Габриэль Сабо
Комиссар Конте, сдайте ваш багаж!

Глава 1. К Лазурному Берегу

– Жан, жми на газ поживее! Хватит зевать по сторонам и пропускать каждого, кто лезет без очереди! Ты давай, просыпайся, не то живо у меня вылетишь!

Начальник 46-го участка Адриан Фавро вычитывал своего нового помощника Жана, который был слишком нерасторопен и чувствовал себя очень неуверенно и скованно за рулём. Но на это у юнца была ещё одна причина – он слишком старался угодить своему патрону, который помимо всего прочего ещё и приходился ему родным дядей. Сидевший спереди Конте напротив, не ощущал суеты, а вольготно раскинувшись на пассажирском месте медленно выкуривал сигарету. Посмеявшись над ужимками Жана, он всё же решил немного его подбодрить:

– Да ладно тебе клевать мальца, Фавро. У него ещё всё впереди, осмелеет под твоим началом!

Смущённый Жан пролепетал на слова Конте:

– Комиссар, дядюшка Адриан всегда такой требовательный! Увы, я не всегда оправдываю его ожиданий…

– Ха, это так смешно слышать, как тебя называют «дядюшкой», Фавро. – усмехнулся Конте, тем самым заставив Адриана злобно нахмуриться и снова гневно бросить в сторону племянника.

– Ненавижу новичков за рулём! Они плетутся там, где нужно поддать газу, а где нужно держаться потише, давят на чёртову педаль в пол…

Градус напряжения немного спал, и как только светофор моргнул зелёным, машина рванула вперёд на всех парах…

– Послушайте, Конте, у вас в запасе ещё целая неделя. Зачем усложнять себе жизнь? Разве не проще было бы отметить Рождество в Париже, смотаться загород к Руссену, а после, как белый человек, купить билет на самолёт и поутру, в день вашего вступления в должность улететь в Ниццу? К чему такое рвение и спешка, неужели вам так надоел Париж?

– Мне кажется, что у комиссара Конте аэрофобия, или проще говоря, страх доверить свою жизнь стальным крыльям и человеческому фактору. – встрял в разговор Жан.

Конте выбросил сигарету за окно и вздохнул:

– Нет, умник, просто всё, что имеет колёса, мне гораздо ближе по духу. Попойка у старины Руссена штука знатная, но с этим ещё не раз успеется. А так, я всего лишь хочу приехать заранее, осмотреться на месте…

– Кстати о колёсах. Конте, не будете жалеть о своей малютке-альпине? Куда вы её задевали, неужели отправили под пресс?

– Какой пресс, Фавро, ты с ума сошёл! Конечно, в Ниццу мне нет смысла её с собой тащить, это тоже что перенести Париж к морю. К тому же, там мне выдадут новый служебный автомобиль. А эту старушку я подарил Одетте, пусть катается.

– Эх, лучше бы вы не мучали мадам в почтенном возрасте и сдали её на металлолом! Женщины за рулём – что макака с гранатой, в стократ хуже, чем эти пресловутые новички… – продолжал злопыхать Фавро, который был сегодня явно не в духе.

Приехав к пункту назначения, Жан ещё некоторое время дёргал рулём, чтобы припарковаться, чем несусветно играл на нервах своему дяде. В итоге, последний не выдержал и вытолкав племянника на улицу, сам уселся за руль и за долю мгновения поставил машину как положено, правда на эмоциях немного чиркнул крыло о парковочный стоппер.

Не успели они перейти дорогу к вокзалу, как словно по щелчку пальцев в лёгком вальсе начал кружить снег. Фавро насупился и поднял воротник, а Конте лишь сделал вид, что не замечает этого бала.

– Чёртовы синоптики! Накаркали аномально холодный год по всей стране. За плохие новости их нужно лишать премии!

– О, я смотрю, ты не успел занять высокий пост как уже превратился в старика.

– На такой работёнке старость приходит рано. – отрезал Фавро.

На Аустерлицком вокзале колёса поездов выбивали о ржавые рельсы свою знаменитую чечётку, а вереницы уезжающих и прибывающих, провожающих и встречающих сменялись словно блестящие рыбёшки в суетливых косяках. Расстояние Париж – Ницца было детским, каких-то семь или при худшем раскладе восемь часов тряски в мягком вагоне и Лазурный берег у ваших ног. Можно, конечно, удобства ради, воспользоваться услугами аэропорта Орли и потратить на весь путь не более полутора часа, но в таком случае вы лишите себя возможности попасть в водоворот авантюр и приключений, которые обычно случаются в поездах.

Трое шли по перрону, лавируя между потоков торопящихся и толкающихся локтями людей, увёртываясь от цеплявшейся за пятки чужой подошвы. Жан нёс чемодан комиссара, часто поправляя очки, сползавшие на острый нос, Фавро вгрызался глазами в каждый вагон, и с неприкрытым видом заносчивого легавого, словно рентгеном просвечивал каждый состав, а комиссар Конте с видом отстранённым и немного сонным, заправив руки в карманы, лишь плёлся позади, едва успевая за Фавро и Жаном.

«Пассажиры поезда № 713, следующего по маршруту Париж – Ницца, просьба занять свои места, поезд отправляется через десять минут…» – истошным, гнусавым голосом вещал рупор станции.

– Семьсот тринадцатый, чёрт! Это ваш поезд, Конте! Торопитесь, а то придётся догонять его на авто. Жан, что стоишь с чемоданом, разиня! Иди вперёд, узнай, с какого перрона он отправляется!

Нерасторопный Жан широкими шагами поспешил в справочное бюро, по пути расспрашивая всех о спешившем покинуть Париж поезде. Фавро уже было ринулся вслед за бестолковым племянником, но Конте остановил его, одёрнув за плечо и протянув пачку сигарет.

– Ну, Фавро, теперь ты гроза Парижа. Смотри в оба, приглядывай за 18-м округом и всеми старыми шавками. Несмотря на ковыляние, зубы они не растеряли, усёк?

– Вас понял, Конте. Можете спать спокойно! Тем более, что сон у моря располагает к хорошему сну.

– Думаю, что в Ницце мне будет не до сна. Особенно вспоминая Марсель, куда по последним данным перебрался Лионский клан наркоторговцев.

– Конте, надеетесь схватить Кассегрена с поличным?

– А почему бы и нет? К тому же, я люблю рискованные предприятия. А тебе передаю в распоряжение весь свой взвод бродяг Монмартра – в случае чего, смело к ним обращайся, они не подведут.

– Это да, настоящая армия – один Альбанелла чего стоит! Я до сих пор вспоминаю с улыбкой наши похождения.

– Знаешь, Адриан, я даже рад, что закончив это дело я покидаю Париж.

– От чего так? Много тяжёлых воспоминаний?

– Нет, просто… Всё приедается, Адриан, абсолютно всё. Перемены всегда к лучшему.

– Хорошие перемены – да, а вот плохие напротив. Я желаю вам перемен исключительно в лучшем направлении. Главное, не закостенейте там в вашей Ницце! Если что, так всегда в 46-м участке для вас найдётся свободный кабинет.

– Ага, и быть у тебя на побегушках, выслушивать твой лай и приказы каждый день, чтобы превратиться в затюканного мальчика, как твой племянник? Без обид Адриан, но он у тебя от того такой простофиля, что ты его пилишь всё время. Знаешь, если бы у тебя была жена, она бы точно не стала этого терпеть и на следующий день после свадьбы собрала свои вещи и укатила бы к матери.

– Вот вы смеётесь, Конте, а мой старший брат Люсьен был именно таким, как вы описали. И представьте себе, Дениз, его жена, часто сваливала с вещами к своей матери. Но всегда возвращалась обратно. Признаюсь вам, Конте – несмотря на его характер, мне часто его недостаёт. Его колкостей, едких фраз и даже жёстких подшучиваний. Всего. После того, как он погиб в автокатастрофе, я дал себе слово что сделаю из его сына настоящего мужчину.

– Не переусердствуй, Фавро. Не каждому суждено быть агентом Департамента или заправским воякой. Помни, рождённый ползать…

Разговоры по душам прервал запыхавшийся Жан – на удивление, ему удалось найти нужный поезд и даже вагон. Более того, он был так учтив, желая исправиться в глазах дяди и его знаменитого наставника, что даже успел сдать багаж проводнику.

Фавро поспешил следом за племянником, а Конте, в открытую зевая, неизменно лениво поплёлся за ними.

Уже на ступеньках поезда, Фавро протянул Конте какой-то небольшой свёрток, перемотанный праздничной лентой:

– Слушайте, Конте, завтра как-никак Рождество, и раз вы уже решили не задерживаться у Руссена… Словом, вот кое-что специально для вас. Это от всего участка. Откроете, как будете в Ницце.

– Прекрати, Адриан, я ненавижу конфетти, подарки и прочую ерунду…

– Будьте проще, мсье Конте! – улыбнулся Жан.

– Ну раз так, я не против. Чёрт, увесистая штучка! Что там, кастет? Мини-пулемёт? Карманная атомная подлодка?

– Нет, всё намного банальнее. Но вещь будет вам, несомненно, полезной!

– Что может быть полезнее, чем бутылка сухого красного? – Конте, как всегда, был в своём репертуаре, и положив свёрток в карман пальто, поспешил подняться в вагон.

Со спины Конте снова окликнул Фавро:

– Эй, бригадир! Счастливого пути, смотрите в оба и не забывайте старых друзей!

– У вас седьмое купе, не забудьте! – напомнил вслед Жан.

На ступеньках Конте обернулся и махнул в сторону, словно уезжает в соседнюю деревню на выходные. Он не был склонен к сентиментам, либо просто не подавал виду, ведь как-никак с Парижем была связана вся его жизнь.

Глава 2. Водевиль в поезде

Конте нашёл своё купе №7, и был несказанно счастлив обнаружить, что едет один – соседняя полка была пуста. Облегчённо выдохнув, он присел на край и одёрнул тяжёлую штору в сторону. Поезд начал набирать ход и за окном забегали огоньки фонарей станции, бросая блики через ажурную снежную пелену. Комиссару так не хватало тишины и спокойствия, и он был уверен, что наконец обрёл это благо. Устроившись поудобнее, он продолжал наблюдать за снежной канителью, пока его тяжёлые веки окончательно не сомкнулись. Но долго наслаждаться умиротворением, увы, не пришлось: идиллию прервал назойливый стук в дверь, и на пороге купе показался упитанный и высокий, прилично усатый тип в бледно-голубом одеянии:

– Желаете чаю, мсье? Или может, чашечку чёрного кофе? – гордо и чинно произнёс он.

Не открывая глаз, Конте едва шевеля языком, пробубнел:

– Нет. Я почти сплю.

Проводник свёл брови и поправил свой головной убор: такой ответ ему явно был не нраву.

– Спите? Хм. Через полчаса будет доступен поздний ужин в вагоне-ресторане, мсье. Если желаете, я могу оставить за вами столик.

Но Конте упорно продолжал игнорировать проводника, неизменно не открывая глаз.

– Обслуживание включено в счёт. На ужин – тушёный картофель с мясом и подливой. Это не фирменное блюдо, потому съедобно. Но если мсье не потребляет мяса, есть рыбный супчик. Так что, может согласитесь на первое?

– Чтоб вас… И здесь покоя не дают! – нервно процедил сквозь зубы Конте. Понимая, что от настырного проводника не так легко избавиться, он всё же пошёл на попятную – Тащи свой кофе и не беспокой меня больше!

Усатый тип довольно потёр руки:

– Я могу быть вам ещё чем-нибудь полезен, мсье?

– Если бы ты был стройной длинноногой красоткой, то несомненно мог бы.

Проводник недовольно зыркнул на несговорчивого пассажира и хлопнул дверцей купе. Через пару минут он снова показался в дверях, придвинув ароматный кофе под самый нос комиссару. Не дождавшийся в очередной раз чаевых, он снова фыркнул и исчез.

«Что ж, надеюсь этот тип больше не будет меня тревожить», – комиссар ворчал себе под, размешивая навязанный кофе. Внезапный резкий толчок заставил чашку подпрыгнуть в воздухе: с небывалым свистом и рёвом, колёса протащили составы по отрезку тормозного пути. Возможно, кто-то потянул стоп-кран или машинисту дали сигнал с улицы. Конте отбросило назад, но, когда в это дело вмешалась инерция, он оказался всем туловищем на столе. Обругавшись самыми нелицеприятными фразами, комиссар смахнул с локтя кофейную гущу и продолжил браниться на чём стоит свет со времён Адама. Спустя мгновение, за дверью послышалось какое-то гроханье, а после последовал шум толпы. И это даже был не просто шум, а настоящий лошадиный гогот, будто в тамбуре кто-то организовал цирковое представление.

– Да чтоб им, черти недобитые! Ночной рейс называется, спальный вагон! Орут как резанные… Там что, кто-то стриптиз на перроне устроил?!

С небывалым психом Конте вышел из купе, и чуть не был сбит с ног торопившимися на зрелище девицами. Снова буркнув пару крепких словечек себе под нос, комиссар приподнял окно в коридоре и закурил, устремивши взгляд в заснеженный пригород.

Из другого конца коридора всё громче и громче доносились выкрики хохотавших зевак.

– Смотрите, смотрите! У него что-то в зубах!

– Ха-ха! Да он пьян!

«Придурки», – подумал про себя Конте и отвернулся спиной к столпившемся в тамбуре одичавшим пассажирам.

Но вопли и хохот не утихали – казалось, что составы сложатся веером из-за существенного перевеса, ведь на зрелище сбежался практически весь поезд. «Да что там такое?! Зоопарк какой-то!» – не выдержав, Конте бросил сигарету в окно, и решил попытаться заглянуть за этот людской амфитеатр и оценить представление.

Как оказалось, весь сыр-бор случился из-за пьянчуги, который опоздал на поезд. Добрые люди, которых немало в том числе и в Париже, усадили бедолагу в свою машину которой подрезали дорогу поезду. На улице с ними всё ещё спорил проводник и ругался трёхэтажным матом машинист.

Подойдя поближе, Конте пытался увидеть виновника торжества, но никак не мог понять, где он, пока не заметил за спинами любопытных и хихикающих пассажиров нечто человекоподобное на уровне самих ног. Это существо, до жилки пропитанное всевозможными горячительными напитками, стояло на четвереньках, вцепившись зубами в проездной билет. В нескольких шагах от него лежал на боку солидный, но потрёпанный, весь забрызганный грязью и с виду тяжёлый чемодан. Хоть и голова его была опущена, по рукам было видно, что этот получеловек относительно молод. Застыв в лошадиной позе, он чудом держал баланс на своих мандражирующих конечностях, чем и вызвал ажиотаж у любящей насмехаться публики.

Строго вида мсье, стоявший в толпе рядом с Конте, вдруг ни с того ни с сего начал с ним разговор:

– Кошмар, нет вы видите, какой кошмар! Подвизгивает, словно испуганная ослица, руки-ноги трясутся, спина изогнулась, как душевая штанга. Нет, не умеет пить молодёжь в наше время! Стакан хватят, и всё – адьё! Я не помню ни одного раза, чтобы, будучи в его летах я ползал на четвереньках даже после нескольких литров арманьяка! А этот – только поглядите, стыдоба! Вы согласны со мной, мсье?

– Согласен, но только в том, что вы этого не помните.

Смущённый мсье нахмурился, надул губы и отошёл на метр, впоследствии даже не смотрев в сторону Конте.

В это время вернувшийся в вагон проводник поезда так спешил разогнать весь этот переполох, что на лету терял башмаки. Его спешка была очень кстати, ведь кто-то из добрых людей уже налил в тарелку бренди и пытался подсунуть её под нос развесёлому попутчику.

– Так, господа пассажиры, расходимся, расходимся! Здесь не на что смотреть. Идите по своим делам. А вам должно быть стыдно находиться в моём поезде в таком состоянии! Где ваш билет? Где билет я вас спрашиваю?! Я не потерплю зайцев на своём поезде!

– У него во рту!!! – вновь залились в хохоте некоторые персоны.

Конте оставил бедолагу на попечение служебного лица и удалился в вагон-ресторан. По пути он успел перехватить официанта и отдать ему указание:

– Столик на одного, без соседей и в самом дальнем углу.

Заняв свободный столик в укромном месте, Конте заказал жаренный картофель и ломоть ветчины. От вина, и прочего горячительного он вдруг решил воздержаться, хотя бы этим вечером.

Время шло своим чередом, пока этот развесёлый пассажир снова не появился на горизонте. Теперь он уже предстал в полный рост, сумев выпрямить колени, которые почему-то перестали гнуться, а руки напротив, скрючились в диковинный рожок. Слегка курчавые волосы слиплись между собой, взъерошились и упали наперёд, закрывая собой обзор. Воротник был набекрень, карманы мятого и заляпанного какой-то дрянью пиджака зачем-то вывернуты, а из-под самого пиджака выглядывала некогда белая, ставшая серой рубашка, пестрившая заломами. Одна штанина была закачена, вторая напротив, как-то непрезентабельно висела над туфлей, словно грузная портьера. На лице пробивалась едва заметная щетина и мерклый, затуманенный взгляд глаз, цвет которых рассмотреть за этим синим туманом было невозможно.

Этого пьяного оловянного солдатика шатало от стола к столу, и у многих по этой причине переворачивались бокалы с вином прямо в тарелки, что не могло не вызвать некой нервозности. Но большинство лишь исподлобья бросали крепкие словечки, или вовсе фыркая отводили взгляд и закатывали к потолку глаза. Но вот произошло столкновение со столиком, за которым сидели такие персонажи, которых лучше не трогать ни словом, ни жестом. Компания субчиков из лесопилки весело распивала хмельное и бравурно о чём-то шумела. Отшатнувшись, этот нетрезвый мсье по инерции толкнул паренька в локоть, тот пролил пиво себе на штаны, а другому пивной кружной случайно зарядил по лицу. Итог: одна испорченная пара брюк и один накренившийся в сторону зуб. Что делать, как не затеять драку в вагоне-ресторане? Но пьяный не заметил этого происшествия, он вообще мало чего замечал. Ему просто приспичило прямо в этот момент закурить, и каким-то волшебным образом, он порылся в карманах своих брюк, вытащил надломанную, полупустую сигарету и снова, подобно мячику для пинг-понга, отшатнулся от рыбного супа одной дамы, приземлившись прямо в жаренном картофеле Конте. Упав согнутым локтем в тарелку комиссара, пьяница протянул крючковато изогнутое запястье прямо ему перед лицом и потупил свой коровий взгляд в никуда.

– Вы что-то хотели, любезный? – иронично полюбопытствовал комиссар.

– З…З…З…Закур-р-рить! – с трудом выговорил незнакомец, продолжая попытки издать речь, близкую к человеческой. – Ув… увжаемый, у в-вас не б-буди… не удит… Не бУ-де-Т! За…кур-р-рить?!

– Допустим, будет… – Сухо ответив забулдыге, Конте схватился за голову: все крепкие словечки, некогда бывшие в его нескончаемом запасе, кончились за один вечер.

– Пж-ж-жгите м-мне сигрету пжлста…

– Подожгу, только ты мне протягиваешь свой указательный палец, дружище.

Теперь взгляд незнакомца потупился на собственные пальцы в полнейшем непонимании того, что сигарета выскользнула из таковых и успела пропасть без вести, утонув в картофельной подливе…

Эту небольшую кулинарную драму прервал тот самый «счастливый» обладатель ныне расписных брюк, резко одёрнув дебошира за плечо:

– Эй, ты, отребье синевы! Ты испортил мне мои выходные брюки, а моему лучшему другу выбил новый зуб, он даже недели им не пользовался! Если ты сейчас же нам не заплатишь, то мы выкинем тебя на рельсы в чём мать родила!

Пьянчуга немного завис, после сделал горделивый вид, поправил свой воротник, затем окинул хама с ног до головы, сморщился и выдал:

– Это кого… Ко-го ты ту-т наз-з-звал отрбием? А… Навер-ное, увидел своё отраж-жение в ок-не и подровался … Подорвал-ся к своей рож-ж-же, грязной свин-ной рож-же…Вы там во-обще, все свин-ньи!

– Что?! Кого это ты тут назвал свиньёй? Жерар, Жерар, ты слышал – этот гад имеет наглость оскорблять нас при всех!

Из-за стола встал один из лесорубов – паренёк с бугристыми мускулами, рыжеватой редкой бородёнкой и не менее двух метров в высоту.

– Повтори нам это в глаза! – заорал рыжий, ударив кулаком по столу, после чего подошёл к пьяному и схватил его заворот. Последнего это вовсе не испугало – правильно говорят, что таким и море по колено… Интересно, что у пассажиров поезда №713 появилось веское основание завидовать Конте, ведь у него было самое лучшее место. Весь этот водевиль происходил у его стола.

– Ха! А знаеш-шь, что я дел-лаю с такими свинья…свиньями как ТЫ? А вот ЧТО! – И в этот миг пьяница со всей дури плюнул этому ожившему атланту в лицо.

Обалдевший от наглости лесник свистнул своим братьям, и те бросились на пьяного, перекидывая его друг другу словно играя в мяч. Конте лишь сидел в задумчивой позе, продолжая наблюдать за водевилем. Вопящие от негодования дамы и остальные особо впечатлительные пассажиры спешно покидали вагон-ресторан, растерянный официант пребывал в отключке – ему во всей этой заварухе ошибочно зарядили по лицу, а некогда фирменный рыбный супчик превратился в обыкновенное рыбное месиво на льняных скатертях. Возможно, если бы суровые парни лишь слегка потрясли хамоватого пьяницу за шкирку и на этом бы закончили свою блажь, то Конте не подумал бы шевельнуть и пальцем. Но когда пятеро бьют одного, к тому же столь пьяного и такого дурного, к тому же уже лежащего на полу – увольте, это уже нарушение всяческих неписанных правил.

– Снимай с него тряпьё, Жерар! Давай, давай, тряхнём его как следует!

Из карманов жилетки пьяного начали вываливаться монеты, какие-то бумажки и фантики, и какой-то кожаный чехол, вероятно, с ножиком внутри.

Бросив тканевую салфетку в свой донельзя испорченный картофель, Конте оттолкнул столик и обратился к хамам:

– Эй вы, лесные аборигены, может достаточно с него? Будьте умнее, что можно взять с пьяного? Показали себя и хватит. Нечего тут больше кулаками махать, расходитесь по своим углам!

На минуту лесники отвлеклись от пьяницы и оглянулись на нахала, который посмел сделать им дерзкое замечание:

– Это ещё почему это?! – выкрикнул один из них.

– Потому что пятеро на одного – это не дело. Ведёте себя как девки. А раз вы девки, то почему в брюках? Где ваши юбчонки? Смотрю, один уже успел обделаться от страха.

Аборигены скорчили рожи от злости:

– Ты бы помолчал, папаша, а то и тебе достанется! Сиди тихо и жри свой ужин!

Конте медленно подошёл к деревенскому невеже, и не сводя с него глаз, сказал:

– Порядочные люди не жрут, а едят. А вот ты будешь сейчас жрать свои зубы в прикуску со своим языком!

Тот, рыжебородый и без одного зуба бросился на Конте, но последний ловким движением познакомил его лицо с металлическим подносом, тем самым сдержав угрозу – лесоруб лишился остальных зубов и отправился в нокаут.

Двое других – заводила с испорченными штанами и его товарищ, решили накинуться на комиссара с разных сторон, но и здесь Конте был ловок и просто свёл их лбами. Ещё один озверевший хотел накинуться сзади, но пьяница, успевший подняться, замахнулся по его голове бутылкой. Хоть он и промазал, это вызвало у него чрезвычайно весёлый смех. А пока Конте разбирался с остальными, у него случайно выпало полицейское удостоверение. Увидев эту карточку, дикари угомонились и притихли.

– Ты молодес, папаш-ша. Што тепель, заклоешь нас? – сказал тот, который успел оклематься от нокаута.

– На этот раз прощаю, девки!

Вот и явился проводник, и будучи в ужасе от увиденной разрухи, чуть не схватил удар:

– Что вы тут устроили?! Требую немедленно прекратить этот вандализм! Иначе я буду вынужден приказать машинисту остановить поезд и вызвать наряд!

– Зря раскричался, он уже здесь… – хмуро промямлил один из зачинщиков драки, показав на Конте.

– Всё в порядке, любезный. Всего лишь небольшой аперитив перед сном за счёт вон тех утомлённых парняг.

Пока проводник в горячке оценивал ущерб, пьяный снова распластался на полу, и был подобен растёкшемуся яйцу. Комиссар подобрал его пожитки, затем его самого и поволок этот багаж в коридор. Разместив его там, он вернулся за его чемоданом, подпиравшем дверь тамбура:

– Это твоя сумка?

Пьяница моргнул глазами, которые поплыли глубоко по орбите, и Конте расценил это как жест согласия. Вытащив из-за пазухи его билет, комиссар просто не поверил глазам: «Купе № 7, место 2. Что сказать, мне необычайно повезло с соседом!».

Сложив незнакомца на полу купе, словно пустую сумку для базара, Конте принялся разбираться с бельём. Затем он принёс ему чёрный крепкий кофе и дал сделать пару глотков. Незнакомец закашлялся, но это помогло ему немного собраться.

Пока Конте готовил постель себе, слегка отрезвевший мсье попытался встать, и вдруг хлопнул Конте по спине, затем снова завис и потупил свой взгляд, брякнув:

– Скажи… Скажи!

Конте недоумевающе оглянулся:

– Что сказать?!

Попутчика слегка отшатнуло, но ухватившись за край стола, он снова вспомнил, что хотел спросить:

– Ты француз? Францус-з я спраш-ши-ваю?!

Конте сухо и без эмоций ответил:

– Нет, японец.

Пьяный попутчик снова округлил глаза, пустив их по орбите. Хлопнув себя по лбу, он перешёл к этапу философствования:

– Вот так вот! Япон-с-ский друг… А я тебя уваж-жаю, да! Вот будь ты ар-рабом, бель-гийцем, китац…китайцем, да-а, всё равно бы уваж-ж-жал…А она, прдставь себе, она, старая шлю-ха, с обвис-с-шим лицом и кожней…кож-жей поклёванной птиц-цами, и ушами гном-ма или эльф-фа… Она имела… имела ПРАВО меня, меня! Меня не уваж-ж-жать! Она меня не уважает, как не уваж-жает всё, что я дел-лаю…

– Прекрати это жужжание и глотни ещё кофе. Так ты жигало что-ли?

– Ж…жигало? Я пугало… Пу-га-ло! Вот кто… нет, что, что я такое.

– Как твоё имя?

– Ты хочешь знать моё имя? Право, ты черт…чертовски мил, друг!

– А ты чертовски пьян, друг!

– Я не пьян, я поверг-нут. Или поверж-жен. Да какая кому раз-зница! Надо же, какие японы…японцы милые…

– Имя, сынок?

– Имя? Как ты скажешь, так и буду называться! Назови меня хоть вот как…А как тебе нравится! Отныне ты мой един-н-ствен-ный друг! Назови меня хоть с-сыном моего от-ца… А хочешь, на ан… английский ман-нер – Грего-ри! Удар-рен-ние на первй… слог. Или рус-с-кий ман-нер… Как там у них… Гре-гор-ий… Или на японс-с-ский манер… Как там это будет по ваш-шему?

– Грегуар значит. Ладно, остановимся пока на этом. Ты из Парижа?

– Под небом Парижа… миллионы влюблённых и нищих бредут…ак-кор-д-де-он поёт и плывёт…

На этой ноте развесёлый попутчик уже шмякнулся на чужую полку и засопел. Правда, такая отключка длилась не совсем долго, и периодически, сквозь хмельной сон он бормотал и подвывал, осыпая нелицеприятным слогом некую старую мадам-шлюху, мерзкого крючконосого мужика, выскочку-недоноска с ужасными зубами и им подобных, посмевших оскорбить бедолагу Грегори…

Глава 3. Под вой полицейских сирен

Ночка выдалась на удивление спокойной, и после двух часов подвываний и сожалений сквозь сон, сосед Конте растворился в собственном храпе, который напоминал шум отбойного молотка. Но после всех этих пьяных бредней, это брюзжание звучало как райское пение птиц.

Поутру, казалось, настанет обычный сценарий: надравшийся проспит до обеда, а может и больше, а далее пробудет в страшнейшем похмелье аж до самой Ниццы. Но утро настало намного раньше, чем должно было: немногим не доехав до Авиньона, поезд снова сделал непредвиденную остановку…

«Чёрт, да что за проклятый поезд! Опять остановка… – Конте, сомкнувший глаза лишь на несколько часов, проснулся от воя полицейских сирен и какого-то шума за стенкой. Сразу он не понял, что это был далеко не сон. Глядя на мирно почивающего попутчика, Конте растормошил его – в случае какого-либо бедствия, он не намеревался опять тащить его на своём горбу.

– Эй, пора вставать!

– Святые ангелы! Что, что происходит?! Пожар? Эва…Эвак…

– Ты хотел сказать, эвакуация? Да, чёрт его знает, может эта рухлядь загорелась. Сейчас выясню…

Прислушиваясь к какой-то суете, Конте даже не успел подойти одёрнуть штору, как двери мягкого вагона резко распахнулись. Первым, кто вошёл, был испуганный усатый тип:

– Вот купе номер семь…

Не дав бросить даже и полслова, проводника резко отшвырнул некто более важный, и уж точно чувствовавший себя хозяином всего и всех – седой мужчина с мрачным, словно высеченным из камня лицом. Он окинул всё купе своим неподвижным взглядом, после чего глянул в сторону, и без слов в купе вошёл человек, которого явно мучал насморк. За порогом купе показались огни фонариков и был слышен лай собак. У купе №7 Конте уе занимали позицию как минимум четверо по-настоящему серьёзных ребят, в отличие от вчерашней шпаны из лесопилки. Эти люди с суровыми, бесчувственными лицами не задавали вопросов, следили за каждым шорохом и ждали приказов своего начальника. Человек, вошедший в купе, чихнул от яркого света лампы, резко вытер нос локтем и зыркнул по сторонам. Он силком стащил Грегуара с полки, и начал шарить повсюду, разрывая пододеяльник, и даже потроша подушки. После, откинул полку и начал рыться в багажном отсеке…

– Уберите прочь свои руки! Что вы себе позволяете?! Что вам здесь нужно?! Я требую ответа! Я гражданин Франции! Что за вакханалия и беспредел! Кто вы такие, что так себя ведёте? – голос незнакомца резко протрезвел и оказался способным произносить членораздельную, и заметно грамотную речь, которая вопреки всем стараниям не производила впечатление на присутствующих господ…– Послушайте, вы находитесь в чужом помещении! Своими действиями вы нарушаете свободу личности и личного пространства! Так – предоставьте ориентировку, кого или что вы ищите? Вы обязаны ознакомить меня с ней!

Комиссар связал этот погром с ночным происшествием в вагоне-ресторане, и был уверен, что проводник успел донести в полицию.

– Чёрт, ребята, в такую рань устраивать погром из-за какой-то драки! Я комиссар Конте, Госс Конте, следую в Ниццу по назначению из Парижа, назначен на пост начальника Сюрте Насьональ. Банальная перебранка между попутчиками, с кем не бывает. Да это дело не стоит и выеденного яйца! Вот моё удостоверен…– Конте потянулся за карточкой, но тут же был остановлен тяжёлой рукой седого, хладнокровного типа.

– Любое действие только с моего, запомни, с МОЕГО разрешения! – грозно отчеканил странный тип.

Человек, производивший обыск и шмыгавший носом на секунду оторвался от своего дела и быстрым движением выставил дуло пистолета, направив его в сторону Конте. Увидев солидный кольт, Конте понял, что это не простой наряд полиции, и вероятно речь идёт совершенно не о вчерашней перебранке со шпаной из лесоповала.

Седой бросил взгляд на типа с насморком и пистолетом, и тот сразу же его убрал, вернувшись к делу. Ощупав пальто комиссара, он передал карточку седому.

– Госс Конте… Комиссар вы или нет, это нужно будет ещё проверить. Проверим, как будем на месте. – с ухмылкой произнёс седоой, и после дёрнув Конте за плечо, указал ему место в коридоре.

– Да, вы не особо разговорчивые парни. Закурить хоть можно?

Седой кивнул, и один из его людей дал Конте сигарету и поджог её своей зажигалкой. Посмотрев по сторонам, комиссар увидел, что коридор оцеплен, а пассажиров как корова языком слизала – соседние купе были настежь открыты и пусты.

Двое рылись в багаже Конте, отчаянно полагая, что это багаж его соседа.

– Где ваш багаж? – грозно спросил седой.

– Мой тот, в котором роятся тот сморкающийся тип. А моего соседа, соответственно, под моей полкой.

– Мерц! За дело! – Седой окликнул человека с насморком, и приказал ему действовать. Под полкой комиссара находился всё тот же старый и потрёпанный чемодан любителя спиртного Грегори.

– Патрон, этот? – спросил Мерц.

– Да, этот. Притащите сюда этого болвана проводника, будет за понятого. Вы двое, не вздумайте лгать – кому точно он принадлежит?!

Конте указал сигаретой в сторону Грегори, который в это время стоял руки в боки посреди купе. Но всполошившийся незнакомец спешил откреститься от этого багажа:

– Что? Здесь какая-то ошибка, это вовсе не моё!

Мерц снова отшвырнул Грегори и заломил ему руки. Обыскав его карманы, он вытащил тот самый ножик в кожаном чехле, который вчера подобрал Конте на полу в вагоне-ресторане.

– Мистер Бёртон! Смотрите что я нашёл у него в кармане жилетки!

Седой кивнул головой: по-видимому, это то, что он искал.

Конте вклинился в разговор:

– Как это, друг, не твоё, если тебя с этим забросили на поезд?

– Я…Я не помню! Я даже не помню, как купил билет…

– Ни слова больше! – рявкнул седой англичанин – мистер Бёртон.

Проводника завели прямо в купе, а Мерц швырнул Ташлена в угол купе. Последний резво приподнялся, пытаясь хоть как-то контролировать процесс, но проще было занять позицию, которую занял Конте – быть беспристрастным наблюдателем и не мешать.

Достав чемодан мсье Ташлена, подчинённые Бёртона принялись вскрывать замок – им пришлось повозиться некоторое время с замком, щёлкая кусачками и упорно тыкая отвёрткой. И когда он всё-таки был открыт, то от вида этого багажа дрогнули скулы даже на лице невозмутимого седого, а другие помоложе и вовсе отошли в сторону, скрывая своё потрясение. В плотном полиэтиленовом пакете находилось разрубленное на куски человеческое тело. Проводник закрыл глаза и чуть было не отъехал в горизонтальное положение, мсье Ташлен и вовсе закрыл рот рукой, и не моргая, переживал внутри себя ужас увиденного. Конте банально округлил глаза и замер, вовсе забыв, что у него тлеет сигарета, пока пепел не засыпался ему за рукав.

– О Господи! Симон…Симона… Неужели, это Симона?! – еле слышно пролепетал медленно опустившийся на полку Грегуар.

И вот к мистеру Бёртону снова вернулось хладнокровие:

– Хватит, мы увидели достаточно. Мерц, поручаю дальше дело тебе – дай им накинуть верхнюю одежу и сразу одевай на них браслеты, после как парни поставят новый замок на чемодан, заберёшь его сам. Выходите тихо, но живо. Если эти двое будут буянить – не цацкайтесь, пристрелите их. Я буду ждать в машине. Вперёд, за работу!

Услышав короткий, но чёткий приказ, Мерц и четверо остальных тут же приступили к его исполнению. Как и было приказано, всё было отработано чётко и по инструкции…

На улице Конте увидел толпу зевак, состоявшую из пассажиров поезда, которых он успел запомнить по приключениям в вагоне-ресторане. Они находились за ограничительной чертой в метрах пяти от поезда, а сама часть ЖД путей была оцеплена людьми в военной форме. Конте понимал, что тот бедолага, которого сейчас несёт Мерц в чемодане, уж точно не был простым инженером или каким-нибудь учителем.

Внезапно вспыхнул щелчок фотокамеры …

– Чёртовы журналюги! И здесь обо всём пронюхали! Эй, что вы там рты поразевали, живее, живее за дело! – прокричал хрипловатым грубым голосом Бёртон, вывалившись из окна машины.

Люди Бёртона во главе с Мерцом ринулись на перебой отстреливать цели, которыми были смельчаки-газетчики. Услышав свист пуль, они бросились в россыпную в сторону леса, и по быстроте могли поставить новый мировой рекорд. Один из людей Бёртона был так исполнителен и дерзок, что ранил одного из журналистов в ногу, но тот, будто не замечая боли, поковылял прочь, оставляя следы крови на припорошенной снегом дороге.

– Дебил! Тебе жмуров мало?! Стреляй по земле или в воздух, бестолочь! Твоя задача их остановить, а не прикончить! Бегите за ними, пресса не должна писать об этом!

И четверо бойскаутов Бёртона побежали вдогонку за журналистами, более осмотрительно пользуясь стволами.

– Недоумки! За всеми нужно следить, чтоб их! – прорычал Мерц, и поставив чемодан на снег, побежал догонять четверых коллег.

Ташлен и Конте стояли в окружении военных, которые и бровью не пошевелили в сторону газетчиков, ведь их целью были исключительно двое узников Бёртона.

Отдали показались огоньки выстрелов и звук выпущенных пуль. Спустя пятнадцать минут, пытавшихся скрыться любителей сенсаций уже волокли в наручниках.

Но одному из журналистов всё же удалось спрятаться.

– Патрон, я упустил одного! Он сумел скрыться в лесополосе… – рапортовал один из подчинённых.

– За свою безмозглость будешь наказан. Ладно, чёрт с ними. Тем, кому надо, разберутся с ними. А этих двоих субчиков брось в кузов, и давай, поживее садись за баранку, едем в Омъёль 2-6-3-9.

У поезда стояла бронемашина, которая уже широко распахнула двери своего кузова для новых пассажиров. Словно мешки с картошкой Ташлена и Конте закинули в тёмный кузов машины, после чего свирепые люди захлопнули намертво двери. За этим буквально сразу завёлся мотор – приключение продолжается и обещает быть более чем запоминающимся…

Грегуар Ташлен забился в уголок, а Конте забрался на скамью напротив.

– Я не виновен. Это даже не мой чемодан. Вы верите мне? Прошу, скажите, что хотя бы вы верите… – молящим голосом Ташлен обратился к своему еле различимому в темноте визави.

– Это очень сложно, дружище. Тем более, что во сне ты клялся кого-то растерзать. Кого ты так поносил?

– О, Господи, и зачем я так напился! Поверьте мне, Конте – так ведь ваше имя? Конте, я не пьяница, просто слегка перебрал вчера… Вообще, я трезвенник – клянусь Святой Девой Марией!

– Слегка перебрал говоришь? Ты еле мог стоять на четвереньках, друг!

– Я не знаю, как так вышло, я не пил так много, чтобы утратить облик человека! Да и от двух-трёх стаканов разбавленного виски разве может так развести?

– Почему же, очень даже может. Если с непривычки – а это твой случай, добавь ко всему палёное пойло. У барменов для таких простачков как ты всегда есть пару «особенных» бутылок под стойкой.

– Симона… Симона Курвуазье… я надеюсь, что там не она! Мне нужно позвонить! Мне нужно срочно позвонить! Нужно сказать им, чтоб остановили у ближайшего телефона, если только она возьмёт трубку – я вздохну с облегчением, и пускай везут меня, куда хотят!

Конте насмешливо расхохотался:

– А как же, остановят! И по рюмке нальют, и под аккордеон станцуют! Слушай, а эта Симона случайно не та старая шлюха с мерзким, упавшим до колен и изуродованным оспой лицом?

– Нет, она не шлюха! Старая – да, но не шлюха, я просто погорячился… Постойте, откуда вы знаете?!

– Прости, подслушал твои пьяные россказни. Так кто она такая? Какая-нибудь заносчивая богатая тётка?

– Вовсе нет, она – литературный критик! А я – писатель! – последнее слово особо гордо прозвучало в устах Ташлена.

– Вот оно что… Ты как Шекспир что ли, стишки да сценки пишешь? А те остальные – носатый, ехидный дебил и недоносок с гнилыми зубами – они кто, библиотекари?

– Те остальные тоже критики, члены жюри литературного конкурса! Я – Грегуар Ташлен, писатель-сценарист, который был жестоко обиженный и незаслуженно отвергнутый этими так называемыми «людьми»! Я написал великолепную пьесу, и представьте себе, Конте, мой сюжет распилили напополам и облили помоями от запятой до точки! Да ещё и на конкурсе, ещё и в Монпарнасе и перед залом, полным народу! Я тогда не выдержал, сорвался, и всё им высказал – как я их ненавижу и какие они тошнотворные зануды! Конте, я даже не угрожал ни Симоне, ни остальным, мы просто перекинулись проклятиями, о чём я глубоко сожалею и раскаиваюсь!

– Ну, от проклятий к делу, рукой подать… Тем более под градусом. Ты вообще ничего не помнишь?

– Нет, клянусь, вообще пустота! Господи, неужели я могу быть способным на такое?! Нет, Конте, нет! Я бы никогда такого не сделал, насколько бы ни была сильной моя ненависть, а она сильна, поверьте! Ненависть… Ненависть – это гнев слабых, Конте, слабых! И это даже не мои слова, а великого Альфонса Доде¹! Я сам себя спрашиваю, нашёл бы я, находясь даже во власти зелёной феи, силы воли сделать это! И чемодан тоже не мой, я сразу это указал! Я так волнуюсь, Конте… Волнуюсь вот о чём: как думаете, они успели занести моё отрицание в протокол?

– Сейчас это самое малое, о чём следует волноваться. Меня больше интересует, кто пассажир в чемодане и как он туда попал. Если это один из твоих литературных уродцев, то я тебе не завидую, мсье Ташлен!

Внезапно Грегуар вскочил с места и начала тарабанить железками на руках о бронированные стены:

– Я не хочу на гильотину, Конте, я не виновен! Не виновен, слышите, надменные мрази, я никого не убивал!

– Заткнись, Ташлен, ты с ума сошёл?! Не лезь на рожон, ты и так в полном дерьме, ещё и меня за собой поволок! Ну и навязался же ты на мою голову, какого я только полез не в своё дело – лучше бы эти мужланы выкинули тебя без штанов за борт!

Горе-писатель замолк, но его пыл не угас – к несчастью для Конте, он вспомнил о демократии…

– А что, я должен смирно ждать заклания за чужие грехи?! Заковывать в наручники должны опасных преступников, а вести на эшафот – убийц! Убийц, Конте, убийц! А я не убийца!!! За что боролся Робеспьер и Жан-Жак Руссо? За что боролись отцы нашей демократии, ответь мне наконец?! Где равноправие, свобода и братство, где?! Конте, я вижу тебя в первый раз, но верю в твою невиновность! Вот что такое братство! Я не знаю, кто бедолага убитый, но я сочувствую ему и желаю расправы за него – вот это равноправие! И я жажду открытого разбирательства и следствия по произошедшему – это свобода!

– Ты идиот, Грег Ташлен, раз ты думаешь, что они будут аплодировать тебе стоя, выслушивая революционные речи и исторические трактаты о свободе личности! Да им закон не писан, им ничего не стоит проделать в твоей «свободной личности» сквозное отверстие. Ей-Богу, ты либо родился с золотой ложкой во рту, либо просто родился вчера, а то и час назад!

Ташлен плюхнулся на скамью, и сбавил тон:

– Но… Что же делать, Конте? Куда нас везут? Я лишь хотел сказать, что меня беспокоит… Что этот убийца на свободе, кем бы ни была его бедная жертва. И ещё то, что нам не предложили даже самого захудалого, бесплатного адвокатишку для защиты наших прав…

– А меня беспокоит тот факт Ташлен, что они слишком борзые. Здесь точно что-то нечисто, и уж точно они бы не стали так себя вести из-за какой-то начитанной старухи, которую разрубил на части спившийся Гамлет. Конечно, при условии, что она не жена президента республики…

Грег Ташлен притих и совершенно поник. Даже в затемнённой машине Конте увидел безграничное отчаянье в его глазах. Просидев в томных мыслях какое-то время, мсье писатель не выдержал напряжения и закрыв лицо руками, тихонечко разрыдался.

Глава 4. Омъёль 2-6-3-9

Омъёль 2-6-3-9 было ничто иным, как зашифрованная координата станции, на которой уже ждали особо опасных преступников – комиссара, находившегося в отпуске и писателя, находившегося на дне. Дело было настолько срочным, что не терпело малейших отлагательств, потому для Бёртона было проще провести допрос и установить все необходимые факты и обстоятельства на месте, чем тратить время на дорогу в Ниццу.

На станции «Клермон – 63» было прохладно и туманно, что вполне закономерно для такого расположения – с севера тянулась заснеженная горная гряда Рошморского плато, а с востока сырая лесистая низина близ деревушки Омъёль. Это была промежуточная станция, которую пересекали без остановки товарняки и резвые пригородные поезда. У перрона за сырыми сгустками тумана еле-еле просматривалось маленькое двухэтажное здание с облупленным фасадом, над дверьми которого висела вывеска «почта». Говорящий вид здания без угрызения совести позволял назвать его заброшкой.

Первый этаж был заколочен, окна забиты фанерой, а вот на втором этаже тускло горел свет в одной из комнатушек, где в рамах ещё сохранились замызганные стёкла, хоть те и были покрыты трещинами. Именно там для двоих везунчиков уже была готова комната для допроса или для крайнего случая – пыток.

Арестантов вели те же суровые парни, что и были в поезде – следом за бронированным авто ехала ещё одна машина с людьми Бёртона. Сам Бёртон шёл всё время позади, периодически подымая воротник от мерзкого, пронизывающего ветра и снега, и умудрялся координировать всем процессом без слов и лишних телодвижений – пару щелчков пальцами и его понимали все до единого без каких-либо словесных комментариев.

Слегка обернувшись, Конте заметил, что Бёртон здорово прихрамывает при ходьбе, практически не сгибая колено и ставя стопу чуть ли не торцом к земле. Наверное, это была главная причина, почему он не спешит вырываться вперёд, выставляя на показ свою слабость. А вот Ташлен опустил голову вниз, и со свойственной творческим людям чувствительностью, наверное, уже прощался с жизнью…

За этим маленьким почтовым домиком была ржавая, трясущаяся лестница ведущая на второй этаж. Именно по ней Конте и Ташлена поволокли наверх трое, оставив одного дерзкого стрелка, целившего по газетчикам, караулить на первом этаже у ступенек. Бёртон старался не отставать, но преодоление ступенек действительно давалось ему тяжело – несколько раз он успел запнуться, попутно бросив пару крепких словечек.

Как только подозреваемых затолкали внутрь, перед ними предстала крохотная комнатушка с убогими стенами, тускло освещаемая висящей на одних соплях нервно подмигивающей лампочкой. У дальней стены перекосился на один бок рассохшийся от вечной сырости стол, окружённый четырьмя простецкими стульями, два из которых уже были заняты. За столом, прямо по центру сидел деловой брюнет в первоклассном костюме – однозначно, он был на четверть моложе Бёртона. По правую руку от красавца ютился его тихоня-приспешник и лизоблюд. По углам тоже было оживлённо – как минимум ещё несколько человек подпирали покрытые плесенью стены. Интересно, сколько ещё людей может вместиться в эту нору?

Догнавший всех остальных Бёртон дал знак рукой, и Мерц, изрядно надорвавшийся ношей, спешно подбежал к столу, обхватил чемодан двумя руками, немного пригнул колени и закинул груз прямо перед деловитым брюнетом.

– Лаваль, мы поставили временный замок, чтобы не растерять то, что внутри, хоть оно и завёрнуто в пакет… – кратко изложил Бёртон.

– Благодарю вас, Эндрю, вы проделали отличную работу. – С лёгким оттенком ехидности, горделиво процедил Лаваль и приказал рукой двоим узникам занять свои места напротив него. Ташлен и Конте немного замешкались, за что были сразу же огорошены рёвом Бёртона:

– Ждёте особое приглашение? Немедленно сели!

Узники повиновались.

– Итак, – продолжил лощённый брюнет, сложив пальцы домиком, – их даже двое, что ж, тем лучше. Наконец поймали. Что ещё?

Мерц едва сдержался, чтобы не чихнуть, потому набрал воздух в лёгкие и задержал дыхание, быстро дёрнув к чемодану. Повозившись с полминуты, он распахнул багаж перед Лавалем. При виде содержимого, горделивый брюнет не смутился, а просто немного скривил тонкие губы, после деловито покачал головой, отстранённо заключив:

– Мда, так я и думал. Очень типично, очень.

В этот самый момент, незаметно стоявший позади какой-то человек в летах и при очках с толстыми стёклами уже ринулся к чемодану, начиная на ходу одевать резиновые перчатки. Этот мужчина с выцветшими чертами лица был подобен мошке, которую манил свет фонаря. Протянув свои костлявые руки к столу, он был вовремя остановлен помощником Лаваля, который на последней секунде успел захлопнуть чемодан. Мсье Лаваль негодовал:

– Ледюк, вы хорошо себя чувствуете?! Вы считаете допустимым вывалить это несуразное месиво прямо перед моим носом и копаться в нём словно червю в грязи?! Вообще вы в своём уме?! Кто там у двери, эй, Ролле! Проведите доктора Ледюка в соседнюю комнату и обеспечьте место для исследований. Заберите это, Ролле. А вам, Ледюк, даю пятнадцать минут на результат. Работайте.

– Я и за десять управлюсь, мсье Лаваль, нечего так нервничать… – недовольно бормотал себе под нос доктор Ледюк, шаркая вслед за неким Ролле, тащившим чемодан в другую комнату.

Пока гордец Лаваль отдавал приказы, его помощник, сидевший рядом посмотрел на то, как Бёртон за спиной арестантов переминается с ноги на ногу и жестом предложил своё место, но тот отказался и занял опорную точку, облокотившись на подоконник. Устроившись поудобнее, Бёртон не меняясь в лице опять обратился к брюнету:

– Лаваль, мы взяли этого маньяка с поличным, вон тот, кучерявый. Он пытался скрыться в поезде на Ниццу. А тот второй утверждает, что он комиссар Сюртэ. Даже совал нам какие-то бумажки. Проводник и пассажиры подтвердили, что они были вместе в ресторане и что чемодан был с ними.

Услышав это, Ташлен внезапно обрёл утраченную уверенность и соскочил с места – его скулы заходили от злости, глаза испепеляюще заблестели, а скованные в наручниках руки задрожали от услышанной клеветы:

– Маньяка?! Это самосуд и превышение полномочий! Вы заковываете ни в чём невиновных людей в эти холодные металлические кандалы, кидаете их в автозак, как бешеных зверей и без суда и следствия причисляете их к уголовникам?! Где право на адвоката, где право на свободу личности?! Либо вы здесь все повально сумасшедшие, либо это просто какая-то дрянная мис-ти-фи-ка-ци-я!

Как и предвещал накануне Конте, никто не собирался выслушивать поучительных речей, и выступление писателя прервал шмыгающих носом Мерц, неизменно ловко демонстрирующий свой кольт:

– Угомонись, не то всажу тебе пулю между глаз, будешь тут умничать! Адвоката ему подавай!

Конте дёрнул Ташлена за рукав и тот сел на место, не теряя вида борца за справедливость и не сводя глаз с Лаваля, провоцируя его на диалог. Но мсье Лаваль продолжал игнорировать взбесившегося писателя, сосредоточив свой пристальный, хитроватый взгляд на комиссаре:

– Итак, – продолжил ехидничать брюнет, – начнём с вас, коллега. Может вам есть что нам рассказать перед тем, как мы сами об этом спросим?

– Итак, мсье Лаваль. – спокойным тоном начал Конте. – Во-первых, я очень польщён тем, что имею честь учувствовать в этой клоунаде. Во-вторых, моё удостоверение вон у того красавца с аллергией или простудой, а мой личный багаж, по-видимому, опечатан кем-то из тех суровых людей что дышат мне в затылок. В-третьих, это я должен задавать вам вопросы, а не вы мне.

Увидя понт Конте, Ташлен ещё больше воспрял, даже немного задрав нос к потолку, а Лаваль обратился к тихоне рядом:

– Так значит, комиссар Конте. Конте… Патрик, ты навёл справки об этом персонаже?

Патрик Крой, полноватый, но элегантно одетый мсье незамедлительно, подобно пишущей машинке, дал исчерпывающий ответ:

– Да, они всё подтвердили – комиссар Госс Конте, Париж, 18-й округ, 46-й участок. Сейчас находится в отпуске на время перевода в Ниццу на пост начальника Сюртэ.

Этот устный рапорт вызвал насмешку у Лаваля, и он саркастично оскалился:

– О, как интересно! Вроде какой-то рядовой легавый, а лицо знакомое. Одно знаю точно, что мы не пересекались ранее, если только он не бывший уголовник. Ладно, пока чёрт с ним, после разберёмся. Крой, ты ничего лишнего там не брякнул?

– Нет, только навёл справки и сразу прекратил разговор.

– Хорошо, Крой. Теперь разберёмся с другим персонажем. Может, он и вовсе у нас генералом окажется!

– О нём, как я уже вам говорил, ничтожно мало информации, мсье Лаваль. Его досье: Ташлен, Грегуар Морис Ташлен. Париж, улица Биянкур, 16, квартира 199. В тюрьме не сидел. На учёте в лечебнице не стоит. Безработный.

Последнее слово оказалось самым оскорбительным и заставило Грегуара снова соскочить с места:

– Я бы попросил, я не безработный! Я писатель! И к вашему сведению, состою в профсоюзе писателей Франции и ежеквартально делаю отчисления в пенсионный фонд!

– Но по факту, ничего конкретного, мсье Ташлен. – в привычной манере заткнул писателя за пояс Лаваль. – К тому же, вы забыли упомянуть, что стоите в очереди за пособиями по безработице, что должны вашей хозяйке мадам Фош 250 франков за право спать не под мостом и задолжали прачечной Дуката за стирку вашего исподнего ещё 140. Здесь одно из двух или два сразу – либо ваша писанина стоит дешевле туалетной бумаги, либо вы делаете вид, что вы что-то делаете, пропивая деньги налогоплательщиков.

Но Ташлен не собирался ретироваться, и продолжал наступление:

– Да вы наглец, что так легко ставите штампы на людей! Я не решаю проблемы выпивкой. Никогда! И своё исподнее я стираю сам, в прачечную сдаю лишь рубашки…

Теперь брюнет Лаваль повысил тон, вызверившись на писателе:

– А как вы их решаете, разделывая людей на куски? Хватит заливать мне нектар в уши про бедного невинного писателя на мели с девственно чистой душой и черепной коробкой, забитой лишь принципами творцов демократии!

Прения прервал скрип двери, и из соседней комнаты показался доктор Ледюк, который перевёл всё внимание на себя. Как и было обещано, Эжен Ледюк вынырнул из комнаты ровно через десять минут, правда даже не удосужился снять отработанные перчатки. С важным видом он вынес вердикт:

– Да, мсье Лаваль, это Агарвал. Правда, без головы и одной ноги, зато полный комплект рук – родимое пятно на запястье помогло мне удостовериться в поставленном мной вопросе. Знаете, у конечностей уже начались деформа…

Лаваль снова немного скривился, и прервал доктора Ледюка:

– Хорошо, хорошо, Ледюк. Соберите его обратно и вместе с Ролле подготовьте тело, точнее, фрагменты тела к отправке в центр. А с вами, господин Конте и господин Ташлен, мы можем теперь поговорить на другой ноте. Моё имя Ансельм Лаваль, хоть вы могли обо мне и не слышать, но я не последний человек в Интерполе Франции. Рядом со мной сидит координатор и мой помощник – Патрик Крой. Тот человек в дальнем правом углу за вашей спиной – Ульрих Химмельхоф, мой коллега из соседней Германии. У окна мнётся Эндрю Бёртон, с которым вы уже успели довольно тесно взаимодействовать – глава разведки Её Величества. Ах да, старина Эжен Ледюк – судмедэксперт при главном следственном аппарате Франции. Ну а все остальные люди, которых вы здесь видите – всего лишь агенты спецслужб, и нет смысла говорить о них по отдельности, они всё равно работают в связке, выполняя общеполезное дело.

Конте рассмеялся до звона в ушах:

– Отличная компания, мне очень нравится! Особенно старина Ледюк – на его фоне Фредди, который Крюгер, нервно курит в сторонке. И чем же мы заслужили такую честь, быть среди такой именитой плеяды деятелей-миротворцев?

В разговор вмешался Эндрю Бёртон:

– Произошло несколько серийных убийств в довольно необычной манере, как вы успели заметить. Общими усилиями Интерпола мы смогли выйти на след маньяка, орудовавшего по всей Европе. Кумар Агарвал – это имя о чём-то вам говорит?

Ташлен кивнул отрицательно, а Конте спешил предположить:

– Агарвал – именно это имя или погоняло назвал доктор Ледюк, когда изучил содержимое чемодана. Следовательно, внутри был и остаётся бедолага Агарвал. Отсюда вывод, что маньяк не он, ведь он не мог разделать сам себя и после запихнуть в этот чемодан.

– Увы, я не настроен шутить, комиссар. Агарвал был советником посла Индии во Франции. Господин Кумар Агарвал буквально полтора месяца назад прибыл в Париж, и эта поездка стала последней для него. Жертвы, предшествовавшие Агарвалу были членами индийской делегации, за которыми маньяк гонялся по всей Европе. Первый иностранный гость был убит в Дрездене, другой в Шефилде. Поэтому ареал взаимодействия Интерпола был значительно расширен.

Конте фыркнул, и уже сам разрывался от саркастичных насмешек над коллегами:

– Отсюда – и британская разведка, и франко-немецкие связи Интерпола. Браво, дружная семейка. И у вас достаточно доказательств, что эти злодейства – дело рук вот этого олуха?! Нет, как за последние десятилетия испортился международный розыск!

Периодически зевавший немец Химмельхоф вдруг оживился, и бросил на стол перед Ташленом тот самый странный нож, но уже без чехла:

– Вот это нашли при вас, может узнаёте? Вполне в рабочем состоянии, заточен до совершенства. А вы, голубчик, посещали не так давно Англию и Германию. Я уверен, что после незамедлительной и тщательной экспертизы, эксперты с лёгкостью установят, что орудовали именно вы и именно этим ножом.

Грегуар ударил скованными руками о стол, да так, что нож и прочая раскиданная дребедень подпрыгнула в воздухе:

– Я ещё раз повторяю: это не мой чемодан! И нож этот я вижу первый раз в своей жизни! Я не отрицаю лишь тот факт, что был в Англии две или три недели назад, и в Германии где-то чуть больше недели. Я навещал свою английскую бабушку и немецкого друга – я имею на это право! Я никого, никогда, совсем-совсем никогда не убивал каким-либо способом!

– Боюсь, вы шепелявите, Ташлен. – как-то не в тему съязвил Лаваль, вогнав и Ташлена и Конте в замешательство.

– У меня нет проблем с дикцией! Может, это у вас проблемы со слухом?! – накалялся до предела Грегуар.

– Нет, у вас есть проблемы с дикцией – вы с трудом выговариваете согласные, от чего они кажутся разобщёнными и несогласными. Вам нужно подлечить язык, чтобы мы смогли понять и услышать то, что вы собираетесь нам сказать. Доктор Ледюк, в санатории для него найдётся комфортная кроватка в милой комнатке с прекрасным видом?

Эжен Ледюк заулыбался так, что его глаза утонули в морщинах. Грегуар Ташлен снова соскочил с места, но его лицо больше не излучало свет демократии и равноправия – он был не на шутку испуган.

– Что вы имеете в виду? Вы хотите сказать, что собираетесь засунуть меня в пси…

– Тише, тише мсье Ташлен! Мы не употребляем подобных словесных оборотов! Всего лишь, мы предлагаем вам отдых на время поведения психиатрической экспертизы – это не страшно и безболезненно. Вот увидите, отдых пойдёт вам на пользу, и ваша дикция исправится – мы сможем понять вас.

Ухмылявшийся Мерц подлил масло в огонь:

– А если лечение вам не поможет, мы применим свои классические методы, которые помогут вам в кратчайшие сроки обрести дар речи, которую мы понимаем. Например, всевозможные физические процедуры, массажи и даже целебный электрический ток!

– А вам, мсье Конте, – продолжил Лаваль, – я думаю нужно продлить период отпуска. Думаю, вам тоже нужно отдохнуть. Но немного в другом месте. За каменной стеной нашего замка есть отдельные комнаты с толстыми стенами, там могильная тишина – она поможет вам отойти и собраться с мыслями, а нам даст время на работу.

Да, не такого отдыхах жаждал Конте… Кажется, для писателя точка кипения побила все границы и он, стоявший как соляной столб в полнейшем ступоре и рассеянности, понемногу начал осознавать серьёзность всей ситуации. У Грегуара перехватило дыхание, и немного качнувшись, он всё-таки решил предпринять последнюю попытку:

– Умоляю, дайте мне возможность всё объяснить! Просто послушайте, послушайте меня полминуты! Чёрт, если бы можно было написать – это было бы легче, понимаете, нам писателям проще изъясняться на бумаге нежели устно, потому нам так сложно говорить с другими людьми, мы и сами-то с трудом себя понимаем… Допустим, я забылся и проявил слабость, как итог – немного выпил. И случилось то, что случилось… – Грег ходил вокруг да около в прямом смысле слова. Он описывал круги по комнате, словно загнанный зверь. Вдруг он замолчал и подошёл к окну, где стоял Бёртон. Ташлен уставился в окно, и Бёртон решил не мешать ему предаваться элегии, поэтому попросту отошёл в другую часть комнаты ко всем остальным. И Ташлен продолжил свой рассказ – Вот как это было, уважаемые мсье. Шёл дождь или снег. Я не помню. Скорее снег… Сильный холод сковал моё тело. Я поднял глаза к небу и увидел… И увидел… пожар! – на этой несуразной ноте Ташлен схватил стоявший у старой батареи огнетушитель, рывком сорвал чеку и поток холодной, бурлящей пены направил прямо в лица обалдевших от неожиданности спецслужб.

Умывшись холодной пеной, Бёртон, Лаваль, Крой, Химмельхоф, Ледюк и прочие на какой-то миг оказались парализованными и беспомощными – Конте также досталась небольшая порция пены, от которой он обалдел не меньше других.

– Конте! Скорее, друг, скорее! Бежим! Бежим!

Растрёпанный Ташлен с огнетушителем в руках вцепился за локоть Конте и потащил его к выходу.

– Чёртов дебил! Что ты творишь?! – пытался отмахнуться от сдуревшего на почве стресса писателя.

– Что я творю?! Спасаю свою, а заодно и твою шкуру! Нет времени на болтовню!

– Там внизу охрана, нас пристрелят! Все писатели такие чокнутые?!

– Мы не сумасшедшие, мы отчаянные! Была ни была! Бежим!

Услышав возню и отдалённые крики Лаваля и Бёртона, дерзкий стрелок уже настраивал прицел, но был сбит с ног вместе со своим оружием всё тем же огнетушителем – Ташлен сбросил его со второго этажа прямо на голову стрелку, а дальше было уже делом случая. Агент спецслужб приложился головой о перила и своевременно отключился, очистив дорогу беглецам, устремившимся на всех парах по скользкому снегу в сторону лесного массива.

– Ташлен, Ташлен! Остановись, остановись придурок! Зачем ты это сделал?!

– Я же сказал, нет времени на болтовню, Конте, бежим, бежим, бежим!

Но Конте интересовала причина совершенно другого поступка. Он догнал прыткого писателя, схватил его за шкирку и припёр к сосне:

– ЗА-ЧЕМ?

– Что ЗА-ЧЕМ?! Конте, из нас хотели сделать груши для битья, а после и вовсе сдать на опыты этому Франкенштейну в окровавленных перчатках…

– Я не об этом, кретин! Зачем ты взял его с собой?!

Грегуар Ташлен и не заметил, как в суматохе прихватил с собой чемодан с индийским послом внутри. Вернее, с тем, что от него осталось…

– Не знаю!!! Я идиот… Глупо, очень глупо! Но… Наверное, я подумал в тот момент, что раз нет доказательств – так нет обвинения, потому и схватил его… В смысле, чемодан.

Немного отдышавшись, Конте подвёл черту:

– Знаешь, Ташлен, эти маньяки из Интерпола правы в одном – тебе нужен хороший мозгоправ.

– Может они и правы, но… Знаешь, Конте, я поступил так, потому что решил, что хочу жить. Вот так.

– Скорее, ты испугался боли и смерти. Ладно! Слушай сюда, идиот: мы сейчас на метров пятьсот уйдём вглубь леса, а после… А после будет видно, что после.

Ташлен кивнул, и отправился вперёд, но был опять остановлен Конте:

– Эй, а для кого ты его оставил? Ты взял – ты и неси. Это твой багаж.

– Какой кошмар…. Из писателя в подносчики… – глубоко и жалостно вздохнул Грегуар Ташлен.

Глава 5. Принцип контрабандиста

Пробираясь сквозь груды снега и валежник, Конте вдруг остановился и прислушался: издали доносился шум вертолёта, но после нескольких минут нарастающего жужжания, он начал отдаляться и затихать. «Туман…» – подумал про себя он, и резко одёрнул еле дышащего от усталости Ташлена:

– Стой! Нам нужно возвращаться.

Грегуар возмутился:

– Ты не слышал, что сказал этот изверг Лаваль?! Они будут пытать нас морально, а после физически, и попросту выбьют из нас любое признание, какое только захотят! Бог знает, что они там ещё придумаю, может вообще заставят сказать, что мы хотели убить Папу Римского или саму английскую королеву!

– Не забывайся, Ташлен. Не из нас, а из тебя. Ты главный герой всей этой заварухи. Я не знаю, что ты подумал, но и я не собираюсь сдаваться в лапы этим амбалам.

– Тогда что? Зачем возвращаться?

– Принцип.

– Какой ещё принцип?!

– Принцип контрабандиста: ценное нужно прятать на видном месте. Они будут прочёсывать лесополосу вдоль и поперёк, двигаясь вглубь леса к дороге. Им не придёт в голову, что мы будем, по сути, у них за спиной. Мы просто сделаем то, что ни одному человеку в здравом уме не придёт в голову – будем держаться ближе к месту нашей с ними «встречи».

– Чёрт, умно, умно, но так рискованно! А что будет, если нас схватят?

– И это говорит человек, которому хватило смелости окатить пеной из огнетушителя главарей разномастных спецслужб! Ничего, я уверен, ты что-нибудь придумаешь, Ташлен!

– Но Конте! Это был всего лишь порыв, неподвластный и неразумный!

– И посла ты зарубил тоже на почве неразумного порыва или приревновал его к своей обнажённой музе?

– Конте, я клялся, я клялся, что не делал этого ни с послом, ни с кем-либо ещё! Я не убийца! Я могу быть убийцей лишь на бумаге, бу-ма-ге! И то, моя писанина выглядит сухо, нелогично и неправдоподобно, раз уровень моего заработка вызывает у людей насмешку…

– Ладно, я пошутил. Видимо, у тебя не только с вдохновением беда, но и с чувством юмора…

– А что… Что делать с этим… Чемоданом? Стоит ли проделывать с ним весь этот путь, может оставим его здесь, под сосной?

– Да, конечно, отличная идея, мсье Мольер! И можешь оставаться вместе с ним, чтобы он не заскучал и ему было с кем поговорить о жизни и демократии.

Сделав приличный крюк быстрым темпом, беглецы организовали небольшой привал у замёрзшего ручья. Грег сидел, пытаясь размять задубевшие от мороза и тяжести пальцы, и искоса поглядывал на ненавистный чемодан. Конте тем временем пытался выбрать подходящее дерево, на которое легче всего залезть.

– Что ты собираешься сделать, Конте? – охрипшим голосом удивлённо спросил Грегуар.

Выбрав ветвистую сосну, Конте посвятил отмороженного писателя в свою задумку:

– Ну уж точно не вешаться, Ташлен. Ищу деревце повыше и поудобнее, хочу поглядеть, каков вид сверху. Туман рассеялся, но это ненадолго – с гор тянется ещё одна порция горохового супа, Бёртону и Лавалю это точно будет не на руку…

Сморкающийся об рукав Ташлен отморозил не только тело, но и ум, потому всё равно не понимал, в чём суть этих телодвижений, и продолжал доставать Конте своими расспросами:

– Почему это?

– Бестолковый, да потому что он явно снова направит вертолёт по нашу шкуру, а в такой туман ничего не удастся разглядеть.

Конте обхватил ствол дерева, затем уцепился за самый низкий сук и сумел забраться и удержаться на более крепких и высоких ветвях. Правда после, немного оступился, но в последний момент ему подвернулась кряжистая ветка, что позволило подтянуться чуть ли не к самой кроне дерева.

– Чёрт, как ты высоко залез! Ну что, видно что-нибудь? Увидел что-то, Конте?

– Да, дело табак – за нами отправили, наверное, целую армию, я вижу вереницы бронемашин и даже парочку гусениц.

– Гусениц?

– Танков, Ташлен, танков.

– Господи! Что же делать?!

– Не ори там, болван! Они едут в противоположную сторону, как я и говорил.

Ловко спрыгнув с дерева в снежный сугроб, Конте продолжил докладывать обстановку:

– Но это не значит, что можно орать, как бешеный орангутанг. Лаваль мог приказать небольшой группе его людей оставаться на стрёме у «станции Омъёль» как они её называют, а она на минуточку практически перед нами, стоит пересечь лишь эту реку. Потому бдительности терять нельзя.

Но такая новость нисколько не ободрила Грегуара:

– Кажется, я начисто отморозил пальцы, и мои ноги словно култышки – я едва их чувствую, так они насквозь промёрзли. Ещё немного, и я превращусь в бревно или кусок ледяной скалы, мной можно будет забивать гвозди…

– Ты когда-нибудь прекратишь это нытьё? Скоро отогреешься! Сверху я увидел хижину лесника, нужно пройти совсем немного – метров триста, может пятьсот.

– Пятьсот метров?! Да я вконец окаменею, пока дойду! Чёрт, Конте нельзя ли развести хотя бы небольшой костёрчик?

– Небольшой костёрчик? Ты соскучился за Бёртоном, Лавалем и доктором-Франкенштейном?! Заткни варежку, тащи чемодан и иди вперёд, пока я не разжёг костёрчик из твоих костей! Какие вы писатели всё-таки неженки, просто жуть!

И они поплелись снова…

Своим нытьём и воспоминаниями детства и отрочества, Ташлен периодически выводил из себя своего нового друга, и Конте не раз всерьёз подумывал затолкать писателя в чемодан к послу.

– Знаешь, Конте, я вспоминаю, как в школьные годы я был в отряде защитников леса. Это по типу скаутского движения. Тогда мы были такими юными, смелыми, беспечными… Я был влюблён в Эдвиш Галлю, мою одноклассницу. Она жила по соседству. Такая милая девчонка она была, с тоненькими белокурыми косичками, лёгким румянцем и светленьким носиком… Я писал ей письма, писал их все годы, пока мы не закончили школу. О, я столько раз признавался ей в любви в своих письмах!

– И что было потом? – хмуро отвечал Конте, стараясь хоть как-то поддерживать разговор.

– Что было потом? Ничего. После окончания школы она вышла замуж, и знаешь за кого? За этого придурка Базиля! Тупорылое, узколобое существо, а его мозг состоит только из одной, седалищной мышцы. Тьфу, как он мне противен! И как она только могла выбрать его?!

Конте насмешливо вставил свои пять копеек:

– Как? Легко. Он не писал ей писем.

Ташлен не понял ответа Конте, и смутившись, шёл дальше молча, пытаясь разобраться с собственными мыслями. Но это было ненадолго…

– Знаешь, Конте, мне вдвойне тяжелее тащить эту ношу. И знаешь почему? Я всё ещё представляю, что там внутри могла быть Симона.

– Я так понимаю, ты разочарован, что там не она?

– Нет, что ты, вовсе нет! Просто… У меня всё время перед глазами её лицо.

– Знаешь, Ташлен, у меня тоже, хоть я эту рожу никогда и не видел и видеть уж точно никогда не захочу благодаря твоему художественному, но очень реалистичному описанию.

– Так вот, Конте! Ты знаешь, почему мои книги не имеют успеха? Ха, не знаешь? А ты подумай – что сейчас помогает набивать кинозалы зрителями?

– Бесплатная выпивка. – безучастно бросил Конте.

– И нет! Ответ неверен! Ответ – насилие. Насилие! Да! Обыкновенное «мочилово» – и не важно, кто, за что, как и кого! Второе знаешь что? Ну же, подумай! Раньше театр ставили на одну ступень с этим. Не догадался? Разврат! О, этого сейчас валом, что на бумаге что по телевидению! Даже по радио. Итого, сложи первое со вторым, получишь идеальный рецепт для удачной книги, постановки, фильма, музыкальной композиции и даже фантика для жвачки! Знаешь, наша жизнь и так полна всякой грязи – разве людям этого мало? Да чёрт их возьми, пускай выйдут на улицу или включат дрянной ящик! Я не говорю, что у великих классиков этого не было, но и не всех классиков хочется поставить на свою книжную полку. Мой первый рассказ опубликовали в маленькой газетёнке на правах сатиры-фельетона. И знаешь что? Меня забросали банановой кожурой. Это аллегория, если что. Нет, ну просто поразительно, как люди противятся читать о собственных пороках! Смешно! А вот последнюю пьесу я написал, стараясь угодить моде, о чём сильно сожалею. Знаешь, сейчас я даже рад, что всё так вышло, в смысле, я о моём провале в Монпарнасе. Я сам виноват, не нужно было идти ни у кого на поводу. Глупо, очень глупо. Первым делом, как вернусь в Париж, если конечно всё устаканится, но это маловероятно – уничтожу эту ничтожную писанину!

У Конте разрывалась голова от маразмов своего новоиспечённого друга, и, пожалуй, это было тяжелее чем попытаться нести самосвал на своих плечах.

Дойдя до нужной точки, Конте приказал писателю оставаться на месте:

– Так, Ташлен, стой ровно там, где я тебя поставил, вот под этим кустом, понял? И не выпускай посла из рук! Я иду вперёд, разведаю обстановку в хижине.

– Конте, а если там лесник?

– Что поделать, тогда ему придётся потерпеть неудобства какое-то время.

– Я прошу, Конте, только без насилия! Погоди, может, мы скажем, что мы тургруппа и заблудились по пути в…

– Да, тургруппа из двух человек, а тот, что в чемодане наш туристический полководец. Заткнись и жди!

Ташлен снова принялся обогревать руки и иногда посматривал по сторонам. Ослушавшись Конте, он бросил чемодан под дерево, а сам начал прохаживаться туда-сюда, чтобы немного обогреться.

Вдруг из-за спины послышался треск сухих веток на снегу. У Грегуара сердце ушло в пятки, а то и ниже. Медленно оглянувшись, он увидел пушного зверька, сверлившего странника своими круглыми, зоркими глазами.

– Вот существо! Как ты меня испугал… Что, крошка, замёрз? Я тоже замёрз и чертовски проголодался. Вот если бы сейчас жаренный на углях стейк, а к нему – молодой картошки с весенней спаржей… Ах, ты милая кошечка! Тоже хочешь есть? Но мне нечего тебе дать! Ну погоди, может возьмём тебя в домик, если он свободен…

Монолог писателя прервал гневный возглас Конте:

– Что ты чёрт побери делаешь?! Я сказал, не выпускай чёртов чемодан из рук! Зверька он пожалел, это куница, она жрёт всё подряд, гони её прочь! Или хочешь угостить её индийским рагу?!

Ташлен всполошился, и бросил снежком в сторону зверька, тем самым его прогнав.

– Так что, лесник на месте?

– Хижина не обжита и там ещё холоднее, чем на улице. Это то, что нам нужно.

– И даже нет электричества?

– Может тебе ещё факс и пишущую машинку? Размечтался! Аккуратно брось мне чемодан, а пока ты там, набери сухих палок для буржуйки – эту допотопную штуку можно попытаться реанимировать.

В хижине пришлось навести небольшой порядок, но именно это помогло немного согреться. Конте снял с себя пальто и бросил его на стол лесника. Услышав звук удара тяжёлого предмета, он вспомнил о свёртке, подаренном Фавро. Сунув руку в карман, он достал его и развернул подарочную обёртку, обнажив элегантную, фирменную коробку. В ней, на шёлковой подушечке лежала самая обычная, но добротная и так кстати хорошо заправленная, отливавшая золотом зажигалка.

«Насчёт пользы Фавро как в воду глядел. Повезло, что эти черти не добрались до содержимого моих карманов. Жаль, что оружие не при мне, рано или поздно придётся что-то думать…».

Покопавшись в снегу, Ташлен раздобыл горстку сухих веточек и прихватил несколько найденных там же кедровых шишек. Конте, оценив скупые труды своего нового знакомого, запихнул хворост в маленькую буржуйку и поджог зажигалкой. Правда до этого пришлось немного повозиться и прочистить сопло от копоти. Из пожитков прошлого жильца Конте удалось обнаружить керосиновую лампу, которая сносно могла выполнять свои обязанности, сломанную, но поддающуюся частичному ремонту раскладушку, какие-то специи и немного сушёных лесных грибов, нанизанных на худую нитку.

Как только в хижине начало теплеть, Конте задумчиво сказал:

– Эта хижина слишком тесна для троих.

Ташлен опять всполошился:

– А третий кто? А, понял! Посол! Хотя, я не понял…

– Выстави чемодан за дверь, от греха подальше! Положи в снег, окопай немного, чтобы не кидался в глаза. Смети следы. И вот, возьми – в банке остатки молотого перца, высыпь за порог, чтобы собакам тяжелее было взять след. Надеюсь, что холод сдержит дальнейшие процессы, и содержимое чемодана не привлечёт хищников…

Ташлен не задавая вопросов, принялся выполнять указания Конте.

Время незаметно перевалило за полдень, и хоть вечерние сумерки ещё не озарили угрюмое серое небо, горный ряд уже отбросил свою тяжёлую тень. Лесные лабиринты погрузились в полумрак – на таких ландшафтах всегда темнеет заметно быстрее.

Немного обогревшись, каждый занял свой угол в хижине. Конте зажёг еле-еле горевший керосиновый фонарь, и разместил его на столе. Сам же расположился на чуток подрихтованной старой раскладушке у заваленного снегом окна, а Ташлен растянулся на скамье, выедая кедровую шишку.

– Конте, знаешь о чём я думаю? Я думаю о том, что я глупец. Я имел так много, и не ценил этого, а теперь… Что я имею теперь? Ничего! И всё потому, что я потерял главное… Я говорю о свободе, Конте! Я был свободен, как ветер в поле, как птица, парящая в небесах… Я понял цену свободы только тогда, когда мне подрезала крылья жестокая судьба! И вообще, я слишком многого хотел от жизни, да, слишком многого…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.