининым [203]. Но образцом для Джугашвили и ключевым звеном, связывавшим его с социал-демократами Российской империи, оставался 26-летний воинственный Кецховели. Находясь в бакинском подполье, Ладо все-таки основал издание на грузинском языке, ставшее конкурентом «Квали» – «Брдзола» («Борьба»), агрессивный листок, который начал выходить в сентябре 1901 года. Имея в виду кровавые столкновения в Тифлисе на 1 мая 1901 года, автор анонимной статьи в «Брдзоле» за ноябрь-декабрь 1901 года вызывающе заявлял, что «жертвы, приносимые нами сегодня в уличных демонстрациях, сторицей будут возмещены нам», добавляя к этому: «Каждый павший в борьбе или вырванный из нашего лагеря [арестами] борец подымает сотни новых борцов» [204]. Подпольная типография, организованная Кецховели в Баку вместе с Авелем Енукидзе, Леонидом Красиным и другими социал-демократами, была спрятана в мусульманском квартале города и носила прозвище Нина (русский вариант имени Нино, святой покровительницы Грузии). Кроме того, в ней перепечатывалась недавно основанная эмигрантами-марксистами русскоязычная газета «Искра», оригинальные номера которой переправлялись из Центральной Европы в Баку через иранский Табриз на лошадях [205]. Очень скоро «Нина» стала крупнейшей подпольной социал-демократической типографией во всей Российской империи и царская полиция не могла с ней справиться в течение долгого времени (с 1901 по 1907 год) [206]. Именно благодаря типографии «Нина», а также «Брдзоле» молодой Джугашвили познакомился с идеями Ленина, написавшего много гневных (анонимных) передовиц для тринадцати номеров «Искры», вышедших до конца 1901 года [207].

Кецховели в обход Жордании дал Джугашвили возможность прикоснуться к пульсу русской социал-демократии, что помогло ему стать сведущим марксистом и воинственным уличным агитатором. Эти зерна упали на почву уже глубоко укоренившейся в Джугашвили склонности к самообразованию и его искреннего стремления просвещать массы. Впрочем, личный опыт заставлял Джугашвили сетовать на то, что рабочие сплошь и рядом не ценят значения учебы и самосовершенствования. На состоявшемся 11 ноября 1901 года заседании только что созданного Тифлисского комитета Российской социал-демократической рабочей партии он солидаризовался не с рабочими, а с представителями полуинтеллигенции – то есть такими же людьми, как он сам и Ладо. Он указывал, что прием рабочих в партию несовместим с требованиями «конспирации» и повлечет за собой аресты. Ленин отстаивал эту точку зрения на страницах «Искры». Кроме того, он написал охватывавшую широкий круг вопросов брошюру «Что делать?» (март 1902 года), в которой защищался от резких нападок со стороны других марксистов-«искровцев», которым подвергся в сентябре 1901 года. Позиция Ленина, выступавшего за то, чтобы партия опиралась на интеллигенцию, вскоре привела к расколу в рядах «искровцев» [208]. Впрочем, на заседании Тифлисского комитета в ноябре 1901 года большинство кавказских социал-демократов проголосовало за прием рабочих в партию, вопреки проленинским призывам Джугашвили [209]. Одновременно Тифлисский комитет решил отправить Джугашвили в черноморский порт Батум, чтобы вести там агитацию среди рабочих [210].

Это было весьма ответственное назначение. Портовый город Батум, находившийся всего в двенадцати милях от османской границы, был отобран у турок вместе с остальной исламской Аджарией в ходе войны 1877–1878 годов, а после того, как сюда пришла построенная Россией Закавказская железная дорога, превратился в терминал для вывоза российской нефти с Каспийского моря. Велось строительство самого длинного в мире нефтепровода из Баку в Батум (он открылся в 1907 году), а финансировавшие его постройку братья Нобель из Швеции, прославившиеся изобретением динамита, знаменитые французские банкиры братья Ротшильд и армянский магнат Александр Манташьян (г. р. 1842), известный под русифицированной фамилией Манташев, вознамерились покончить с почти абсолютной монополией американского концерна Standard Oil на поставки керосина в Европу [211]. Джугашвили тоже собирался воспользоваться нефтяным бумом, но в леворадикальных целях. (Вскоре туда по морю из Марселя начнется доставка «Искры» и прочей русскоязычной марксистской литературы.) В Батуме уже существовали «воскресные школы» для рабочих, созданные Николозом (Карло) Чхеидзе (г. р. 1864), одним из основателей «Третьей группы», и Исидором Рамишвили (г. р. 1859) – оба они были близкими товарищами Ноя Жордании.

Юный Джугашвили окунулся в рабочую среду, где он выступал «без ораторского красноречия», как впоследствии вспоминал другой грузин, испытывавший к нему враждебность. – «Говорил он грубо, резко и в этой грубости чувствовалась энергия, в этих словах ощущалась сила, настойчивость. Говорил он часть с сарказмом, с иронией», но затем «извинялся, заявляя, что говорит языком пролетариев, а пролетарии ведь не обучены деликатным манерам и аристократическому краснобайству» [212]. Джугашвили в самом деле стал своим среди рабочих, когда он был по знакомству нанят в нефтяную компанию Ротшильдов. 25 февраля 1902 года руководство компании в условиях снижения спроса на ее продукцию уволило 389 (из примерно 900) рабочих с выплатой им двухнедельного оклада, что два дня спустя привело к всеобщей забастовке [213]. Власти произвели массовые аресты. Командующий войсками на Кавказе втайне признавался местным губернаторам, что социал-демократическая «пропаганда» падает на «подходящую почву» из-за ужасающих условий, в которых рабочим приходилось жить и трудиться [214]. Более того, политика депортации протестующих рабочих в их родные деревни лишь усиливала бунтарские настроения в грузинской деревне [215]. 9 марта толпа, вооруженная булыжниками, попыталась освободить из пересыльной тюрьмы товарищей, ожидавших депортации. «Братья, не бойтесь, – кричал им из тюрьмы один из заключенных, – они стрелять не могут, ради бога освободите нас». Полиция открыла огонь, убив не менее четырнадцати человек [216].

«Батумская резня» вызвала отголоски по всей Российской империи, но для Джугашвили – распространявшего подстрекательские листовки – ее итогом 5 апреля 1901 года стал арест. В полицейском донесении он был назван «учителем рабочих», «не имевшим конкретного занятия и определенного места жительства» [217]. Неясно, оказал ли Джугашвили какое-либо влияние на распространение воинственных настроений среди рабочих. Но его обвиняли в подстрекательстве «к неповиновению правительству и власти верховной» [218]. Кроме того, батумские события имели своим следствием глубокую враждебность к Джугашвили, со стороны социал-демократических кругов Кавказа. Тифлисский комитет прислал ему на замену Давида (Мохеве) Хартишвили. В Тифлисе Мохеве указывал, что лишь рабочие имеют право на полноценное членство в Тифлисском комитете, отказывая в таком статусе представителям интеллигенции (таким, как Джугашвили). Оказавшись в Батуме, Мохеве обвинил арестованного Джугашвили в том, что тот сознательно спровоцировал побоище [219]. Однако, пока Джугашвили находился в тюрьме, его батумские сторонники не желали подчиняться Мохеве. Согласно полицейскому докладу, составленному по донесениям осведомителей, «деспотизм Джугашвили многих, наконец, возмутил и в организации произошел раскол» [220]. Именно во время этого заключения Джугашвили начал регулярно пользоваться псевдонимом Коба, по имени «борца с несправедливостью» [221]. Его поведение разозлило членов Тифлисского комитета. Скорее всего, они пришли бы в еще большую ярость, если бы знали, что будущий Сталин, в 1902–1903 годах томясь в Батумской следственной тюрьме, дважды обращался к кавказскому генерал-губернатору с просьбой об освобождении, ссылаясь на «Все усиливающийся удушливый кашель и беспомощное положение состарившейся матери моей, оставленной мужем вот уже двенадцать лет и видящей во мне единственную опору в жизни» [222]. (Кеке в январе 1903 года тоже обратилась к генерал-губернатору с прошением об освобождении ее сына.) В случаях, когда подобное пресмыкательство становилось известным, оно вполне могло испортить революционеру репутацию. Тюремный врач осмотрел Джугашвили, но жандармерия не пожелала проявлять милосердие [223]. Через пятнадцать месяцев после своего ареста, в июле 1903 года, Коба Джугашвили в административном порядке был приговорен к трехлетней ссылке в Бурятию – область в Восточной Сибири с монголоязычным населением.

В ноябре 1903 года будущий Сталин за решеткой своего телячьего вагона, вероятно, впервые видел настоящую зиму – покрытую снегом землю, скованные льдом реки. Коба-мститель, грузин, попавший в Сибирь, едва не замерз насмерть во время своей первой попытки побега. Но уже в январе 1904 года он сумел улизнуть от начальника полиции в своей деревне, преодолеть сорок миль до железной дороги и нелегально вернуться в Тифлис [224]. Историю своего побега впоследствии он излагал в трех разных вариантах; согласно одному из них, его подвез курьер, которого он напоил водкой. На самом же деле будущий Сталин, по-видимому, воспользовался реальным или поддельным жандармским удостоверением личности – что лишь усугубило подозрения, вызванные его скорым побегом. (Не был ли он завербован полицией?) [225] Пока он отсутствовал, в Тифлисе прошел съезд, на котором состоялось объединение социал-демократов Южного Кавказа и был создан «комитет союза» в составе девяти членов; Джугашвили был кооптирован в него [226]. Тем не менее его бывший батумский комитет не желал иметь с ним дела. Его имя ассоциировалось с пролитой полицией кровью и с произошедшим там политическим расколом, а после его скорого возвращения ему не доверяли как возможному агенту-провокатору [227]. Находясь в розыске, он вел кочевой образ жизни: вернулся в Гори (где добыл новые поддельные документы), оттуда в Батум и снова в Тифлис. 22-летняя Наташа Киртава-Сихарулидзе, его бывшая квартирная хозяйка и любовница, с которой он жил в батумском подполье, не пожелала ехать с ним в Тифлис и за это получила от него порцию брани [228]. Полицейский надзор в столице Кавказа был хорошо налажен и Джугашвили менял место жительства не менее восьми раз в месяц. Он снова встретился с Львом Розенфельдом, больше известным под фамилией Каменев, и тот помог ему найти убежище. Одна из явочных квартир принадлежала Сергею Аллилуеву, опытному машинисту, высланному в Тифлис, нашедшему работу в железнодорожных мастерских и женившемуся. Дом Аллилуева (будущего второго тестя Сталина) на окраине Тифлиса превратился в место, где собирались социал-демократы и где могли найти убежище агитаторы, которым на какое-то время удавалось избежать ареста и ссылки [229].

Кроме того, Каменев дал Сталину экземпляр книги Макиавелли «Государь» в переводе на русский (1869), хотя этот итальянский политический теоретик едва ли был нужен русским революционерам [230]. Сергей Нечаев (1847–1882), сын крепостного и основатель тайного общества «Народная расправа», в 1871 году заявил: «Нравственно все, что способствует торжеству революции, безнравственно все, что мешает ему» [231].

* * *

Так под влиянием Ладо начался путь будущего диктатора в революцию; эти годы (1898–1903) вместили в себя его работу в качестве агитатора и просветителя рабочих, выбор кровавой конфронтационной стратегии при проведении первомайской демонстрации в Тифлисе, создание нелегальной марксистской типографии, соперничавшей с легальной, обвинения в провоцировании полицейской резни и в расколе партии в Батуме, долгое и тягостное тюремное заключение на западе Грузии, тайное пресмыкательство перед кавказским генерал-губернатором, недолгую ссылку в морозной Сибири, подозрения в сотрудничестве с полицией, жизнь в бегах. Джугашвили, этот набожный мальчик из Гори, почти в мгновение ока перешел от проноса книг Виктора Гюго в Тифлисскую семинарию к участию – пусть даже на абсолютно вторых ролях – в глобальном социалистическом движении. Причиной этого главным образом была не какая-то присущая Кавказу культура беззакония, а царившие в Российской империи глубочайшая несправедливость и репрессии. Юные горячие головы с готовностью вступали в открытое противоборство с режимом, воображая, что они измеряют глубины непреклонности самодержавия. Однако вскоре этот воинственный, рискованный подход был взят на вооружение даже теми социалистами-марксистами, которые долго выступали против этого – такими людьми, как Жордания и Джибладзе с их журналом «Квали». Царская политическая система и условия, сложившиеся в империи, подталкивали к воинственности. На Кавказе, как и в империи в целом, левые обычно перескакивали этап агитации за создание профсоюзов – которые оставались в России под запретом намного дольше, чем в Западной Европе, – и переходили сразу к насильственному свержению репрессивного строя [232].

Даже официальные круги выражали озабоченность (во внутренней переписке) существованием мощных источников бунтарских настроений: жестокость фабрично-заводского режима переступала всякие пределы; помещики и их управляющие обращались с освобожденными крестьянами как с рабами; при этом любые попытки исправить эту ситуацию преследовались как измена [233]. «Сперва ты убеждаешься в том, что существующие условия негодны и несправедливы, – впоследствии убедительно объяснял Сталин. – Потом ты решаешь сделать все, что в твоих силах, чтобы их исправить. При царском режиме любая попытка чем-нибудь реально помочь народу ставила тебя вне закона; тебя начинали преследовать и травить как революционера» [234]. Если жизнь при царизме сделала его, как и многих других молодых людей, уличным бойцом-революционером, то Джугашвили в то же время подавал себя как просветителя – хотя на тот момент он занимался просветительством почти исключительно в устной форме, – а также как изгоя и аутсайдера, выскочку, бросившего вызов не только царской полиции, но и непонятливому революционному истеблишменту во главе с Жорданией [235]. Стремясь встать во главе протестующих рабочих, Джугашвили достиг лишь частичного успеха. Тем не менее он проявил себя мастером по созданию сплоченных групп молодых людей, подобных ему самому. Как вспоминал один враждебно настроенный грузин-эмигрант, «От всех других большевиков Коба отличался безусловно большей энергией, неустанной трудоспособностью, непреодолимой страстью к властвованию, а главное своим огромным и своеобразным организаторским талантом», нацеленным на воспитание «преданных ему людей, при посредстве которых стремился <…> держать всю организацию в своих руках» [236].

Однако прежде чем Джугашвили обрел самостоятельность, образцом отважного профессионального революционера – сражающегося с несправедливостью, живущего, проявляя чудеса изворотливости, в подполье, оставляющего с носом царскую полицию – для него служил Ладо Кецховели [237]. Леонид Красин называл Ладо организационным гением. Сергей Аллилуев считал Ладо самой притягательной личностью во всем кавказском социалистическом движении. Тем не менее весной 1902 года издание «Брдзолы» было прекращено после выхода всего четырех номеров, вслед за обширными арестами среди бакинских социал-демократов. (Вскоре после этого был закрыт и соперничавший с ней «Квали».) В сентябре 1902 года Кецховели тоже был арестован и посажен в Метехскую тюрьму в Тифлисе. Не исключено, что Ладо, расстроенный арестами товарищей, сам выдал себя, назвав свое настоящее имя во время полицейского обыска в квартире одного из его товарищей. Ладо, стоявший у огромного окна тюремной камеры и перекликавшийся с другими заключенными и прохожими, «бунтарь», «вызывавший страх и ненависть» у тюремной администрации, едва ли не ежедневно изводил тюремную охрану. Предпринятая им попытка передать на волю записку, возможно, привела к аресту Авеля Енукидзе. В августе 1903 года, когда Ладо отказался отойти от окна, один из стражников после предупреждения выстрелил в него через окно, и 27-летний Ладо был убит [238]. Рассказывали, что Ладо вызывающе кричал «Долой самодержавие!». Похоже, он был готов и даже желал умереть за дело революции.

Впоследствии Сталин не стремился уничтожить память о независимых революционных подвигах Ладо и о его существовании, хотя из истории были вычеркнуты почти все в то или иное время каким-либо образом связанные с диктатором [239]. (Дом, в котором родился Ладо, фигурировал в киножурналах о Советской Грузии [240].) В этом отношении свою роль, несомненно, сыграла ранняя мученическая смерть Ладо. Но это обстоятельство напоминает нам о том, что и Иосифа Джугашвили могла ожидать та же судьба, которая постигла его первого наставника: безвременная смерть в царской тюрьме.

Глава 3
Самый опасный враг царизма

Российская империя охвачена брожением. Беспокойство и сомнения овладели всеми классами. Это в равной степени верно в отношении рабочих, студентов, дворянства, включая высшие придворные круги, промышленников, торговцев, лавочников и, не в последнюю очередь, крестьян <…> Единственный проверенный способ справиться с этой ситуацией, нередко предлагаемый за границей, – даровать стране конституцию; но, если это сделать здесь, итогом почти наверняка станет революция.

Докладная записка австро-венгерского атташе

в С.-Петербурге для Вены, 1902

[241]

Российская Евразия – согласно переписи 1897 года, в ней проживало 104 народности, говорившие на 146 языках, – представляла собой самый пестрый калейдоскоп в мире, но, по правде говоря, всякая империя – это причудливое лоскутное одеяло [242]. Главной чертой Российской империи тоже было не множество народностей само по себе, а политическая система. Создание основ современного российского государственного аппарата обычно объявляется деянием Петра I, или Петра Великого (правил в 1682–1725 годах), несмотря на то что корни приписываемых ему великих перемен нередко восходят к правлению его отца или даже деда [243]. Кроме того, Петра считают проводником вестернизации, несмотря на то что он не доверял Западу и использовал его чисто инструментальным образом, а именно в качестве источника технических знаний [244]. Петр, чья мать имела в числе своих отдаленных предков татар, в культурном плане действительно сблизил Россию с Европой. В институциональном плане он упорядочил государственный аппарат по шведскому образцу. Кроме того, он учредил «Табель о рангах», лестницу стимулов, поощрявших конкуренцию за почести и привилегии и открывавших поступление на государственную службу для новых людей. Оторвав статус от наследственных прав или, иными словами, сделав наследственные права наградой, присуждаемой государством, Петр расширил возможности правящей власти. Но он сам заложил мину под все свое государственное строительство, лично вмешиваясь во все дела. Как отмечал один иностранный посол, Петр «с каждым днем все больше и больше убеждается в том, что во всей державе не отыщется ни одного его кровного родственника или боярина, которому он мог бы доверить важную должность. Поэтому ему пришлось влачить все тяжкое бремя державы на себе и набрать в правительство новых людей, отстранив от власти бояр (которых он называет псами-изменниками)» [245]. В 1721 году Петр провозгласил себя Императором, тем самым претендуя на равный статус с императором Священной Римской империи (чей титул был номинальным). (Петр выбрал для себя титул Император Всероссийский вместо предлагавшегося Император Востока.) Но в первую очередь Петр создавал свой собственный имидж, отчасти посредством шутовских придворных ритуалов – пьяных оргий, пародийных свадеб, – которые акцентировали ключевую роль личности самодержца и важность доступа к нему [246]. Построение сильного государства смешалось с возвышением роли личности.

Помимо этого, избранный Петром метод государственного строительства укреплял неразрывную связь между российскими элитами и самодержавной властью. В России так и не сложилось полноценной аристократии со своими собственными корпоративными институтами, которая бы в итоге покончила с абсолютизмом (хотя в 1730 году некоторые представители русского дворянства наконец попытались это сделать) [247]. Правда, русское дворянство накопило такие же богатства, как дворянство в Австрии или даже в Англии. При этом в отличие от Австрии и Англии из рядов русского дворянства вышли культурные фигуры мирового значения – Лермонтов, Толстой, Тургенев, Глинка, Чайковский, Рахманинов, Скрябин, Мусоргский. Более того, русское дворянство было открытым сословием: дворянский статус могли получить даже незаконнорожденные (такие, как Александр Герцен). Но еще более серьезное отличие состояло в том, что английская аристократия приобрела политический опыт в качестве правящего класса в рамках конституционной монархии. Российские дворяне-крепостники были всемогущими в своих поместьях, но в конечном счете они во всем зависели от милости самодержца. Элитный статус в России был обусловлен несением службы в обмен на награды – которые могли быть отобраны [248]. Помимо службы самодержцу на той или иной государственной должности, русским дворянам непрерывно приходилось заботиться о сохранении своих позиций в иерархии. Правда, большинству российских знатных семейств удавалось столетиями прожить под властью самодержцев. Тем не менее не все российские элитные кланы уцелели, причем может сложиться впечатление, что обеспеченное существование могло смениться ссылкой и тюрьмой исключительно по произволу властителя [249]. В России даже высокопоставленные и влиятельные лица все равно нуждались в еще более высокопоставленных покровителях для защиты своей собственности, а порой и своей жизни.

Множество наблюдателей, включая Карла Маркса, утверждали, что «современная Россия есть не что иное, как преображенная Московия» [250]. Они ошибались: постпетровское российское государство и его столица Санкт-Петербург гораздо сильнее напоминали европейский абсолютизм, чем древнюю Московию. Но это мало кто замечал. Российские «бездушные» бюрократы, «безмозглые» подхалимы и «трусливые» коллекционеры государственных наград навеки ославлены в беллетристике – и в первую очередь в «Ревизоре» Николая Гоголя. Придворные тоже высмеивали российских безродных «ваших превосходительств». Помимо этих мемуаров и великого пера Гоголя, которые до сих пор вводят историков в заблуждение, мы можем отыскать и других важных свидетелей. Например, князь Борис Васильчиков, аристократ, выбранный в местный орган самоуправления (земство) поблизости от его имения, а впоследствии – губернатор Пскова, разделял презрение к чиновничеству империи, прежде чем сам попал в его ряды. «За два года моего пребывания министром я вынес очень высокое мнение о качествах петербургского чиновничества, – писал он. – Уровень личного состава петербургских канцелярий и министерств стоял неизмеримо высоко в отношении знаний, опыта и выполнения служебного долга <…> Поражала, кроме того, их огромная работоспособность» [251]. Вообще говоря, Васильчиков также отмечал, что лишь немногие функционеры имперского аппарата отличаются широким кругозором, а многие из тех, у кого такой кругозор был, вели себя осторожно, не желая противопоставлять свои взгляды точке зрения более высокопоставленных лиц. Подхалимство могло достигать головокружительного размаха. При этом чиновники полагались на школьные связи, родственные и семейные отношения, принадлежность к кликам, пользуясь всем этим для сокрытия ошибок и некомпетентности. Тем не менее авторитет главных покровителей и защитников нередко основывался не только на связях, но и на достижениях. Фактам не под силу состязаться с великой прозой Гоголя, но тем не менее факты остаются фактами: Российская империя представляла собой мощное фискально-военное государство, не раз проявлявшее способность к мобилизации внушительных ресурсов, особенно по сравнению с ее соперницами – Османской и Габсбургской империями [252].

Еще в 1790-е годы, когда в Пруссии – по площади составлявшей 1 % от России – насчитывалось 14 тысяч чиновников, в Российской империи их было всего 16 тысяч и всего один университет, основанный лишь несколько десятилетий назад, но на протяжении XIX века численность российского чиновничества возрастала в семь раз быстрее, чем численность населения, достигнув к 1900 году 385 тысяч человек, причем лишь за период после 1850 года она выросла на 300 тысяч человек. Правда, несмотря на то что многие из печально известных российских провинциальных губернаторов накопили большой административный опыт и навыки, находившийся у них в подчинении малопрестижный аппарат губернского управления по-прежнему страдал от крайней нехватки компетентных и честных служащих [253]. А некоторые территории испытывали плачевный недостаток управленческих кадров: например, в Ферганской долине, самом многолюдном округе царского Туркестана, служило только 58 администраторов и всего лишь два переводчика на как минимум 2 миллиона жителей [254]. Если в Германской империи в 1900 году на 1000 жителей в целом приходилось 12,6 чиновника, то в Российской империи – менее четырех, что было связано в том числе и с огромной численностью российского населения – 130 миллионов по сравнению с 50 миллионами в Германии [255]. Русское государство при всей внушительности его центрального аппарата было размазано по стране тонким слоем [256]. Управление губерниями в основном выпадало на долю местного общества, полномочия которого тем не менее были ограничены имперскими законами и организационный уровень которого мог быть самым разным [257]. Некоторые губернии, например Нижегородская, в этом отношении достигли больших успехов [258]. Другие – например, Томская – страдали из-за разгула коррупции. Некомпетентность больше всего процветала на самом верху системы. Многие подчиненные плели интриги с целью занять место своих начальников, что способствовало склонности ставить на высшие должности посредственностей, по крайней мере в качестве подчиненных высших уровней, причем особенно ярко это проявлялось при назначении царских министров [259]. Но несмотря на то, что в России отсутствовала система экзаменов для чиновников – аналогичная той, в соответствии с которой производилось назначение на должности в Германской империи и в Японии, – под влиянием административных потребностей при назначении на должности постепенно стали учитываться наличие университетского образования и опыт [260]. В ряды российского чиновничества начали набирать людей из всех социальных слоев и многие тысячи плебеев благодаря государственной службе получили дворянство: этот путь наверх впоследствии усложнился, но так и не был закрыт.

Вместе с тем в отличие от абсолютизма в Пруссии, Австрии, Великобритании или Франции, российское самодержавие продержалось очень долго. Прусский король Фридрих Великий (правил в 1772–1786 годы) называл себя «первым слугой государства», тем самым указывая на то, что государство существует отдельно от повелителя. На медали, розданные российскими царями своим чиновникам, наверное, ушел целый сибирский рудник серебра, однако самодержцы, ревностно охраняя свои прерогативы, отказывались признавать независимость государства от них. «Самодержавный принцип» пережил даже самые серьезные кризисы. В 1855 году, когда Александр II наследовал своему отцу, умирающий Николай I сказал сыну: «Мне хотелось, приняв на себя все трудное, все тяжкое, оставить тебе царство мирное, устроенное и счастливое» [261]. Однако именно Николай в стремлении поживиться за счет распадающейся Османской империи втянул империю в дорогостоящую Крымскую войну (1853–1856). Британия возглавила союз европейских государств, выступивших против Санкт-Петербурга, и Николай II после потери 450 тысяч подданных империи был вынужден признать поражение, пока конфликт не перерос в мировую войну [262]. После поражения – это была первая война, проигранная Россией за последние 145 лет, – Александру II пришлось согласиться на проведение Великих реформ, включая и запоздалую отмену крепостного права. («Лучше, чтобы это было сделано сверху, а не снизу», – убеждал царь недовольных дворян, которых с трудом удалось задобрить огромными выкупными платежами, которые государство собирало для них с крестьян [263].) Однако самодержавные прерогативы самого царя остались в неприкосновенности. Александр II допустил беспрецедентно высокий уровень свободы в университетах, печати и судах, но как только российские подданные стали пользоваться этими гражданскими свободами, он дал задний ход [264]. Царь-освободитель, как его стали называть, не желал давать стране конституцию, потому что, как отмечал его министр внутренних дел, он был «убежден, что это принесло бы несчастье России и привело бы к ее распаду» [265]. Однако царь не позволял даже того, чтобы государственные законы распространялись на чиновников страны, поскольку это было бы ущемлением самодержавной власти [266]. Наоборот, учреждение ограниченного местного самоуправления, известная независимость судов и дарование некоторой автономии университетам, наряду с освобождением крепостных, в глазах Александра II делали усиление самодержавной власти еще более злободневной задачей. Это привело к тому, что в ходе Великих реформ был самым плачевным образом упущен момент, подходящий для создания парламента – сперва в 1860-е, а затем в 1880-е [267].

В России отсутствовал не только парламент, но и согласованно действующее правительство, которое тоже было бы посягательством на прерогативы самодержца. Правда, Александр II создал Совет министров для координации работы правительства, но эта попытка (1857) оказалась мертворожденной. На практике царь не пожелал отказываться от существования отдельных министерств, подчинявшихся не коллективному органу, а непосредственно ему и отчитывающихся перед ним лично; сами же министры совместно саботировали реформу государственного аппарата, не собираясь поступаться влиянием, которое давал им прямой доступ к самодержцу [268]. Заседания Совета, подобно любой аудиенции у императора, в основном сводились к попыткам предугадать «самодержавную волю» и не оказаться в оппозиции к царю, что было бы катастрофой. Лишь самым опытным функционерам время от времени удавалось выдавать собственные идеи за точку зрения царя [269]. Между тем определять политическую линию, даже в министерствах, продолжали придворные и «неофициальные» советники и работа российского правительства оставалась нескоординированной и проводившейся втайне – от чиновников. Царизм страдал от проблемы, которую он был не в силах решить: императивы самодержавия подрывали государство. Остроумцы давали весьма несложное определение сложившемуся политическому режиму: самодержавие, время от времени умеряемое цареубийствами. Охотничий сезон был открыт в 1866 году, когда состоялось первое из шести покушений на Александра II. В конце концов он был убит бомбой в 1881 году. Александр III пережил несколько покушений, жертвой одного из которых едва не стал и его сын Николай, будущий царь. В 1887 году, после провала покушения на Александра III, Александр Ульянов, член подпольной организации «Народная воля» – и старший брат Владимира Ульянова (будущего Ленина), которому тогда было семнадцать лет, – отказался просить о помиловании и был повешен. Несгибаемое самодержавие имело много врагов, включая Иосифа Джугашвили. Но самым опасным его врагом было оно само.

Модернизация как геополитический императив

К началу нового века в Российской империи насчитывалось уже не менее ста политических убийств. Затем их темп возрос, так как убийцы-террористы стремились к тому, что они называли дезорганизацией, – провоцируя полицию на аресты и кровопролитие, что, согласно извращенной логике террористов, должно было раскачать общество и поднять его на восстание. Следующим погибшим членом царской семьи стал московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович, младший сын Александра II (и дядя Николая II), в 1905 году убитый при взрыве бомбы внутри стен Кремля. Вплоть до того года политика в России, по сути, оставалась нелегальным делом: политические партии и профсоюзы были запрещены; наличие цензуры резко сокращало возможности для политического дискурса, помимо швыряния гранат в экипажи должностных лиц, которых при этом разрывало на куски. (Пальцы великого князя Сергея Александровича были найдены на крыше соседнего здания [270].) В ответ царские власти реорганизовали тайную полицию, создав новый грозный орган, Охранное отделение, которое террористы тут же окрестили охранкой. Разумеется, не только Россия, но и европейские династии (французские Бурбоны, австрийские Габсбурги) внедряли практику полицейского надзора, то есть использования института полиции в целях контроля над обществом; по сравнению с аналогичными европейскими учреждениями российская тайная полиция была не особенно одиозной [271]. Охранка осуществляла перлюстрацию почты посредством секретных «черных кабинетов» – созданных по образцу французских cabinets noires, – сотрудники которых вскрывали на пару письма, проявляли невидимые чернила и взламывали шифры революционеров (если те ими пользовались) [272]. Начальники российской полиции неизбежно сталкивались с тем, что их переписка тоже перлюстрировалась, и некоторые царские чиновники завели привычку отправлять третьим лицам письма, в которых они беззастенчиво льстили своим начальникам [273]. Несмотря на то что охранка работала бок о бок с традиционным российским Департаментом полиции и Отдельным корпусом жандармов, в обществе она так и не получила той известности, которая имелась у ее более обеспеченного французского аналога [274]. Однако тайна, окружавшая охранку, играла ей на руку.

Многие сотрудники охранки имели хорошее образование, составляя своего рода «полицейскую интеллигенцию», и собирали библиотеки революционных трудов с целью дискредитации взглядов революционеров [275]. В своей работе они использовали новейшие достижения зарубежных коллег, по примеру лондонской полиции взяв на вооружение книгу Э. Р. Генри об отпечатках пальцев и позаимствовав у немецкой полиции методы ведения картотеки [276]. Впрочем, борьба с террором оказалась грязным делом: иногда охранка сталкивалась с необходимостью позволять террористам осуществлять задуманные ими покушения с тем, чтобы полиция могла по возможности накрыть всю террористическую сеть [277]. Более того, многие осведомители охранки сами совершали политические убийства с тем, чтобы доказать революционерам, что им можно доверять и не лишаться возможности доносить о замыслах террористов. Царская полиция, участвуя в убийствах других царских чиновников, марала свою репутацию и обостряла трения между соперничающими политическими кланами. В результате руководство охранки само попало под полицейский надзор, хотя негодяев в его рядах нашлось меньше, чем тех, кто был убит своими собственными агентами-ренегатами [278]. Кроме того, охранка ощущала презрение со стороны царя Николая II, который почти никогда не удостаивал начальника охранки аудиенций [279]. И все же охранка, не имевшая почти никаких связей при дворе, была единственным органом государства, пустившим подлинные корни в обществе. Более того, несмотря на соучастие этого полицейского учреждения в делах террористов, с которыми оно должно было бороться, и его отчуждение от режима, который оно должно было защищать, охранка записывала на свой счет один успех за другим [280]. Ей удавалось очернять настоящих революционеров, объявляя их полицейскими агентами, и поддерживать те революционные элементы, возвышение которых шло во вред террористическим организациям. Сталина всю жизнь, а затем и после смерти преследовали слухи о том, что он был тайным полицейским агентом (хотя его многочисленные враги так и не доказали этих обвинений) [281]. Льва Троцкого тоже подозревали в сотрудничестве с полицией [282]. Как похвалялся один бывший начальник охранки, «революционеры <…> начали подозревать друг друга, и в итоге ни один заговорщик не мог доверять другому» [283].

Тем не менее умелое насаждение разногласий среди революционеров, по самой своей природе склонных к фракционности, и манипулирование террористами не позволяло ликвидировать самую серьезную уязвимость царского режима. Коренная проблема самодержавия заключалась не в том, что оно подвергалось политической атаке, и не в принципиальной несовместимости авторитаризма с современностью, а в том, что российское самодержавие сознательно делало ставку на архаичность. Царизм душил ту самую модернизацию, в которой он так отчаянно нуждался и которой он в какой-то степени занимался с целью выдержать конкуренцию с другими великими державами [284].

То, что мы называем модернизацией, не было чем-то естественным или автоматическим. Этот процесс включал насаждение ряда труднодостижимых атрибутов – массового производства, массовой культуры, массовой политики, – которыми обладали величайшие державы. Эти государства, в свою очередь, вынуждали другие страны либо проводить модернизацию, либо страдать от последствий ее отсутствия, включая военные поражения и возможное превращение в колонию. С точки зрения колонизаторов, колонии являлись не только геополитическим активом (в большинстве случаев), но и, по словам одного историка, «разновидностью демонстративного потребления в национальных масштабах» – показателями геополитического статуса или его отсутствия, что влекло за собой агрессивность в отношениях между соперничающими государствами, как могли засвидетельствовать те, на кого она была направлена [285]. Иными словами, модернизация была процессом не социальным – переходом от «традиционного» к «современному» обществу, – а геополитическим: речь шла о том, чтобы или любой ценой войти в круг великих держав, или пасть их жертвой [286].

В связи с этим можно упомянуть разработку методов производства стали (1850-е годы), прочного и упругого сплава железа с углеродом, вызвавшей революцию в оружейном деле и преобразовавшей судоходство, тем самым создав условия для возникновения глобальной экономики. Сталь нашла широкое применение, в частности, благодаря изобретению электромотора (1880-е годы), сделавшего возможным массовое производство: стандартизацию главных свойств товаров, разделение труда на сборочных линиях, замену ручного труда машинным и реорганизацию производственных процессов [287]. Благодаря этим новым способам организации производства выплавка стали выросла с полумиллиона тонн в 1870 году до 28 миллиона тонн в 1900 году. Однако 10 миллионов тонн приходилось на США, 8 миллионов – на Германию и 5 миллионов – на Великобританию, то есть почти вся сталь выплавлялась в этих нескольких странах. К этой картине можно добавить производство важнейших промышленных химикалий: искусственных удобрений, необходимых для повышения урожайности, хлора, применяемого как отбеливатель при обработке хлопка, и взрывчатки (нитроглицериновый динамит Альфреда Нобеля, 1866), использовавшейся в горном деле, при строительстве железных дорог и как орудие убийства. По мере того как некоторые страны успешно развивали современную промышленность, мир начал делиться на преуспевающие индустриальные страны (Западная Европа, Северная Америка, Япония) и обделенных поставщиков сырья (Африка, Южная Америка, большая часть Азии).

В число атрибутов современного конкурентоспособного государства также входили кредитно-финансовые учреждения, стабильная валюта и акционерные компании [288]. Однако во многих отношениях новая мировая экономика опиралась на труд крестьян в тропиках, поставлявших первичную продукцию (сырье), в которой нуждались промышленно развитые страны, и, в свою очередь, потреблявших значительную часть товаров, произведенных из их сырья. Коммерциализация вызвала переход от натурального к специализированному хозяйству – например, в Китае обширные земли, прежде использовавшиеся для натурального хозяйства, были заняты посевами хлопка для английских хлопкопрядильных фабрик, – что приводило к распространению рынков, позволявших добиться резкого прироста производства. Но это происходило в ущерб выращиванию прочих культур (дополнявших рацион крестьян) и сетям взаимных социальных связей (обеспечивающих выживание), вследствие чего рынки подрывали традиционные способы борьбы с периодическими засухами, носившими хронический характер. Воздушные потоки, порождаемые Эль-Ниньо (периодическим потеплением Тихого океана), разносят тепло и влагу во многие уголки мира, вызывая нестабильность климата и такие явления, вредящие сельскому хозяйству, как ливни, наводнения, оползни и лесные пожары, а также сильнейшие засухи. Итогом стали три волны голода и болезней (1876–1879, 1889–1891, 1896–1900), погубившие от 30 до 60 миллионов жизней в Китае, Бразилии и Индии. В одной только Индии от голода умерло 15 миллионов человек, что составляло половину населения Англии на тот момент. Подобных опустошений не было со времен «черной смерти», свирепствовавшей в XIV веке, и гибели коренных народов Нового света от болезней в XVI веке. Если бы такая массовая гибель населения – равнозначная голоду в Ирландии, умноженному на тридцать, – произошла в Европе, то она стала бы считаться ключевым моментом всемирной истории. Помимо воздействия коммерциализации и климата, свою роль сыграли прочие факторы: например, после того как в США лопнул железнодорожный «пузырь», произошло резкое сокращение спроса на важнейшие виды продукции тропических стран. Но в первую очередь колониальные власти усугубляли неопределенность, создаваемую рынком и климатом, неумелым и расистским правлением [289]. В 1889 году лишь в Эфиопии существовала проблема абсолютной нехватки продовольствия, а то, о чем идет речь, представляло собой не «естественный», а рукотворный голод, являвшийся следствием того, что мир был подчинен великим державам.

Силами модернизации можно было злоупотреблять самым прискорбным образом. В то время как Индия в 1870–1900 годы страдала от массового голода, вывоз зерна в Великобританию вырос с 3 миллионов до 10 миллионов тонн, обеспечивая пятую часть британского потребления пшеницы. «Случаи голода, – признавал в 1907 году один британский чиновник после 35 лет службы, – стали сейчас более частыми и более суровыми» [290]. Но ответственность за это несли сами британцы. Они соорудили в Индии четвертую по протяженности железнодорожную сеть в мире, чтобы извлечь максимум дохода из своей колонии, но железная дорога, вместо того чтобы облегчать жизнь местному населению, оставляла его без еды. Британский вице-король Индии лорд Литтон из принципиальных соображений боролся с попытками местных чиновников делать запасы зерна или вмешиваться в механизмы рыночного ценообразования. Он требовал, чтобы голодающие и умирающие получали еду лишь в обмен на труд, потому что, по его мнению, продовольственная помощь поощряла уклонение от работы (не говоря уже о том, что стоила государству денег). Голодающих женщин, пойманных при попытке наворовать в садах еды, клеймили, а иногда им даже отрезали носы или убивали. Толпы крестьян нападали на землевладельцев и расхищали запасы зерна. Британские должностные лица видели отчаяние населения и доносили об этом в метрополию. Как сообщалось в одном донесении из Индии, «Один сумасшедший выкопал и частично съел тело умершего от холеры, в то время как другой убил своего сына и съел часть мальчика». Китайские императоры из династии Цин противились строительству железных дорог в их стране, опасаясь, что они будут использоваться для колониального закабаления Китая, и это ограничивало возможность бороться с голодом. Тот становился причиной массовых крестьянских восстаний – войны Канудос в Бразилии, Боксерского восстания в Китае (на плакатах у восставших было написано: «Небо не дает дождей. Земля иссохла и потрескалась»). Но в тот момент крестьяне были не в силах сбросить иго формального или неформального империализма.

Рынки и мировая экономика сделали возможным прежде невообразимое процветание, но большей части мира эти блага оставались недоступны. Вообще говоря, новой всемирной экономике подчинялся не весь мир. Существовали обширные территории, не затронутые этими возможностями и процессами. И все же всемирная экономика могла ощущаться в качестве стихийной силы. Электричество вызвало резкий рост спроса на медь (из которой делались провода), втянув в мировую экономику Монтану, Чили и южную Африку и давая им шанс на процветание, но в то же время делая их население уязвимым перед скачками цен на мировых товарных рынках. Это влекло за собой мощнейшие последствия. Помимо эпидемий голода, крах банка в Австрии в 1873 году мог вызвать депрессию, которая охватила даже США, породив массовую безработицу, в то время как в 1880–1890-е годы Африку опустошали рецессии на других материках – а затем она была проглочена в ходе имперской гонки европейскими державами, вооруженными модернизацией [291].

Российская империя отвечала на вызов модернизации с немалым успехом. Благодаря текстильной промышленности она стала четвертой или пятой по величине индустриальной державой мира и была главным производителем сельскохозяйственной продукции Европы, будучи обязана этим достижением своим размерам. Но беда в том, что ВВП на душу населения в России составлял всего 20 % от британского и 40 % от германского [292]. В Петербурге находился самый пышный двор мира, но к тому моменту, когда родился будущий Сталин, ожидаемая продолжительность жизни на момент рождения в среднем по России составляла всего 30 лет, что было больше, чем в Британской Индии (23 года), но меньше, чем в Китае, и намного меньше, чем в Великобритании (52 года), Германии (49 лет) и Японии (51 год). Грамотность при Николае II колебалась в районе 30 %, что было ниже, чем в Великобритании в XVIII веке. Русский истеблишмент был хорошо знаком с этими сопоставлениями, потому что его представители часто бывали в Европе и сравнивали свою страну не с третьеразрядными государствами – которые мы бы назвали развивающимися странами, – а с первоклассными державами. Однако если бы российская элита была более скромна в своих амбициях, ее страна вряд ли могла бы ожидать серьезной передышки в начале XX века с учетом объединения и стремительной индустриализации Германии, а также консолидации и индустриализации Японии. Когда в дверь вашей страны внезапно стучит великая держава с передовым вооружением, грамотными и способными офицерами, мотивированными солдатами, а также отлаженными государственными институтами и инженерными училищами, вы не сможете закричать: «Нечестно!». Российские социально-экономические и политические достижения должны были сравниваться и сравнивались с достижениями ее самых передовых соперников [293].

Даже революционеры того времени осознавали стоящие перед Россией дилеммы. Николая Даниельсона, главного переводчика «Капитала» Маркса на русский язык, тревожило, что предпочтительный, по его мнению, путь для России – неспешное, органичное превращение в социалистическую страну посредством крестьянской общины (мелкомасштабной, децентрализованной экономической организации) – мог не выдержать давления со стороны международной системы, в то время как российская буржуазия тоже не была готова ответить на вызов. «С одной стороны, подражание медленному, трехсотлетнему процессу экономического развития в Англии может сделать Россию уязвимой перед ее колониальным подчинением той или иной из великих мировых держав, – писал Даниельсон в 1890-х годах в предисловии к русскому изданию «Капитала». – С другой стороны, стремительное, дарвиновское внедрение свободных рынков и приватизации „западного типа“ может привести к возникновению коррумпированной буржуазной элиты и обездоленного большинства – без какого-либо повышения темпов производительности». Казалось, что Россия стоит перед жутким выбором между ее колонизацией европейскими странами и новыми глубинами неравенства и нищеты [294].

Для царского режима на кону стояло многое, но велики были и издержки. Даже после уступок в виде Великих реформ российские правители по-прежнему ощущали, что фискальная сфера все сильнее ограничивает их международные стремления. Уже Крымская война опустошила государственную казну, но реванш, взятый в ходе Русско-турецкой войны (1877–1878) обошелся России еще дороже. В 1858–1880 годах дефицит российского бюджета составлял от 1,7 до 4,6 миллиардов рублей, что вызывало потребность в обширных зарубежных займах – которые Россия брала у своих геополитических соперников, европейских великих держав [295]. По причине коррупции значительная доля государственных денег избегала учета. (Отношение к государственным поступлениям как к частному доходу, вероятно, принимало самые вопиющие формы на Кавказе, этой черной дыре имперских финансов [296].) Правда, Россия избежала участи османов, которые превратились в финансового и геополитического клиента Европы, или династии Цин (1636–1911), параллельно российской экспансии удвоившей территорию Китая, но в итоге совершенно разорившейся и вынужденной заключить ряд глубоко неравноправных международных договоров, включая и навязанные Россией [297]. К началу XX века благодаря акцизам на сахар, керосин, спички, табак, импортные товары и, прежде всего, водку российский государственный бюджет обычно сводился с профицитом. (Душевое потребление алкоголя в Российской империи было ниже, чем где-либо в Европе, но государство владело монополией на его продажу [298].) Впрочем, в то же время бюджет российской армии десятикратно превышал государственные расходы на образование. При этом военное министерство неустанно сетовало на нехватку средств [299].

Давление конкуренции с другими великими державами действительно способствовало насаждению в России системы высшего образования, призванной готовить для государства чиновников, инженеров и врачей [300]. Но те студенты, в которых отчаянно нуждалось самодержавие, приводили его в ужас. Когда самодержавие пыталось задушить движение за университетскую автономию, студенты устраивали забастовки, которые приводили к закрытию университетов [301]. Подавляющее большинство из всех, кто был арестован в Российской империи в 1900–1905 годах, не достигло 30-летнего возраста [302]. Аналогичным образом благодаря индустриализации, набравшей темп начиная с 1890-х годов, в России появилось много современных заводов, необходимых для державы мирового уровня, однако промышленные рабочие тоже бастовали, добиваясь восьмичасового рабочего дня и человеческих условий жизни, что приводило к закрытию предприятий. Вместо того чтобы разрешать легальные организации и пытаться взять рабочих под свое попечение – чем на первых порах занимался талантливый начальник московской охранки, – самодержавие предпочитало прибегать к репрессиям в отношении рабочих, существовавших благодаря индустриализации, в которой было кровно заинтересовано государство [303]. Что касается деревни с ее урожаями, остававшимися важнейшим экономическим фактором страны, Россия кормила своим зерном значительную часть европейского населения притом, что росло и внутреннее потребление продовольствия, несмотря на относительно низкую урожайность российских полей [304]. Однако весной 1902 года в плодородных Полтавской и Харьковской губерниях на юге страны разразились массовые крестьянские восстания, в ходе которых крестьяне разоряли и сжигали помещичьи усадьбы, требуя снижения арендной платы и свободного доступа к лесам и водным путям, что побудило писателя Льва Толстого выступить с воззваниями в адрес царя [305]. На следующий год крестьянское восстание, спровоцированное бездарными и репрессивными действиями царских властей, вспыхнуло в Кутаисской губернии на западе Грузии, на сорока квадратных милях виноградников и чайных плантации Гурии. В губернии не было ни одного промышленного предприятия и восстание застало социал-демократов врасплох. Однако после того, как крестьяне на своих сходках составили списки требований, выбрали вождей и принесли взаимные клятвы верности, грузинские социал-демократы попытались встать во главе их движения. В независимой «Гурийской республике» были уменьшены арендные платежи землевладельцам, провозглашена свобода слова и учреждена новая «красная» милиция взамен полиции [306].

В Российской империи насчитывалось более 100 миллионов сельских подданных, живших в самых разных условиях. Социальных трений не удалось избежать ни одной стране, претерпевающей модернизацию, навязанную международной системой. Но в России такие трения усугублялись нежеланием самодержавия привлекать массы к участию в политической системе, хотя бы и авторитарными методами. При этом многим будущим революционерам, отказавшимся от ориентированного на крестьян народничества ради марксизма с его акцентом на пролетариате, пришлось пересмотреть взгляды.

Сокрушительное поражение в Азии

Продиктованная геополитикой необходимость насаждать атрибуты современного государства обходилась России еще дороже вследствие ее географического положения. Британские попытки сдержать экспансию России провалились: Крымская война, в ходе которой Россия потерпела поражение на собственной территории, способствовала стремительным российским завоеваниям в Средней Азии (1860–1880-е годы) в дополнение к аннексии бассейна реки Амур у Китая (1860). Но эти земельные захваты лишь усугубили такие российские проблемы, как обширная территория и сложности с соседями. Российская империя – в отличие от другой великой континентальной державы мира – отнюдь не была безопасно расположена между двумя большими океанами и двумя безвредными соседями, Канадой и Мексикой. Россия одновременно граничила с Европой, с Ближним Востоком и с Дальним Востоком. Такая ситуация взывала к осторожности во внешней политике. Но Россия склонялась к экспансионизму именно по причине своей уязвимости: лояльные царю силы, захватывая новые территории, воображали, что тем самым предотвращают нападения на страну. А после того как Россия силой присоединяла к себе те или иные земли, ее должностные лица неизменно начинали требовать дальнейших захватов ради обороны прежних приобретений. Ощущение предопределенности и угрозы влекло за собой опрометчивые шаги.

Россия вышла к Тихому океану еще в XVII веке, но не занималась развитием своих азиатских территорий. Мечты о торговле с Дальним Востоком оставались мечтами из-за отсутствия надежного и недорогого транспорта [307]. Но затем Россия построила Транссибирскую железную дорогу (1891–1903), связавшую столицу империи с Тихим океаном [308]. (В США первая трансконтинентальная железная дорога была сооружена в 1869 году.) Строительство этой магистрали проходило под знаком военно-стратегических соображений: его требовали военные круги, опасавшиеся не Японии, а Китая. (Противники железной дороги выступали за наращивание флота [309].) Однако некоторые должностные лица выдвигали идеи о форсированном экономическом развитии Сибири (в 1890 году по всей Сибири насчитывалось 687 промышленных предприятий, по большей части кустарных и в 90 % случаев относившихся к пищевой промышленности или связанных с обработкой продукции животноводства) [310]. На тот момент Транссибирская магистраль являлась самым дорогостоящим проектом мирного времени в истории человечества, отличаясь в том числе колоссальными растратами, широким применением ручного труда и принудительным привлечением крестьян и каторжников в качестве рабочей силы – всем тем, что наблюдалось и на строительстве сооружавшегося в те же годы Панамского канала (и предвещало сталинские пятилетки с их фараоновским размахом) [311]. Русских инженеров в 1880-е годы отправляли на стажировку в США и Канаду, но вернувшись домой, они не применяли полученных там уроков, диктовавших необходимость в более прочных рельсах и тяжелом балласте [312]. И все же, вопреки внутренней оппозиции и неравным шансам, магистраль была построена благодаря настойчивости и хитроумным манипуляциям министра финансов Сергея Витте.

Витте родился в 1849 году в Тифлисе в семье шведа-лютеранина, перешедшего в православие и служившего русскому государству на невысоких должностях на южных рубежах империи. Мать Витте происходила из более высокопоставленного семейства. Витте окончил кишиневскую гимназию и университет в Одессе, где и начал свою продолжительную карьеру в качестве управляющего одесскими железными дорогами, обеспечив их прибыльность. В 1892 году, после голода 1891 года, он получил должность министра финансов в Санкт-Петербурге. 43-летний Витте, начавший службу в невысоких чинах, сталкивавшийся с пренебрежительным отношением к себе как к «купцу» и говоривший по-русски с украинским акцентом, тем не менее стал главной фигурой в политической жизни Российской империи на рубеже веков, сделав даже внешнюю политику сферой деятельности своего министерства финансов [313].

Разумеется, Витте не имел полной свободы действий. В том, что касается исполнительной власти империи, ему приходилось считаться с министерством внутренних дел, которому подчинялась как охранка, так и обычная полиция. Во многих отношениях власть в России и даже российская политика были завязаны на два больших министерства, внутренних дел и финансов, и на соперничество между ними. Оба они стремились к разрастанию на столичном уровне и к расширению своих полномочий на местах [314]. В 1902 году, по случаю их общего 100-летнего юбилея, каждое из них опубликовало свою историю. В жизнеописании министерства внутренних дел излагался рассказ о насаждении и поддержании порядка, особенно в сельской России; в жизнеописании министерства финансов – о продуктивной эксплуатации естественных и человеческих ресурсов России, служивших источником поступлений [315]. Несмотря на то что Россия была преимущественно крестьянской страной, в ней не было отдельного министерства сельского хозяйства как такового, хотя до 1905–1906 годов в стране существовало относительно небольшое, подвергавшееся реорганизациям министерство, отвечавшее за обработку земель, большая часть которых принадлежала государству или императорской семье [316]. Министерство путей сообщения (железных дорог), а также Министерство торговли и промышленности существовали в качестве сателлитов могущественного Министерства финансов. К началу XX века бюджетные средства, которыми распоряжалось Министерство финансов, своим объемом в несколько раз превосходили средства, выделявшиеся Министерству внутренних дел и подчинявшейся ему полиции [317]. Министерство финансов представляло собой огромную бюрократическую империю в рамках Российской империи [318].

Кроме того, Витте приходилось вести борьбу со двором. Он происходил из средних слоев общества, не обладал изящными манерами и был женат на еврейке, из-за чего его терпеть не могли в придворных кругах. Однако физически внушительный Витте, при коротких ногах отличавшийся массивными головой и торсом, привел в порядок бюджет империи и набил сундуки казначейства деньгами, учредив монополию на алкоголь [319]. Помимо этого, он резко расширил масштабы с недавних пор практиковавшегося Министерством финансов энергичного поощрения индустриализации и привлекал для этого иностранный капитал, играя на разногласиях между французами и немцами. Витте видел в зарубежных кредитах способ ускорить накопление отечественного капитала. В то же время он заботился о государственном аппарате. Но в первую очередь Витте подчеркивал геополитическое значение индустриализации. «…как ни велики уже достигнутые результаты, тем не менее и по отношению к потребностям населения и по сравнению с иностранными государствами наша промышленность еще очень отстала», – писал он в 1900 году в докладной записке, призывая Николая II учредить протекционистские тарифы. К этому Витте добавлял, что «даже боевая готовность страны определяется не одним уровнем ее военной организации, но и степенью развития ее промышленности». Он предупреждал, что в отсутствие энергичных действий «медленный рост нашей промышленности затруднит выполнение великих политических задач монарха». Соперники России одержат над ней верх за рубежом и осуществят экономическое, а может быть, и «триумфальное политическое проникновение» в саму Россию [320]. Как впоследствии поступал и Сталин, Витте отдавал приоритет однобокому развитию тяжелой промышленности и крупных предприятий за счет легкой промышленности и благосостояния преимущественно сельского населения. Министерство Витте публиковало сознательно преувеличенную статистику по потреблению, чтобы скрыть тяготы, испытываемые народом [321]. Интересно, что Витте тоже писал резолюции карандашом прямо на докладах подчиненных («Обсудите это еще раз», «Напишите краткое изложение») и работал до поздней ночи – и то, и другое впоследствии считалось отличительными чертами будущего советского диктатора. Кроме того, Витте предвосхитил привычку Сталина расхаживать по кабинету, в то время как прочие присутствующие сидели.

Витте воображал себя русским Бисмарком, вдохновляясь тем, как «Железный канцлер» использовал государство для содействия экономическому развитию, а также его реализмом во внешней политике. При этом Витте также выступал, по крайней мере на словах, за то, что он называл бисмарковской «социальной монархией» – то есть за консервативную программу социального обеспечения с целью предотвращения социализма [322]. Витте обладал громадными административными способностями, а также сильнейшим чувством самоуважения, необходимым для крупного политика [323]. Помимо ордена Святой Анны первой степени – аналога советского ордена Ленина, – он получил более девяноста государственных наград от зарубежных правительств (что было немыслимо при советской власти). В свою очередь, используя фонды Министерства финансов, он раздавал награды, служебные квартиры, дачи, деньги на дорожные расходы и «премии» своим фаворитам, союзникам, придворным кланам и журналистам (в обмен на благосклонное освещение своей деятельности). Из здания Министерства финансов на Мойке открывался замечательный вид на Зимний дворец и Дворцовую площадь, но Витте также прилежно посещал салоны в дворцах знати, выстроившихся вдоль Фонтанки. При самодержавии министру было почти невозможно стать подлинно независимым действующим лицом. Витте во всем зависел от доверия царя. Он понимал, что еще один ключ к власти – хорошая осведомленность в условиях, когда государственные учреждения сознательно не делятся друг с другом информацией [324]. А для этого требовались широкие неформальные связи, пронизывающие все верхние слои общества. («Министру, – писал преемник Витте в должности министра финансов, – остается лишь играть соответствующую роль при дворе и в петербургском обществе, без чего невозможно защищать интересы своего ведомства и свое положение» [325].) Иными словами, в царском правительстве непрерывные интриги носили не персональный, а структурный характер, а Витте был мастером интриги: он завел тесные связи с сомнительными персонажами из охранки, которых использовал в самых разных целях, но его подчиненным в министерстве финансов также поручалось подслушивать и записывать разговоры между его соперниками, эти записи Витте редактировал и переправлял царю. В 1903 году, после того как Витте десять лет занимал влиятельную должность на вершине государственной власти, где он подвергался неустанным нападкам со стороны конкурентов и общественности, критиковавшей его жесткую налоговую политику, Николай II наконец потерял к нему доверие, назначив его на должность председателя Комитета министров, носившую в основном церемониальный характер (как выражались современники, Витте «упал вверх»). Тем не менее он продержался во главе Министерства финансов целое десятилетие, что делает его одним из главных предтеч Сталина.

Витте подражал не только Бисмарку, но и его британскому современнику из Африки, алмазному магнату Сесилу Родсу (1853–1902), и смотрел на Дальний Восток как на свое личное имперское пространство [326]. С тем чтобы сократить путь из Санкт-Петербурга в тихоокеанский порт Владивосток, Витте построил южную ветку Транссибирской магистрали прямо через принадлежавшую Китаю Маньчжурию. Витте и прочие русские должностные лица воображали, что под лозунгом «мирного проникновения» они препятствуют расчленению Китая соперничающими с Россией империалистами (Великобританией, Германией, Францией), уже устроившими подобное расчленение африканского материка [327]. Другие русские должностные лица, считая, что за каждым завоеванием должно следовать новое завоевание с тем, чтобы защитить предыдущие приобретения, состязались за благосклонность царя, стремясь обогнать Витте в его слишком медленном проникновении в Китай. Военное министерство захватило, а затем взяло в аренду Порт-Артур (Люйшунь). Этот очень выгодный со стратегической точки зрения глубоководный незамерзающий порт находился на китайском Ляодунском полуострове вдающемся в Желтое море. Однако продвижение России в Восточной Азии, к которому приложил руку и Витте, привело к столкновению не с европейскими державами, которые настолько гипнотизировали петербургскую элиту, а с агрессивной, империалистической Японией [328].

Япония ни в коем случае не была державой уровня мирового лидера, Великобритании. Уровень жизни в Японии был где-то в пять раз ниже, чем в Великобритании, а японская экономика, как и российская, оставалась преимущественно аграрной [329]. Реальные заработки в Японии, выраженные в ценах на рис, в 1830-х годах, вероятно, составляли треть от британских, и это соотношение сохранялось и в начале XX века. Все же это означало, что во время скачка, сделанного Великобританией, реальные заработки в Японии росли теми же темпами, что и в ведущей державе [330]. Хотя Япония по-прежнему экспортировала в Европу первичную продукцию и сырье (шелк-сырец), в Азию она вывозила потребительские товары. Более того, быстро возраставшая японская торговля перемещалась преимущественно в Восточную Азию, где Япония вызывала всеобщее восхищение или зависть своим открытием того, что представлялось кратчайшим путем к модернизации в западном стиле [331]. Кроме того, Япония, как и Германия, быстрыми темпами строила военно-морской флот. (Консервативный модернизатор Бисмарк в свое время был самым популярным иностранцем и в Японии) [332]. Более того, Япония, будучи союзницей Великобритании, а не жертвой неформального империализма, шла во главе поворота Восточной Азии к свободной торговле – идеологии сильных. Япония победила Китай в войне за Корейский полуостров (1894–1895) и захватила Тайвань. Российский генеральный штаб, шокированный сокрушительной победой Японии над Китаем, уже в 1890-х годах начал составлять планы на случай военных действий против Японии. Но отчасти по причине нехватки разведданных о Японии, хотя главным образом вследствие расовых предрассудков, правящие круги России недооценивали «азиатов», считая, что с ними легко справиться [333]. В то время как японский генеральный штаб оценивал шансы на победу в лучшем случае как пятьдесят на пятьдесят – возможно, перестраховываясь, – русские правящие круги были уверены, что в случае войны они победят [334]. Также и британский военно-морской атташе сообщал о преобладающем в Токио мнении, что Япония «сломается» [335]. Кто-кто, а Николай II должен был быть проницательнее. Будучи царевичем, он повидал Японию собственными глазами в ходе беспрецедентного (для российского наследника престола) большого турне по Востоку (1890–1891), когда меч японского убийцы едва не лишил жизни будущего царя, навсегда оставив шрам у него на лбу. (Кузен Николая, состоявший в его свите, отвел второй удар меча своей тростью.) Но уже став царем, Николай в преддверии войны отзывался о японцах как о «макаках», как называется азиатская разновидность короткохвостых обезьян [336].

Дипломаты на русско-японских переговорах пытались достичь modus vivendi посредством раздела добычи, состоявшего в обмене признания русской сферы влияния в Маньчжурии на признание японской сферы влияния в Корее, но «патриоты» в обеих странах упорно настаивали на абсолютной необходимости владеть и Маньчжурией, и Кореей, чтобы защитить ту или иную из этих стран. Япония, ощущавшая свою слабость перед лицом европейских держав, совместно посягавших на Восточную Азию, скорее всего, пошла бы на компромисс, если бы к нему была готова и Россия, но оставалось неясно, на что реально согласится Россия. Клика придворных интриганов во главе с Александром Безобразовым раздувала подозрения в адрес Японии, замышляя проникновение в Корею при одновременном личном обогащении посредством лесной концессии. Безобразов не занимал министерской должности, однако Николай, пользуясь своими «прерогативами самодержца», часто удостаивал его аудиенций, цинично используя Безобразова, чтобы ставить на место своих собственных министров, включая Витте. Мнения Николая II часто менялись, и он не всегда мог их четко сформулировать. Он не желал держать собственное правительство в курсе дела, не говоря уже о том, чтобы прислушиваться к советам его членов. Поэтому российская дальневосточная политика становилась все более и более непрозрачной и бессвязной [337]. Еще до того, как переговоры о сделке с Россией зашли в тупик, и после продолжительных внутренних дискуссий и споров японские правящие круги решили начать полномасштабную превентивную войну. В феврале 1904 года японцы разорвали дипломатические отношения и атаковали русские корабли на якорной стоянке в Порт-Артуре, нанеся стремительный удар по неповоротливому русскому гиганту с целью продемонстрировать свою недооцененную доблесть, прежде чем обращаться к третьей стороне с просьбой о посредничестве, если это входило в их намерения [338]. Помимо разгрома российского Тихоокеанского флота, японцы сумели высадить на Корейском полуострове пехоту, которая повела наступление на русские позиции в Маньчжурии. Все это стало сильнейшим потрясением. «Жить так, как мы жили вчера, уже нет более физической возможности», – заявляла в передовице даже архиконсервативная русская газета «Новое время» 1 января 1905 года. Владимир Ленин в тот же день заявил, что грандиозная военная машина самодержавия – «гроб повапленный» [339]. Россия отправила свой Балтийский флот в плавание длиной в 18 тысяч морских миль на другой конец света. Семь с половиной месяцев спустя, в мае 1905 года достигнув театра военных действий, восемь современных броненосцев, построенных опытными рабочими Санкт-Петербурга, были быстро потоплены в Цусимском проливе и ушли на дно, не спуская флагов [340].

Российское государство подчинило все сферы жизни военным приоритетам и потребностям, а Романовы связывали свой образ и легитимность с международными позициями России, потому цусимское поражение стало катастрофическим потрясением [341]. Японцы и на суше добились ошеломляющих побед над русскими войсками, в том числе в ходе Мукденского сражения, на тот момент представлявшего собой крупнейшее сражение в мировой истории (всего в нем участвовало 624 тысячи человек), хотя у русских было численное преимущество [342]. Горькое известие о разгроме под Мукденом было получено на годовщину коронации Николая II [343].

Это поражение в той самой сфере, которая оправдывала существование самодержавия – под угрозу был поставлен великодержавный статус, – не только выявило слабые места царизма, но и угрожало политическим крахом. На военных заводах, производящих вооружения для войны, и на других предприятиях вспыхнули забастовки, и потому 8 января 1905 года столица воюющей России осталась без электричества и информации, газеты не вышли. В воскресенье 9 января 1905 года, через неделю после того, как осажденный Порт-Артур сдался японцам, тысячи бастующих рабочих и членов их семей собрались в шести местах в пролетарских предместьях, за Нарвской и Невской заставами, чтобы отправиться оттуда маршем к Зимнему дворцу и там вручить «царю-батюшке» петицию об улучшении жизни рабочих и защите их прав и достоинства посредством созыва Учредительного собрания [344]. Участники шествия, возглавляемые консервативным священником, несли православные иконы и кресты и пели под звон колоколов религиозные псалмы и «Боже, царя храни». Николай II отбыл из города в свою главную резиденцию, Александровский дворец в Царском Селе, не желая встречаться с подателями петиции. Оставшиеся в столице случайные представители власти решили перекрыть центр города войсками. Группа во главе со священником сумела дойти лишь до Нарвской заставы на юго-западе города, где при попытке пройти дальше солдаты остановили их ружейным огнем. Священник среди десятков мертвых тел кричал: «Больше нет ни Бога, ни царя!». Стрельба встретила безоружных мужчин, женщин и детей на Троицком мосту, у Александровского сада и в других местах. Началась паника; одни демонстранты затаптывали других насмерть. Всего в столице в тот день было убито около 200 человек – рабочих, их жен, детей и случайных прохожих – и около 800 ранено [345]. Реакцией на санкт-петербургское Кровавое воскресенье стали новые, намного более массовые забастовки, разграбление винных и оружейных магазинов и взрыв негодования по всей стране.

Образ Николая II как отца народа понес непоправимый ущерб. («Все классы осуждают правительство и в первую очередь императора, – отмечал американский консул в Одессе. – У русского народа не осталось никакой любви к нынешнему властителю» [346].) В феврале 1905 года царь дал невнятное обещание учредить выборную «совещательную» Думу, что вызвало тревогу в консервативных кругах, но не смогло покончить с волнениями. В следующем месяце были (в который раз) закрыты все университеты [347]. Забастовки парализовали всю железнодорожную сеть империи, из-за чего государственные чиновники, отправляясь на встречу с царем в его загородном дворце, были вынуждены добираться до места на речных судах. В июне 1905 года восставшие матросы захватили броненосец «Потемкин», входящий в состав Черноморского флота – последнего, оставшегося у России после потери Тихоокеанского и Балтийского флотов, – и после произведенного ими обстрела Одессы попытались найти убежище в Румынии. «…хаос был всеобщий», – писал один полицейский чин, добавляя, что жандармское управление «прекратило всякую деятельность» [348]. Волны забастовок накрыли русскую Польшу, Прибалтику и Кавказ, где «весь административный аппарат расстроился, – вспоминал Жордания, лидер грузинских марксистов. – Фактически установилась свобода митингов, забастовок и демонстраций» [349]. Губернатор Кутаисской губернии на Кавказе перешел на сторону революционеров. У губернаторов Казанской и Полтавской губерний произошли нервные срывы. Прочие не знали, как им быть. «Рискуешь жизнью, треплешь до изнеможения нервы для поддержания спокойствия, чтобы люди могли жить по-человечески и что же повсюду встречаешь? – сетовал самарский губернатор Иван Блок. – …взгляды, полные ненависти, точно ты какой-нибудь изверг, пьющий человеческую кровь». Через несколько минут Ивану Блоку оторвало голову взрывом бомбы. Его изуродованное тело, положенное в традиционный открытый гроб, было наряжено в парадный мундир, а роль отсутствующей головы играл шар из ваты [350].

Тыл страны разваливался. Обе воюющие стороны поставили под ружье около 2,5 миллиона человек, а потери каждой из них составили от 40 тысяч до 70 тысяч убитыми. (Кроме того, погибло около 20 тысяч китайских гражданских лиц.) Так как Япония не могла возместить свои потери, не исключено, что такие крупные победы, как под Мукденом, по сути, приближали Токио к поражению [351]. Но если у Николая II и возникало искушение продолжать войну, чтобы взять реванш, он не мог этого сделать. Провал японских попыток помешать движению по Транссибирской магистрали – одного из важнейших каналов доставки войск и вооружений к театру военных действий – по-прежнему окружен загадками [352]. Но крестьяне отказывались платить подати и громили помещичьи усадьбы, всего уничтожив или повредив 2000 из их числа. Министр внутренних дел уже в марте 1905 года объявлял, что по причине восстаний набор призывников стал невозможен в тридцати двух из пятидесяти губерний Европейской России [353]. Европейские кредиты, служившие для российского государства источником наличности, иссякли, вызвав угрозу дефолта [354]. 23 августа 1905 года (5 сентября по новому стилю) Россия и Япония при содействии президента США Теодора Рузвельта заключили в Портсмуте (Нью-Гэмпшир) мирный договор. Рузвельт, приглашенный к посредничеству японцами, выказал весьма дальновидное стремление к ограничению японского могущества на Тихом океане. Россию удачно представлял Витте, вернувший себе былой лоск и постаравшийся сделать все возможное в этой скверной ситуации [355]. Россия была вынуждена признать поражение, но ей не пришлось платить контрибуцию, а единственной ее территорией, отошедшей японцам, стала половина отдаленного острова Сахалин (служившего местом ссылки). Тем не менее это поражение вызвало шум во всем мире (куда более громкий, чем победа Эфиопии над Италией в 1896 году). Россия стала первой крупной европейской державой, над которой в ходе симметричных боевых действий одержала победу азиатская страна – причем на глазах у мирового журналистского корпуса. Давая типичную для той эпохи оценку, один наблюдатель объявил эту победу «небелого народа над белым народом» ни много ни мало как «важнейшим событием, случившимся или способным случиться при нашей жизни» [356].

Левая фракционность

Японский военный атташе в Стокгольме мешками раздавал деньги всевозможным политическим противникам царизма, проживавшим в европейском изгнании, но выражал серьезное разочарование. «Все эти так называемые оппозиционные партии – тайные организации, в которых невозможно отличить противников режима от русских агентов», – доносил атташе своему начальству, добавляя, что все революционеры – или провокаторы? – скрываются под фальшивыми именами. В любом случае, его работа – разоблаченная охранкой благодаря перехвату писем – оказалась совершенно излишней [357]. Русские революционеры получали намного больше помощи от самого самодержавия. В то время как российская армия, главное орудие поддержание порядка в империи, находилась вне ее границ – ведя войну с Японией на землях Китая и Кореи, – русским революционерам не грозило участие в сражениях. Воинскому призыву подлежали даже женатые крестьяне старше 40 лет, однако подданные без постоянного места жительства и с криминальным прошлым могли невозбранно подбивать людей на восстания в родной стране.

27-летний будущий Сталин таким образом описывается в полицейском донесении (от 1 мая 1904 года):

Джугашвили, Иосиф Виссарионов, крестьянин села Диди-Лило, Тифлисского уезда и губ., родился в 1881 г., вероисповедания православного, обучался в Горийском Духовном училище и в Тифлисской Духовной Семинарии, холост; отец Виссарион, местожительство не известно, мать Екатерина проживает в г. Гори, Тифлисской губернии <…> Приметы: роста 2 арш. 4 ½ верш. [примерно 162 см], телосложения посредственного; производит впечатление обыкновенного человека [358].

Несмотря на то что его дата рождения (1878 год) и рост (167 см) были записаны неверно, этот человек, производивший впечатление «обыкновенного», был освобожден от воинской службы – благодаря чему получил возможность оказаться в самой гуще восстания 1905 года. Грузинская организация Российской социал-демократической рабочей партии направила его в Чиатуру, забытую богом дыру в Западной Грузии, где 3770 шахтеров и сортировщиков трудились на сотни мелких компаний, добывая марганцевую руду.

Чиатурские марганцевые залежи были открыты в середине XIX века отцом Витте, царским чиновником средней руки [359]. К 1905 году благодаря осуществленной Сергеем Витте интеграции России в новую мировую экономику, на эти частные шахты, в которых применялись кустарные методы работы, приходилось не менее 50 % мировой добычи марганца. Над «горизонтом» возвышались высокие груды извлеченной руды, которую ожидала промывка, – этим занимались главным образом женщины и дети – и вывоз в Германию и Англию, где марганец применялся при выплавке стали. Чиатура с ее заработками, в среднем составлявшими жалкие 40–80 копеек в день, обедами, присыпанными марганцевой пылью, и «проживанием» под открытым небом (зимой рабочие ночевали в шахтах) была, по словам одного очевидца, «настоящей каторгой» – за тем исключением, что трудились здесь не каторжники [360]. Даже по стандартам царской России Чиатура была краем вопиющей несправедливости. Тем не менее, когда рабочие восстали, царские власти призвали на помощь не только войска, но и ультраправых погромщиков, которые называли себя «священной дружиной», но были прозваны черносотенцами. В ответ на физическое насилие Джугашвили принял участие в преобразовании социал-демократических агитационных «кружков» в красные боевые дружины, называвшиеся «красными сотнями» [361]. К декабрю 1905 года пролетарские «красные сотни» при содействии юных радикалов-головорезов взяли под контроль Чиатуру, а соответственно, и половину мировой добычи марганца.

Лишь в предыдущем году Джугашвили призывал создать независимую Грузинскую социал-демократическую рабочую партию, не входящую в состав Всероссийской (имперской) социал-демократической партии, – что, вероятно, было отголоском его баталий с русификаторами в семинарии и в Грузии вообще. Однако грузинские социал-демократы отказывались от борьбы за национальную независимость, полагая, что, если им и удастся каким-то образом отделиться, Грузии все равно не стать свободной, пока не свободна Россия. Грузинские товарищи осуждали Джугашвили как «грузинского бундовца» и вынудили его к публичному покаянию. Будущий Сталин изложил свои взгляды в работе «Кредо» (февраль 1904 года), очевидно, отрекаясь от идеи об отдельной грузинской партии; 70 экземпляров этой работы были распространены в социал-демократических кругах [362]. Помимо юношеских романтических стихов и двух анонимных передовиц в «Брдзоле», впоследствии приписанных Сталину, «Кредо» было одной из первых его публикаций (оно так и не было найдено историками партии, впоследствии разыскивавшими произведения Сталина). За этим mea culpa последовала обширная статья на грузинском языке – которая, по сути, и заложила основы его репутации мыслителя, – написанная в сентябре-октябре 1904 года и озаглавленная «Как понимает социал-демократия национальный вопрос?». Джугашвили нападал на незадолго до того основанную партию социал-федералистов, требовавших в своем периодическом издании, выходившем в Париже, грузинской автономии как в Российской империи, так и в социалистическом движении. Джугашвили решительно отвергал идею об отдельных «национальных» левых партиях и саркастически отзывался о грузинском национализме [363]. В апреле 1905 года в брошюре, адресованной батумскому пролетариату, отмечалось:

Русская социал-демократия ответственна не только за русский пролетариат, но и за все народы России, стонущие под ярмом варварского самодержавия – она ответственна за все человечество, за всю современную цивилизацию [364].

Не Грузия, а Россия. Эпизод с «Кредо» стал поворотным пунктом.

В то же время в Чиатуре, занимаясь организацией массовых прямых действий, Джугашвили был в своей радикальной стихии – он участвовал в превращении едва ли не каждой шахты в поле боя между фракциями Социал-демократической партии, вызывая верных себе людей из тех мест, где ранее протекала его подпольная деятельность – особенно из Батума. Некоторые свидетели поражались теснейшей сплоченности его клики. Тем не менее рабочие Чиатуры избрали своим вождем не Джугашвили, а высокого, худощавого, харизматичного молодого грузина Ноя Рамишвили (г. р. 1881). Шахтеры отдали ему предпочтение в том числе и потому, что он подчеркивал, как высоко ценит «меньшевистская» фракция кавказских социал-демократов рядовых рабочих, вступивших в партию [365]. Джугашвили, хранивший верность большевистской фракции кавказских социал-демократов, обвинял своих соперников в пресмыкательстве перед рабочими [366]. Из Чиатуры он посылал проживавшему в европейском изгнании вождю большевистской фракции Владимиру Ленину сообщения о борьбе не на жизнь, а на смерть – но не с царским режимом, а с меньшевизмом [367].

Раскол на большевистскую и меньшевистскую фракции произошел двумя годами ранее, в июле 1903 года, на II съезде Российской социал-демократической рабочей партии в Лондоне (первом с момента проведения учредительного съезда в Минске в 1898 году, на котором присутствовало девять человек). В Лондоне, вне сферы досягаемости царской полиции, делегаты приняли устав и программу партии («Предпосылкой социальной революции является диктатура пролетариата»), но две яркие фигуры, Ленин и Мартов, не сошлись во взглядах относительно структуры партии. Конфликт начался с того, что Ленин предложил сократить редколлегию газеты «Искра» с шести до трех человек (Плеханов, Ленин, Мартов), что было разумным предложением, которое тем не менее вызвало возмущение среди делегатов (в протоколе собрания зафиксированы «угрожающие выкрики» и восклицания «позор!»). Однако источники разногласий лежали глубже. Все российские социал-демократы считали капитализм злом, с которым следует бороться, но марксизм утверждал, что история последовательно проходит ряд этапов, и большинство русских марксистов вслед за своим старейшим вождем Плехановым придерживались идеи о том, что социалистическая революция может восторжествовать лишь после того, как состоится «буржуазная революция» и капиталистическое развитие России ускорится. Согласно этой точке зрения русские рабочие должны были помочь слабой российской буржуазии в установлении конституционного строя с тем, чтобы спустя десятилетия рабочие могли одолеть капитализм и прийти к социализму. Но что, если бы рабочие оказались не способны к этой роли? Мартов ухватил суть, написав, что «примирение революционно-демократических задач с социалистическими» – то есть буржуазной революции и социалистической революции – «это проблема, которую судьба русского общества поставила перед русской социал-демократией» [368].

Вопрос о роли рабочих в историческом процессе уже привел к расколу среди немецких социал-демократов. Возникало впечатление, что у немецкого пролетариата развивается не революционное, а только профсоюзное сознание (и капитализм не собирался погибать) – эту ситуацию четко констатировал Эдуард Бернштейн, пришедший к выводу, что социалистам следует избрать путь постепенных шагов и эволюции и двигаться к социализму через капитализм, не ставя своей целью свержение капитализма. Карл Каутский, соперник Бернштейна, заклеймил его как марксистского «ревизиониста», утверждая, что социализм, а затем и коммунизм все равно невозможны без революции. В то же время условия, существовавшие при царизме, не позволяли применить «ревизионистский» подход Бернштейна в России, даже если бы таковыми были намерения Ленина – а они таковыми не были, – потому что профсоюзы и конституционное движение оставались запрещенными. Ленин восхищался Каутским, но шел дальше него, выступая за конспиративный подход, потому что Российская империя отличалась от Германии еще более строгими ограничениями свобод. В работе «Что делать?» (1902) Ленин предвещал революцию в том случае, если горстка «испытанных, профессионально-вышколенных не менее нашей полиции, революционеров» получит возможность ее организовать [369]. Его позицию осуждали как немарксистскую – и даже как бланкистскую, имея в виду француза Луи-Огюста Бланки (1805–1881), сомневавшегося в действенности массовых движений и предлагавшего совершить революцию усилиями небольшой группы заговорщиков, которым следовало установить временную диктатуру и прибегать к силе [370]. Впрочем, в некоторых отношениях Ленин просто отзывался на воинственность рабочих в Российской империи, проявившуюся, например, во время Первомайской демонстрации в Харькове в 1900 году – о которой он писал – и произошедших на следующий год кровавых стычек между рабочими и полицией в Обухове. Правда, Ленин временами как будто бы вслед за Бернштейном склонялся к мнению, что у рабочих, предоставленных самим себе, способно развиться только профсоюзное сознание. Но это делало его большим, а не меньшим, радикалом. Главное то, что Ленин стремился создать партию профессиональных революционеров, которая смогла бы одолеть хорошо организованное царское государство, избыточная репрессивность которого препятствовала обычной организационной работе [371]. Однако Ленину не удалось убедить других: на съезде в 1903 году, несмотря на то что среди его 51 делегата насчитывалось лишь четверо настоящих рабочих, идея Мартова – о том, что партийная организация обладает более широкими возможностями по сравнению с чисто «профессиональными» революционерами, – одержала победу с небольшим перевесом (28 голосов против 23). Ленин отказался признавать этот итог и объявил о создании фракции, которую назвал большевиками, потому что получил большинство голосов по другим, второстепенным, вопросам. Как ни странно, мартовское большинство допустило, чтобы их называли меньшевиками.

Обвинения, встречные обвинения – и недоразумения, – связанные с расколом 1903 года, продолжали порождать отзвуки на протяжении значительной части столетия. Охранка едва могла поверить своей удаче: социал-демократы ополчились друг на друга! Отныне социал-демократам приходилось не только заботиться о том, как избежать ареста, при одновременном соперничестве с такими представителями левого лагеря, как социалисты-революционеры (эсеры); теперь они должны были еще и вести борьбу с «другой фракцией» своей собственной партии во всех партийных комитетах как в империи, так и за границей, даже если им с трудом удавалось сформулировать причину разногласий между большевиками и меньшевиками [372]. Разумеется, сектантство среди революционеров было таким же обычным делом, как и супружеские измены. И все же раскольническая позиция Ленина вызвала гнев у его доселе близкого друга Мартова, как и у союзников последнего, поскольку они только что вместе с Лениным провели интригу, направленную на ограничение влияния еврейского Бунда в рядах российских социал-демократов (на социал-демократический съезд 1903 года было допущено только пять делегатов-бундовцев, несмотря на многочисленность еврейского пролетариата) [373]. И тут же – предательство. Мартов и его фракция отвергли ряд предложений о посредничестве. Доктринерская позиция Ленина, несомненно, включала и претензию на лидерство в движении, но раскол начался – и продолжился – по крайней мере в какой-то степени как личное дело. Внутрипартийная полемика ожесточалась с обеих сторон – сопровождаясь обвинениями во лжи и изменах.

После того как о расколе стало известно широким кругам, Ленин подвергся резкому осуждению. В 1904 году Роза Люксембург, революционерка родом из Польши, после этого не встречавшаяся с Лениным три года, объявила его идеи о партийной организации «воинствующим ультрацентрализмом». Троцкий, вставший на сторону Мартова, сравнивал Ленина с католическим аббатом и иезуитом Эммануэлем-Жозефом Сийесом – подозрительным по отношению к другим, фанатически преданным одной идее, проявляющим диктаторские наклонности под предлогом подавления якобы повсеместных мятежных настроений. Плеханов вскоре начал называть Ленина бланкистом. В свою очередь, Ленин, находясь в Женеве, прилежно работал над тем, чтобы привлечь к себе в союзники стратегически важное, многочисленное кавказское отделение Российской социал-демократической рабочей партии, и писал о «змеином коварстве» Центрального комитета партии (своих оппонентов). Он вполне мог добиться желаемого: в конце концов, многие члены ленинской фракции были высланы из европейской России на Кавказ, где они распространяли большевистское влияние. Будущий Сталин – пропустивший лондонский съезд 1903 года (в то время он находился в царской следственной тюрьме) – познакомился с Львом Каменевым, приверженцем ленинской фракции, в 1904 году в Тифлисе. Однако в январе 1905 года вождь грузинских марксистов Ной Жордания, вернувшись в Грузию из европейского изгнания, настроил большинство кавказских марксистов против Ленина, склонив их к меньшевизму. Джугашвили повздорил с Жорданией уже в ноябре 1901 года, когда выступал за небольшую партию, основу которой составляла бы интеллигенция. Сейчас он снова не пожелал идти за Жорданией, оставшись в большевистской фракции. Таким образом, для Джугашвили раскол тоже отчасти носил личный характер. В доктринальном плане позиция Ленина, предпочитавшего рабочим профессиональных революционеров, тоже больше соответствовала темпераменту Джугашвили и его представлениям о самом себе.

В конце концов на гипотетическое личное влияние Ленина неизбежно стали ссылаться как на причину выбора, сделанного молодым Джугашвили: будущий Сталин якобы уже долгое время издалека восхищался вождем большевиков. Но если он и ощущал на расстоянии потребность в преклонении перед Лениным, она притупилась после их первой встречи [374]. Она состоялась в декабре 1905 года на III съезде Российской социал-демократической рабочей партии в Таммерфорсе, в подвластной России Финляндии, куда Джугашвили прибыл в качестве одного из трех делегатов от кавказской фракции большевиков [375]. Ленин, живший в эмиграции в Швейцарии, лишь в ноябре 1905 года вернулся в Россию, предпочтя переждать большинство революционных событий того года. Джугашвили был почти на десять лет младше Ленина, которому в следующем году должно было исполниться тридцать шесть [376]. («Патриарх» среди всех делегатов, Михa Цхакая с Кавказа, был 39-летним.) Однако Джугашвили наблюдал на съезде партии, как провинциальные делегаты, включая и его самого, нападали на политические предложения Ленина, несмотря на разницу в возрасте, и как вождь большевиков уступал, объясняя это тем, что он был эмигрантом, утратившим связь со страной. «Я надеялся увидеть горного орла нашей партии, великого человека, великого не только политически, но, если угодно, и физически, ибо Ленин рисовался в моем воображении в виде великана, статного и представительного, – впоследствии вспоминал Сталин. – Каково же было мое разочарование, когда я увидел самого обыкновенного человека, ниже среднего роста, ничем, буквально ничем не отличающегося от обыкновенных смертных» [377]. (В работах Сталина 1906–1913 годов содержатся всего две цитаты из Ленина.) Разумеется, в конце концов Ленин стал незаменимым наставником Сталина, но прошло какое-то время, прежде чем этот грузин – как и почти все прочие представители левых сил – оценил ленинскую силу воли, способную изменять ход истории. В любом случае, пока будущие российские революционеры из социал-демократов яростно грызлись друг с другом по поводу сущности грядущей революции (будет ли она буржуазной или социалистической) и структуры партии (должна ли она быть массовой или «профессиональной»), в России уже начался стремительный распад царизма, делавший революцию неминуемой.

Распад и спасение

Пока Джугашвили организовывал в Чиатуре «красные сотни», 8 октября 1905 года – вслед за подписанием русско-японского мирного договора – Санкт-Петербург охватила всеобщая забастовка. В течение пяти дней по всей империи прекратило работу более миллиона рабочих, парализовав телеграф и железнодорожное сообщение. Власти не могли ни вернуть армию с полей сражений – после прекращения военных действий на Дальнем Востоке по-прежнему находилось более миллиона русских солдат, – ни использовать ее для наведения порядка в стране. Примерно 13 октября был создан Санкт-Петербургский совет в качестве комитета по координации забастовки; он просуществовал около пятидесяти дней, причем в течение двух недель его возглавлял Лев Троцкий, плодовитый автор и видный социал-демократ, недавно вернувшийся из изгнания [378]. 14 октября были оглашены предупреждения о репрессиях, а на следующий день власти на год закрыли престижный столичный университет. Представители истеблишмента, включая членов обширного семейства Романовых, заклинали Николая II пойти на политические уступки, чтобы преодолеть отчуждение режима от общества. Во всей Европе лишь в Османской империи, княжестве Черногория и Российской империи до сих пор отсутствовал парламент. Царь, которого призывали к изменениям, представлявшим собой посягательство на самодержавный принцип, и к созданию согласованно работающего правительства, писал своей матери, вдовствующей императрице датского происхождения: «…министры, как мокрые курицы, собирались и рассуждали о том, как сделать объединение всех министерств, вместо того, чтобы действовать решительно» [379]. Только что вернувшийся из Портсмута Сергей Витте, сторонник самодержавия, вновь оказавшийся в фаворе, спешил воспользоваться моментом, указывая царю, что у него есть два пути к спасению самодержавия: либо даровать стране конституцию и гражданские свободы, а прежде всего учредить правительство, состоящее из координирующих свою работу министров, либо найти кого-нибудь, кто мог бы подавить волнения [380]. 15 октября Николай II спросил наиболее доверенного из своих придворных, твердолобого Дмитрия Трепова, который был архисоперником Витте, сможет ли он, Трепов, недавно назначенный генерал-губернатором столицы, восстановить порядок без массовых жертв среди гражданских лиц. Трепов 16 октября ответил: «подстрекательство достигло уровня, при котором представляется сомнительным избежать кровопролития» [381].

Царь колебался. Он приказал составить проект манифеста об учреждении чисто совещательной Думы [382]. Судя по всему, он также предложил своему дяде, великому князю Николаю, взять на себя диктаторские полномочия и установить в стране военную диктатуру, на что последний ответил, что армия обескровлена войной на Дальнем Востоке и что если царь не согласится на выполнение предложенной Витте программы политических уступок, он, великий князь, застрелится [383]. 17 октября Николай II, осенив себя крестом, неохотно подписал обнародованный на следующий день Манифест об усовершенствовании государственного порядка, «дарующий» стране – как это называлось на языке самодержавия – гражданские свободы, а также двухпалатный законодательный орган. Его нижней палатой становилась Государственная дума, уже не являвшаяся «совещательным» органом, как первоначально предлагалось еще в феврале, и состоявшая из «выборных от народа»; хотя избирательное право предоставлялось очень узкому слою населения – более узкому, чем тот, который получил право голоса от абсолютистской Испании в ее городах Нового Света в 1680 году – тем не менее Дума имела законодательные полномочия. Право голоса предоставлялось всему мужскому населению страны в возрасте от двадцати пяти лет, за исключением солдат и офицеров, однако выборы осуществлялись посредством четырех коллегий выборщиков и голоса крестьян-общинников имели больший вес, чем голоса крестьян-одиночек [384]. В то же время верхней палатой законодательного органа становился российский Государственный совет – доселе главным образом церемониально-совещательный орган, состоявший из представителей элит, изображенных в 1903 году Ильей Репиным на огромной картине. Предполагалось, что консервативная верхняя палата станет умерять чрезмерно радикальные порывы Думы. Половину членов нового Государственного совета по-прежнему назначал царь из числа бывших министров, генерал-губернаторов, послов – то есть «почтенных старцев, седовласых или лысых, испещренных морщинами и нередко сгорбленных от старости, облаченных в мундиры, украшенные всеми их наградами», как описывал их один осведомленный свидетель. Другую половину выбирал ряд организаций: православная церковь, провинциальные собрания, биржа, Академия наук. При этом в США Семнадцатая поправка, предусматривающая прямые выборы сенаторов, была принята в 1911 году, а в Великобритании членство в палате лордов являлось наследственным [385].

Помимо этого, царь пошел и на куда менее драматичную, но не менее логичную уступку, впервые в истории страны создав единое правительство во главе с премьер-министром. Поручение обосновать потребность в кабинете министров и продумать его структуру получил заместитель министра внутренних дел Сергей Крыжановский, выступавший с критикой «разобщенности» российских министерств и их братоубийственной розни. Он предупреждал, что Дума – как и созванные в 1789 году во Франции Генеральные Штаты – станет влиятельным форумом. Чтобы совладать с законодательной властью, правительству следовало быть сильным и единым, если монархия не хотела для себя таких же последствий, как во Франции. Но министры призывали к созданию сильного правительства не только ради предполагаемой потребности обуздывать законодателей. Витте стремился воспроизвести в России прусскую модель, в рамках которой министр-президент имел полномочия – которыми так успешно пользовался Бисмарк, – контролировать все контакты между отдельными министрами и монархом [386].

Может показаться, что сильный кабинет, работу которого координирует премьер-министр, – очевидный обязательный атрибут любого современного государства, но в глобальном плане этот институт сложился относительно недавно. В Великобритании должность премьер-министра своим незапланированным появлением обязана тому, что король Георг I (правил в 1714–1727 годах) из Брауншвейгского дома, царствовавшего в германском государстве Ганновер, не говорил по-английски (он проводил в Ганновере не менее чем по полгода), поэтому ответственность за председательство на заседаниях кабинета министров была возложена на лицо, занимавшее новоучрежденную должность премьер-, то есть первого, министра, и эта ситуация впоследствии была институционализована. Пруссия поэтапно получила должность министра-президента – аналог премьер-министра – и кабинет министров в 1849–1852 годах, что представляло собой импровизированную меру в ответ на неожиданное учреждение законодательного собрания в 1848 году [387]. (Мертворожденное российское кабинетное правительство 1857 года даже не предусматривало должности премьер-министра.) Но если в Великобритании премьер-министром становился лидер большинства в палате общин, что означало, что он обязан своим положением не королевскому капризу, а выборному парламентскому большинству, то прусский министр-президент назначался или смещался по воле монарха без оглядки на парламентское (выборное) большинство.

Россия следовала не британскому примеру – подлинно парламентской системе, – а прусскому. Правда, Дума могла вызывать министров для отчета перед ней, но абсолютная власть в том, что касалось назначения или смещения министров, оставалась в руках царя, так же, как абсолютное право вето в отношении законов, право распускать Думу и назначать новые выборы и право объявлять военное положение. Кроме того, премьер-министру не подчинялись министры иностранных дел, двора, флота и военный министр. Все это позволяло Николаю II не без попустительства со стороны Витте обманывать себя мыслью о том, что этими уступками он не нарушил данной им при восхождении на престол клятвы защищать самодержавие. Но это было не так: работу четырнадцати тогдашних российских министерств – за некоторыми исключениями – предстояло координировать не царю, а иному лицу [388].

Этим лицом оказался Витте, которого Николай II решил назначить первым в истории России премьер-министром.

Николай II попросил Витте составить Октябрьский манифест, но тот, слишком хорошо зная царя и, вероятно, желая дистанцироваться от этого документа, поручил задачу его составления оказавшемуся у него дома помощнику [389]. Тем не менее именно Витте отредактировал проект манифеста и имел репутацию его главного инициатора [390]. И все же, оказавшись на вершине власти, Витте не ощущал никакой опоры под ногами и не получал ни от кого полноценной поддержки – ни от ошарашенного истеблишмента, представители которого в основном являлись сторонниками неограниченного самодержавия и к тому же неприязненно относились к Витте из-за его происхождения, неотесанности и жены-еврейки, ни от узкой прослойки конституционалистов, по-прежнему ожидавших составления и принятия обещанной конституции, ни от депутатов Петербургского совета, в большинстве случаев считавших, что Дума станет «буржуазным» обманом, ни от бастующих рабочих и студентов, по-прежнему требовавших социальной справедливости несмотря на то, что всеобщая забастовка уже шла на спад, ни от бунтующего крестьянства, вольно интерпретировавшего Октябрьский манифест как обещание чаемого земельного передела, из-за чего на селе вновь вспыхнули беспорядки [391]. Витте не вполне поддерживал даже Николай II, назначивший его премьер-министром, но по-прежнему считавший его слишком дерзким. Тем не менее благодаря одному своему авторитету и особенно стремлению быть в курсе дела Витте сумел координировать деятельность большинства министерств, включая Министерство иностранных дел и военное министерство, главы которых формально не были даже подотчетны премьер-министру [392].

Но какими бы впечатляющими ни были способности Витте, учреждение должности премьер-министра наряду с обещанием созвать Думу, которое пока что оставалось обещанием, не привело к восстановлению общественного порядка. Наоборот, после обнародования Октябрьского манифеста оппозиция перешла к более агрессивным действиям. Царское самодержавие оказалось спасено – в буквальном смысле слова – благодаря решительному чиновнику-консерватору, ранее уволенному за злоупотребление полицейскими полномочиями в сочетании с сексуальной несдержанностью. Им был Петр Дурново (1845 г. р.), отпрыск старинного дворянского рода и выпускник военно-морской академии, во время Великих реформ 1860-х годов служивший на море. Затем он ушел с флота и долгое время (в 1884–1893 годах) возглавлял полицию. После того как один из находившихся в его ведении «черных кабинетов» перехватил интимное послание бразильскому поверенному в делах от любовницы самого Дурново, он устроил полицейский налет на квартиру дипломата с целью выкрасть остальные ее письма. Женщина пожаловалась на кражу своему возлюбленному-дипломату, и тот на придворном балу обратился с этим делом к царю Александру III. Последний якобы сказал своему министру внутренних дел: «Немедленно убрать прочь этого дурака» [393]. Дурново, уволенный со службы, отправился за границу – как казалось, навсегда. Однако в 1895 году, после того как 49-летний Александр III неожиданно умер от болезни, Дурново сумел возобновить служебную карьеру, поднявшись до заместителя министра внутренних дел. 23 октября 1905 года Витте назначил его исполняющим обязанности министра внутренних дел вопреки бурным возражениям со стороны либералов и нерешительной позиции царя Николая II [394]. Через три дня взбунтовались матросы Балтийского флота. К 28 октября Дурново подавил их хаотический мятеж, приказав казнить несколько сотен восставших. Он замышлял репрессии в масштабах всей империи, но Витте (первоначально) настаивал, чтобы он действовал в рамках Октябрьского манифеста – ведь тот в конце концов был подписан царем. Однако вскоре Дурново начал прибегать к более суровым мерам, что, конечно, очень обрадовало как царя, так и большую часть государственных чиновников после того, как предпринятые меры оказались успешными. «Все заработало, машина пошла в ход, – вспоминал один из руководителей охранки. – Начались аресты» [395]. Вообще в промежуток между полученным от царя обещанием конституции (октябрь 1905 года) и последовавшим полгода спустя принятием Основных законов – Николай II не пожелал называть их конституцией – полиция, возглавляемая Дурново, арестовала десятки тысяч (по некоторым оценкам, до 70 тысяч) человек [396]. Кроме того, Дурново уволил многих губернаторов и, что более важно, понукал остальных брать под контроль государства все общественные пространства.

Дурново оказался инициативным руководителем. В середине ноября 1905 года, когда из-за новой забастовки прекратили работу почта и телеграф, он покончил с ней, заменив бастующих добровольцами. 3 декабря – на следующий день после того, как Петербургский совет призвал рабочих изымать сбережения из государственных банков, – он арестовал около 260 депутатов Совета, что составляло половину его членов, включая и его председателя, Троцкого. Многие должностные лица предупреждали, что это спровоцирует повторение всеобщей забастовки, состоявшейся в октябре 1905 года, но Дурново на это отвечал, что демонстрация силы развернет политический процесс в ином направлении. 7 декабря 1905 года вспыхнуло восстание в Москве и казалось, что критики Дурново правы. Но он отправился в Царское Село с тем, чтобы отчитаться перед Николаем II и получить от него инструкции – без премьер-министра Витте, своего (номинального) начальника, которого Дурново отныне не удосуживался ставить в известность о своих действиях, несмотря на то что к тому моменту Витте тоже выступал за жесткий подход. Дурново даже не появлялся на заседаниях правительства (Совета министров) и никак не объяснял свое отсутствие [397]. Понятно, что царь стремился к возрождению существовавшей до 1905 года практики, когда такие министры, как Дурново, негласным образом отчитывались непосредственно перед ним. Николай II писал своей матери, вдовствующей императрице: «Дурново – [министр] внутрен[них] дел – действует прекрасно» [398]. Сейчас же, столкнувшись с восстанием в древней столице России, Дурново приказал подавить его: было убито около 424 человек и 2000 ранено [399]. Карательные акции проходили по всей империи. «Я настоятельно требую, чтобы в этом и подобных случаях вы без малейшей снисходительности приказывали использовать вооруженные силы и чтобы восставшие уничтожались, а их дома были сожжены, – решительно инструктировал Дурново должностных лиц в Киевской губернии. – В нынешних обстоятельствах восстановление авторитета правительства возможно лишь подобными мерами» [400]. В Грузии царские войска с боем захватили марганцевые рудники в Чиатуре, ликвидировав политическую базу Джугашвили и его сторонников-большевиков. Кроме того, имперские силы и черносотенцы разгромили Гурийскую республику – цитадель грузинских крестьян-меньшевиков. Как писал один исследователь, подавление первой в мире крестьянской республики во главе с марксистами эхом отозвалось «в полях, горах и джунглях Азии» [401]. Однако к концу 1907 года массовые крестьянские восстания были задушены по всей империи [402]. Это было поразительное достижение.

* * *

Российское самодержавие находилось на волосок от гибели. В целом для подавления внутренних волнений понадобилась армия численностью почти в 300 тысяч человек, что приближалось к величине сухопутных сил, сражавшихся с японцами [403]. Мобилизация таких огромных сил с целью осуществления репрессий и выживания режима была бы невозможна, если бы западные противники России, Германия и Австро-Венгрия, решили воспользоваться такой благоприятной ситуацией. Чтобы парализовать и, скорее всего, погубить царский режим, хватило бы даже не нападения с запада, а одной лишь мобилизации [404]. Не менее важно и то, что в роли российских сил внутренних репрессий выступали те же самые крестьяне в мундирах, которые восставали, когда – и потому что – царский режим производил впечатление ослабленного, и которые сейчас, когда режим опять показал зубы, вновь принялись навязывать государственный строй восставшим рабочим, студентам и таким же, как они, крестьянам [405]. Их сплотил Дурново. Перед нами один из тех моментов в жизни крупномасштабных исторических структур, когда решающей оказывается роль личности: не столь значительный министр внутренних дел не справился бы с ситуацией. Когда «режим балансировал на краю пропасти, – как справедливо указывал его представитель Владимир Гурко, – его спас… Дурново, проводивший едва ли не независимую политику и путем безжалостных гонений на революционные элементы восстановивший в стране некое подобие порядка» [406].

Но в этот же самый момент бедой для страны оказался талант политика – а не его недостатки. Спасение обреченного на гибель русского самодержавия усилиями Дурново имело своим извращенным следствием то, что страна двинулась навстречу куда более ужасной катастрофе в ходе куда более ужасной войны, которая послужила прологом для создания радикально нового строя. Разумеется, невозможно сказать, чем бы кончилось дело, если бы исключительная решимость и полицейские навыки Дурново не спасли царизм в 1905–1906 годах. И все же поневоле задаешься вопросом: может быть, если бы не Дурново, история шестой части Земли и других территорий была бы не столь катастрофической и в ней не нашлось бы места для невероятно жестокой диктатуры Сталина? Как бы то ни было, передышка, полученная Россией благодаря Дурново, оказалась недолгой. Это время было наполнено бурными событиями и неуверенность в завтрашнем дне сохранялась. Как вспоминал один современник, «Уже задолго до войны все политически сознательные люди жили как на вулкане» [407].

Глава 4
Конституционное самодержавие

Мы от всего устали. Мы лояльные люди и не можем пойти против правительства, но не можем мы и поддерживать нынешнее правительство. Мы вынуждены отойти в сторону и молчать. И это трагедия русской жизни.

А. И. Савенко, правый политик и антисемит, из частного письма, перехваченного охранкой (1914) [408]

Глядя на неразвитый лоб и маленькую голову, казалось, что если ее проткнуть, то из нее, как из газового резервуара, с шумом полетит весь «Капитал» Карла Маркса. Марксизм был его стихией, в нем он был непобедим. Не было такой силы, которая бы выбила его из раз занятого положения. Под всякое явление он умел подвести соответствующую формулу по Марксу.

С. Верещак политзаключенный в царской тюрьме – о молодом Сталине в бакинской тюрьме (1908) [409]

Российское государство было порождено военными потребностями, продиктованными чрезвычайно сложным геополитическим окружением, а также идеалами – и в первую очередь самодержавным идеалом, однако долговечное российское самодержавие отличалось чем угодно, но только не стабильностью. После Петра Великого почти половина Романовых расстались с властью не по своей воле, а в результате переворота или убийства. Сам Петр убил за неподчинение своего старшего сына и наследника (Петра не пережили тринадцать из пятнадцати его детей от двух жен). Петру наследовала его вторая жена, крестьянская девушка с балтийского побережья, взявшая имя Екатерина I, а затем его внук Петр II. В 1730 году, когда Петр II в день своей свадьбы умер от оспы, пресеклась мужская линия Романовых. Престол перешел к родственникам Петра II, сперва к кузине его отца Анне (правила в 1730–1740 годах), а затем, в результате дворцового переворота, к его сводной тетке Елизавете (правила в 1741–1761 годах). Ни та ни другая не родила наследника мужского пола. Дом Романовых избежал полного исчезновения лишь благодаря браку одной из двух выживших дочерей Петра Великого с герцогом Гольштейн-Готторпским. В результате Романовы превратились в русско-немецкий род. Карл Петер Ульрих, первый из Гольштейн-Готторп-Романовых – ставший Петром III – был слабоумным. При отправлении российских государственных обязанностей он носил прусский военный мундир и продержался у власти полгода, пока в результате путча не был свергнут своей женой, второстепенной немецкой княжной Софией Августой Фредерикой Ангальт-Цербстской, которая правила под именем Екатерины II (или Екатерины Великой). Она воображала себя просвещенным деспотом и сделала высокую культуру союзницей самодержавия (чему впоследствии подражал Сталин, правивший страной из здания императорского Сената в Москве, построенного Екатериной). Немка Екатерина была Романовой только по мужу, однако семья, правившая в России, продолжала подчеркивать свою связь по женской линии с Петром и называлась только русской фамилией. В 1796 году Екатерине наследовал ее сын Павел, убитый в 1801 году; затем настала очередь его сына Александра I (правил в 1801–1825 годы), брата Александра Николая I (правил в 1825–1855 годы), Александра II, который умер мучительной смертью в 1881 году (его ноги были оторваны бомбой террориста), Александра III, ставшего наследником после внезапной смерти своего старшего брата и, пребывая у власти, в 1894 году в сорокадевятилетнем возрасте умершего от болезни почек (нефрита), и, наконец, Николая II [410].

За исключением Александра III, женившегося на датской принцессе – невесте его скончавшегося старшего брата, – все «Романовы», наследовавшие немке Екатерине, брали в жены немецких невест. В результате подобных брачных связей почти все европейские монархи стали родственниками. Немецкая супруга Николая II – Алиса Виктория Елена Луиза Беатриса, принцесса Гессен-Дармштадтская – была любимой внучкой английской королевы Виктории. Алиса, родившаяся в 1872 году, через год после объединения Германии, впервые встретилась с царевичем «Ники», когда ей было 11 лет, а ему 15, на свадьбе ее сестры Эллы с дядей Николая. Они снова встретились шесть лет спустя и безумно влюбились друг в друга. Царь Александр III и его жена, императрица Мария Федоровна, поначалу противились браку их сына Николая с застенчивой, меланхоличной Алисой, несмотря на то что она была их крестной дочерью. Российские монархи отдавали предпочтение дочери претендента на французский трон ради укрепления недавно заключенного франко-российского союза. В свою очередь, королева Виктория хотела, чтобы Алиса вышла замуж за британского принца Уэльского, но и она в итоге передумала. Германский кайзер Вильгельм II с самого начала выступал за брак Алисы с Ники, надеясь упрочить русско-немецкие узы. Однако прибытие Алисы в Россию было омрачено безвременной смертью императора Александра III. «Она приехала к нам вслед за гробом, – шептались в толпе, впервые увидев ее на похоронах царя. – Она принесла с собой несчастье» [411]. Новая царствующая императрица, как и положено, перешла в православие (из лютеранства) и приняла имя Александра. Ее медовый месяц с Николаем II был заполнен православными богослужениями, на которых новобрачные присутствовали дважды в день, и визитами видных лиц, явившихся выразить соболезнование в связи с безвременной кончиной ее свекра. Александра родила четырех дочерей подряд, что тоже заставило всех понервничать, поскольку согласно Акту о престолонаследии, принятому в 1797 году при Павле I (правил в 1796–1801 годах), сыне Екатерины Великой, женщины не имели права занимать престол. Наконец, в августе 1904 года, на десятом году брака, Александра родила долгожданного наследника мужского пола. Николай II назвал сына Алексеем в честь своего любимого царя из числа первых Романовых, отца Петра Великого, тем самым воскрешая в памяти эпоху до строительства Санкт-Петербурга, когда столицей была Москва.

Наконец получив наследника, Николай II чуть более года спустя радовался упорной борьбе со смутьянами, которую вел министр внутренних дел Петр Дурново, но не стал отменять Октябрьского манифеста. Соответственно, 27 апреля 1906 года монарх лаконичным обращением с трона, в подражание британскому обычаю, открыл в Зимнем дворце первую сессию новой Государственной думы. Николай II был сверхъестественно похож на своего кузена короля Георга V. Однако перед лицом выстроившихся перед ним сановников, как отечественных, так и зарубежных, а также представителей избравшего их простого люда, собравшихся в Георгиевском зале, царь, находившийся на возвышении, ограничился всего двумястами словами, на смену которым пришла гробовая тишина [412]. В России установился строй, которого никогда не существовало раньше: конституционное самодержавие, в котором слово «конституция» было запрещено [413]. Это была либерально-антилиберальная мешанина. Заседания Думы проходили в Таврическом дворце, в 1783 году подаренном самодержавной повелительницей Екатериной своему придворному фавориту князю Потемкину за покорение Крыма; после смерти Потемкина он был отобран у его семьи и использовался как склад декораций императорского театра. Зимний сад Таврического дворца был превращен в зал заседаний почти на 500 мест, названный Белым залом. Хотя в Думе не были представлены маленькие среднеазиатские «протектораты» Хива и Бухара, а также Великое княжество Финляндское (где имелось собственное законодательное собрание), многие русские делегаты были потрясены поразительным разнообразием представителей империи, как будто бы столичная элита жила за пределами Российской империи. В Белом зале под гигантским портретом Николая II оппозицию составляли убежденные сторонники конституционализма, конституционные демократы (кадеты) – группа во главе с профессором истории Московского университета Павлом Милюковым [414]. Кто именно поддерживал новое конституционное самодержавие, если его вообще кто-то поддерживал, оставалось неясно.

Премьер-министр Сергей Витте, сделавший больше, чем кто-либо, чтобы навязать Думу царю, сразу же после успешного открытия ее первой сессии подал в отставку, утомленный, немощный и всеми презираемый [415]. Витте не получил никаких особых наград за то, что он был главным локомотивом, стоявшим за мощным индустриальным рывком России, начавшимся в 1890-х годах, или за то, что в 1905 году он помог перебросить мост через пропасть между властью и обществом. Николай II считал Витте неискренним и беспринципным человеком («Никогда прежде я не встречал такого хамелеона») [416]. Царь сразу же пожалел и впоследствии неизменно жалел о политических уступках, которые были вырваны у него при содействии Витте. Вслед за падением Витте в сторону был вынужден отойти и Дурново, прославившийся своим историческим полугодовым пребыванием в должности министра внутренних дел, хотя по воле Николая II он сохранил право на свое министерское жалованье, составлявшее 18 тысяч рублей в год, а также получил в подарок от царя ошеломляющую сумму в 200 тысяч рублей. (Витте получил орден Александра Невского с бриллиантами [417].) Дурново передал свой портфель саратовскому губернатору Петру Столыпину, который в июле 1906 года сумел стать еще и премьер-министром, тем самым оказавшись преемником и Дурново, и Витте [418].

Высокий, голубоглазый и чернобородый Столыпин, человек чрезвычайно обаятельный и уделявший должное внимание внешней стороне дела – в отличие от резкого Витте, – был настоящей находкой. Он родился в 1862 году в Дрездене (где его мать гостила у своих зарубежных родственников) в старинной русской дворянской семье. Его отец, родственник знаменитого поэта Михаила Лермонтова, был владельцем скрипки Страдивари, на которой сам играл, и служил адъютантом при Александре II и комендантом Большого Кремлевского дворца в Москве; мать Столыпина, получившая хорошее образование, была дочерью генерала, командовавшего русской пехотой во время Крымской войны и впоследствии назначенного наместником русской Польши. Мальчик рос в поместьях своей богатой семьи в Литве, на землях бывшей Речи Посполитой, и обучался естественным наукам (а не праву) в Петербургском императорском университете. (Одним из его преподавателей был Дмитрий Менделеев, создатель периодической таблицы элементов.) Подобно Сталину, Столыпин плохо владел рукой после таинственной болезни, перенесенной в подростковом возрасте; когда он писал, ему приходилось передвигать правую руку с помощью здоровой левой. Это увечье не позволило ему по примеру отца и родственников матери сделать карьеру в армии [419]. Но в 1902 году, в 40-летнем возрасте, Столыпин получил должность губернатора расположенной на западе страны, на польско-литовской границе, Гродненской губернии, в состав которой входили и его собственные имения. Столыпин стал самым молодым губернатором в истории Российской империи. В 1903 году ему в подчинение передали Саратовскую губернию на средней Волге; в отличие от западных губерний, местные крестьяне входили в общины, периодически перераспределявшие между ними земельные наделы (так называемые передельные общины). Кроме того, Саратовская губерния был известна как очень неспокойная. Царь время от времени посещал ее и Столыпин неутомимо принимал все меры к тому, чтобы его всегда окружали восторженные подданные. Во время жестокого умиротворения страны в 1905–1906 годах Столыпин проявил себя в качестве самого энергичного губернатора в империи, а также отважного и дальновидного чиновника, готового объяснять на многолюдных собраниях, почему необходимо соблюдать закон, а в тех случаях, когда его увещевания не помогали, он лично возглавлял карательные отряды. Успехи Столыпина производили большое впечатление на придворных; Николай II слал ему поздравительные телеграммы, выражая удовольствие его «образцовой эффективностью».

Когда Николай II, вызвав Столыпина в свою резиденцию – Александровский дворец в Царском Селе вблизи Санкт-Петербурга, – сообщил ему о том, что тот назначается премьер-министром, Столыпин стал отказываться, заявляя, что он непригоден для такой высокой должности и не знаком со столичными элитами. Царь со слезами на глазах, возможно, выражая благодарность за такую показную скромность и почтительность, сжал руку Столыпина обеими руками [420]. В этом рукопожатии усматривали – причем в ретроспективе в еще большей степени, чем в перспективе, – историческую возможность спасти Российскую империю. Столыпин, безусловно, выделяется как один из самых значительных людей, когда-либо занимавших властную позицию в России: сохранявший уверенность в подхалимском окружении, состоявшийся оратор, как и управленец, и, наконец, один из редких государственных деятелей, ставивших перед собой долгосрочные цели. «Если государство не дает [злодеяниям] действительного отпора, то теряется самый смысл государственности», – заявил Столыпин, вступая в должность [421]. Будучи провинциалом, он оказался способным завоевать доверие царя и быстро затмил весь петербургский истеблишмент [422]. Однако перед ним стояли очень сложные задачи. Принципиальными ключами, открывающими дверь в современность, служили не только выплавка стали и массовое производство, что Россия более-менее сумела освоить, но и успешное включение масс в политическую систему, то есть массовая политика.

Столыпин рассчитывал в полной мере воспользоваться новым шансом, полученным режимом благодаря Дурново с его решительными карательными мероприятиями, в рамках новой ситуации, созданной стараниями Витте, успешно навязавшего царю квазиконституционализм Октябрьского манифеста. Столыпин в свою бытность премьер-министром (1906–1911) пытался на свой манер перестроить российскую политическую систему. Однако консервативный российский политический истеблишмент, разъяренный конституционным самодержавием, решительно противодействовал стараниям Столыпина создать новое государство за его счет. Левые по различным причинам – их отрезвило поражение восстания 1905 года и столыпинские репрессии – тоже впали в отчаяние. Вообще говоря, наш герой, Иосиф (Коба) Джугашвили, совершил свои самые знаменитые революционные подвиги именно при Столыпине. Но принесла ли эта подрывная деятельность какие-либо серьезные плоды – вопрос спорный. И наоборот, цели и фиаско программы столыпинских реформ, как и реформ, проводившихся до него Витте, многое говорят нам о будущем режиме Сталина. В тот момент, взирая на мир сквозь призму канонического марксизма, будущий Сталин не имел почти никакого понятия о том, через что пришлось пройти Столыпину. Сталин никогда не встречался с ним, но впоследствии он в очень значительной степени повторил путь царского премьер-министра.

Второй российский претендент на роль Бисмарка

В качестве определяющих черт Российской империи, пожалуй, можно назвать два момента. Во-первых, российский экспорт обеспечивал питанием и Германию, и Англию, но сельское хозяйство страны оставалось крайне неэффективным: в России наблюдалась самая низкая урожайность в Европе (она была выше даже в Сербии, которая считалась не более чем ее «младшей сестрой»); урожайность на единицу посевной площади здесь была в два с лишним раза ниже, чем во Франции и даже в Австро-Венгрии [423]. По этой причине крестьянский мир представлялся проблемой, требовавшей срочного решения. Во-вторых, российская политическая жизнь становилась яростной, самоубийственной, безумной. Многие представители элиты, и не в последнюю очередь Николай II, ожидали, что первые выборы, состоявшиеся в 1906 году, дадут стране консервативную крестьянско-монархическую Думу. Но вместо этого победу на выборах одержали конституционные демократы, что поразило даже самих кадетов. Классические российские либералы, придя к власти с помощью избирательной урны, не выказывали ни малейшего желания сотрудничать с самодержавием, а Николай II не имел никакого намерения идти на компромисс с ними [424]. Более того, несмотря на то что социалистические партии бойкотировали первые думские выборы, они изменили свою позицию и получили десятки мест во Второй думе (отчасти благодаря голосам крестьян). Естественно, охранка учредила надзор за депутатами, пользуясь услугами осведомителей и прослушивая телефонные разговоры [425]. Тем не менее у тайной полиции не имелось ответа на политическую неуступчивость, проявленную всеми сторонами. Более того, последней очень сильно способствовала кошмарная процедура принятия законов Думой. Не существовало никаких механизмов для отделения важных дел от второстепенных, поэтому решительно по всякому поводу принимались законы, хотя маловажные вопросы вполне могло решать правительство в рабочем порядке. Кроме того, как ни странно, в Думе не имелось никакого четкого графика принятия законопроектов; до того как ставить их на голосование, они рассматривались в многолюдных депутатских комиссиях, причем некоторые комиссии могли изучать один-единственный законопроект до полутора лет. Когда законопроекты наконец выносились на суд Думы, она снова обсуждала их в полном составе, затягивая дело до бесконечности [426]. В таких процедурных мелочах могли утонуть любые начинания, особенно в тех случаях, когда взаимно оппозиционные политические силы были не способны достичь согласия.

С точки зрения конституционных демократов, проблема заключалась в том, что российская конституционная революция не ликвидировала самодержавия. Более того, Николай II воспользовался своими прерогативами, чтобы распустить Думу первого созыва всего после 73 дней ее работы. Согласно статье 87 Основных законов самодержец имел право издавать законы в перерывах между сессиями Думы. (Теоретически такие законы требовали утверждения Думой после того, как она возобновляла работу, но они оставались в силе, пока шли дебаты [427].) Выбранная в 1907 году Вторая дума, в еще большей степени игравшая роль трибуны для антиправительственных выступлений, продержалась менее девяноста дней. После этого, 3 июня 1907 года, Столыпин в одностороннем порядке в еще большей степени сузил думскую избирательную базу: с его подачи Николай II воспользовался статьей 87 для изменения положений о выборах, что недвусмысленно запрещалось Основными законами [428]. «Переворот!» – восклицали конституционные демократы, представлявшие собой одну из двух главных мишеней этого столыпинского маневра (второй мишенью являлись представители еще более левых партий). Да, это был переворот. Однако, с точки зрения Столыпина, кадетов тоже едва ли можно было назвать ангелами: в 1905–1907 годах они содействовали антиправительственному терроризму, публично осуждая его, но втайне поощряя с тем, чтобы ослабить самодержавие. В результате этого сговора были убиты многие царские чиновники средней руки [429]. Но если придворные интриганы понукали Николая II покончить с думским «экспериментом», то Столыпин пытался сотрудничать с законодателями с тем, чтобы подвести под висевшее в пустоте российское правительство какую-то политическую опору, совместимую с самодержавием. «Нам нужны не профессора, а люди с корнями в стране, местное дворянство и прочие в том же роде», – заявил Столыпин профессору Бернарду Пересу, основателю британской русистики, в мае 1908 года [430].

Столыпин был прав в отношении того, что законодательная работа требовала чего-то большего, нежели некий «мистический союз» между царем и народом. Как и его очень недолговечный предшественник, Сергей Витте, он воображал себя русским Бисмарком. «Я ни в коем случае не выступаю за абсолютистское правительство, – объявил «железный канцлер» в германском рейхстаге. – Я считаю сотрудничество с парламентом – должным образом поставленное – необходимым и полезным в той же мере, в какой я считаю власть парламента вредной и невозможной» [431]. Российский премьер-министр тоже признавал парламент, но не признавал парламентаризма (строя, при котором правительство подконтрольно парламенту), а русская Дума, как и немецкий рейхстаг, являлась представительным институтом, который откровенно пытались сделать непредставительным. Вообще говоря, немецкий избирательный закон был намного более инклюзивным: право голоса имели все немецкие мужчины, достигшие 25-летнего возраста. Более того, работу российской Третьей думы вследствие событий 3 июня 1907 года, ставших ее первопричиной, неизбежно омрачало ожидание новых переворотов, что служило источником нестабильности. Но согласно расчетам Столыпина, такую цену нужно было заплатить, чтобы получить юридические средства для модернизации страны.

В Саратове Столыпин наблюдал те же несправедливости, свидетелем которых на Кавказе был молодой радикал Сталин: рабочие страдали от широко распространенного травматизма и трудились с утра до ночи за гроши, в руках у дворян находились обширные имения, а оборванным крестьянам приходилось обрабатывать крохотные наделы. Получив назначение на пост премьер-министра, Столыпин приступил к проведению обширных социальных реформ. Германские промышленные рабочие благодаря второму пункту стратегии Бисмарка (выбившему почву из-под ног у левых) получили доступ к страхованию от болезней, несчастных случаев и старости, а также к столовым, субсидируемым государством; Столыпин хотел как минимум создать систему социального страхования для трудящихся [432]. Впрочем, в первую очередь он стремился к тому, чтобы крестьяне выходили из передельных общин и консолидировали свои наделы в более продуктивные земельные участки.

Русская элита, обычно относившаяся к крестьянскому обществу как к чему-то отсталому и чужеродному, разделяла намерение преобразовать его [433]. (Хотя на самом деле сторонний наблюдатель мог рассматривать русское правительство как отдельное общество, отчужденное от империи в целом и особенно от крестьян, составлявших подавляющее большинство населения [434].) В глазах элиты крестьянский вопрос был в первую очередь вопросом экономики, поскольку русский истеблишмент пришел к мнению об усиливавшемся обеднении крестьян; некоторые должностные лица, включая Витте в его бытность министром финансов, объявляли «крестьянское неустройство» главным препятствием к индустриализации и геополитическому усилению России [435]. Столыпин шел еще дальше, рассматривая крестьянство как политическую проблему, определяющую облик режима. Такая точка зрения не была уникально российской. Прусские реформаторы 1820-х годов, стремясь пресечь влияние французской революции, утверждали, что крестьяне-собственники – единственные надежные защитники правопорядка и государства [436]. Точно так же считал и Столыпин. Вместо того чтобы возлагать вину за сельские беспорядки на сторонних «революционных агитаторов», Столыпин указывал на низкий уровень жизни в деревне, отмечая при этом, что крестьянские волнения в 1905–1906 годах в значительной степени носили общинный характер [437]. Более того, исходя из своего знакомства с западным приграничьем, где не было общин, Столыпин делал вывод о том, что процветающая деревня, населенная хозяевами-индивидуалистами, – мирная деревня. Соответственно, его аграрная реформа, проводившаяся согласно указу от 9 ноября 1906 года, имела своей целью поднять сельскохозяйственную производительность и ликвидировать основу крестьянских волнений путем создания среди крестьян класса независимых собственников, которые получат от государства кредиты и доступ к технологиям, а дальше будут предоставлены сами себе. Иными словами, Столыпин стремился преобразовать как физический сельский пейзаж, заменив разрозненные земельные наделы, получаемые от общины, консолидированными фермами, так и психологию жителей села [438].

В глобальном плане для эпохи, когда Столыпин занимал должность премьер-министра, было характерно повышенное стремление к расширению возможностей государства. Общества с государственным устройством всех типов – от французской Третьей республики до Российской империи – осуществляли амбициозные проекты, такие, как сооружение каналов, шоссе и железных дорог с целью повышения сплоченности своих территорий и рынков. Кроме того, они поощряли заселение новых земель, субсидируя фермеров, осушая болота, укрепляя берега рек дамбами и проводя ирригацию полей. Подобный государственный курс на преобразования – строительство инфраструктуры, управление населением и ресурсами – нередко сперва испытывался в заморских владениях (колониях), а затем брался на вооружение в метрополиях; бывало и так, что сперва им занимались в метрополии, а затем применяли за рубежом или в тех регионах, которые считались имперской периферией. Страны, в которых установилось правовое государство, при управлении своими заморскими территориями нередко воплощали в жизнь многие принципы социотехники, характерные для стран, в которых отсутствовало правовое государство, но что касается метрополий, либеральные государства отличались от авторитарных в плане того, какие практики считались приемлемыми или возможными [439]. Однако что обращает на себя внимание во всех случаях обращения государства к социотехнике, так это то, насколько редко будущие «технократы» усматривали пользу в превращении подданных (будь то жители метрополии или колоний) в граждан, и тем более необходимость такого превращения. В целом технократы относились к «политике» как к помехе для эффективного управления. В этом отношении выдвинутая Столыпиным идея кооптировать крестьян – по крайней мере «крепких и трезвых» из их числа – в социополитическую структуру страны на равной основе с другими подданными была весьма радикальной. Вообще говоря, Столыпин стремился к тому, чтобы для обладателей собственности на кону стояло не только наличие формального права голоса. Тем не менее один из советников премьер-министра назвал его «новым явлением» на русской сцене, поскольку тот стремился заручиться политической поддержкой со стороны некоторых слоев народных масс [440].

Столыпинская реформа стала гибко поставленным экспериментом, вобравшим в себя годы предшествовавших дискуссий и попыток и допускавшим корректировку в процессе осуществления [441]. Но как политическая отдача со стороны нового слоя лояльных фермеров, так и мощный экономический рывок, замышлявшийся Столыпиным, не оправдали надежд. Разумеется, в любой политической системе крупные реформы всегда чреваты провалом, поскольку общественные институты оказываются более сложными, чем предполагалось. На практике русская крестьянская община проявила себя в качестве более гибкого политического института, чем считали ее критики [442]. Тем не менее разделение общинной земли на отдельные наделы требовало согласования с другими жителями села и не позволяло держателям земли продавать ее, закладывать, сдавать в аренду и передавать ее во владение другим лицам, в то же время препятствуя и инвестициям в наделы, которые могли быть отняты у их держателей. Община защищала крестьян от катастрофы в трудные времена, хотя и для этого требовалось, чтобы они объединяли свои ресурсы и не имели права их изъять, причем община при этом не допускала сокращения числа ее членов. Реформа отменяла необходимость получать формальное согласие общины на выход из нее. Однако он все равно осложнялся бюрократической (судебной) волокитой, а также социальными трениями. Тем не менее в ходе реформы из общины удалось выйти заметному меньшинству крестьян – до 20 % из 13 миллионов крестьянских домохозяйств европейской России. Тем не менее этим новым мелким земельным собственникам в целом не удалось избежать обработки мелких разрозненных наделов в общинном стиле [443]. (Иногда земельный участок был разделен на 40 или 50 наделов.) По причине нехватки землемеров, а также прочих факторов многим крестьянам, получившим землю в частное владение, не всегда удавалось выделить ее в один участок [444]. Нередко крестьяне с наиболее сильно развитым чувством индивидуализма просто отправлялись в Сибирь, поскольку сопровождавшее реформу укрепление прав собственности существенно стимулировало миграцию в поисках новых земель, но это снижало производительность на покинутых ими полях [445]. Запутанность земельного вопроса порой могла кого угодно поставить в тупик. Но там, где приватизированная и даже неприватизированная земля выделялась в один участок – что и являлось ключевой целью экономических реформ Столыпина, – производительность существенно возрастала [446].

Тем не менее экономические и прочие реформы Столыпина в конечном счете натолкнулись на жесткие пределы, поставленные структурным реформам политикой. Столыпину пришлось инициировать свои смелые аграрные преобразования с помощью чрезвычайного указа в соответствии со статьей 87 Основных законов, пока Дума была распущена, и эти новшества вызвали упорное сопротивление со стороны имущего истеблишмента. Его представители, как и другие слои, противодействовали столыпинскому курсу на модернизацию, сопряженному с аграрной реформой [447].

Российский премьер-министр пытался не только переустроить крестьянское землевладение и кредит и учредить для рабочих страхование от несчастных случаев и по болезни, но и распространить местное самоуправление на католический запад империи, ликвидировать юридическое неравноправие евреев, расширить гражданские и религиозные права и вообще создать работоспособное центральное правительство и государство [448]. Но его правительство столкнулось с необходимостью подкупать многих выборных консервативных думских депутатов, чтобы получить их голоса. Но даже это не помогло Столыпину получить достаточное число голосов для принятия его главных законопроектов. В свод законов вошли только аграрная реформа и выхолощенная версия страхования для рабочих. Консерваторы почти не оставляли Столыпину пространства для маневров. Отчасти он пал жертвой собственных успехов: он удушил революцию 1905–1906 годов, а в следующем году изгнал из Думы многих либералов и социалистов, тем самым создав возможность наладить рабочие взаимоотношения между квазипарламентом и правительством, назначенным царем, но одновременно исчезло ощущение необходимости в безотлагательных мерах. При этом на более глубоком уровне он просчитался. Согласно новому столыпинскому избирательному закону, принятому в июне 1907 года, те социальные группы, которым была наиболее выгодна его программа реформ, были либо исключены из Думы, либо своей численностью в ее стенах резко уступали представителям традиционных интересов – земельному дворянству, – в наибольшей степени проигрывавшим от реформ, но усилившимся в результате столыпинского парламентского переворота [449]. Иными словами, те политические слои, которые наиболее сочувствовали самодержавию, наименее сочувствовали реформам, задававшим курс на модернизацию.

Российский протофашизм

То, что русское самодержавие столкнется с серьезными проблемами при создании своей политической базы, было отнюдь не самоочевидно. Число социал-демократов подскочило от каких-то 3250 человек в 1904 году едва ли не до 80 тысяч в 1907 году – но этот прирост, громадный сам по себе, с относительной точки зрения был не таким впечатляющим. Социал-демократическая рабочая партия не пользовалась особой популярностью среди украиноязычного населения, особенно крестьян, так как почти ничего не издавала на украинском языке. На территории, которая впоследствии стала Украиной, проживало не более тысячи членов партии [450]. Большинство членов левацкого Еврейского рабочего Бунда происходило не из юго-западных (Украина), а из северо-западных (Белоруссия, русская Польша) земель империи. Как бы там ни было, даже с учетом Бунда – с которым большинство русских социал-демократов не желало налаживать тесные взаимоотношения – и с учетом независимых польских и латышских социал-демократов, имевших равную численность, а также полуавтономных грузинских социал-демократов общее число социал-демократов в Российской империи, вероятно, не превышало 150 тысяч человек [451]. С другой стороны, такие классические либералы, как конституционные демократы (выступавшие за частную собственность и парламент) – якобы не имевшие в России настоящей социальной базы – выросли в числе примерно до 120 тысяч человек, а в ряды октябристов – еще одной партии конституционалистов, более правой, чем кадеты, – вступило на 25 тысяч человек больше [452]. Социалистам-революционерам, претендовавшим на выражение интересов аграрного пролетариата, в 1905–1907 годах не удалось получить массовую поддержку со стороны крестьянства, хотя эсеры имели привлекательность в глазах городских рабочих и формально достигли численности не менее чем в 50 тысяч человек [453]. Однако все эти партии были карликами рядом с непреклонно монархическим и национал-шовинистским Союзом русского народа, основанным в ноябре 1905 года на митинге под крышей Михайловского манежа под пение церковного хора; уже к 1906 году Союз имел отделения по всей империи – включая небольшие города и села, – а в его рядах состояло, возможно, до 300 тысяч человек [454].

Становление антилиберального Союза русского народа во время революционных событий, когда на повестку дня был поставлен либеральный конституционализм, а вся империя была охвачена социалистическими чаяниями, представляет собой поразительный сюжет. Вплоть до 1905 года элементы, называвшие себя патриотическими, сталкивались с юридическими ограничениями при публичном выражении своих взглядов и были вынуждены довольствоваться крестными ходами, юбилеями военных побед и похоронами и коронациями царей. Более того, в том революционном году большинство консерваторов было захвачено врасплох и не имело намерения выходить на политическую арену, не говоря уже о том, чтобы диктовать на ней свою волю. Однако Союз русского народа повел себя иначе [455]. В рядах этого движения, самого выдающегося из множества организаций правого толка, возникавших в России, придворные, лица свободных профессий и духовенство – включая многих преподавателей старой Тифлисской семинарии, в которой учился молодой Сталин, – соседствовали с мещанами, рабочими и крестьянами. Союз русского народа, опиравшийся как на патриотов, так и на разочарованных и дезориентированных, сумел сплотить низшие и средние слои общества на борьбу «за веру, царя и отечество», не допустив их перехода в лагерь левых [456]. Перед царским режимом, загнанным в тупик оппозицией со стороны правого истеблишмента в Думе и в Государственном совете, как будто бы открылся выход, заключавшийся в мобилизации низов.

Союз русского народа способствовал становлению нового типа политики правого толка – нового не только для России, но и для большей части мира, – политики, ориентированной на массы, общественные пространства и прямые действия, фашизма avant la lettre [457]. Рядовые члены и вожди Союза – такие, как внук бессарабского сельского священника Владимир Пуришкевич, имевший привычку заявлять: «Правее меня – только стенка!» – выступали против либерализма, капитализма и евреев (во всем этом, по их мнению, Россия не нуждалась) [458]. Они подчеркивали уникальность исторического пути России, отвергали Европу как образец, провозглашали необходимость приоритета православных перед евреями и католиками (поляками) и требовали «возрождения» русских традиций. Союз выражал презрение к правительству России за его трусливую поглощенность вопросом собственной безопасности, усматривая в этом признак нехватки воли для расправы с либералами (и социалистами). Кроме того, Союз испытывал отвращение к модернизации государства, считая ее равносильной социалистической революции. По мнению членов Союза, страной должен был править один лишь самодержец, а не бюрократия и тем более не Дума. В рядах Союза состояло много представителей правых экстремистов-черносотенцев, получивших печальную известность благодаря своим погромам, жертвами которых становились евреи, проживавшие в черте оседлости, и участием, наряду с царскими войсками, в подавлении революционных выступлений рабочих и крестьян. Русские правые всех оттенков, поначалу медленно раскачивавшиеся, развернули ошеломляюще мощную кампанию, в огромном количестве распространяя брошюры и газеты, проводя митинги во имя защиты самодержавия, православия и народности от евреев и таких вредных европейских влияний, как конституционализм западного типа.

Социалисты империи не уклонялись от противостояния этой правой волне. Социалисты под угрозой левых контрдемонстраций нередко вынуждали Союз русского народа к проведению собраний за закрытыми дверями, а затем и к проверке пригласительных билетов с тем, чтобы уберечься от левых террористов, своими бомбами готовых разнести правых на клочки. У левых имелся собственный серьезный источник силы и сплоченности в лице Карла Маркса и его «песни песней» – «Манифеста Коммунистической партии» (1848). Тем не менее в распоряжении русских правых находилось собственно Священное Писание, а также то, что было по-настоящему взрывоопасным материалом – одна из русских газет правого толка ознакомила мир с так называемыми Протоколами сионских мудрецов. Эти сфабрикованные протоколы заседаний вымышленной еврейской организации изображали евреев участниками глобального заговора – вполне явного, но при этом каким-то образом скрытого от глаз, – ставившего своей целью эксплуатацию христиан и мировое господство [459]. Впервые они были опубликованы на русском языке в девятидневный промежуток с 28 августа по 7 сентября 1903 года в санкт-петербургской газете «Знамя», получавшей финансирование от министра внутренних дел Вячеслава фон Плеве и издававшейся молдаванином-антисемитом Паволакием (Павлом) Крушеваном (г. р. 1860). Он не только руководил составлением текста протоколов в 1902–1903 годах, но и был подстрекателем крупного погрома в Кишиневе в 1903 году, а в 1905 году основал бессарабское отделение Союза русского народа [460]. Антисемитизм, как искренний, так и исповедуемый из циничных побуждений, мог играть роль политического волшебного эликсира, давая возможность возложить на евреев вину за все то, что идет не так. В черте оседлости и западных приграничных регионах империи (Волынь, Бессарабия, Минск) за правых отдавали свои голоса едва ли не все крестьяне, а в центральных сельскохозяйственных губерниях (Тульская, Курская, Орловская), сотрясаемых крупными волнениями на селе, правым принадлежала примерно половина крестьянских голосов [461]. На самом деле на обширных пространствах Российской империи сочувствие к правым политическим силам только дожидалось, когда его разбудят [462].

Подобно тому как самодержавие с самого начала не желало использовать слово «конституция» (или хотя бы «парламент»), так и «Союз» русского народа отказывался называться политической партией и объявлял себя спонтанным движением, органическим народным союзом. Несмотря на все это, петербургская правящая верхушка не желала признавать за этим движением права на постоянное существование. Столыпин считал выгодным тайно финансировать правые организации и их антисемитские издания наряду со множеством газет, основанных его правительством, однако заместитель Столыпина по Министерству внутренних дел с 1906 по 1911 год, Сергей Крыжановский, который занимался выделением средств для Союза русского народа и аналогичных организаций, не видел различия между политическими технологиями и социальной программой ультраправых – изъятием частной собственности у плутократов и ее распределением среди бедных – и левых революционных партий [463]. Правительство, не создававшее этих массовых движений, проявляло по отношению к ним осторожность. Соответственно, даже если призывы ультраправых к социальному уравниванию по большей части выглядели блефом, охранка все равно относилась к организациям правого толка как к очередному революционному движению и проводила соответствующую политику. Некоторые группировки в охранке игнорировали эту политику или противодействовали ей. Но по большей части сотрудники охранки считали вождей ультраправых «некультурными» и «неблагонадежными» людьми и вели за ними пристальный надзор, имея для того серьезные причины. Точно так же, как и левые радикалы, деятели Союза русского народа составили список лиц нынешних и бывших государственных деятелей, которых следовало убить [464]. В число их мишеней входил и Столыпин [465]. Его влиятельный главный советник по внутренним делам, бывший раввин, перешедший в православие, был антисемитом, но премьер-министр в то же время пытался ослабить наложенные на евреев ограничения в отношении места жительства, профессии и образования, исходя как из принципиальных, так и из прагматических соображений – с целью ослабить предполагаемый источник еврейского радикализма и улучшить образ России за рубежом [466]. Столыпину удалось навлечь на себя гнев со стороны несгибаемых правых.

Многие движения правого толка, воздерживаясь от сверхподстрекательской риторики или от вооружения «братств» погромщиков для нападений на левых и евреев и убийства публичных фигур, отличались значительной меньшей текучестью, чем Союз русского народа. И все же Николай II и прочие представители режима по-прежнему косо смотрели на крупные публичные собрания своих сторонников. Царь и большинство государственных деятелей, включая Столыпина, с неодобрением относились к политической мобилизации с ее «нарушением общественного порядка» и хотели вернуть политику с улиц в коридоры власти. Такая позиция сохранялась даже несмотря на то, что консервативные движения, поддерживавшие режим, стремились не к правой революции, а главным образом лишь к реставрации архаического самодержавия, существовавшего до учреждения Думы [467]. Многие организации правого толка и сами не менее принципиально воздерживались от мобилизации патриотических социальных слоев от имени режима, даже при наличии разрешения или поощрения со стороны властей: в конце концов, что это за самодержавие, которому нужна помощь? Само существование самодержавия в определенном смысле связывало руки русским правым, как умеренным, так и радикалам [468].

Многие правые требовали безоговорочного самодержавия – то есть мистического союза монархии с народом – и отвергали что-либо, помимо чисто совещательной Думы, однако Дума была учреждена самим самодержцем. Это обстоятельство смущало правых и приводило к расколу в их рядах. Почти все правые полагали, что самодержавие ipso facto несовместимо с оппозицией, включая, разумеется, и оппозицию в их лице. «На Западе, где правительство выборное, „понятие оппозиция“ имеет смысл; там оно обозначает „оппозицию правительства“; это – и понятно, и логично, – объяснял редактор правого петербургского еженедельника «Объединение». – Но у нас – правительство, назначенное Монархом, облеченное его доверием <…> Быть в оппозиции с Императорским Правительством это значит быть в оппозиции с Монархом» [469]. Тем не менее многие правые презирали Столыпина за одну его готовность сотрудничать с Думой, несмотря на то что это предписывалось законом, а манипуляции премьер-министра с Думой являлись триумфом правительства. В глазах некоторых людей, включая Николая II, само существование должности премьер-министра было вызовом самодержавию [470]. В августе 1906 года террористы, переодетые в мундиры чиновников, едва не убили Столыпина, подорвав динамитом его государственную дачу, где он принимал просителей. Как вспоминал один очевидец этого покушения, в результате которого на месте погибло 27 человек, «повсюду были ошметки человеческой плоти и крови». Другой свидетель описывал, как Столыпин «вошел в свой полуразрушенный кабинет в сюртуке, испачканном штукатуркой, и с чернильным пятном сзади на шее. Взрывом, произошедшим в прихожей примерно в тридцати футах от кабинета, оторвало столешницу его письменного стола, и ему в шею попал чернильный прибор». Несколько месяцев спустя в доме бывшего премьер-министра Витте нашли «адскую машину», не взорвавшуюся из-за остановки часового механизма. Оба покушения на этих консервативных премьер-министров, поддерживавших самодержавие, остались нераскрытыми; косвенные улики указывали на возможную причастность правых кругов [471].

Неудачное покушение лишь укрепило позиции Столыпина благодаря проявленным им хладнокровию и решимости, но он счел необходимым разместить свою семью в Зимнем дворце (рядом со своим местом службы), который считался более безопасным местом, чем официальная резиденция премьер-министра на набережной Фонтанки. Но и после этого полиция постоянно заставляла российского премьер-министра каждый раз пользоваться другими входами и выходами. Он не мог в безопасности приходить в Зимний дворец и покидать его! Многие недовольные правые как минимум надеялись на то, что Столыпина заменит Дурново или какой-нибудь другой проводник жесткой линии, который отнимет у Думы все полномочия или просто разгонит ее. В то же время другие твердолобые монархисты – которые в принципе были не меньшими противниками голосования и политических партий – организовывались с целью борьбы на отвергаемых ими выборах, хотя бы для того, чтобы не допустить в Думу «оппозицию» (либералов и социалистов, сваливавшихся ими в одну кучу). Но те правые, которые признавали Думу, навлекали на свою голову проклятия со стороны прочих. Современная уличная политика расколола русских правых [472]. Пропасть между политикой парламентского участия и политикой убийств так и не была преодолена [473].

Проповедник

После первых яростных атак со стороны Дурново расколотые на фракции социал-демократы попытались сплотить ряды. За две недели до открытия первой Думы, 10–25 апреля 1906 года, Российская социал-демократическая рабочая партия провела свой IV съезд под лозунгом «единства». Этот съезд, проходивший за границей, в безопасном Стокгольме, что делало возможным присутствие эмигрантов, объединил, по крайней мере физически, незадолго до того отколовшихся друг от друга меньшевиков (62 делегата) и большевиков (46 делегатов), а также отдельные партии латвийских и польских социал-демократов и Бунд [474]. В рядах кавказских социал-демократов, представлявших собой вторую по численности социал-демократическую группу в империи после русских социал-демократов, наблюдалось почти полное единство вследствие крайней малочисленности кавказских большевиков [475]. Впрочем, политическое единство оказалось недостижимым. Так вышло, что среди одиннадцати кавказских делегатов, прибывших в Стокгольм, единственным большевиком был Джугашвили, однако, поднявшись на трибуну съезда, чтобы высказаться по злободневному аграрному вопросу, он решительно отверг предложение большевика Ленина осуществить полную национализацию земли, как и призыв одного из русских меньшевиков к муниципализации земель. Вместо этого будущий организатор коллективизации сельского хозяйства рекомендовал раздать землю крестьянам. Джугашвили полагал, что перераспределение земли должно было укрепить союз рабочих с крестьянами, неосознанно делая реверанс в сторону своих противников из числа грузинских меньшевиков. Более того, Джугашвили, повторяя аргумент другого оратора, указывал, что социал-демократы, предлагая крестьянам землю, уведут платформу у своих конкурентов на левом фланге – партии социалистов-революционеров [476]. Какое впечатление эти предложения произвели на IV съезд, остается неясно [477]. В течение какого-то времени вопрос о передаче земли крестьянам – имевший в преимущественно крестьянской Российской империи принципиальное значение – оставался у российских социал-демократов нерешенным.

Какой вопрос социал-демократам нельзя было оставлять без решения, так это проблему выживания их партии. В 1905 году и меньшевистская, и большевистская фракции сходились на необходимости создавать боевые отряды самообороны: в конце концов, несправедливый царский режим прибегал к террору. Кроме того, чтобы раздобыть оружие и средства для партийной кассы, обе фракции согласились на проведение «экспроприаций», нередко в сотрудничестве с криминальным подпольем [478]. В итоге Российская империя, получив квазиконституционное государственное устройство, в еще большей степени превратилась в очаг политического терроризма.

Вплоть до того момента регулярные полицейские силы Российской империи отличались поразительной малочисленностью и разбросанностью. Полицейское присутствие нередко слабо ощущалось даже в городах, а за их пределами в России в 1900 году имелось менее 8500 становых приставов и полицейских урядников на почти 100 миллионов человек сельского населения. Под «надзором» у многих становых приставов (которым помогали немногочисленные урядники) находилось от 50 тысяч до 100 тысяч человек, нередко проживавших на территории площадью более чем в 1000 квадратных миль. В 1903 году полицию пополнили так называемыми стражниками, число которых в сельской России составляло около 40 тысяч человек; в итоге соотношение между полицейскими чинами и жителями села достигло примерно 1 к 2600. Жалованье полицейских возрастало, но оставалось невысоким, как и уровень их образования и подготовки. Злоупотребления, произвол и взяточничество делали полицию крайне непопулярной. Регулярная полиция сплошь и рядом заводила уголовные дела или задерживала людей при отсутствии преступлений и прибегала к физическому насилию, известному как «кулачное право». Урядники крестьянского происхождения играли по отношению к односельчанам роль мелких тиранов, похваляясь своей властью в соответствии с представлениями о том, что чем строже они будут себя вести, тем выше будет их авторитет [479].

Массовые бунты, начавшиеся в 1905 году, повлекли за собой резкий рост численности полиции. Однако с 1905 по 1910 год более 16 тысяч царских должностных лиц, от деревенских полицейских до министров, было убито или ранено революционерами-террористами (которыми во многих случаях были и меньшевики) [480]. При этом также погибло бесчисленное множество пролетариев – кучеров и железнодорожников. Как сетовал один из главных полицейских чинов, техника изготовления бомб «сделала успехи такие, что теперь положительно каждый ребенок может <…> смастерить снаряд, годный для взрыва его няньки» [481].

Этот левый политический террор вселял ужас в души царских чиновников, но режим наносил свирепые контрудары [482]. Столыпин «схватил революцию за горло». Его правительство отправило десятки тысяч человек на каторгу и в ссылку. Кроме того, оно учредило специальные военно-полевые суды, в ускоренном порядке приговорившие к смерти более 3 тысяч человек, обвиненных в политических преступлениях; в ходе показательных публичных казней их вздергивали на виселицах, прозванных «столыпинскими галстуками» [483]. Никакой режим не мог оставить без ответа постоянные убийства своих служащих, но эти суды имели мало общего с правосудием. Как бы то ни было, смысл происходящего дошел до населения. Ленин, называвший Столыпина «обер-вешателем», бежал из страны, как и прочие видные революционеры, только что вернувшиеся на родину в 1905 году в недолгой обстановке большей свободы [484]. Будущие революционеры присоединились примерно к 10 тысячам экспатриатов (по состоянию на 1905 год), проживавших в русских колониях по всей Европе. За левыми эмигрантами вели надзор 40 сотрудников и 25 осведомителей зарубежного отделения охранки, руководство которым осуществлялось из российского посольства в Париже, где накопилось множество драматических документов об изгнанниках и их зачастую жалких начинаниях [485].

Коба Джугашвили входил в число тех убежденных социалистов, которые не стремились скрыться за границей. В Стокгольме он познакомился не только с Климентом (Климом) Ворошиловым, с которым он не порывал знакомства до конца жизни, но и с польским дворянином и большевиком Феликсом Дзержинским и с русским большевиком Григорием Радомысльским (более известным как Зиновьев). Кроме того, Джугашвили встретил своего старого врага по Тифлисской семинарии Сеида Девдариани, к тому времени ставшего грузинским меньшевиком. Из Стокгольма Джугашвили весной 1906 года вернулся на Кавказ. Он носил костюм и шляпу и ходил с трубкой, как европеец. Впоследствии от всего этого осталась только трубка.

Вернувшись домой, Джугашвили, в брошюре на грузинском языке (1906), рассказывающей о стокгольмском съезде, сурово осудил первый в истории России законодательный орган: «Кто садится меж двух стульев, тот предает революцию, – писал он. – Кто не с нами, тот против нас! Жалкая Дума с ее жалкими кадетами застряла именно между этих двух стульев. Она хочет революцию примирить с контрреволюцией, чтобы волки и овцы вместе паслись» [486].

Кроме того, Джугашвили женился [487]. Его 26-летняя жена Кетеван (Като) Сванидзе была младшей из трех сестер Сванидзе из Тифлиса, с которыми Джугашвили познакомился либо через их брата, большевика Алешу Сванидзе (женатого на певице тифлисской оперы), либо через Михаила Монаселидзе, старого друга Джугашвили по семинарии, женившегося на другой из сестер Сванидзе, Сашико [488]. Квартира Сванидзе находилась на задах штаба Южно-Кавказского военного округа, в самом центре города, и потому считалась сверхнадежным убежищем для революционеров: никто бы не заподозрил, что их здесь прячут. Скрываясь в этом убежище, неряшливый Джугашвили писал статьи, развлекал сестер Сванидзе разговорами о книгах и о революции и дерзко принимал у себя членов своего маленького революционного кружка. Кроме того, Коба, судя по всему, приходил на свидания с Като в ателье мадам Эрвье, частный салон мод, в котором работали сестры, будучи опытными швеями. Тем летом 1906 года Като сообщила ему о своей беременности, и он согласился жениться на ней. Но поскольку Джугашвили жил по поддельным документам и находился в полицейском розыске, законный брак был сопряжен с трудностями. Но им повезло: бывший одноклассник Джугашвили по семинарии, Кита Тхинвалели, ставший священником, согласился обвенчать их глубокой ночью (в 2 часа ночи 16 июля 1906 года). На «свадебном пиру» для десяти человек, на котором жених демонстрировал свое ораторское мастерство и обаяние, почетную роль тамады исполнял Михо Цхакая, бывший ученик Тифлисской семинарии и представитель старшего поколения большевиков (ему было тогда тридцать девять лет). По-видимому, Джугашвили не приглашал на свадьбу свою мать Кеке, хотя трудно было не заметить, что старая женщина носила то же имя – Кетеван (по-русски Екатерина) – что и новобрачная [489]. На самом деле Като, как и Кеке, была набожной и тоже молилась о том, чтобы с Джугашвили ничего не случилось, но в отличие от Кеке Като была женщиной скромной.

Красивая и образованная Като, которую отделял целый мир от марганцевой пыли Чиатуры, стояла на голову выше всех обычных подружек будущего Сталина и, очевидно, покорила его сердце [490]. «Меня поражало, – отмечал Михаил Монаселидзе, – что Сосо, такой суровый в своей работе и со своими товарищами, мог быть таким нежным, любящим и внимательным к своей жене» [491]. Вместе с тем вынужденный брак не повлиял на его одержимость революцией. Почти сразу же после тайного венчания, состоявшегося летом 1906 года, он отбыл по делам подполья, бросив беременную жену в Тифлисе. В качестве меры предосторожности она не стала делать в паспорте требуемую по закону отметку о браке. Тем не менее жандармы, каким-то образом получив наводку, арестовали Като по обвинению в укрывательстве революционеров. Она была беременна на пятом месяце. Ее сестра Сашико, обратившись к жене высокопоставленного офицера, для которой девушки шили платья, добилась освобождения Като – которая провела в тюрьме полтора месяца – и ее передачи под надзор жены начальника полиции (сестры Сванидзе шили платья и для нее). 18 марта 1907 года, примерно через восемь месяцев после свадьбы, Като родила сына. Мальчика окрестили Яковом, возможно, в честь Якова (Кобы) Эгнаташвили, заменившего Джугашвили отца. Говорят, что будущий Сталин был вне себя от счастья. Но даже если так, дома он все равно бывал редко. Подобно прочим революционерам – по крайней мере тем, которые все еще находились на свободе, – он постоянно пребывал в бегах, регулярно меняя место жительства и воюя со своими соперниками по революционному движению. Грузинские меньшевики контролировали почти все революционные издания на Кавказе, но Джугашвили начал играть непомерно большую роль в малотиражной большевистской печати, последовательно становясь редактором различных периодических изданий грузинских большевиков. Накануне рождения сына Джугашвили совместно с Суреном Спандаряном (г. р. 1882) и прочими основал газету «Бакинский пролетарий». Он нашел свое призвание в качестве революционного проповедника.

Тем не менее проводившаяся Столыпиным решительная кампания арестов, казней и ссылок обескровила революционное движение. Вместо грандиозных первомайских демонстраций прежних лет, служивших выражением силы пролетариата, левые были вынуждены довольствоваться сбором жалких денежных сумм для семей бесчисленных арестованных и организацией «красных похорон» безвременно усопших. В число тех, чьи жизни унесла борьба, входил и Георгий Телия (1880–1907). Родившийся в грузинской деревне, он проучился несколько лет в сельской школе, а в 1894 году, в 14-летнем возрасте, перебрался в Тифлис, где получил работу на железной дороге и еще подростком принимал участие в организации забастовок 1898 и 1900 годов. Он был уволен и затем арестован. Подобно Джугашвили, Телия страдал от болезни легких, но в его случае дело обстояло намного серьезнее: заразившись в царской тюрьме туберкулезом, он умер от него в 1907 году [492]. «Тов. Телия не принадлежал к числу „ученых“, – отмечал будущий Сталин на похоронах Телии в его родной деревне, – но он прошел «школу» тифлисских железнодорожных мастерских, выучился русскому и приобрел любовь к книгам, являя собой образец пресловутой рабочей интеллигенции» [493]. «Неиссякаемая энергия, независимость, глубокая любовь к делу, геройская непреклонность и апостольский дар», – такими качествами Джугашвили наделял своего друга-мученика [494]. Далее он сообщил, что Телия написал большую статью «Анархизм и социал-демократия», оставшуюся неопубликованной якобы из-за ее конфискации полицией. Анархисты появились в Грузии в конце 1905 – начале 1906 года, став еще одной проблемой для расколотых на фракции левых – и вопрос о том, как быть с ними, служил темой многочисленных дискуссий [495]. В июне 1906 года – январе 1907 года Джугашвили опубликовал ряд своих статей под почти такой же, как у Телии, шапкой – «Анархизм или социализм?» – и в тех же самых грузинских периодических изданиях.

«Анархизм или социализм?» даже рядом не лежал с «Манифестом коммунистической партии» (1848) или «18 брюмера Луи Бонапарта» (1852), написанных таким гуру, как Карл Маркс (г. р. 1818), в такие же молодые годы. И все же в малооригинальных антианархистских статьях Джугашвили мелькает множество имен, помимо Маркса: Кропоткин, Каутский, Прудон, Спенсер, Дарвин, Кювье [496]. Кроме того, заметно, что марксизм стал для Джугашвили теорией, объяснявшей все на свете. «Марксизм – это не только теория социализма, это – цельное мировоззрение, философская система, – писал он. – Эта философская система называется диалектическим материализмом» [497]. «Что такое материалистическая теория?» – спрашивал он в своем стиле катехизиса, впоследствии получившем большую известность. «Простой пример, – писал он: – Представьте себе сапожника, который имел крохотную мастерскую, но не выдержал конкуренции с крупными хозяевами, прикрыл мастерскую и, скажем, нанялся на обувную фабрику в Тифлисе к Адельханову. Цель сапожника, – продолжает Джугашвили, не называя своего отца Бесо по имени, – состоит в том, чтобы накопить капитал и снова открыть собственное дело. Но в конце концов «мелкобуржуазный» сапожник поймет, что ему никогда не скопить капитала и что в реальности он – пролетарий …за изменением материального положения сапожника, – заключает Джугашвили, – в конце концов последовало изменение его сознания» [498]. Таким образом, с тем чтобы объяснить марксистскую концепцию материализма (социальное существование определяет сознание), будущий Сталин выставляет своего отца как жертву исторических сил. Переходя к практической стороне дела, он пишет: «Пролетарии работают день и ночь, но тем не менее они остаются по-прежнему бедными. Капиталисты не работают, но тем не менее они богаты». Почему? Потому что труд стал товаром, а средства производства принадлежат капиталистам. В конце концов, – утверждает Джугашвили, – рабочие победят. Но им предстоит упорная борьба: забастовки, бойкоты, акты саботажа, – а для этого им нужна Российская социал-демократическая рабочая партия и «диктатура пролетариата» [499].

Здесь мы видим более чем намек на будущего Сталина: воинственность, уверенность в своей правоте, способность убеждать, доступность, мировоззрение, сопряженное с практической политикой. Мир его идей – марксистский материализм, ленинская партия – предстает в качестве вторичного и догматичного, но в то же время логичного и глубоко укоренившегося.

Сразу же после издания этой серии статей Джугашвили тайно выехал из страны, чтобы присутствовать на V съезде Российской социал-демократической рабочей партии, проходившем с 30 апреля по 19 мая 1907 года в церкви Братства в северном Лондоне. Социал-демократические светила проживали в Блумсбери, однако Джугашвили поселился вместе с основной массой делегатов в Ист-Энде. Однажды вечером, напившись, он затеял в пабе ссору с пьяным британцем и хозяин вызвал полицию. Лишь вмешательство находчивого, говорящего по-английски большевика Меер-Геноха Моисеевича Валлаха, известного как Максим Литвинов, спасло Джугашвили от ареста. Кроме того, в столице мирового империализма будущий Сталин встретился и с Львом Бронштейном (он же Троцкий), прославленным бывшим председателем Петроградского совета 1905 года, но о том, какое впечатление они произвели друг на друга, ничего не известно. Сталин не выступал на съезде, а Троцкий дистанцировался даже от меньшевиков [500].

По словам Жордании, Ленин затеял закулисную интригу: в том случае, если грузинские меньшевики не станут принимать участия в противостоянии между русскими большевиками и меньшевиками, он обещал предоставить им полную свободу действий на родине за счет кавказских большевиков. Больше у нас нет никаких подтверждений этого заявления о том, что Ленин мог сдать Джугашвили, пролившего столько пота и крови в борьбе за большевизм на Кавказе [501]. Ленин нередко предлагал или заключал сделки, которые не намеревался выполнять. Как бы ни обстояло дело в данном случае, Жордания, находясь в последние годы жизни в изгнании, пытался противопоставить Сталина Ленину. С другой стороны, нам точно известно, что когда на съезде поднялся шум из-за того, что Джугашвили, как и некоторые другие, формально не был выбран делегатом – что заставило русского меньшевика Мартова воскликнуть: «Кто эти люди, откуда они взялись?», – хитроумный Ленин, председательствовавший на заседании, заставил признать Джугашвили и прочих в качестве делегатов с «совещательным голосом».

Выбор геополитической ориентации

Наряду со всем прочим Столыпину приходилось усердно трудиться, чтобы уберечь Россию от проблем в международных делах. Особенно острыми были трения в отношениях с Великобританией – в то время сильнейшей глобальной державой. Британцы инвестировали четверть капитала своей страны за рубежом, финансируя сооружение железных дорог, портов, рудников и всего что угодно – и все это за пределами Европы. Более того, несмотря на то что Америка и Германия обогнали Великобританию во многих сферах промышленности, британцы все равно держали в своих руках мировые торговые, финансовые и информационные потоки. На океанах, где размер грузовых пароходов вырос с 200 тонн в 1850 году до 7500 тонн в 1900 году, британским было более половины мирового судоходства. В начале XX века две трети подводных кабелей мира принадлежало британцам, что обеспечивало их господство в сфере глобальных коммуникаций. Девять десятых международных трансакций производилось в британских фунтах стерлингов [502]. Казалось, что Россия более чем заинтересована в достижении согласия с британцами, при условии, что этот шаг не приведет к вражде с Германией.

В 1905–1906 годах, после поражения от рук японцев, в России разгорелись энергичные дискуссии в отношении того, что называлось внешнеполитической ориентацией (и что мы бы назвали большой стратегией). Санкт-Петербург в 1892 году уже заключил оборонительный союз с французской Третьей республикой, но Париж ничем не помог России, когда та воевала в Азии. Наоборот, Германия во время трудной Русско-японской войны предлагала России благожелательный нейтралитет, а союзная Германии Австро-Венгрия не стала пользоваться ситуацией для усиления своего влияния в Юго-Восточной Европе. Тем самым открылось пространство для консервативной переориентации с демократической Франции на союз, основанный на «монархическом принципе» – то есть на союз России с Германий и Австро-Венгрией, в чем-то служивший возвращением к старой бисмарковской Лиге трех императоров. Однако против такого варианта единым фронтом выступали российские конституционные демократы – англофилы, желавшие сохранить союз с республиканской Францией и обеспечить сближение с либеральной Британией ради того, чтобы укрепить российскую Думу [503]. В августе 1907 года, всего через два месяца после совершённого Столыпиным конституционного переворота, сузившего думскую избирательную базу, премьер-министр высказался за англо-русское соглашение [504]. Столыпин был более-менее германофилом и не испытывал симпатий к конституционной монархии в британском стиле, но во внешней политике его заклятые враги, конституционные демократы, добились своего, поскольку сближение с Британией представлялось для России наилучшим путем к обеспечению мира, в то же время, как считал Столыпин, не препятствуя и сохранению дружеских отношений с Германией [505]. Это было вполне логично. При этом англо-русское соглашение 1907 года не представляло собой чего-то значительного, сводясь главным образом к разграничению сфер влияния в Иране и Афганистане [506]. Но в отсутствие параллельного договора с Германией, хотя бы на символическом уровне, скромное англо-русское соглашение 1907 года привело к утрате равновесия.

На самом деле Николай II подписал договор с Германией: в 1905 году интриган Вильгельм II во время своего ежегодного летнего круиза, на этот раз проходившего в Балтийском море, 6 июля (19 июля по новому стилю) пригласил Николая II на тайную встречу, и Николай с готовностью принял приглашение. Цель кайзера заключалась в создании континентального блока, выстроенного вокруг Германии. «Никто не имеет ни малейшего представления о встрече, – телеграфировал Вильгельм II на английском, языке, на котором они с царем общались. – Стоит полюбоваться лицами моих гостей, когда они увидят твою яхту. Чудесный жаворонок… Вилли» [507]. Вечером в воскресенье 23 июля он встал на якорь у побережья российской Финляндии (вблизи от Выборга), рядом с яхтой Николая II. На следующий день кайзер предъявил проект короткого тайного соглашения о взаимной обороне, согласно которому Германия и Россия должны были прийти друг другу на помощь в случае войны с третьей страной. Николай понимал, что такой договор с Германией нарушал условия договора с Францией, и настаивал, чтобы с ним сперва был ознакомлен Париж, на что кайзер не соглашался. Тем не менее Николай II все-таки подписал этот так называемый Бьёркский договор. Российский министр иностранных дел, как и Сергей Витте (только что вернувшийся из Портсмута в Нью-Гэмпшире), шокированный этим сюрпризом, требовал, чтобы договор считался недействительным до тех пор, пока его не подпишут и французы. Николай II уступил и 13 ноября (26 ноября по новому стилю) подписал составленное Витте письмо Вильгельму II о том, что вплоть до создания русско-немецко-французского союза Россия будет соблюдать свои обязательства перед Францией. Это привело Вильгельма II в ярость. Германо-русский союз, формально так и не отмененный, был разорван [508].

Это фиаско непреднамеренно повысило значение русско-британского соглашения, на первый взгляд сигнализировавшего о четкой геополитической ориентации России и, соответственно, о поражении консерваторов и германофилов. Более того, с учетом «сердечного согласия», уже заключенного между Великобританией и Францией, российский договор с Великобританией фактически означал создание тройственной Антанты, каждая из участниц которой брала на себя «моральное обязательство» поддерживать прочих в случае войны. А из-за существования Тройственного союза во главе с Германией и с участием Австро-Венгрии и Италии британско-французско-российская Антанта производила впечатление скорее союза, нежели простого соглашения. Дальнейшие события еще сильнее укрепили это ощущение существования двух противостоящих друг другу союзов. В 1908 году Австро-Венгрия аннексировала славянскую провинцию Босния-Герцеговина, отторгнутую у Османской империи, и хотя Босния-Герцеговина еще с 1878 года находилась под австрийской оккупацией, разъяренные российские правые осудили неспособность России оказать решительное противодействие этой формальной аннексии, окрестив эти события «дипломатической Цусимой» (имея в виду печально известное сражение, в ходе которого российский Балтийский флот был потоплен японцами) [509]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имеется в виду книга: Kotkin S. Magnetic mountain: Stalinism as a civilization. Berkeley: University of California press, 1995. – Прим. науч. ред.

Вернуться

2

С. Коткин имеет в виду российское государство, существовавшее на определенной территории в различные периоды истории – Россия при царском правлении, СССР, современная страна. – Прим. науч. ред.

Вернуться

3

Kern, Culture of Time and Space (Полностью ссылки на источники приводятся в библиографии).

Вернуться

4

Rieber, “Stalin: Man of the Borderlands.”

Вернуться

5

Положение о военно-полевых судах; Rawson, “The Death Penalty in Tsarist Russia.”

Вернуться

6

Brewer, Sinews of Power.

Вернуться

7

Kotkin, “Modern Times.”

Вернуться

8

Pflanze, Bismarck, I: 82. То, что Бисмарку принадлежит знаменитое выражение «политика – это искусство возможного», которое якобы услышал от него Мейер фон Вальдек 11 августа 1867 г., не подтверждается прямыми источниками. (Оно цитируется в: Amelung, Bismarck-Worte; см. также: Keyes, Quote Verifier.) Но эта идея проходит красной нитью через все зафиксированные размышления Бисмарка.

Вернуться

9

Pflanze, Bismarck, I: 242.

Вернуться

10

Ibid., I: 81–5; Steinberg, Bismarck, 130–2.

Вернуться

11

Steinberg, Bismarck, 198.

Вернуться

12

Бисмарку была свойственна сверхъестественная неспособность мирно почивать на лаврах, и его неугомонность часто создавала ему ненужные неприятности, так как его беспрестанные тактические хитрости и уловки сокращали ему пространство для маневра. Самые большие проблемы ему принесла беспричинная борьба с немецкими католиками (Kulturkampf) – обременительное и сомнительное предприятие: Waller, Bismarck at the Crossroads.

Вернуться

13

Steinberg, Bismarck, 184, 241 (ссылка на Kolnische Zeitung).

Вернуться

14

Слова князя С. Н. Трубецкого, цит. по: Рябушинский. Великая Россия. Т. 1. С. 97.

Вернуться

15

Tucker, Stalin as Revolutionary. Критику этого подхода см. в: Suny, “Beyond Psychohistory.” Главным источником сведений о тумаках для сына, на которые не скупился пьяный Бесо, является: Iremashvili, Stalin und die Tragodie. Иремашвили, тоже уроженец Гори, учился со Сталиным в тифлисской семинарии, стал меньшевиком, а в октябре 1921 г. был выслан в Германию вместе с тремя дюжинами своих товарищей. Его книга представляет собой первый мемуарный рассказ о детстве Сталина и очерк психологии будущего диктатора. Понятно, что Такер в первом томе своей работы обращается к психологии отчасти с целью скомпенсировать недоступность источников. Во втором томе работы Такера Сталин изображается параноидальным правителем, отождествляющим себя с другими параноидальными правителями – главным образом с Иваном Грозным – и отбирающим из русской политической культуры элементы параноидального стиля правления: Tucker, Stalin in Power. Такер умер в 2010 г., не успев дописать запланированного третьего, финального тома своего труда.

Вернуться

16

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 14; Музей Сталина, 1955, 146, 1–11 (рассказ Елисабедашвили); Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 82–4. Сталин исчез – но потом вернулся и коллективизировал десятки миллионов голов скота.

Вернуться

17

«В старости он посылал им и кое-кому из старых товарищей пачки денег», – отмечал в отношении Сталина один из исследователей: Rayfield, Stalin and His Hangmen, 8.

Вернуться

18

В сентябре 1931 г., узнав о том, что его бывший семинарский преподаватель истории, 73-летний Николай Махатадзе, сидит в Метехской тюрьме в Тбилиси, Сталин приказал Берии освободить его: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 76. Л. 113.

Вернуться

19

Троцкий. Сталин. Т. 1. С. 110. Исаак Дойчер, биограф не только Троцкого, но и Сталина, вслед за Троцким помещает Сталина на «полукочевую деклассированную обочину», то есть ставит его ниже настоящего интеллигента: Deutscher, Stalin, 24–6.

Вернуться

20

Montefiore, Young Stalin. Книга Монтефиоре читается как захватывающий роман.

Вернуться

21

Wheen, Karl Marx.

Вернуться

22

Montefiore, Young Stalin, 10.

Вернуться

23

Лишь последующий переезд в Москву Лаврентия Берии состоялся исключительно по воле Сталина, но Берия, в отличие от Сталина, сколотил на Кавказе громадный аппарат верных ему людей, которых – тоже в отличие от Сталина – он забрал с собой в Москву и внедрил во все сферы советского государства. [Саддам Хусейн был родом из Тикрита, города на севере Ирака. Придя к власти, окружил себя выходцами из этого города. Оппозиция утверждала, что страной правит «тикритская группировка». – Прим. науч. ред.]

Вернуться

24

Kun, Unknown Portrait, 74–5; Montefiore, Young Stalin, 3–16. В том, что касается ограбления на большой дороге, Эмиль Людвиг в своем интервью 1931 г. со Сталиным отмечал: «это был единственный вопрос, на который он не ответил – если не считать того, что он дал ответ, обойдя этот вопрос стороной»: Из беседы, в: Большевик. С. 42–43 [цит. в обратном переводе с англ.].

Вернуться

25

Некоторые из наиболее выдающихся мастеров биографического жанра считают заполнение лакун необходимым. См., например, рассуждения Гермионы Ли в: Lee, Virginia Woolf’s Nose.

Вернуться

26

В частности, утрачен архив грузинских социал-демократов: Van Ree, “The Stalinist Self,”263, n18 (где автор ссылается на личное сообщение Стивена Джонса, август 2006 г.).

Вернуться

27

Арсенидзе. Из воспоминаний о Сталине. С. 219. См. также слова Бориса Иванова, товарища Сталина по сибирской ссылке, приведенные в: Tucker, Stalin as Revolutionary, 160–1.

Вернуться

28

Согласно анкете, заполненной Сталиным на IV конференции Украинской коммунистической партии в марте 1920 г., с 1902 по 1913 г. у него насчитывалось 8 арестов, 7 ссылок и 6 побегов. В том же году, в интервью для периодического издания шведских социал-демократов, Сталин утверждал, что у него было 7 арестов, 6 ссылок и 5 побегов. Эти несоответствия стали источником путаницы в его официальных биографиях: Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 7. Это издание (2004 г.) имеет некоторые отличия от предыдущего (ОЛМА-пресс, 2002).

Вернуться

29

Школьные годы молодого Сталина совпали с царствованием Александра III (1881–1894), когда все начальные школы империи были переданы в ведение Священного синода с целью еще больше усилить влияние православной церкви в области образования: Исторический очерк развития церковных школ.

Вернуться

30

Rayfield, “Stalin as Poet”; И. Сталин. Стихи. М., 1997. С. 2.

Вернуться

31

De Lon, “Stalin and Social Democracy,” 169.

Вернуться

32

Service, Stalin, 27; King, Ghost of Freedom, 183–4.

Вернуться

33

Похлебкин. Великий псевдоним. С. 76; Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 18.

Вернуться

34

Островский. Кто стоял за спиной Сталина?; РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273; Rieber, “Stalin as Georgian: the Formative Years,” 18–44; Jones, Socialism. Список псевдонимов и кличек Сталина можно найти в: Smith, Young Stalin, 453–4. Список всех его «девушек» – к 1918 г. насчитывавший десять человек, не считая двух его жен, – содержится в: Montefiore, Young Stalin, xxviii.

Вернуться

35

Людвиг спросил диктатора, не стал ли он профессиональным революционером из-за того, что с ним дурно обращались в детстве. Сталин едва ли позволил бы выводить свою преданность революции из детских обид, но его заявление тем не менее похоже на правду: Из беседы, в: Большевик. 1932. № 8, переиздано в: Сталин. Сочинения. Т. 13. С. 104–123, на с. 113.

Вернуться

36

Mitchell, Maritime History.

Вернуться

37

Lieven, Empire, 204.

Вернуться

38

Blum, Lord and Peasant; Raef, Understanding Imperial Russia; Hoch, Serfdom and Social Control.

Вернуться

39

de Madariaga, Russia in the Age; Klier, Russia Gathers Her Jews.

Вернуться

40

Bushkovitch, “Princes Cherkasskii.”

Вернуться

41

Baddeley, Russian Conquest; Allen, “Caucasian Borderland,” 230; Gammer, Muslim Resistance.

Вернуться

42

Некоторые не ушли за границу, а поселились в северокавказских предгорьях: Дегоев. Кавказ и великие державы; Barrett, Edge of Empire; Breyfogle, Heretics and Colonizer; Jersild, Orientalism and Empire.

Вернуться

43

King, Ghost of Freedom, 140. Оставивший о себе недобрую память российский наместник на Кавказе генерал Алексей Ермолов (1771–1861), сетовавший на то, что «горы полны неуправляемых народов», одевался в местный костюм и окружал себя кавказскими вещами.

Вернуться

44

Авалон. Присоединение Грузии к России; Gvosdev, Imperial Policies. См. также: Allen, History of the Georgian People; и Atkin, “Russian Expansion,” 139–87.

Вернуться

45

Как писал один исследователь, «у грузин имелись причины быть благодарными русским за их правление»: Rayfield, Stalin and His Hangmen, 3. К 1915 г. численность местного населения как в Закавказье, так и на Северном Кавказе, достигла 11,5 млн человек.

Вернуться

46

Lang, Last Years; Jones, “Russian Imperial Administration.” См. также: Suny, Georgian Nation, 70–3.

Вернуться

47

Зубов. Картина Кавказского края. Т. 1. С. 151; иностранец, еще раньше побывавший на Кавказе, называл Тифлис «вторым Петербургом»: Van Halen, Memoirs, II: 167.

Вернуться

48

О чертах Сталина как уроженца имперского приграничья см.: Rieber, “Stalin: Man of the Borderlands.”

Вернуться

49

Кавказ: справочная книга старожила. С. 60; Ажаваков. Город Гори; Сидоров. По России. С. 460–477; Горький. Праздник шиитов; Бухникашвили. Гори.

Вернуться

50

Мгалоблишвили. Воспоминания о моей жизни. С. 11, 14.

Вернуться

51

Гогохия. На всю жизнь запомнились эти дни. С. 7.

Вернуться

52

В феврале 1920 г. город был поврежден землетрясением. В изданном в 1927 г. путеводителе по Кавказу объемом более чем в 400 страниц на Гори отводится чуть более страницы, причем автор выделяет городские руины и знаменитые местные персики, но не говорит ни слова о том, что там родился Сталин: Батенина. Кавказ. С. 395–396.

Вернуться

53

Kun, Unknown Portrait, 19, n30.

Вернуться

54

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 24–25.

Вернуться

55

Montefiore, Young Stalin, 19 (ссылка на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Л. 143–146: М. К. Абрамидзе-Цихитатришвили). В качестве официальной даты их свадьбы (в противоположность обручению) иногда называется май 1872 г. – эта дата фигурирует и у Монтефиоре (он ссылается на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 213 [лист не указан], и: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 1. Л. 1). Но если они поженились в 1872 г., непонятно, почему он пишет: «через девять с небольшим месяцев после их свадьбы, 14 февраля 1875 г.» (p. 22). Официальная дата рождения матери Сталина в советских источниках тоже называлась разная – иногда ее относили к 1860 г. Судя по всему, она родилась как минимум двумя годами ранее, а в ее некрологе утверждалось, что это случилось четырьмя годами ранее (в 1856 г.) – явно для того, чтобы сделать ее чуть более зрелой к моменту свадьбы: 16-летней (если брак был заключен в 1872 г.) или 18-летней (если он был заключен в 1874 г.): Заря Востока. 8.06.1937.

Вернуться

56

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 24–25 (Елисабедашвили); Montefiore, Young Stalin, 21 (ссылка на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Д. 15. Л. 2–15: неопубликованные «мемуары» Кеке). Воспоминания Кеке записал в августе 1935 г., когда ей было под восемьдесят, Л. Касрадзе. Согласно Монтефиоре, эти «новонайденные мемуары» пролежали «невостребованными» 70 лет. Островский ссылается на «беседу» с Кеке, которую он датирует маем 1935 г., в своей книге «Кто стоял за спиной Сталина?» (издание 2002 г.).

Вернуться

57

О свадьбах в Гори: Сулиашвили. Ученические годы. С. 24–28.

Вернуться

58

Montefiore, Young Stalin, 19–20 (ссылка на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Д. 15. Л. 2–15: неопубликованные «мемуары» Кеке) [здесь и далее цитаты из англоязычных источников приводятся в обратном переводе с английского. – Прим. пер.].

Вернуться

59

Впоследствии Сталин решил считаться родившимся годом позже, не в 1878-м, а в 1879 г.: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 61. Л. 1. Еще в конце 1920 г. он называл в качестве даты своего рождения 6 декабря 1878 г., но в 1922 г. один из его помощников «исправил» эту дату на 21 декабря 1879 г., которая и стала официальной: Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С. 134 (Товстуха). Почему Сталин отказался от прежнего года и дня своего рождения, остается неясно. Дискуссию о том, в каком году родился Сталин, см. также в: Kun, Unknown Portrait, 8–10, 60; и Rieber, “Stalin, Man of the Borderlands,” 1, 659.

Вернуться

60

Согласно некоторым непроверенным слухам, в 1875 г. у четы родилась девочка, прожившая неделю, но это не подтверждается никакими документами.

Вернуться

61

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 27–28.

Вернуться

62

Жуков. Воспоминания и размышления. Т. 3. С. 215.

Вернуться

63

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 3 (Абрамидзе-Цихитатришвили).

Вернуться

64

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 93 (ссылка на Дато Гаситашвили: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 2. Д. 8. Л. 196, 200); Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 30 (Елисабедашвили). См. также: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 10. Л. 23–47 (Гогличидзе); и Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 8–10.

Вернуться

65

Хуцишвили писал Сталину в 1939 г.: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 722. Л. 51.

Вернуться

66

Лобанов. Сталин в воспоминаниях современников. С. 13–14 (Д. Папиашвили); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 53 (Александр Цихитатришвили); Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 26; Островский. Предки Сталина. «Бесо был очень своеобразным человеком, – вспоминал другой очевидец. – Он был среднего роста, смуглый, с большими черными усами и длинными бровями, выражение лица у него было строгое. Он ходил всегда мрачный»: РГАСПИ. Ф. 8. Оп. 2. Д. 1. Л. 48 (Н. Тлашадзе). В музее Сталина в Гори экспонируется копия единственной известной фотографии Бесо, на которой он изображен в зрелых годах, но неизвестно, он ли это на самом деле [Цитата приводится в обратном переводе с английского].

Вернуться

67

Montefiore, Young Stalin, 25–8. Несмотря на то что Монтефиоре в целом следует словам Кеке о беспутном поведении Бесо, ссылаясь на ее «мемуары» (интервью), тем не менее он приводит факты и о «земных проказах» самой Кеке, противоречащие ее предвзятым утверждениям.

Вернуться

68

Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 26–7. (Давришеви был сыном полицейского из Гори.)

Вернуться

69

Согласно сомнительным рассказам Серго Берия (сына Лаврентия), Кеке якобы сказала однажды бабушке Серго: «Я в молодости вела хозяйство в одном доме и, познакомившись с красивым парнем, не упустила своего»: Берия. Мой отец Берия. С. 37–38.

Вернуться

70

Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 30–5.

Вернуться

71

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 88–89; Service, Stalin, 17. Сталин так и не приучился много пить; помимо этого, будучи в молодые годы неразборчивым в связях, с годами он ударился в демонстративное пуританство.

Вернуться

72

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 89 (цитируются «Детские и школьные годы Иосифа Виссарионовича Джугашвили»; ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 6. Д. 306. Л. 13; Гори. Д. 287/1. Л. 2).

Вернуться

73

Сулиашвили. Ученические годы. С. 9–16.

Вернуться

74

«Яков рос озорным, неугомонным мальчиком, организатором забав ребятишек всей улицы», – вспоминала жена Свердлова: Свердлова. Яков Михайлович Свердлов [1976]. С. 60.

Вернуться

75

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 99 (ссылка на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 10. Л. 57); Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 37 (Гогличидзе).

Вернуться

76

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 37 (Елисабедашвили).

Вернуться

77

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 93–94 (ссылка на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 10. Л. 57, С. Гогличидзе); Детские и школьные годы Иосифа Виссарионовича Джугашвили: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 6. Д. 306. Л. 13.

Вернуться

78

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 101 (ссылка на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 48. Л. 14–15: Е. К. Джугавшили, май 1935 г.). Согласно воспоминаниям Гогличидзе, Сосо вернулся в школу через две недели, что явно не соответствует действительности – с какой стати ему было оставаться в классе на второй год?

Вернуться

79

Правда. 27.10.1935. Мемуаристы расходятся во мнениях относительно того, когда Бесо забрал Сосо из школы. Например, Машо Абрамидзе, кормилица и соседка Сталина, вспоминала, что Бесо грозился забрать Сосо из школы, когда тот был во втором классе – то есть в 1891–1892 гг. – и что и ее муж, и Яков Эгнаташвили пытались отговорить Бесо от этого: Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 43–45.

Вернуться

80

Новое обозрение. 6.01.1891; Хоштария-Бросе. Очерки социально-экономической истории Грузии. С. 46–47.

Вернуться

81

Метехская крепость была построена в V в., но много раз разрушалась – в том числе в 1790-х гг. персидским шахом, после чего русские власти в 1819 г. перестроили ее в тюрьму. При советской власти она оставалась тюрьмой до 1934 г., когда в ней устроили Государственный художественный музей Грузинской ССР (а впоследствии – научно-исследовательский институт). В 1959 г. Метехская крепость была снесена.

Вернуться

82

Махарадзе, Хачапуридзе. Очерки. С. 143–144.

Вернуться

83

С подачи учителя пения Гогличидзе, на которого часто ссылаются, когда речь заходит о «похищении» Сосо, и которому впоследствии ставили в заслугу школьные успехи Сосо, сложилось впечатление, что Бесо просто не мог смириться с учебой сына: «Виссариону не давала покоя мысль, что его сын ходит в училище и не изучает ремесло. И вот в один прекрасный день в Гори приехал Виссарион и отдал Coco на фабрику Адельханова» (Лобанов. Сталин в воспоминаниях современников. С. 20).

Вернуться

84

Троцкий. Сталин. Т. 1. С. 31.

Вернуться

85

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 45 (Гогличидзе).

Вернуться

86

Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 5–6. Светлана, дочь Сталина от второй жены, знавшая в детстве Кеке, но не знавшая Бесо, впоследствии утверждала, что Сталин больше, чем на отца, «походил на свою мать»: Аллилуева. Двадцать писем к другу [1990]. С. 123.

Вернуться

87

Логинов. Тени Сталина. С. 56 (ссылка на Павла Русишвили). Русишвили впервые встретился со Сталиным весной 1938 г., на даче в Заречье в ближнем Подмосковье, в компании других грузин, включая Дату Гаситашвили и отца и сына Эгнаташвили, а также Берию. Сталин, войдя в дом, сказал по-грузински: «дай Бог здоровья всем, кто живет в этом доме» (Логинов. С. 60–61). Гаситашвили, который в Москве долго ждал приема у Сталина, жил в Гори в комнатке с железной кроватью (остальную часть скромного жилища занимали его сыновья).

Вернуться

88

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 94–95; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 669 (Капанадзе); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 48. Л. 14–15 (Е. Джугашвили, май 1935 г.).

Вернуться

89

Мгеладзе. Сталин. С. 242 (ссылка на Гурама Ратишвили, внука Якова Эгнаташвили).

Вернуться

90

Мохевцы – субэтнос грузин, жители исторической горной области Хеви. – Прим. науч. ред.

Вернуться

91

Lang, Modern History, 114–5; Tucker, Stalin as Revolutionary, 80–81; Montefiore, Young Stalin, 63.

Вернуться

92

Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 18. Неизвестно, когда юный Сталин впервые прочел этот роман. В 1893 г., за год до его поступления в тифлисскую семинарию, Казбеги умер в грузинской лечебнице для умалишенных, не имея ни гроша за душой, но Чавчавадзе написал ему некролог, получивший большую известность.

Вернуться

93

Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 14; Аллилуева. Только один год. С. 143; Alliluyeva, Twenty Letters, 153–4, 204.

Вернуться

94

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 49–50; об участии Сталина см.: РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 86–88.

Вернуться

95

Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 82; Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 5; Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 29–32, 48–50 (Б. Ивантер, А. Хаконов). «Эти Эгнаташвили были такими прославленными борцами, что о них знала вся Грузия, – якобы рассказывал будущий Сталин. – Но первым и самым сильным был Яков»: Montefiore, Young Stalin, 38–9 (ссылка на: Candide Charviani, “Memoirs” [неопубликованная рукопись], 3). Об уличной культуре Гори см.: Сулиашвили. Ученические годы. С. 41–46.

Вернуться

96

Smith, Young Stalin, 28–9 (ссылка на донесение российской полиции от августа 1909 г. из архивов Гуверовского института); Montefiore, Young Stalin, 57, 70. Об Армянском базаре в Тифлисе, рядом с Майданом, см. в: Надеждин. Кавказский край. С. 318–319.

Вернуться

97

И далее: «Я помню, мне было 10 лет, я был недоволен, что отец разорился и что придут плюсы для меня через 40 лет, я этого не знал. Но плюсы совершенно мною не заслуженные»: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1121. Л. 49–50 (Опубликовано в: Источник. 2001. № 2. С. 54–55).

Вернуться

98

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 96 (ссылка на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 1. Л. 228–229, 236–239: Петр Адамишвили).

Вернуться

99

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 36 (Елисабедашвили), 41 (Гогличидзе); Неопубликованные материалы из биографии тов. Сталина, в: Антирелигиозник (Хабелашвили). Учителем языка у юного Сталина был Владимир Лавров.

Вернуться

100

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 41–42; Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 7–8.

Вернуться

101

ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 10. Л. 23–47 (Гогличидзе). Д. 54. Л. 202–215 (Котэ Чарквиани); Montefiore, Young Stalin, 43–4.

Вернуться

102

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 34 (Елисабедашвили).

Вернуться

103

Этот момент фигурирует не только в отечественных мемуарах сталинской эпохи, но и у эмигранта Иремашвили: Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 8. См. также: Сулиашвили. Ученические годы. С. 13.

Вернуться

104

Rank, Trauma of Birth; Horney, Neurotic Personality; Horney, Neurosis and Human Growth; Erikson, Young Man Luther; Tucker, “Mistaken Identity”; Tucker, “A Stalin Biography’s Memoir,” 63–81.

Вернуться

105

Товарищ Киров; Кострикова, Кострикова. Это было в Уржуме; Синельников. Киров.

Вернуться

106

Rayfield, Stalin and His Hangmen, 8.

Вернуться

107

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 109. В Грузии насчитывалось три семинарии; третья находилась в Кутаиси.

Вернуться

108

Неопубликованные материалы из биографии тов. Сталина, в: Антирелигиозник (Григорий Глурджидзе).

Вернуться

109

Dawrichevy, Ah: ce qu’on, 47, 60. Отец Давришеви, полицмейстер, отправил его в 1-ю классическую гимназию в Тифлисе.

Вернуться

110

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? (2002). С. 197.

Вернуться

111

Cameron, Personal Adventures, I: 83. См. также: Wagner, Travels in Persia, II: 119.

Вернуться

112

Бадриашвили. Тифлис; Чхетия. Тбилиси. Согласно переписи 1897 г. население города составляло 159590 человек, 47 тыс. из их числа были армянами, но к 1910 г. армян в Тифлисе уже было более 120 тыс. при общей численности городского населения в 303 тыс. человек, то есть более 40 %: Первая всеобщая перепись населения Российской империи. С. xi – xiv; Кавказ. Описание края; Suny, “Tiflis,” 249–82. Грузины составили большинство жителей города лишь в 1970 г.

Вернуться

113

В Тифлисе выходило шесть армянских, пять русских и четыре грузинские газеты: Багилев. Путеводитель по Тифлису. О выборах муниципальных органов в империи см.: Seton-Watson, Russian Empire, 662–3.

Вернуться

114

Москвич. Путеводитель по Кавказу. С. 246. Считается, что крепость Нарикала была построена персами в IV в., но она носит турецкое название, появившееся в монгольский период (в XIII в.); в 1827 г. крепость была разрушена землетрясением.

Вернуться

115

Baedeker, Russia: A Handbook, 465–71.

Вернуться

116

Анчабадзе, Волкова. Старый Тбилиси. С. 98–99. Утверждалось, что в Тифлисе «грек надует трех евреев, а армянин надует трех греков».

Вернуться

117

Махарадзе, Хачапуридзе. Очерки. С. 66, 114–117; Хачапуридзе. Грузия во второй половине XIX века. С. 46–66; Suny, Georgian Nation, 124–43.

Вернуться

118

Rieber, “Stalin as Georgian: The Formative Years.”

Вернуться

119

Tucker, Stalin as Revolutionary, 89–90.

Вернуться

120

Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 16–7. См. также: Гогохия. На всю жизнь запомнились эти дни. С. 14–15.

Вернуться

121

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 21, 29, 665. Эта тема удачно раскрыта в: Kun, Unknown Portrait, 26.

Вернуться

122

Kun, Unknown Portrait, 27 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4327, прошение от 3.06.1898).

Вернуться

123

Parsons, “Emergence and Development,” 268–9. Чавчавадзе был убит в 1907 г., и это преступление осталось нераскрытым.

Вернуться

124

Jones, Socialism, 52; Грузинский экзархат. Т. 4. С. 197–209; Кирион. Краткий очерк; Agursky, “Stalin’s Ecclesiastical Background,” 4.

Вернуться

125

Manuil (Lemeshchevskii), Die Russischen Orthodoxen Bischofe, II: 197–207 (p. 203); Махарадзе. Очерки революционного движения. С. 57–58; Lang, Modern History, 109. Филиппу Махарадзе, одному из руководителей недельной забастовки 1890 г., было дозволено закончить семинарию. Джибладзе был исключен. Ректором был Павел Чудецкий, а убившим его семинаристом – Иосиф Лагиашвили.

Вернуться

126

Цит. по: Souvarine, Stalin, 14–5.

Вернуться

127

Жордания. Моя жизнь. С. 11–15; Уратадзе. Воспоминания. С. 58–59.

Вернуться

128

Из заявления учащихся. С. 174–175; Махарадзе. Очерки революционного движения. С. 57–58.

Вернуться

129

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 112 (ссылка на ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Д. 52. Л. 198–199: И. Цинцадзе).

Вернуться

130

Rayfield, “Stalin as Poet”; Сталин. Сочинения. Т. 17. С. 1–6.

Вернуться

131

Перевод Т. Сикорской. См.: Rayfield, Literature of Georgia, 3rd ed., 182–3.

Вернуться

132

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 90 (Капанадзе).

Вернуться

133

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 125 (ссылка на ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 12. Л. 176: Девдариани); РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 128 (Паркадзе); Stalin und die Tragodie, 17. Иремашвили тоже входил в кружок Девдариани. Тот, ставший философом, был расстрелян в 1937 г. людьми Берии. Его рукопись «История грузинской мысли», судя по всему, пропала: Rayfield, Stalin and His Hangmen, 49.

Вернуться

134

Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 16–7. См. также: Education in Russia, 286–8.

Вернуться

135

De Lon, “Stalin and Social Democracy,” 170. Софрон Мгалоблишвили, выпускник Тифлисской семинарии, вернувшийся в 1870-е гг. в Гори, привез с собой запас книг на грузинском, de facto став хозяином библиотеки. Впоследствии он стал одним из основателей народнического кружка, в который в конце концов проникли полицейские осведомители; в 1878 г. члены кружка были арестованы. (Что не менее существенно, они на своем опыте выяснили, что крестьяне остаются глухи к агитации, исходящей от горожан): Мгалоблишвили. Воспоминания. С. 120. Кроме того, в Гори полиция разгромила и «военно-конспиративную организацию», поддерживавшую слабые связи с петербургскими народовольцами. Меньше привлекавший к себе внимание «кружок семинаристов», вдохновлявшийся примером «Земли и воли», просуществовал до 1890-х гг. В число его членов входили дети городских дворян и юноша крестьянского происхождения, Арсен Каланадзе, содержавший книжную лавку, двери которой были открыты для учеников церковно-приходской школы и семинарий: Г. Глурджидзе. Памятные годы. С. 18.

Вернуться

136

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 71.

Вернуться

137

Осенью 1898 г. инспектор Абашидзе записал: «Джугашвили Иосиф во время совершения членами инспекции обыска у некоторых учеников пятого класса, несколько раз пускался в объяснения с членами инспекции, выражая в своих заявлениях недовольство… обысками…»: Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 65, 84. См. также: Неопубликованные материалы из биографии тов. Сталина, в: Антирелигиозник (Размадзе).

Вернуться

138

Из беседы; перепечатано (с дальнейшей редакторской правкой) в: Сталин. Сочинения. Т. 13. С. 104–123 (на с. 114). Об обысках см. также: Глурджидзе. Памятные годы. С. 20; Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 66 (Вано Кецховели).

Вернуться

139

Троцкий. Сталин. Т. 1. С. 34.

Вернуться

140

Jones, Socialism, 51, 309, n11. См. также: Челидзе. Из революционного прошлого.

Вернуться

141

Manchester, Holy Fathers. Дети священников (поповичи) составляли 1 % всего населения империи.

Вернуться

142

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 185; Rieber, “Stalin as Georgian,” 34. Впоследствии Давиташвили эмигрировал в Лейпциг.

Вернуться

143

Утверждается, что в Гори Тарасей Мгалоблишвили организовал отряды ополчения для защиты крестьян: Мгалоблишвили. Воспоминания. С. 35–36, 37–39.

Вернуться

144

Jones, Socialism, 22–6.

Вернуться

145

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 201–202 (Елисабедашвили). Юный Сталин летом 1898 г. помогал Елисабедашвили готовиться к экзаменам.

Вернуться

146

В воспоминаниях сталинской эпохи Сталину приписывается роль Девдариани и наоборот: Неопубликованные материалы из биографии тов. Сталина, в: Антирелигиозник (Размадзе).

Вернуться

147

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 139 (ссылка на ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 12. Л. 181: С. Девдариани); РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 665; Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 21.

Вернуться

148

Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 5–6.

Вернуться

149

Возможно, Ладо попал в «Третью группу» благодаря Александру Цулукидзе, вступившему в нее в 1895 г.: Берия, Бройдо. Ладо Кецховели. С. 9–10; Хачапуридзе. Грузия во второй половине XIX века. С. 66; В. Кецховели. Друзья и соратники товарища Сталина. С. 75–86.

Вернуться

150

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 272. Л. 67.

Вернуться

151

Каталог Тифлисской дешевой библиотеки. С. 15, 17. См. также: РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 179 (Игнатий Ноношвили).

Вернуться

152

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 85 (Паркадзе); Уратадзе. Воспоминания. С. 15. О том, как Ладо ввел Сталина в подпольные круги, см.: Tucker, Stalin as Revolutionary, 89–90.

Вернуться

153

Riasanovsky, Teaching of Charles Fourier.

Вернуться

154

Маркс, Энгельс. Сочинения. 2-е изд. Т. 4. М.: Госполитиздат, 1955. С. 425, 427. [ «Манифест» был написан К. Марксом совместно с Ф. Энгельсом. – Прим. науч. ред.]

Вернуться

155

Malia, Alexander Herzen. См. также: Randolph, House in the Garden.

Вернуться

156

В России существовали три институциональные разновидности крестьянства: крепостные крестьяне, жившие на помещичьих землях, находившихся в частном владении (около 42 % всех крестьян), государственные крестьяне, жившие на арендуемых ими государственных землях (около 53 %), и придворные крестьяне, принадлежавшие непосредственно императорскому дому и имевшие более-менее промежуточный статус между статусом крепостных и государственных крестьян (около 5 %): Кабузан. Изменение в размещении населения России. См. также: Crisp, “State Peasants”; Deal, Serf and Peasant Agriculture.

Вернуться

157

Крестьяне получили возможность владеть землей в виде наделов, предоставляемых им общиной, которая коллективно отвечала за обязательные выкупные платежи за землю, поступавшие помещикам, в то время как леса (источник топлива) и луга (служившие для выпаса скота) остались во владении дворян, что служило для крестьян источником постоянного озлобления. Однако в какой степени отмена крепостного права привела к долгосрочным реальным изменениям в структуре владения земельными угодьями, остается предметом дискуссий: Gerschenkron, “Agrarian Policies”; Hoch, Serfdom and Social Control; Gatrell, Government, Industry, and Rearmament; Миронов. Государи и государственные люди. Государственные крестьяне в ходе проведенной в 1865 г. реформы получили такое же количество земли, но по более низкой цене.

Вернуться

158

Wortman, Crisis of Russian Populism.

Вернуться

159

Baron, Plekhanov; Baron, “Between Marx and Lenin”; von Laue, “The Fate of Capitalism in Russia.”

Вернуться

160

Marx and Engels, Selected Correspondence [1944], 354–5. См. также: Shanin, Late Marx.

Вернуться

161

Цензура. [Подробнее см.: Карл Маркс и царская цензура, в: Красный архив. 1933. Т. 56. С. 12. – Прим. науч. ред.]

Вернуться

162

Лядов. Зарождение легального и революционного марксизма. С. 107 и далее.

Вернуться

163

Жордания. Моя жизнь. С. 8–9, 13, 25, 27.

Вернуться

164

Горгиладзе. Распространение марксизма в Грузии. Т. 5. С. 472.

Вернуться

165

Махарадзе. Очерки революционного движения. С. 53, 72–73; Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 141 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 124. Оп. 7. Д. 144. Л. 1–6).

Вернуться

166

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 130–131; Сталин. Сочинения. Т. 8. С. 173–174.

Вернуться

167

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 195–197. Будущий тесть Сталина вполне справедливо относил его первый контакт с рабочими к 1898 г.: С. Аллилуев. Встречи с товарищем Сталиным. С. 154.

Вернуться

168

Сталин. Сочинения. Т. 8. С. 174; Rieber, “Stalin as Georgian,” 35–9; Jones, Socialism, 71–5.

Вернуться

169

Jordania, “Staline, L’Écho de la lute”; Вакар. Сталин.

Вернуться

170

В октябре 1905 г., когда политические партии получили легальный статус, Струве участвовал и в основании Конституционно-демократической, или Кадетской, партии.

Вернуться

171

Струве. Исторический смысл русской революции и национальные задачи.

Вернуться

172

Из девяти делегатов съезда один умер в 1911 г., пятеро покинули Россию вскоре после революции 1917 г., один уехал из страны в 1922 г., а еще двое (включая Эйдельмана) были казнены во время сталинских чисток: Medish, “First Party Congress.”

Вернуться

173

Второй «учредительный» съезд, состоявшийся четыре года спустя в Белостоке – на территории русской Польши – окончился провалом.

Вернуться

174

Carr, Bolshevik Revolution, I: 6–7; Всесоюзная Коммунистическая партия (б) в резолюциях. 6-е изд. Т. 1. С. 7–10. Освободившись из сибирской ссылки в январе 1900 г., Ленин со своей молодой женой Надеждой Крупской – они поженились в июле 1898 г. – перебрался в Псков, но спустя несколько месяцев они эмигрировали в Германию: Service, Lenin, I: 80–1; Carr, Bolshevik Revolution, III: 3.

Вернуться

175

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 53. Л. 2, 157 и другие непронумерованные; Д. 60. Л. 1–4; Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 84–85 (Талаквадзе); Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 140–141 (исключенным семинаристом был Василий Келбакиани).

Вернуться

176

ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 64. Л. 7 об.; Духовный вестник грузинского экзархата. 1899. № 12–13. С. 8; Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 86.

Вернуться

177

Сталин написал об этом в 1932 г. в партийной анкете, и это утверждение было включено в партийный канон: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4350. Л. 1; Александров. Иосиф Виссарионович Сталин. С. 10; Ярославский. О товарище Сталине. С. 14; Исторические места Тбилиси. С. 29; Tucker, Stalin as Revolutionary, 91. Впоследствии мать Сталина пыталась взять вину на себя, утверждая, что она забрала сына из семинарии, потому что он заболел туберкулезом. На самом деле Кеке рассердилась из-за этого исключения: Smith, Young Stalin, 54 (ссылка на интервью, взятое у Кеке Г. Р. Никербокером: New York Evening Post, 1.12.1930); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 32. Л. 258–259 (Мария Кублидзе).

Вернуться

178

Эти заявления были сделаны в 1902 г. (в Батумской тюрьме), в 1910 г. (в Баку) и в 1913 г.: Островский. Кто стоял за спиной Сталина? (ссылка на: ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3431. Л. 275; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 214. Л. 9об.); Montefiore, Young Stalin, 73 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 635; Ф. 71. Оп. 10. Д. 275).

Вернуться

179

Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 84; Montefiore, Young Stalin, 70–3. Судя по всему, Абашидзе тщетно пытался добиться исключения Джугашвили еще осенью 1898 г.: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 211–212 (Васо Каханишвили); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 10. Л. 141 (Гогохия); Заря Востока. 12.08.1936 (Гогохия); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 47. Л. 126–127 (Талаквадзе).

Вернуться

180

Абашидзе вследствие своих крайних прорусских взглядов в 1905 г. был отозван из Грузии. Он служил на Украине (в Подолии), в Туркестане и Крыму, где в 1914 г. стал корабельным священником на Черноморском флоте. В 1918 г. он отказался признавать восстановление автокефальной Грузинской церкви. В годы гражданской войны он поддерживал белых и армию Врангеля, эмигрировав в 1919 г. В конце 1920-х гг. он объявился в Киеве, где за много лет до этого (в 1896 г.) окончил духовную академию, и стал монахом-отшельником, взяв себе новое духовное имя – Антоний. Каким-то образом ему удалось пережить чистки, в ходе которых было уничтожено украинское духовенство, а затем и нацистскую оккупацию – он умер своей смертью в декабре 1943 г., вскоре после освобождения Киева Красной армией. Он был похоронен в Киево-Печерской лавре под мраморным надгробием: Manuil (Lemeshchevskii), Die Russischen Orthodoxen Bischofe, III: 27–8; Agursky, “Stalin’s Ecclesiastical Background,” 10.

Вернуться

181

Agursky, “Stalin’s Ecclesiastical Background,” 6 (ссылка на: Из воспоминаний русского учителя православной грузинской духовной семинарии. [М., 1907]); Дурново. Судьба грузинской церкви.

Вернуться

182

Kun, Unknown Portrait, 30.

Вернуться

183

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 73. Л. 153–154; Каминский, Верещагин. Детство и юность вождя. С. 62–66. Согласно некоторым сведениям, в 1900 г. грузинами были всего 50 из 300 учащихся семинарии, а в 1905 г. среди выпускников семинарии было лишь 4 грузина. Кутаисская семинария была закрыта в 1905 г.

Вернуться

184

В 1938 г. тетка мужа Паши отправила Сталину письмо, в котором писала о своей племяннице; 16 апреля 1938 г. это письмо было передано из НКВД Поскребышеву (В. Иванов). В письме специально упоминалось, что мать Сталина знала о существовании девочки и что темноглазая Паша живет в большой нужде после смерти своего мужа, ребенка и матери. Судя по всему, Паша пыталась попасть на прием к Сталину в марте 1938 г., передав в его секретариат снимки и копии писем, которые она отправляла ему на протяжении многих лет. Она жила в Саратовской области, но пропала после отъезда в Москву – несомненно, будучи арестованной: Илизаров. Тайная жизнь Сталина. С. 284–287 (ссылка на РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 775. Л. 9–13). Письмо тетки мужа Паши сохранилось в архиве Сталина. «Тов. Сосо в младшие годы питал симпатию к одной особе <…> но это у него длилось недолго», – в туманных выражениях вспоминал Георгий Елисабедашвили: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 15.

Вернуться

185

Гогохия. На всю жизнь запомнились эти дни. С. 13; Montefiore, Young Stalin, 72–3.

Вернуться

186

Один из мемуаристов утверждал, что когда семинария открылась после пасхальных каникул, Джугашвили уже не ходил на занятия, отбыв домой в Гори еще до начала экзаменационной сессии: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 381 (Талаквадзе); ГФ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 47. Л. 126–127.

Вернуться

187

Kun, Unknown Portrait, 32–3; Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 146–147 (ссылка на: ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 82. Л. 59; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 65. Л. 3–3 об.).

Вернуться

188

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 65. Л. 1–4; В. Кецховели. На заре создания партии рабочего класса, в: Заря востока. 17.07.1939. С. 3.

Вернуться

189

Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 67. По утверждению Иремашвили, он пытался отговорить Джугашвили от ухода из семинарии, поскольку тем самым тот лишался шанса на поступление в университет, но Джугашвили не думал, что власти позволили бы ему учиться в университете, и вообще в любом случае избрал своей профессией революцию: Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 23–4.

Вернуться

190

ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 48. Л. 164 (Елисабедашвили); Д. 12. Л. 28–29 (П. Давиташвили).

Вернуться

191

Montefiore, Young Stalin, 79; van Ree, “The Stalinist Self,” 266, ссылка на: Г. Елисабедашвили, Государственный музей И. В. Сталина в Гори, музейный фонд. Ф. 3. Оп. 1. Д. 1955/146. Л. 1–11, 20–31 (на грузинском языке).

Вернуться

192

ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 429. Л. 170 (Вано Кецховели); В. Кецховели. На заре создания партии рабочего класса; К истории фабрик и заводов Тбилиси; Бердзенишвили. Из воспоминаний; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 50–53.

Вернуться

193

Jones, Socialism, 91.

Вернуться

194

В. Кецховели. Друзья и соратники товарища Сталина. С. 75–86; Jones, Socialism, 71–2.

Вернуться

195

Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 22; Вакар. Сталин; Tucker, Stalin as Revolutionary, 87–8.

Вернуться

196

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 240; В. Кецховели. Из воспоминаний о Ладо Кецховели, в: Заря востока. 17.08.1939. С. 3; Ладо Кецховели. С. 76, 109–110.

Вернуться

197

Неопубликованные материалы из биографии тов. Сталина, в: Антирелигиозник (Китиашвили).

Вернуться

198

Montefiore, Young Stalin, 70 (по словам Анны Геладзе, кузины Кеке).

Вернуться

199

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 72. Л. 5; Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 160; Rieber, “Stalin as Georgian,” 39; Галоян. Рабочее движение и национальный вопрос в Закавказье. С. 10–12.

Вернуться

200

Jones, Socialism, 70, 99.

Вернуться

201

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 161 (ссылка на ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 15. Л. 245: Н. Л. Домбровский).

Вернуться

202

Ладо Кецховели. С. 24; Jones, Socialism, 100–1; Tutaev, Alliluyev Memoirs, 49–51.

Вернуться

203

Кроме того, в 1900 г. Сталин познакомился в Тифлисе с 32-летним Виктором Курнатовским, еще одним видным деятелем раннего революционного движения. Курнатовский был знаком с Лениным: Medvedev, Let History Judge, 30.

Вернуться

204

В 1938 г. Берия приписал авторство этой статьи Сталину и Кецховели. Впоследствии автором статьи, переведенной на русский как «Российская социал-демократическая партия и ее ближайшие задачи», был объявлен один Сталин: Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 11–31, на с. 27; Берия, Бройдо. Ладо Кецховели. С. 17–33. Кроме того, Сталин неправомерно претендовал на авторство первой (анонимной) передовицы «Брдзолы»: Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 4–9; Deutscher, Stalin, 56–7; Jones, Socialism, 315.

Вернуться

205

Подпольная типография «Искра» в Баку (Материалы Вано Стуруа). С. 137–138; Енукидзе. Наши подпольные типографии на Кавказе. С. 24; В. Кецховели. Друзья и соратники товарища Сталина. С. 75–86; Лелашвили. Ладо Кецховели. С. 87–90; Jones, Socialism, 72–3. Существуют указания на то, что царская тайная полиция выплачивала премии за ликвидацию революционных типографий – что вело к преувеличению их численности, – но один из начальников тайной полиции утверждал, что он ликвидировал десять таких типографий и ничего не получил за это: Мартынов. Моя служба. С. 100, 313–314.

Вернуться

206

Макеев. Бакинская подпольная типография «Нина» (1901–1905). Т. 17. С. 90–109; Аренштейн. Типография ленинской «Искры» в Баку; Налбандян. «Искра» и типография «Нина» в Баку. Т. 24. С. 3–30; Саркисов. Бакинская типография ленинской «Искры».

Вернуться

207

Фаерман. Транспортировка «Искры» из-за границы и распространение ее в России в 1901–1903 гг. С. 54–92; Королева. Деятельность В. И. Ленина по организации доставки «Искры» в Россию (декабрь 1900 г. – ноябрь 1903 г.); Подпольные типографии ленинской «Искры» в России; В. Кожевникова. Годы старой «Искры».

Вернуться

208

Lih, Lenin Rediscovered; Carr, Bolshevik Revolution, I: 11–22; Ulam, The Bolsheviks, 160–216.

Вернуться

209

Аркомед. Рабочее движение. С. 81–84, на с. 84; Талаквадзе. К истории коммунистической партии Грузии. Т. 1. С. 62; Rieber, “Stalin as Georgian,” 39; Талаквадзе. К истории коммунистической партии Грузии. Т. 1. С. 62–63; Jones, Socialism, 106; van Ree, “Stalinist Self,” 267 (ссылка на ГАРФ. Ф. 102. Оп. 199. Д. 175. Л. 93). Судя по всему, возражения Сталина относительно приема рабочих в партию, выдвинутые в ноябре 1901 г., были спровоцированы выступлением Аркомеда (настоящее имя – С. А. Караджан). Первое издание книги Аркомеда вышло в 1910 г., когда он находился в эмиграции, но в издании 1923 г. (отличающемся от первого лишь добавлением ряда примечаний), вышедшем в Советском Союзе, он сумел ловко выступить с критикой в адрес Сталина, не называя его по имени.

Вернуться

210

РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 10. Д. 273, 292. Заявления врагов Сталина, будто партийный суд изгнал его из Тифлисского комитета за интриги против Сильвы Джибладзе, не подтверждаются дошедшими до нас данными полицейского надзора, в которых отмечается, что Джугашвили не присутствовал на заседании Тифлисского комитета 25 ноября 1901 г., но ничего не говорится ни о каком исключении. Собственно говоря, Джугашвили, судя по всему, был кооптирован в Тифлисский комитет в ноябре 1901 г. (в качестве одного из девяти его членов): Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 169–173. О мнимом исключении см.: Вакар. Сталин; Jordania, “Staline, L’Écho de la lutte,” 3–4; Уратадзе. Воспоминания. С. 67. Особенно резкие претензии к Сталину выдвигал Сильва Джибладзе. В 1921 г., после того как большевистские силы вновь подчинили себе Кавказ, Джибладзе не отправился в эмиграцию, намереваясь организовать меньшевистское подполье. Он скоропостижно умер в феврале 1922 г., судя по всему, по причине слабого здоровья; его товарищи забрали его тело из «конспиративной квартиры», но оно было конфисковано большевистской тайной полицией Тифлиса. Утверждалось, что к этому был причастен Берия (который в то время служил в грузинской ЧК, возглавив ее в ноябре 1922 г.). Где находится могила Джибладзе, если она вообще существует, неизвестно: Уратадзе. Воспоминания. С. 278.

Вернуться

211

Tolf, The Russian Rockefellers. Манташев родился в Тифлисе и вырос в иранском Табризе: Эсадзе. Историческая записка об управлении Кавказом; Mostashari, On the Religious Frontier.

Вернуться

212

Арсенидзе. Из воспоминаний о Сталине. С. 220–221.

Вернуться

213

Незадолго до того, в новогодние дни 1902 г., на механическом заводе произошел пожар, за которым последовала сперва небольшая, а затем и крупная стачка. Слухи о том, что это 24-летний Джугашвили устроил поджог у Ротшильдов, а затем воспользовался забастовкой для вымогательства денег на революционные цели в обмен на прекращение поджогов, являются вымыслом. На самом деле пожар у Ротшильдов потушили рабочие, но лишь начальство получило за это премии, что стало причиной негодования; кроме того, первая крупная забастовка состоялась на заводе А. И. Манташева, начавшись 31 января 1902 г., когда одному из рабочих урезали зарплату – якобы за разговоры на рабочем месте. 18 февраля 1902 г., когда требования бастующих в отношении условий труда и дисциплинарного режима были частично удовлетворены, завод Манташева возобновил работу.

Вернуться

214

Командующий войсками на Кавказе приказал провести внутреннее расследование об условиях жизни рабочих, что дало соответствующие материалы для историков: Махарадзе, Хачапуридзе. Очерки. С. 137–138 (донесение от 28.03.1903).

Вернуться

215

Значительная часть рабочих Манташева, участвовавших в протестах, была депортирована в их родные села, многие из которых находились в Гурии (в Западной Грузии), что усилило размах крестьянских волнений, охвативших этот регион в 1902–1906 гг.: Jones, Socialism, 102, 129–58.

Вернуться

216

После начала забастовки военный губернатор Кутаисской губернии потребовал от рабочих выйти на работу, но они отказались. 32 человека были арестованы и приговорены к депортации. Другие рабочие пришли к тюрьме с пением песен и требованием либо освободить их товарищей, либо арестовать и всех остальных. Этих рабочих удалось хитростью заманить в казармы при пересыльной тюрьме. Страсти накалились, что привело к кровавым столкновениям: Батумская демонстрация. С. 9–11, 99–103 (Теофил Гогоберидзе), 177–202, 203–241 (на с. 207); Аркомед. Рабочее движение. С. 110–118.

Вернуться

217

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 199. Д. 175. Л. 47–48 [цит. в обратном переводе с англ.].

Вернуться

218

Не исключено, что в какой-то момент Джугашвили вернулся в Тифлис, на квартиру к своему другу Камо, чтобы тот помог ему организовать подпольную типографию. «Камо в этом деле был специалист», – восторгался Георгий Елисабедашвили: Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 174–180; Жвания. Большевистская печать Закавказья. С. 70; Чулок. Очерки истории батумской коммунистической организации. С. 39–52. Из Батума в Тифлис Сталина, одетого в форму и фуражку проводника и с фонарем в руке, якобы тайно провез железнодорожный проводник Мшвиобадзе: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 655; Kun, Unknown Portrait, 4.

Вернуться

219

Van Ree, “The Stalinist Self,” 270 (ссылка на РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 1931. Л. 11: воспоминания Тодрия); Батумская демонстрация. С. 98–99 (Тодрия).

Вернуться

220

Rayfield, Stalin and His Hangmen, 26; Kun, Unknown Portrait, 59; Аллилуева. Воспоминания. С. 37, 168.

Вернуться

221

Похлебкин. Великий псевдоним. С. 47–50. Монтефиоре, опираясь на мемуары, изображает Джугашвили «царьком Батумской тюрьмы, помыкавшим друзьями, терроризировавшим интеллигентов, подчинившим себе охрану и водившим дружбу с уголовниками»: Montefiore, Young Stalin, 103. Ср. с эмигрантскими мемуарами Уратадзе: «Когда <…> мы выходили на прогулку и мы все отдельными группами устремлялись в тот или иной уголок тюремного двора, он, Сталин, один ходил своими маленькими шагами взад и вперед, а если кто заговаривал с ним, раскрывал рот для своей холодной улыбки и, может быть, произносил несколько слов»: Уратадзе. Воспоминания. С. 68.

Вернуться

222

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 194; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 172 (перепечатано в: Сталин. Сочинения. Т. 17. С. 7–8).

Вернуться

223

Этим врачом был Григол Элиава. В начале 1903 г., ожидая отправки в ссылку, уже 25-летний Джугашвили мог быть призван в царскую армию, но получил освобождение от призыва благодаря заступничеству влиятельного друга семьи: Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 31.

Вернуться

224

Аллилуев. Пройденный путь. С. 109.

Вернуться

225

Окружавшая его атмосфера была еще сильнее отравлена тем, что в Тифлисе накануне его неожиданного возвращения прошли массовые аресты среди социал-демократов: Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 212–216; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 537. Л. 21 (М. Успенский); Переписка В. И. Ленина. Т. 2. С. 114–115.

Вернуться

226

Махарадзе, Хачапуридзе. Очерки. С. 71; Чулок. Очерки истории батумской коммунистической организации. С. 70–72.

Вернуться

227

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 214 (ссылка на ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Д. 4. Л. 53: Махарадзе; Ч. 1. Д. 6. Л. 231: Богучава); Арсенидзе. Из воспоминаний о Сталине. С. 218.

Вернуться

228

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 216 (ссылка на ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 43. Л. 217: Сихарулидзе); Montefiore, Young Stalin, 123 (ссылка на ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 26. Л. 22–26: Сихарулидзе; Д. 26. Л. 36–39: Сихарулидзе).

Вернуться

229

Аллилуев. Пройденный путь. С. 108–109.

Вернуться

230

Макиавелли. Государь.

Вернуться

231

Тун. История революционных движений в России.

Вернуться

232

Махарадзе. К тридцатилетию существования Тифлисской организации. С. 29.

Вернуться

233

Jones, Socialism, 183–4.

Вернуться

234

Davis, “Stalin, New Leader”; Davis, Behind Soviet Power, 14. Подробнее о работе Дэвиса см. главу 13. Роберт Такер в биографии Сталина справедливо подчеркивает марксистские убеждения Сталина, но абстрагирует и драматизирует его обращение в марксизм: «великой темой классовой борьбы… [служат ее представления] об обществе прошлого и настоящего как о грандиозном поле боя, на котором сцепились в смертельной схватке две враждебные силы – буржуазия и пролетариат». На самом деле, как объяснял сам Сталин, сама по себе жизнь в Российской империи делала многих молодых людей марксистами: Tucker, Stalin as Revolutionary, 115–21.

Вернуться

235

Первые две работы в «Сочинениях» Сталина были опубликованы в 1901 г. в «Брдзоле», правда, без подписи автора. Его первая опубликованная и подписанная работа, не считая его романтических стихотворений, датируется 1 сентября 1904 г.: Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 3–55.

Вернуться

236

Арсенидзе. Из воспоминаний о Сталине. С. 235–236.

Вернуться

237

О Ладо как о «старшем товарище» см. также: Енукидзе. Наши подпольные типографии на Кавказе. С. 5, 24; Rieber, “Stalin as Georgian,” 36–7.

Вернуться

238

Аллилуев. Мои воспоминания. С. 173–175; Болтинов. Из записной книжки архивиста. С. 271–275; Ulam, Stalin, 38. Сразу же после убийства Кецховели тюрьму посетил вице-губернатор. Насколько известно, тело Кецховели забрал для немедленного погребения отряд казаков: Берия, Бройдо. Ладо Кецховели. С. 201–218 (особенно с. 214).

Вернуться

239

Работа Берия, Бройдо «Ладо Кецховели» была издана на Кавказе в годы сталинского террора; Гулиев. Мужественный борец за коммунизм.

Вернуться

240

РГАКФД. Ед. хр. 15421 (1937).

Вернуться

241

Ascher, “The Coming Storm,” 150. Атташе, К. Кински, служил под началом посла Алоиса Лексы фон Эренталя (1854–1912).

Вернуться

242

Кабузан. Русские в мире.

Вернуться

243

Hughes, Peter the Great, 11.

Вернуться

244

Klyuchevsky, Peter the Great, 257, 262–5.

Вернуться

245

Цит. по: Bushkovitch, Peter the Great, 210, с небольшими исправлениями.

Вернуться

246

Peterson, Peter the Great’s Administrative and Judicial Reforms; Anisimov, Reforms of Peter the Great; Zitser, Transfigured Kingdom.

Вернуться

247

Предпринятая в 1730 г. попытка двух дворянских кланов ограничить власть царя – посредством выдвижения условий, на которых он восходил на престол – провалилась главным образом вследствие сопротивления со стороны других кланов: Waters, Autocracy and Aristocracy.

Вернуться

248

Hellie, “Structure of Russian Imperial History.” При Сталине обязанность несения службы, помимо государственных функционеров и офицеров вооруженных сил, была распространена также на директоров заводов, председателей колхозов, ученых, писателей, музыкантов и даже артистов балета.

Вернуться

249

Raeff, “Bureaucratic Phenomenon”; Raeff, “Russian Autocracy”; Cherniavsky, Tsar and People, 82–90; Taranovski, “The Politics of Counter-Reform,” ch. 5; Lieven, Aristocracy in Europe. Ле Донн утверждает, что в России все же сложилась правящая элита с соответствующим самосознанием: LeDonne, Absolutism and Ruling Class. См. также: Torke, “Das Russische Beamtentum.”

Вернуться

250

Цит. по: Yanov, Origins of Autocracy, vii.

Вернуться

251

Васильчиков. Воспоминания. С. 142–144, особенно с. 227–228; Lieven, “Russian Senior Officialdom,” 221.

Вернуться

252

Dickson, Finance and Government.

Вернуться

253

Robbins, “Choosing the Russian Governors,” 542; Robbins, Tsar’s Viceroys; Keep, “Light and Shade.”

Вернуться

254

Отчет по ревизии Туркестанского края. С. 38, 47; Khalid, Politics of Cultural Reform, 60. Представители славянских народов нередко ссылались в Туркестан в порядке наказания, и этот регион в итоге больше всего стал напоминать откровенную колонию. Царский режим стремился превратить Ташкент в витрину своей власти, но в конце XIX в. добраться из Лондона до Индии было, вероятно, проще, чем из Санкт-Петербурга до Туркестана.

Вернуться

255

Зайончковский. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX веке. С. 221–222; Троицкий. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII веке. С. 212–216; Rogger, Russia in the Age of Modernization, 49–50; Figes, A People’s Tragedy, 46. Формально говоря, врачи, университетские профессора, инженеры и многие другие лица свободных профессий считались государственными служащими, что влечет за собой неточность цифр и сопоставлений. Согласно другому подсчету, в 1900 г. в России на государственной службе состояло 524 тысяч человек: Freeze, “Reform and Counter-Reform,” 170–99 (p. 186). По некоторым сведениям, в 1912 г. в России один функционер приходился на 60 горожан и на 707 жителей села: Рубакин. Россия в цифрах. С. 64.

Вернуться

256

Hoetzsch, Russland, 270.

Вернуться

257

Hafner, Gesellschaft als lokale Veranstaltung. См. также: Starr, Decentralization and Self-Government.

Вернуться

258

Yevtuhov, Portrait of a Russian Province.

Вернуться

259

Половцов. Дневник. Т. 1. С. 477; Суворин. Дневник. С. 25, 327; Ламздорф. Дневник. С. 310. См. также: Rogger, Russia in the Age of Modernization, preface.

Вернуться

260

См. наблюдения Коковцова, цитируемые в: Lieven, “Russian Senior Officialdom,” 209 (ссылка на ЦГИАЛ. Ф. 1200. Оп. 16/2. Д. 1 и 2. С. 749); Lieven, Russia’s Rulers, 292. Дворянство боролось с системой экзаменов, учрежденной при Александре I; они были упразднены в 1834 г.

Вернуться

261

Татищев. Император Александр Второй. Т. 1. С. 140.

Вернуться

262

Baumgart, Crimean War; Stephan, “Crimean.”

Вернуться

263

Rieber, “Alexander II”; Rieber, Politics of Autocracy.

Вернуться

264

Милюков. Очерки по истории русской культуры. Т. 1. С. 145–149. О русском либерализме см.: Leontovitsch, Geschichte des Liberalismus; Fischer, Russian Liberalism; Karpovich, “Two Types of Russian Liberalism,” 129–43; Raeff, “Some Reflections”; Pipes, Peter Struve; Шелохаев. Русский либерализм.

Вернуться

265

Дневник П. А. Валуева. Т. 1. С. 181. В частности, царь опасался того, что парламент послужит орудием усиления польского дворянства.

Вернуться

266

Правилова. Законность и права личности; Wortman, “Russian Monarchy and the Rule of Law.” Государственный чиновник мог быть отдан под суд лишь с санкции его начальника: Коркунов. Русское государственное право. Т. 2. С. 552.

Вернуться

267

О долгосрочных последствиях неспособности принять конституцию и учредить законодательную власть в 1860-е и 1880-е гг. см. в: George F. Kennan, “The Breakdown of the Tsarist Autocracy,” в: Pipes, Revolutionary Russia, 1–15.

Вернуться

268

Макаров. Совет министров Российской Империи. С. 41.

Вернуться

269

Долбилов. Рождение императорских решений.

Вернуться

270

Chavchavadze, The Grand Dukes, 128.

Вернуться

271

Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 57–74. См. также: Laporte, Histoire de l’Okhrana; Monas, The Third Section, 40–1; Hingley, The Russian Secret Police; Zuckerman, The Tsarist Secret Police; Ruud and Stepanov, Fontanka 16; Перегудова. Политический сыск России; Щеголев. Охранники и авантюристы.

Вернуться

272

Vasilyev, Ochrana, 41, 55, 57. На 1913 г. насчитывалось семь «черных кабинетов»: Кантор. К истории черных кабинетов. С. 93. Начальник дешифровального отдела охранки впоследствии служил в советской тайной полиции: Hoare, Fourth Seal, 57. Сотрудник киевской охранки Карл Зиверт изобрел способ вскрывать письма, не удаляя печати, который позже нашел применение в КГБ: Kahn, Codebreakers. Персонал «черного кабинета» в Тифлисе, ненадолго закрытого в 1905 г., составлял семь человек.

Вернуться

273

Дурново, ставший министром внутренних дел в конце 1905 г., нашел копию своего собственного перехваченного письма, в котором требовал, чтобы его почта не подвергалась просмотру: Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 122. См. также: Gurko, Features and Figures, 109. Перлюстрация почты в России была формально запрещена и среди сотрудников «черных кабинетов» она была известна под зашифрованным названием. Но в 1908 г. они были разоблачены бывшим высокопоставленным служащим М. Е. Бакаем.

Вернуться

274

Daly, Autocracy Under Siege, 105. В самой многочисленной российской полицейской силе, жандармском корпусе, насчитывалось от 10 тыс. до 15 тыс. человек.

Вернуться

275

Monas, “The Political Police,” 164–90. Начальник московской охранки Зубатов внедрял современное делопроизводство, создавал архивы антропометрических данных и учреждал провинциальные филиалы. Он покончил с собой в 1917 г.: Жилинский. Организация и жизнь охранного отделения. С. 120.

Вернуться

276

Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 167, n. 77.

Вернуться

277

Васильев пишет о некоем Светове, который в составе группы террористов прибыл в Петербург с намерением убить Николая II. Один из знакомых Светова был осведомителем охранки. Но несмотря на то, что замыслы Светова стали известны высшим полицейским чинам, он не был арестован. Полиция рассудила, что не все участники заговора могут быть известны охранке. Вместо этого полиция через кого-то предупредила Светова о том, что он раскрыт, в надежде спровоцировать и бегство всех заговорщиков и выследить их. Непосредственная угроза жизни императору была устранена и хотя некоторые из сбежавших в будущем могли совершить новые попытки политических убийств, полиция теперь по крайней мере была уверена, что знает их всех: Vasilyev, Ochrana, 71–2.

Вернуться

278

Vasilyev, Ochrana, 71–2; Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 221; Ruud and Stepanov, Fontanka 16, 125–51. Как объясняет Васильев, поскольку завербованные осведомители вели двойную жизнь, в какой-то момент они могли стать опасными, вследствие чего «полицейских должностных лиц нередко убивали работающие на них агенты, до того момента считавшиеся абсолютно надежными» (Ochrana, 77–8).

Вернуться

279

Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 90–1. В 1905 г. была учреждена отдельная охрана, обеспечивавшая безопасность двора; намного более крупное Охранное отделение (охранку) никогда не называли охраной. Что касается Сталина, то он принимал не только начальников своих спецслужб, но и работавших на них убийц.

Вернуться

280

Pipes, The Degaev Affair. Первый официальный съезд единой Партии социалистов-революционеров состоялся лишь в декабре 1905 – январе 1906 г. в русской Финляндии: Слетов. К истории возникновения партии социалистов-революционеров. С. 76–78.

Вернуться

281

Levine, Stalin’s Great Secret; Smith, Young Stalin; Brackman, Secret File. Несмотря на напряженные усилия, кажется, ни Николаю Ежову, ни Лаврентию Берии не удалось найти убедительных документов, которые бы компрометировали Сталина как сотрудника охранки. В то же время другие – например, Роман Малиновский, – еще при жизни были разоблачены как люди, связанные с охранкой: Montefiore, Young Stalin, xxiii.

Вернуться

282

Троцкого обвиняли в том, что в 1905 г. он выдал полиции Петербургский совет, и в том, что он с 1902 г. был агентом охранки: Шульгин. Что нам в них не нравится. С. 281; Volkogonov, Trotsky, 40. Сталин не пользовался такими материалами – о которых ему доносили Ежов и Берия – для обличения Троцкого, возможно, для того, чтобы не привлекать внимания к аналогичным слухам в отношении себя самого. Под подозрение попадал и Яков Свердлов: Липатников. Был ли агентом охранки Свердлов? Впоследствии в связях с охранкой обвиняли и Каменева: Trotsky, Stalin, 221; Slusser, Stalin in October, 201–4.

Вернуться

283

Vasilyev, Ochrana, 96. См. также: Daly, Autocracy Under Siege, 117–23.

Вернуться

284

Как удачно резюмировал один исследователь, «Старый режим так и не сумел смириться с потребностями современной индустриальной экономики»: Gatrell, Government, Industry, and Rearmament, 326. Сопоставление царской экономики с другими экономиками см. в: Gregory, Russian National Income.

Вернуться

285

Gann, “Western and Japanese Colonialism,” на p. 502.

Вернуться

286

Kotkin, “Modern Times.”

Вернуться

287

Fridenson, “The Coming of the Assembly Line to Europe,” 159–75; Hounshell, From the American System to Mass Production.

Вернуться

288

Conant, Wall Street and the Country; Feis, Europe: the World’s Banker.

Вернуться

289

Davis, Late Victorian Holocausts.

Вернуться

290

Cotton, New India, 83.

Вернуться

291

Headrick, Tools of Empire.

Вернуться

292

А США десятикратно превосходили Россию объемом промышленного производства: Gregory, Before Command, 17–22.

Вернуться

293

Уильям Фуллер, задаваясь вопросом: «каким образом и почему русскому режиму с таким успехом удавалось обращать свои военные ресурсы в силу в XVIII и начале XIX в. и почему в дальнейшем его ждали такие неудачи в этом отношении», ищет ответа во внутрироссийских условиях. Но, по сути, ему следовало бы ссылаться на достижения других великих держав. Российские успехи и неудачи, в том числе и с военной точки зрения, всегда были относительными: Fuller, Strategy and Power, xiv.

Вернуться

294

Kingston-Mann, “Deconstructing the Romance of the Bourgeoisie.” В 1893 г. Даниельсон опубликовал под псевдонимом свой ответ, представлявший собой русскую интерпретацию Маркса: Николай-он. Очерки нашего пореформенного общественного хозяйства.

Вернуться

295

Россия. Энциклопедический словарь. С. 192–209. В декабре 1903 г. британский премьер-министр Артур Бальфур отмечал очевидный факт: «Сильная сторона России – ее обширное население и невозможность захватить ее территории. Ее слабая сторона – финансы»: Neilson, Britain and the Last Tsar, 242.

Вернуться

296

В 1888 г. ежегодные расходы империи на Грузию оценивались в 45 млн рублей при поступлениях всего в 18 млн рублей: Кондратенко. Краткий очерк экономического положения Кавказа по новейшим официальным и другим отчетам. С. 77.

Вернуться

297

Hickey, “Fee-Taking”; van de Ven, “Public Finance.”

Вернуться

298

Crisp, Studies in the Russian Economy, 26–8; Babkov, “National Finances,” 184; Дмитриев. Критические исследования о потреблении алкоголя в России. С. 157.

Вернуться

299

Fuller, Strategy and Power; Погребинский. Очерки истории финансов дореволюционной России. С. 176. В 1913 г. военные расходы составляли 30 % российских государственных расходов. В XVIII в., когда государство почти ничего не тратило на человеческий капитал (образование, здравоохранение и пр.), они составляли 60 %: Gatrell, Russia’s First World War, 8; Kahan, The Plow, 336.

Вернуться

300

Rieber, “Persistent Factors,” 315–59; Le Donne, Russian Empire and the World.

Вернуться

301

Daly, Autocracy Under Siege, 108–10; Спиридович. Записки жандарма. С. 81–82.

Вернуться

302

Спиридович А. И. При царском режиме, в: Гессен. Архив русской революции. Т. 15. С. 141. См. также: Pipes, Russian Revolution, 4.

Вернуться

303

Schneiderman, Sergei Zubatov and Revolutionary Marxism.

Вернуться

304

Gregory, “Grain Marketings and Peasant Consumption”; Goodwin and Grennes, “Tsarist Russia.”

Вернуться

305

Сукенников. Крестьянская революция на юге России.

Вернуться

306

Jones, Socialism, 129–58; Shanin, Roots of Otherness, II: 103–7.

Вернуться

307

Борзунов. История создания транссибирской железнодорожной магистрали.

Вернуться

308

Westwood, History of Russian Railways; Westwood, Historical Atlas.

Вернуться

309

Marks, Road to Power, 35–41.

Вернуться

310

Сибирь и великая железная дорога. С. 211; Путинцев. Статистический очерк Томской губернии. С. 83–84. В 1880-е гг. в Сибири все еще добывалось 80 % российского золота, хотя ее доля снижалась.

Вернуться

311

Marks, Road to Power, 184, 217; McCullough, Path Between the Seas, 173, 610. Составители первых советских планов брали Транссибирскую магистраль за образец: Гриневецкий. Послевоенные перспективы русской промышленности. С. 62.

Вернуться

312

Канн. Опыт железнодорожного строительства в Америке и проектирование Транссиба. С. 114–136.

Вернуться

313

Кауфман. Черты из жизни гр. С. Ю. Витте; McDonald, United Government, 11–30.

Вернуться

314

Yaney, “Some Aspects of the Imperial Russian Government.”

Вернуться

315

Министерство внутренних дел; Министерство финансов, 1802–1902.

Вернуться

316

Министерство государственных имуществ (1837–1894) было преобразовано в Министерство земледелия и государственных имуществ (1894–1905), а затем в Главное управление землеустройства и земледелия (1905–1915). Формально отдельное Министерство земледелия существовало лишь во время войны (1915–1917).

Вернуться

317

Yaney, “Some Aspects of the Imperial Russian Government,” 74.

Вернуться

318

Kuropatkin, Russian Army, I: 139–40.

Вернуться

319

von Korostowetz, Graf Witte, 20.

Вернуться

320

Докладная записка Витте Николаю II; von Laue, Sergei Witte, 1–4; von Laue, “Secret Memorandum.”

Вернуться

321

Von Laue, “High Cost.”

Вернуться

322

Wcislo, Tales of Imperial Russia, p. 104–11.

Вернуться

323

Gurko, Features and Figures, 56–61; Wcislo, Tales of Imperial Russia, 144–53; Урусов. Записки. С. 588. См. также: Harcave, Count Sergei Witte.

Вернуться

324

Романов. Рецензия. С. 55.

Вернуться

325

Lieven, Russia’s Rulers, 139 (ссылка на: Новое время. 9.09.1915. С. 3).

Вернуться

326

Iswolsky, Recollections of a Foreign Minister, 121; Gurko, Features and Figures, 259.

Вернуться

327

Романов. Россия в Маньчжурии. С. 11, прим. 2; Geyer, Russian Imperialism, 186–219.

Вернуться

328

Malozemoff, Russian Far Eastern Policy. См. также: Schimmelpenninck, Toward the Rising Sun.

Вернуться

329

Williamson, “Globalization,” 20.

Вернуться

330

O’Rourke and Williamson, Globalization and History.

Вернуться

331

LaFeber, The Clash, 67; Aydin, Politics of Anti-Westernism in Asia, 81.

Вернуться

332

Gann, “Western and Japanese Colonialism,” р. 503.

Вернуться

333

Sergeev, Russian Military Intelligence, 31–52; Fuller, Strategy and Power 328–9. В 1899 г. один российский чиновник сетовал: «Если бы русские дипломаты были более бдительными и предприимчивыми, к моменту [китайско-японской] войны 1894–1895 гг., они могли бы заключить с Японией секретное соглашение о совместном разделе Дальнего Востока». Цит. по: Lensen, “Japan and Tsarist Russia,” p. 339, n. 9.

Вернуться

334

Westwood, Russia Against Japan, 22; White, Diplomacy of the Russo-Japanese War, 142–3; Nish, Origins of the Russo-Japanese War, 241–2.

Вернуться

335

Ferris, “Turning Japanese,” II: p. 129.

Вернуться

336

Ухтомский. Путешествие на Восток Его Императорского Высочества государя наследника цесаревича; Shin, “The Otsu Incident.”

Вернуться

337

McDonald, United Government, 31–75; Esthus, “Nicholas II”; Gurko, Features and Figures, 264; March, Eastern Destiny, 173–84.

Вернуться

338

Koda, “The Russo-Japanese War.”

Вернуться

339

Вперед! 1.01.1905; Павлович. СССР и Восток. С. 21–35.

Вернуться

340

Николай отмечал в своем дневнике: «Теперь окончательно подтвердились ужасные известия о гибели почти всей эскадры в двухдневном бою». Дневник императора Николая II (1923). С. 201.

Вернуться

341

Lieven, Empire, 159.

Вернуться

342

Menning, Bayonets Before Bullets, 152–99; Nish, “Clash of Two Continental Empires,” I: 70.

Вернуться

343

Дневник императора Николая II (1991). С. 315.

Вернуться

344

Трусова. Начало первой русской революции. С. 28–30; Field, “Petition Prepared for Presentation to Nicholas II.”

Вернуться

345

Gapon, Story of My Life, 144, 180–8; Gurko, Features and Figures, 345; Galai, Liberation Movement in Russia, 239; Панкратова. Революция. Т. 4. С. 103, 811, прим. 112; Зашихин. О числе жертв Кровавого воскресенья; Ольденбург. История царствования императора Николая II. Т. 1. С. 265–266.

Вернуться

346

Цит. по: Askew, “An American View,” 43.

Вернуться

347

Савич. Новый государственный строй России. С. 11–14; Daly, Autocracy Under Siege, 168–9; Verner, Crisis of Russian Autocracy, 182–217.

Вернуться

348

Мартынов. Моя служба. С. 59.

Вернуться

349

Жордания. Моя жизнь. С. 44. За первые десять месяцев 1905 г. войска вызывались для восстановления порядка не менее 2699 раз (по сравнению с 29 такими случаями в 1900 г.).

Вернуться

350

Robbins, The Tsar’s Viceroys, 230–2 (ссылка на: И. Ф. Кошко. Воспоминания губернатора: Новгород, Самара, Пенза. [Пг., 1916]. С. 83–88). В июле 1904 г. кавказский генерал-губернатор Голицын был ранен террористами и ушел в отставку. Его сменил энергичный граф Илларион Воронцов, разводивший лошадей и вкладывавший деньги в добычу нефти. Впоследствии Воронцов, близкий к царю, был назначен наместником (эта должность была восстановлена). В 1905 г. Воронцов просил об отставке, но был вынужден остаться на своей должности (до 1915 г.).

Вернуться

351

Westwood, Russia Against Japan, 135, 153.

Вернуться

352

Тани Тосио в своей истории секретной войны возлагает вину на японскую разведку, в то время как Роберт Вэллиант воздает должное принятым в России мерам безопасности: Valliant, “Japan and the Trans-Siberian Railroad,” 299.

Вернуться

353

Fuller, Strategy and Power, 403–4; Steinberg, All the Tsar’s Men, 121.

Вернуться

354

Geyer, Russian Imperialism, 234–6.

Вернуться

355

White, Diplomacy of the Russo-Japanese War, 227ff.

Вернуться

356

Aydin, Politics of Anti-Westernism, 71–92 (p. 73: слова Альфреда Зиммерна из Оксфордского университета). См. также: Barraclough, Introduction to Contemporary History.

Вернуться

357

Motojiro, Rakka ryusui. Охранка перехватила его переписку и издала 10-копеечную брошюру «Изнанка революции: вооруженное восстание в России на японские средства» (СПб.: А. С. Суворин, 1906), освещавшую деятельность полковника. Акаси был отозван из Германии и поставлен во главе военной полиции в покоренной японцами Корее, где получил печальную известность в качестве организатора репрессий.

Вернуться

358

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1289. Л. 23.

Вернуться

359

Von Laue, Sergei Witte, 40.

Вернуться

360

Цит. по: Махарадзе, Хачапуридзе. Очерки. С. 135. См. также: Чахвашвили. Рабочее движение. С. 63.

Вернуться

361

В число организаторов «красных сотен» на Кавказе, помимо Джугашвили, входили Миха Цхакая, Филипп Махарадзе, Михо Бочоридзе, Буду Мдивани и меньшевик Сильва Джибладзе: Талаквадзе. К истории Коммунистической партии Грузии. Т. 1. С. 143; Паркадзе. Боевые большевистские дружины в Чиатуре в 1905 году. С. 46–50. См. также: Montefiore, Young Stalin, 112; van Ree, “The Stalinist Self,” 275–6.

Вернуться

362

Предисловие к первому тому, в: Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 10; Т. 17. С. 622–637 (рассказ самого Сталина, конспективно записанный В. Д. Мочаловым на собрании в Кремле 28 декабря 1945 г.); Service, Stalin, 54–5 (где цитируются неопубликованные мемуары Сергея Кавтарадзе, написанные на грузинском); Tucker, Stalin as Revolutionary, 140–1.

Вернуться

363

Как понимает социал-демократия национальный вопрос? в: Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 32–55 (из «Пролетариатис Брдзола», сентябрь-октябрь 1904). См. также: Tucker, Stalin as Revolutionary, 140–1.

Вернуться

364

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 183. Л. 111. Цит. по: van Ree, Political Thought of Joseph Stalin, 69.

Вернуться

365

Впоследствии Рамишвили был убит в Париже советским агентом. См.: Chavichvili, Patrie, prisons, exil. Шавишвили (1886–1975) был социал-демократом, эмигрировавшим и работавшим в качестве журналиста на издания, связанные с Лигой Наций.

Вернуться

366

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 231–236 (ссылка на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 320. Л. 2–2 об.); Trotsky, Stalin, 59; Tucker, Stalin as Revolutionary, 104. Джугашвили входил в число двенадцати делегатов на первой конференции закавказских большевиков, состоявшейся в Тифлисе в конце ноября 1904 г. Делегаты создали отдельное «Кавказское бюро» (неясно, входил ли в него Джугашвили с самого начала) и обсуждали намеченную на апрель 1905 г. большевистскую конференцию в Лондоне, которую Троцкий называл «учредительным съездом большевизма». Четырьмя (большевистскими) делегатами в Лондоне от Кавказа были Каменев, Цхакая, Джапаридзе и Невский. Джугашвили остался в Чиатуре: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 226–227 (М. Чодришвили); Переписка В. И. Ленина. Т. 3. С. 215–222; Таратута. Канун революции 1905 г. на Кавказе; Москалев. Большевистские организации Закавказья Первой русской революции и в годы столыпинской реакции. С. 72; Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 223.

Вернуться

367

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 649. Л. 361 (С. Ханоян. Заря востока. 24.01.1925); Оп. 1. Д. 938. Л. 5–8; Jones, Socialism, 122; Талаквадзе. К истории коммунистической партии Грузии. С. 119–120; Бибинейшвили. Камо. С. 70; Chavichvili, Patrie, prison, exil, 68–9, 71–9, 88–9, 92, 113, 116–7; Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 231–236; van Ree, 271; Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 99–103.

Вернуться

368

Getzler, Martov, 219, ссылка на: Мартов. Вперед или назад? (Женева, 1904). С. 2.

Вернуться

369

Ленин. ПСС. Т. 6. С. 126–127.

Вернуться

370

Под позаимствованным у Бланки лозунгом «Кто владеет железом, тот владеет и хлебом» выходила ранняя социалистическая газета Муссолини Il Popolo d’Italia.

Вернуться

371

Lih, Lenin Rediscovered. Помимо многочисленных прорывных открытий Ли, он также показал, что в конечном счете Ленин недалеко ушел от Каутского, который писал в 1899 г.: «Социал-демократия – партия воинствующего пролетариата; она ставит своей целью просвещать его, учить, организовывать, расширять его политическое и экономическое влияние всеми возможными средствами, завоевывать все позиции, которые только можно завоевать, и таким образом наделить его силой и зрелостью, которые в итоге позволят ему захватить политическую власть и покончить с буржуазным строем» (p. 87–8).

Вернуться

372

Ulam, The Bolsheviks, 193–4.

Вернуться

373

Сапир. Федор Ильич Дан. С. 50–55. Помимо того что Федор Дан вместе с Мартовым помог Ленину в борьбе с Бундом, именно он тайно ввез в Россию первые экземпляры книги Ленина «Что делать?» (1902), спрятав их под фальшивым дном чемодана. Дан, впоследствии эмигрировавший, вплоть до 1940-х гг. считал большевизм и меньшевизм не враждебными, а дополняющими друг друга силами. См.: Liebich, “Menshevik Origins.” Бунду досталось и от полиции: с июня 1903 по июль 1904 г. было арестовано почти 4500 его членов. Minczeles, Histoire generale du Bund, 119.

Вернуться

374

Iremashvili, Stalin und die Tragodie, 21–3; Арсенидзе. Из воспоминаний о Сталине. С. 235; Tucker, Stalin as Revolutionary, 99, 133–7. «Если бы не Ленин, – рассуждал в старости сам Сталин, – то я пел бы в церкви и довольно неплохо, не зря же я семинарист». Разумеется, это было неправдой: Джугашвили бросил хор и семинарию задолго до того, как хотя бы услышал имя Ленина. Мгеладзе. Сталин. С. 82.

Вернуться

375

Himmer, “First Impressions Matter.” 26–30 ноября 1905 г. на конференции Кавказского союза Российской социал-демократической рабочей партии в Тифлисе собравшиеся говорили о необходимости объединения большевиков и меньшевиков и выбрали троих делегатов на грядущий V съезд партии: Джугашвили, Петра Монтина и Георгия Телия: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 655. Л. 185 (Г. Паркадзе). Съезд должен был пройти в Санкт-Петербурге, но массовые аресты членов Петербургского совета, произведенные 3 декабря министром внутренних дел Дурново, заставили перенести его в другое место: Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 242–245.

Вернуться

376

В августе 1906 г. Ленин и Крупская перебрались в безопасную царскую Финляндию, откуда в декабре 1907 г. снова отправились в европейскую эмиграцию.

Вернуться

377

Сталин. О Ленине, в: Сталин. Сочинения. Т. 6. С. 52–64, на с. 54. См. также: Souvarine, Stalin, 82; Trotsky, Stalin, 69; Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 160, 212–3.

Вернуться

378

Medvedev, Let History Judge, 97. Точные обстоятельства создания Совета в 1905 г. остаются предметом дискуссий: Voline, Unknown Revolution; Trotsky, 1905 [1922]; Trotsky, 1905 [1971]. См. также: Самойлов. Первый совет рабочих депутатов.

Вернуться

379

Цит. по: Verner, Crisis of Russian Autocracy, 234; Переписка Николая II и Марии Федоровны. С. 167.

Вернуться

380

Максаков. Из архива С. Ю. Витте, Доклады С. Ю. Витте Николаю II. С. 107–143, 144–158; Gurko, Features and Figures, 396; Verner, Crisis of Russian Autocracy, 228–33; Витте. Самодержавие и земство. С. 211. В 1908 г. Витте якобы ответил на вопрос о политических изменениях, необходимых самодержавию: «В голове у меня конституция… а на сердце…» – и при этих словах он сплюнул. Pares, My Russian Memoirs, 184.

Вернуться

381

Всеподданнейшая записка Д. Ф. Трепова.

Вернуться

382

Mehlinger and Thompson, Count Witte, 29–46.

Вернуться

383

Витте. Воспоминания [1923–1924]. Т. 3. С. 17, 41–42; Pilenko, At the Court of the Last Tsar, 97; Записка А. Ф. Редигера о 1905 г., в: Красный архив. 1931. № 14. С. 8. Великий князь, первоначально выступавший за репрессии, впоследствии изменил свою точку зрения: Витте. Воспоминания [1960]. Т. 3. С. 22.

Вернуться

384

Свод законов Российской империи. Т. 1. С. 2; Савич. Новый государственный строй России. С. 24–25; Ascher, Revolution of 1905, II: 63–71.

Вернуться

385

Бородин. Государственный совет России; Юртаева. Государственный совет в России; Korros, A Reluctant Parliament; Gurko, Features and Figures, 22–3. В начале правления Николая II численность Государственного совета (составлявшая 35 человек) была увеличена примерно до 100 назначаемых членов, но сколько-нибудь активное участие в его работе принимало не более 40 человек, а царь не был обязан выслушивать их точку зрения. В целом за годы правления Николая II в Государственный совет было назначено около 215 человек, причем более двух третей из их числа жили за счет жалованья, не имея унаследованного состояния, то есть не были вполне независимыми.

Вернуться

386

McDonald, United Government, 83–6 (ссылка на: РГИА. Ф. 1544. Оп. 1. Д. 5. Л. 3–9 [Крыжановский], 270 [Витте]). См. также: Doctorow, “Introduction of Parliamentary Institutions.”

Вернуться

387

Brunck, Bismarck, 36.

Вернуться

388

О министерствах см.: Yaney, Systematization, 286–318. Всякий раз, как члены кабинета выступали на сессиях Государственной думы (или Государственного совета, игравшего роль верхней палаты), они начинали со слов «с соизволения императора», указывая на то, что даже информируя законодателей, император оказывал им милость.

Вернуться

389

Составителем манифеста был Алексей Оболенский, член Государственного совета: Юридический вестник. № 11/3. 1915. С. 39 (А. С. Алексеев).

Вернуться

390

Verner, Crisis of Russian Autocracy, 434; McDonald, United Government, 10.

Вернуться

391

Маслов. Аграрный вопрос в России. Т. 2. С. 159–160; Perrie, “Russian Peasant Movement.”

Вернуться

392

McDonald, “United Government,” 190–211. Витте, не имея формальных полномочий премьер-министра, благодаря своему мощному авторитету ухитрялся навязывать свою волю даже аморфному Комитету министров (распущенному в апреле 1906 г.).

Вернуться

393

Gerassimoff, Der Kampf, 67; Герасимов. На лезвии с террористами. Т. 2. С. 139–342 (на с. 183–184); Витте. Воспоминания [2000]. Т. 2. С. 288. Т. 3. С. 74–75, 619. По воспоминаниям Витте, этот дипломат представлял Испанию.

Вернуться

394

Судя по всему, Витте хотел назначить Дурново заместителем министра внутренних дел, но тот отказался: Урусов. Записки. С. 589–592; Gurko, Features and Figures, 180, 406, 411–2; Витте. Воспоминания [2000]. Т. 3. С. 71–72; Daly, Autocracy Under Siege, 173–4.

Вернуться

395

Мартынов. Моя служба. С. 59. Мартынов руководил московской охранкой с 1912 по 1917 г.

Вернуться

396

Santoni, “P. N. Durnovo,” 118–20; Ascher, Revolution of 1905, II: 22. Образцом для российских Основных законов 1906 г. послужили прусская и японская конституция, не предусматривавшие подлинного парламентского правления: Miliukov et al., Histoire de Russie, III: 1123–4; Doctorow, “Fundamental State Law.”

Вернуться

397

Герасимов. На лезвии. С. 52; Д. Н. Любимов. События и люди (1902–1906 гг.): РГАЛИ. Ф. 1447. Оп. 1. Д. 39. Л. 464; Белецкий. Григорий Распутин. № 22. С. 242; Gurko, Features and Figures, 410.

Вернуться

398

Николай II – императрице Марии Федоровне, 12 января 1906. С. 187.

Вернуться

399

Keep, Rise of Social Democracy, 251–2; Engelstein, Moscow 1905.

Вернуться

400

Панкратова. Революция. Т. 5. Ч. 2. С. 76–77 [цит. в обратном переводе с англ.].

Вернуться

401

Shanin, Roots of Otherness, II: 278–9.

Вернуться

402

Шестаков. Крестьянская революция. С. 50.

Вернуться

403

Ascher, Revolution of 1905, II: 157–8. Крестьяне, призванные в армию, фактически вновь становились крепостными: они не только подвергались тирании офицеров, но и были вынуждены работать в полях и сами делать себе одежду и снаряжение.

Вернуться

404

Fuller, Strategy and Power, 138–9.

Вернуться

405

Bushnell, Mutiny amid Repression. См. также: Fuller, Civil-Military Conflict, 144–55. В мае-июле 1906 г. восстания возобновились (всего их насчитывалось более двухсот), и старый строй снова казался обреченным.

Вернуться

406

Gurko, Features and Figures, 7. См. также: Daly, Autocracy Under Siege, 176; Lieven, Russia’s Rulers, 216.

Вернуться

407

Степун. Бывшее и несбывшееся. С. 304.

Вернуться

408

Loukianov, “Conservatives and ‘Renewed Russia,’” 776 (А. И. Савенко – Н. К. Савенко, 28.04.1914: ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 987. Л. 608).

Вернуться

409

Верещак. Сталин в тюрьме; Tucker, Stalin as Revolutionary, 117. Доверия к этим воспоминаниям добавляет тот факт, что они датируются январем 1928 г., а не 1930-ми гг., и то, что они появились в эмигрантской публикации, а не в официальном советском издании.

Вернуться

410

Borges, “The New Czar.”

Вернуться

411

Gilliard, Thirteen Years.

Вернуться

412

Таганцев. Пережитое. С. 35–36; см. также: Kokovtsov, Out of My Past, 129–31.

Вернуться

413

М. А. Таубе. Воспоминания. С. 171. Рукопись, Бахметьевский архив, Колумбийский университет. Об институциональной структуре российского государства см.: Szeftel, Russian Constitution; McKean, Russian Constitutional Monarchy.

Вернуться

414

Маклаков. Первая Государственная дума. С. 59–117; Emmons, Formation of Political Parties, 21–88.

Вернуться

415

Mehlinger and Thompson, Count Witte, 313–29.

Вернуться

416

Вдобавок гигант Витте внешне был вылитым Александром III, чей портрет – носивший поразительное сходство с Витте – висел в кабинете Николая II как постоянный интимный упрек новому царю, не оправдавшему надежд его отца. Николай II впоследствии писал, что ощутил в душе «подлинно пасхальное умиротворение» при известии (в числе прочего) о смерти Витте. Хотя сам Витте говорил: «Я родился монархистом и надеюсь умереть таковым», он выражал сожаление о «всех… плачевных недостатках» Николая II: Ананьич, Ганелин. Опыт критики мемуаров С. Ю. Витте. С. 298–374 (на с. 299); Витте. Воспоминания [1960]. Т. 3. С. 336.

Вернуться

417

Бородин. Государственный совет России. С. 49; Aldanov, “Durnovó,” 39.

Вернуться

418

Интриги, связанные с назначением Столыпина на должность премьер-министра, до сих пор вызывают много вопросов, в: Русские ведомости. 1.07.1906. С. 2 (Милюков); Kokovtsov, Out of My Past, 146–56; Шипов. Воспоминания и думы о пережитом. С. 445–448, 457; Милюков. Вторая Дума. С. 226; Милюков. Воспоминания [2001]. Т. 1. С. 380; Ascher, P. A. Stolypin, 110–14.

Вернуться

419

Несмотря на ряд операций, вылечить это увечье не удалось: Ascher, P. A. Stolypin, 15.

Вернуться

420

Ascher, P. A. Stolypin, 44–6, 88–90, 94–6; Fallows, “Governor Stolypin,” 160–90; Waldron, Between Two Revolutions, 189, n30 (РГИА. Ф. 1276. Оп. 3. Д. 959. Л. 75).

Вернуться

421

Сидоровнин. Столыпин, жизнь и смерть. С. 197; Daly, Watchful State, 34.

Вернуться

422

Крыжановский. Воспоминания. С. 209–221.

Вернуться

423

Robinson, Rural Russia, 130; Hindus, Russian Peasant, 91–2.

Вернуться

424

Mehlinger and Thompson, Count Witte, 288–41.

Вернуться

425

Щеголев. Падение. Т. 5. С. 406, 411, 415 (Крыжановский); Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 115–23; Ruud and Stepanov, Fontanka 16, 111–6.

Вернуться

426

Waldron, Between Two Revolutions, 106–14.

Вернуться

427

Царь был обязан ежегодно созывать Думу всего на два месяца. Кроме того, имеются заслуживающие доверия указания на то, что премьер-министр Горемыкин, сменивший Витте, и Николай II втайне договорились о том, чтобы позволить Думе работать лишь до тех пор, пока она не дискредитирует себя в глазах общественности. Затем Дума была распущена – а Горемыкин отправлен в отставку: Verner, Crisis of Russian Autocracy, 332–4. Еще после того, как Дума была только что учреждена, Николай II в разговоре с германским послом заявлял по поводу самодержавия: «в недоразвитых странах невозможна иная система: толпа хочет, чтобы ею правила твердая и суровая рука… Здесь я хозяин». Rogger, Russia in the Age of Modernization, 19 (ссылка на: Seraphim, Russische Portrats, I: 250).

Вернуться

428

Ascher, P. A. Stolypin, 205–7. Согласно новому закону о выборах две трети коллегии выборщиков составляли представители дворянства и богатых купцов, а оставшуюся треть выбирали крестьяне, а также городские сословия и рабочие. В Думе не были представлены целые регионы империи, такие как Туркестан: Harper, New Electoral Law; Doctorow, “The Russian Gentry.” Судя по всему, Николай II рассматривал новый избирательный закон от 3 июня 1907 г. как первый шаг к восстановлению неограниченного самодержавия: Wortman, Scenarios of Power, II: 527.

Вернуться

429

Stockdale, “Politics, Morality and Violence.”

Вернуться

430

“Memorandum by Professor Pares respecting his Conversations with M. Stolypin,” in Lieven, British Documents on Foreign Affairs, VI: 180–4 (p. 183). См. также: Waldron, Between Two Revolutions, 58–62.

Вернуться

431

Цит. по: Klemm, Was sagt Bismarck dazu?, II: 126.

Вернуться

432

Steimetz, Regulating the Social; Beck, Origins of the Authoritarian Welfare State; Hennock, Origin of the Welfare State.

Вернуться

433

Kotsonis, Making Peasants Backward.

Вернуться

434

См. любопытную своеобразную интерпретацию в: Yaney, Systematization.

Вернуться

435

Витте. Воспоминания [2000]. Т. 1. С. 724 (письмо царю). См. также: Macey, Government and Peasant.

Вернуться

436

Gagliardo, From Pariah to Patriot, 238–42.

Вернуться

437

Карпов. Крестьянское движение. С. 94–97; Frierson, Aleksandr Nikolaevich Engelgardt’s Letters; Leroy-Beaulieu, Empire of the Tsars, II: 45–6; Кофод. Русское землеустройство. С. 23.

Вернуться

438

Pallot, Land Reform in Russia, 31.

Вернуться

439

Соответственно, говорить об общем «передовом» стиле управления было бы в высшей степени ошибочно: Scott, Seeing Like a State.

Вернуться

440

Ascher, P. A. Stolypin, 11 (слова С. Е. Крыжановского).

Вернуться

441

Yaney, “The Concept of the Stolypin Land Reform.”

Вернуться

442

Об экономической гибкости общины, отмечавшейся многими современниками, см.: Grant, “The Peasant Commune,” p. 334–6; Nafziger, “Communal Institutions”; Gregory, Before Command, 48–50. Около 80 % общин были «передельными»; в остальных, по большей части в польско-литовском приграничье, владение землей носило наследственный характер при наличии более удобных прав использования и существовании некоторых передаваемых прав. Ни в Прибалтике, ни в Сибири общин не было.

Вернуться

443

Atkinson, End of the Russian Land Commune, 71–100; Pallot, Land Reform in Russia; Дубровский. Столыпинская земельная реформа. Однако см. также: Blobaum, “To Market! To Market!”.

Вернуться

444

Давыдов. Всероссийский рынок в конце XIX – начале XX вв. и железнодорожная статистика. См. также: Тарасюк. Поземельная собственность пореформенной России. Помимо этого, крестьянам не хватало лошадей: согласно оценке 1912 г. у 36,5 % крестьянских домохозяйств не имелось лошадей, у 40,4 % были одна или две лошади и лишь у 1,9 % имелось не менее четырех лошадей: Jasny, Socialized Agriculture, 147–9.

Вернуться

445

Chernina et al., “Property Rights.” Иногда общины, наоборот, неожиданно устраняли чересполосицу, выделяя своим членам землю крупными едиными участками: Yaney, Urge to Mobilize.

Вернуться

446

Dower and Markevich, “Do property rights in Russia matter?”.

Вернуться

447

Аграрная реформа, объявленная в ноябре 1906 г., наряду с другими мерами была формально одобрена Думой и Государственным советом, а затем и царем в июне 1910 г.: Полное собрание законов Российской империи. Т. 30. Ч. 1. № 33743. С. 746–753. Законопроект о страховании рабочих был одобрен царем уже после смерти Столыпина.

Вернуться

448

Вследствие того, что согласно избирательному закону 1907 года дворяне, принадлежавшие к числу лиц свободных профессий (кадеты), лишились части голосов в пользу земельного дворянства из провинциальных земств, последнее получило возможность противодействовать попыткам Столыпина расширить рамки местного самоуправления и допустить в него другие сословия: Wcislo, Reforming Rural Russia. См. также: Weissman, Reform in Tsarist Russia.

Вернуться

449

Дякин. Столыпин и дворянство; Waldron, Between Two Revolutions, 115–77, 182–3; Бородин. Государственный совет России.

Вернуться

450

Elwood, Russian Social Democracy.

Вернуться

451

Lane, Roots of Russian Communism, 11–155, 21–8; Zimmerman, Politics of Nationality. В ноябре 1901 г. Тифлисский комитет официально стал грузинским отделением Российской социал-демократической рабочей партии, фактически объединившись с русской партией, но так никогда и не утратив своей обособленности. В Думе социал-демократов представляли преимущественно выходцы с Кавказа – ораторы Церетели, Зурабов, Махарадзе и Рамишвили: Jones, Socialism, 223; Kazemzadeh, Struggle for Transcaucasia, 187.

Вернуться

452

Emmons, Formation of Political Parties, 146–7.

Вернуться

453

Perrie, Agrarian Policy, 186. Эсеры утверждали, что «под постоянным влиянием» их партии находилось 350 тыс. человек: Radkey, Agrarian Foes, 61–3.

Вернуться

454

Rawson, Russian Rightists, 59, 62; Спирин. Крушение помещичьих и буржуазных партий. С. 167; Степанов. Черная сотня. С. 107–108.

Вернуться

455

Rogger, “Formation of the Russian Right: 1900–1906,” 66–94.

Вернуться

456

Lowe, “Political Symbols.” См. также: “Reactionary Politics in Russia”; Brock, “Theory and Practice.”

Вернуться

457

Brunn and Mamatey, World in the Twentieth Century, 891. Единственным аналогом того времени являлась наблюдавшаяся в конце XIX – начале XX в. мобилизация рабочих и низов среднего класса на уличные выступления и голосование за нужных кандидатов, проводившаяся под правыми знаменами в габсбургской Вене, столице еще одной многоязычной империи, также представлявшей собой династическую монархию и имевшей многочисленное еврейское население: Schorske, Fin-de-Siecle Vienna, 116–80. [Avant la lettre (фр.) – до появления названия. Имеется в виду, что термина «фашизм» в то время еще не существовало. – Прим. науч. ред.]

Вернуться

458

Любош. Русский фашист.

Вернуться

459

После публикации в петербургской газете дополненный вариант «Протоколов» был в 1905 г. издан в виде книги Сергеем Нилусом, сетовавшим, что никто не обратил на них серьезного внимания. Нилус остался в России после большевистской революции и в конце концов приобрел известность как издатель «Протоколов». Его неоднократно арестовывали, но всякий раз отпускали на свободу. Он умер в 1929 г.: Cohn, Warrant for Genocide, 90–8.

Вернуться

460

De Michelis, Non-Existent Manuscript. Эта информация опровергает прежние гипотезы о том, что пресловутые «Протоколы» были составлены при содействии охранки на основе французских антисемитских трактатов, толчком к сочинению которых послужили дело Дрейфуса (1890-е гг.) и первый международный Сионистский съезд, состоявшийся в 1897 г. в Базеле: Rollin, L’apocalypse de notre temps.

Вернуться

461

Rawson, Russian Rightists, 75–106, 172–224.

Вернуться

462

Правые подали пример в Киеве, польско- и еврейско-язычном городе, окруженном православной, украиноязычной глубинкой: там с помощью уличной агитации и избирательных урн они в 1906 г. взяли в свои руки городскую думу. Украиноязычные крестьяне с юго-запада страны посылали в качестве своих представителей в Государственную думу преимущественно русских (православных) националистов: Hillis, “Between Empire and Nation”; Meir, Kiev. О попытках самоорганизации консервативных сил в 1912–1913 гг. см.: Дьякин. Буржуазия. С. 54–55, 169–170.

Вернуться

463

Крыжановский. Воспоминания. С. 153–154.

Вернуться

464

Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 278–80.

Вернуться

465

Красный архив. 1929. № 32. С. 180.

Вернуться

466

Ascher, P. A. Stolypin, 121–7, 173–4; Ascher, “Prime Minister P. A. Stolypin”; Geifman, Thou Shalt Kill, 99–100.

Вернуться

467

Rogger, Jewish Policies, 232; Lowe, Antisemitismus und reaktionare Utopie.

Вернуться

468

Rogger, “Russia,” 443–500.

Вернуться

469

Кузьмин. Под гнетом свобод. Т. 1. С. 170.

Вернуться

470

Loukianov, “Conservatives and ‘Renewed Russia’”; Newstad, “Components of Pessimism.”

Вернуться

471

Kokovtsov, Out of My Past, 164–5; Gurko, Features and Figures, 497–8; Ascher, P. A. Stolypin, 138–42; Lauchlan, “The Accidental Terrorist.”

Вернуться

472

Последний начальник царской охранки отрицал причастность к погромам, в то же время порицая алчных евреев, «которые просто не привыкли зарабатывать на жизнь иными средствами, помимо деловых предприятий и торговли»: Vasilyev, Ochrana, 101.

Вернуться

473

Rawson, Russian Rightists.

Вернуться

474

На съезде присутствовало 112 делегатов с правом голоса – 62 стоявших на меньшевистских позициях, 42 стоявших на большевистских позициях и представители Бунда и польско-литовских, латышских, украинских и финских социал-демократов. Грузины составляли четверть всех делегатов от меньшевиков, но они проявляли осторожность в отношении русских меньшевиков, подозревая их в неустойчивости. Jones, Socialism, 213.

Вернуться

475

По словам ведущего специалиста, именно в Грузии «социал-демократическое движение в Российской империи, существовавшее до 1917 г., достигло наибольших успехов»: Jones, Socialism, xi. Впоследствии Жордания утверждал, что на Кавказе социал-демократия была мультикультурным движением в большей степени, чем в других частях империи, но это неправда: Жордания. Моя жизнь. С. 38–39.

Вернуться

476

Эту позицию отстаивал и делегат от большевиков С. А. Суворин: Четвертый (объединительный) съезд РСДРП. С. 339; Жордания. Моя жизнь. С. 34; Arsenidze, Nicolaevsky Collection, box 667, folders 4–5 (интервью с Арсенидзе, июль 1961 г.); Jones, Socialism, 63–4, 69, 95–6, 124. Арсенидзе был арестован в том же апреле 1906 г. – месяце, когда проходил IV съезд.

Вернуться

477

Впоследствии, когда Джугашвили превратился в Сталина и в диктатора, его сосед по номеру в стокгольмском отеле, русский большевик Клим Ворошилов вспоминал не суть каких-либо политических предложений этого грузина, а его способность наедине декламировать Пушкина, а также Шекспира, Гете и Уитмена в русском переводе. Кроме того, будущий Сталин запомнился Ворошилову в Стокгольме так: «коренастый, невысокого роста человек, примерно моих лет, со смуглым лицом, на котором едва заметно выступали рябинки – следы, должно быть, перенесенной в детстве оспы». Также Ворошилов не мог не вспоминать, что у стокгольмского Сталина были «удивительно лучистые глаза», а сам он был «сгустком энергии, веселым и жизнерадостным»: Ворошилов. Рассказы о жизни. С. 247. Ворошилов впервые написал неопубликованные мемуары об этих давних событиях в 1920-х гг.: РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 130; Оп. 1. Д. 240. См. также: Trotskii, Stalin, I: 112. Кроме того, Сталина выделяло то, что он, в отличие от Жордании или Орджоникидзе, не был родом из дворянской касты сельской западной Грузии: Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 568–572.

Вернуться

478

Smith, Young Stalin, 197; Geifman, Thou Shalt Kill, 222–5.

Вернуться

479

Weissman, “Regular Police.” Кроме того, в российской деревне в 1889 г. был учрежден институт так называемых земских начальников; к ним тоже относились с открытым презрением: Беер. Комментарии.

Вернуться

480

В целом политические террористы за последние десятилетия существования царского режима убили и ранили не менее 17 тыс. человек: Geifman, Thou Shalt Kill, 21, 264, n. 57, 58, 59; Hoover Institution Archives, Boris I. Nicolaevsky Collection, box 205, folder “Lopukhin,” protocol 37: 59–66.

Вернуться

481

Спиридович. История большевизма в России. С. 120.

Вернуться

482

Geifman, Thou Shalt Kill, 249.

Вернуться

483

Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 245 (ссылка на: ГАРФ. Ф. 102. Оп. 295. Д. 127; Hoover Institution Archives, Nicolaevsky Collection, box 205, folder “Lopukhin,” protocol 37: 59–66). С 1825 по 1905 г. за политические преступления было казнено менее 200 человек. Крестьянам-переселенцам, отправлявшимся на восток, правительство предоставляло специальные крытые вагоны для перевозки скота и сельскохозяйственного инвентаря. Такие же «столыпинские вагоны», снабженные железными решетками, в советское время использовались для перевозки заключенных.

Вернуться

484

В. И. Ленин. Столыпин и революция, в: Социал-демократ. 18.10.1911. Опубликовано в: Ленин. Сочинения. 2-е и 3-е изд. Т. 17. С. 217–225.

Вернуться

485

Зарубежное отделение охранки в Париже было создано в 1884 г.; берлинское агентство существовало с 1900 по 1905 г.: Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 103; Агафонов. Заграничная охранка; Patenaude, Wealth of Ideas. В 1901 г. в России насчитывалось всего 3900 внутренних ссыльных. В то время как в 1889 г. в самой России список лиц, в отношении которых полиция вела расследование, насчитывал всего 221 человека, к 1910 г. в нем уже числилось 13 тыс. человек: Lauchlan, Russian Hide-and-Seek, 153 (ссылка на: Hoover Institution Archives, Okhrana Collection, box 157, folders 2–6).

Вернуться

486

Современный момент и объединительный съезд рабочей партии, в: Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 250–276, 410, прим. 74 (на с. 250–251).

Вернуться

487

ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Гл. 1. Д. 43. Л. 154 (Александра Сванидзе-Монаселидзе).

Вернуться

488

В сентябре 1905 г. Джугашвили скрывался в Тифлисе у Сванидзе, но не исключено, что им приходилось прятать его и раньше: Kun, Unknown Portrait, 341 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651: Елисабедашвили). Сванидзе-отец зарабатывал на жизнь как железнодорожный рабочий, но у него имелась земля, а мать Като (Сепора) была родом из грузинских дворян; они послали Алешу учиться в Германию, что указывает на наличие у них определенных средств.

Вернуться

489

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 235 (ссылка на: Гори. Д. 287/1. Л. 8–9: М. М. Монаселидзе); Dawrichewy, Ah: ce qu’on, 228; Tucker, Stalin as Revolutionary, 107; Аллилуев. Хроника одной семьи. С. 108.

Вернуться

490

По словам Пелагеи Онуфриевой, с которой Сталин, когда она еще была подростком, сошелся в вологодской ссылке, «он рассказывал мне о том, как сильно он любил ее и как тяжело ему было ее терять. “Я был настолько убит горем, – говорил он мне, – что товарищи отобрали у меня пистолет”»: Kun, Unknown Portrait, 117 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 547). Кроме того, Сталин якобы говорил своей дочери от второго брака Светлане, что Като «была очень милая и красивая: она растопила мое сердце»: Montefiore, Young Stalin, 159 (ссылка на магнитофонные записи интервью со Светланой, находящиеся во владении Розамунд Ричардсон).

Вернуться

491

Островский. Кто стоял за спиной Сталина? С. 253 (ссылка на: Гори. Д. 287/1. Л. 14: М. Монаселидзе; Д. 39/2. Л. 49–50: Бердзеношвили; Д. 146/2. Л. 61: Елисабедашвили; ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 39. Л. 36–37); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 213. Л. 43–44; РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 1. Д. 275. Л. 31; ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 43. Л. 155: А. Сванидзе-Монаселидзе; Montefiore, Young Stalin, 160 (ссылка на: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 34. Л. 317–354: Монаселидзе).

Вернуться

492

Гегешидзе. Георгий Телия. С. 34–39.

Вернуться

493

«…среди рабочих, – писал в 1899 г. Ленин, – растет страстное стремление к знанию и к социализму, среди рабочих выделяются настоящие герои, которые – несмотря на безобразную обстановку своей жизни, несмотря на отупляющую каторжную работу на фабрике, – находят в себе столько характера и силы воли, чтобы учиться, учиться и учиться и вырабатывать из себя сознательных социал-демократов, “рабочую интеллигенцию”». Ленин. Сочинения. 2-е и 3-е изд. Т. 4. С. 258 [Курсив С. Коткина, в 5-м издании – т. 4. С. 269. – Прим. науч. ред.].

Вернуться

494

Памяти тов. Г. Телия, в: Сочинения. Т. 2. С. 27–31 (Дро, 22.03.1907). Над могилой Телии выступил и Миха Цхакая, вскоре после этого вынужденный эмигрировать и уехавший в Женеву: Гегешидзе. Георгий Телия. С. 41–42.

Вернуться

495

Мы никогда не узнаем, многое ли Сталин позаимствовал из работы Телии и насколько сильно он мог повысить ее остроту. «Они писались частями, прямо здесь, у печатного станка, второпях, у меня на коленях, и передавались наборщику», – впоследствии утверждал Сталин. Илизаров. Тайная жизнь. С. 240–241. Первые четыре статьи Сталина из серии «Анархизм или социализм?» были напечатаны в «Ахали цховреба» («Новая жизнь») в июне и июле 1906 г. После того как эта газета была закрыта, все они по просьбе редакторов были переизданы на «общедоступном языке» в «Ахали дроеба» («Новое время») в декабре 1906 г. и январе 1907 г. Еще четыре статьи вышли в феврале 1907 г. в «Чвени цховреба» («Наша жизнь»), которая тоже вскоре закрылась, и еще четыре – в «Дро» («Время») в апреле 1907 г.: Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 294–372; первоначальные варианты первых четырех статей приводятся в приложении (с. 373–392). Кроме того, Сталин «исправил» статьи, прежде чем включить их в свои «Избранные произведения», утверждая, что они были неприглаженными. См. примечания Василия Мочалова (28.12.1945): Сочинения. Т. 17. С. 625–626. Мочалов был заведующим сектора И. Сталина в ИМЭЛ, конфликтовавшим с директором ИМЭЛ В. С. Кружковым. В поиске оригиналов статей и в их переводе на русский также участвовал грузинский филиал ИМЭЛ. Гранки первого тома «Избранных произведений» Сталина с его пометками, сделанными цветным карандашом, на статье «Анархизм или социализм?» были найдены на даче в Кунцеве после его смерти. Сталин выбросил два предисловия – написанное редактором «Избранных произведений» и свое собственное: Илизаров. Тайная жизнь. С. 228 (ссылка на: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 911. Л. 15; Д. 910. Л. 5об.).

Вернуться

496

Примерно в то же время вышло и второе, дополненное, издание язвительной брошюры Плеханова 1894 г. «Анархизм и социализм». Памфлет Плеханова был первоначально написан по-французски и переведен на немецкий, английский и русский (2-е изд.: М.: Изд. В. Д. Карчагина, 1906). Джугашвили в своих статьях не ссылается на Плеханова. Частным образом, в льстивом письме, отправленном за границу, Ленину, после того как Плеханов раскритиковал «Что делать?», Джугашвили писал: «Этот человек или совершенно рехнулся, или в нем говорят ненависть и вражда». Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 56–57. Впрочем, в 1938 г. Сталин велел переиздать работу Плеханова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю»; сохранился экземпляр с пометками диктатора.

Вернуться

497

Сталин. Сочинения. Т. 1. С. 297 [исправленный вариант], 375 [первоначальный вариант].

Вернуться

498

Там же. С. 314–316.

Вернуться

499

Там же. С. 331, 344–345, 348, 368.

Вернуться

500

Souvarine, Stalin, 109. Троцкий утверждал, что узнал о присутствии Сталина на том съезде лишь в 1935 г. из его биографии авторства Суварина (во французском издании): Trotsky, Stalin, 90.

Вернуться

501

Жордания. Моя жизнь. С. 53; Service, Stalin, 66.

Вернуться

502

По французской инициативе в 1865–1871 гг. обсуждались планы по учреждению единого европейского центрального банка и единой валюты, называвшейся «Европа», но британцы и немцы выступили против этих предложений. Вместо этого немцы в 1870-х гг. по примеру британцев перешли на золотой стандарт, к которому присоединились и прочие страны (Япония – в 1897 г.), что обеспечило конвертируемость валют и стабильность обменных курсов: Einaudi, Money and Politics.

Вернуться

503

Jablonowski, “Die Stellungnahme der russischen Parteien,” 5: 60–93.

Вернуться

504

Со стороны Великобритании примирению с Россией способствовало вытеснение «викторианцев» (родившихся в 1830–1840-х гг.), которых тревожило русское проникновение в Среднюю Азию, «эдвардианцами» (родившимися в 1850–1860-х гг.), достигшими зрелости уже после бисмарковского объединения Германии и ее последующего усиления: Neilson, Britain and the Last Tsar, 48–50, 267–88.

Вернуться

505

McDonald, United Government, 103–11.

Вернуться

506

Некоторые вопросы, которые не удалось решить, например о Тибете, были оставлены в подвешенном состоянии: Churchill, Anglo-Russian Convention; Williams, “Great Britain and Russia,” 133–47; Остальцева. Англо-русское соглашение 1907 года.

Вернуться

507

Bernstein, Willy-Nicky Correspondence, 107–8.

Вернуться

508

McDonald, United Government, 77–81. Текст мертворожденного договора впоследствии был опубликован в «Известиях» (29.12.1917). См. также: Nekliudov, “Souvenirs diplomatiques”; Bompard, “Le traite de Bjoerkoe”; Fay, “The Kaiser’s Secret Negotiations”; Фейгина. Бьеркское соглашение; Витте. Воспоминания [1922]. Т. 2. С. 476–481; Iswolsky, Recollections of a Foreign Minister, 40–3; Астафьев. Русско-германские дипломатические отношения.

Вернуться

509

Богданович. Три последних самодержца [1924]. С. 461.

Вернуться