Ирина Калус, Любовь Артюгина, Николай Смирнов, Нина Ищенко, Алексей Котов, Вячеслав Александров, Иван Марковский, Василий Костерин, Александр Савельев, Александр Сидоров, Иван Жилкин, Михаил Назаров, Валерий Храмов, Евгений Разумов, Леонид Мачулин, Юлия Самородова, Еп. Геннадий Гоголев, О. Александр Авдеев, Садагет Керимова, Юлия Сытина, Вадим Кулиниченко, Юлия Кравченко, Максим Журков
Журнал «Парус» №83, 2020 г.

Цитата

Иван ИЛЬИН

Природа никогда не создаёт шума. Она учит человека величию в тишине. Молчит солнце. Беззвучно разворачивается перед нами звёздное небо. Мало и редко слышим мы что-либо из «сердцевины земли». Милостиво и блаженно покоятся царственные горы. Даже море способно к «глубокой тишине». Самое великое в природе, что определяет и решает как таковую нашу судьбу, происходит бесшумно.

Я вглядываюсь в жизнь. Книга раздумий. 1939

Художественное слово: поэзия

Евгений РАЗУМОВ. Иллюзий мотыльки

Поздравляем Евгения Анатольевича с юбилеем

и желаем ему дальнейших творческих успехов,

крепкого здоровья и семейного счастья

***

Чистого снега для баб маловато

выпало в этом году.

Лучше мы кошечку слепим, ребята,

кошечку слепим коту.

(Вон у забора сидит, горемыка,

март ожидаючи свой.)

Паша Темпачин не пьет поелику —

смотрит в окошко живой.

Пусть полюбуется эдаким зверем.

(Баб, что ли, он не видал?..)

Мы ведь в добро и в Темпачина верим

(мы – это целый квартал).

Нечего, скажем, хлестать бормотуху

в мире, где колют дрова,

чтобы согреть старика и старуху

перед лицом Рождества.

Не переделаешь всех рукоделий

и за четыреста лет.

Ты доживи, доживи до капелей,

Паша Темпачин, сосед!..

***

Внуку Косте

«Буколика» – прижму очередную книгу

(пиджак очередной поморщится – «глупец»),

автографы раздам (писатель поелику)

и в шлепанцы вернусь, где костромская ТЭЦ

отопит этот дом… Зима очередная

навеет мне тоску, но водка – возразит.

(Мол, надо жить, дурак!..) И, внука пеленая,

я улыбнусь в душе – небритый паразит.

Ведь жизнь – еще дана. Вкуси ее горбушку.

И завари чаи, где мята и чабрец.

И просуши от слез промокшую подушку.

И позвони, дружок, на костромскую ТЭЦ —

спасибо, мол, за то, что мы об эту пору

из шлепанцев глядим в окне на снегиря —

и я, и Константин. И нету уговору

изображать тоску на фоне января.

И пусть проходит жизнь (и пусть – очередная) —

мне костромская ТЭЦ из трубки скажет: да,

до мая хватит нам (мазута, полагаю).

Ты знаешь, как шмели начнут гудеть тогда!..

ИСКУШЕНИЕ

П. Корнилову

Павел, когда эклога – вроде дождя и снега,

вроде дождя и снега – все остальные мысли.

Вот и сейчас… Подумал – и поперхнулся: эко,

как небеса под раем, дескать, уже провисли.

(Да и под адом то есть.) Вторя весенней кепке,

странно кричит ворона, ветку считая домом.

Не упадет с березы – лапки вороньи цепки.

Странно – и я с березы что-то кричу знакомым.

Дескать, живите, люди и остальные птицы.

Ну, а меня с вороной не поминайте лихом.

Возраст такой приходит: кажется жизни – снится.

Поздно летать по вишням, яблоням, облепихам…

Вот на березе каркать… Вроде дождя и снега.

Вроде дождя и снега изображать природу.

Это по нашей части (птицы и человека).

Может, природе этой кто-то напишет оду.

В мае. Когда от вишни не оторваться глазу.

В мае. Когда береза тоже исходит соком.

Не полететь ли, Павел, мне к молодому вязу,

к тем (чем тебе не Брейгель?) двум или трем сорокам?..

***

«Скоротечна римская минута», —

думал и Проперций, и Катулл.

«Господи, часы у них откуда?..» —

подо мною покачнулся стул.

Я достал кофейник из Вселенной,

чтобы грезить, как поэты те.

В пять утра. Поэт обыкновенный.

В майке то есть. То есть в наготе.

Перед остальной литературой,

что, конечно, – классика уже.

В зеркале прошелся кто-то хмурый.

Я, наверно. С грустью на душе.

У обыкновенных у поэтов

даже водка, видимо, грустна.

Жизнь прошла. Но, кофию отведав,

воскрешаешь в сердце имена.

И глядишь на муху, не мигая,

что встречает солнце на окне.

Шесть утра. Душа моя нагая,

умирать-то ведь придется – мне.

COVID-19

Р. Аймалетдинову

Когда, Ренат, письмо, минуя карантины,

доедет до Москвы, подумаю: «Пора

продать, Ренат, мои голландские картины

и масок накупить (пусть носит детвора)».

«Но как же стрекозу тогда ловить в июне?..» —

душа задаст вопрос. И не отвечу ей.

Ведь груднички – и те уже пускают слюни,

на травку норовя ножонкою своей

ступить. «О ангел сна!.. Верни нам это лето,

где масок нет еще на миллионах лиц», —

подумаю. Ренат, в конверте нет ответа.

Забыл?.. Нельзя писать сегодня из столиц?..

У нас уже цветет черемуха (наверно).

Но хлоркою пропах пятиэтажный дом.

Я в пятый раз прочел, Ренат, всего Жюль Верна.

Мне даже водку пить приходится с трудом.

На бабочек смотрю из форточки. Из маски

«прекрасные!» шепчу крапивницам вослед.

Земля еще не все нам рассказала сказки.

(Особенно – из тех, где Человека нет.)

***

Лейка моя пустая, сядь на скамейку тоже.

На – закури от скуки, грядки обозревая.

Пусто и там. От скуки клею свои калоши.

Здесь, на земле на грешной, то есть вдали от рая.

Да, барахла немало было на свете этом

привезено комоду с помощью чемодана.

Руки устали. Баста. Даже с велосипедом

я расстаюсь, хотя он вроде бы без изъяна.

Ты?.. Ты – другое дело. Ржавая, а туда же —

надо полить морковку, дескать, и огуречик.

Жаль – выпадают зубы. Их ожидает каша.

А хорошо ведь было воду таскать из речек!..

В молодости. Рубаха всё норовила, помню,

к бабе какой прилипнуть. Глупые были, черти, —

я и рубаха. В Таю втюхались или в Тоню?..

Нет, не сумею вспомнить, видно, до самой смерти.

Ты посиди. На грабли не наступлю, не бойся.

Мне ведь – седьмой десяток, не девяносто то есть.

Можно еще скворечник к той прикрутить березе.

В мае. И эту грядку перекопать на совесть.

***

Иллюзий мотыльки куда-то упорхнули.

(А может, высохли от времени в шкафу.)

Не венский человек сидит на венском стуле,

пытаясь дописать последнюю главу.

Романа?.. Нет-нет-нет… Так – повести печальной.

Так – повести о том, что было и прошло.

На улице Пустой. (А может быть, Банальной.)

Такое у него случилось ремесло —

дописывать главу. А ведь казалось: свыше

Судьба ему дана. Иллюзий мотыльки —

их крылышки шуршат, осыпавшись на крыши

домов, где ночевал, листая дневники.

Банальный человек. Сидит на венском стуле.

Чернильница. Перо. Пиши себе роман.

(Казалось бы.) Зачем тебе «Киндзмараули»?..

Допей валокордин. Все прочее – обман.

ПАПИРОСА

Я, который лопатой чертил огород

и чего-то втыкал в эту землю когда-то,

нынче просто курю у закрытых ворот

коллективного, если задуматься, сада.

И задумаюсь. И посмотрю за забор.

За забором трава оплетает скамейку,

где когда-то сидели и я, и Егор,

и Таисия, снявши свою телогрейку.

Это было в году, почитай, не в восьмом,

а в девятом… До новой, наверное, эры.

Или лейку Егора, к примеру, возьмем.

Нет ее!.. Хороши, ёксель-моксель, примеры!..

Унесли. Пионеры. А может, народ,

что из Средней из Азии едет куда-то.

Тоже, видимо, свой разводить огород.

(Не останешься, пугало, ты без халата

полосатого.) Вишни зачем-то цветут.

На веревке Егорша оставил кальсоны.

«Сам-то где?..» – папироса подумает тут.

И погаснет. Дымить больше нету резона.

Утрамбую окурок в земле каблуком.

Словно не было нас – огородников хилых.

Скоро яблоки свесятся с веток кругом.

(Не сажают их – яблони – жаль на могилах.)

***

Зачем, сутулое пальто,

кладешь в карманы зажигалку

и письма?.. (Хватит лет на сто

их перечитывать.) Не жалко?..

Однако ты бредешь туда,

где сыро, холодно, безлюдно,

и смотришь то на провода,

то на речное – смотришь – судно.

Река по-прежнему течет,

но прежнего не остается

ни здесь, ни там, где небосвод —

уже лесок или болотце.

От писем – пепла бугорок

(не страшно – дождь через минуту).

Пальто продрогло. Я продрог.

Зачем писать из ниоткуда?..

Пальто добавит: «В никуда».

Я вырву пуговицу сдуру.

…Небес холодная вода

седую гладит шевелюру.

***

Это не грусть, это просто Природа,

место для выхода, место для входа,

смотрит, куда бы пристроить тебя —

не карапуза и не футболиста

лет двадцати, а годочков на триста

старше мужчину, порядок любя.

С биркой на ручке, а может, на ножке —

я примеряю штанишки, калошки,

прочую мелочь, забыв чемодан

где-то в Ростове, а может, в Майкопе,

чтобы заснуть и проснуться в микробе —

первом микробе на весь океан.

Это – Солярис какой-то, неправда,

и за сегодня последует завтра,

где у Природы хватает для всех

места. «Для выхода или для входа?..» —

сонную мысль продолжает Природа.

Это не грусть – междометие: «Эх…».

***

Надо бы носить пенсне и грустить поверх пруда,

полагая, что за ним где-то молодость лежит,

у которой декольте открывало иногда

душу женскую тебе и подобие орбит,

вдоль которых мысль текла и кружились комары,

не краснея (та и те, те и – гнусненькая – та).

Но вишневый сад уже дорубают топоры.

И в Париже тень твоя тоже сбросилась с моста.

Тоже?.. Видимо, ага, коль не пишет столько лет

в эту чеховскую глушь, написав «оревуар».

Застрелиться?.. Не дает ни ломбард, ни пистолет,

что лежит там. Портсигар?.. Не стреляет портсигар.

А всего-то сорок лет промелькнуло за окном.

Вот и колокол звонит в ухо левое уже.

Почему-то в темноте уксус кажется вином.

Не зуди, комар, в мозгу…

Не зуди, комар, в душе…

***

Уныние гоню стамеской и киянкой.

«Не спаивай!» – прошу под местный огурец.

Смеется надо мной и над моею пьянкой:

«А ты пересчитай коров или овец».

Увы, я – не пастух. Скорее огорода

стареющий солдат (а может, дезертир),

чьи ноги оплела картофелем природа

(картофель – даже он имеет свой мундир).

А мой – пугает птиц (при пугале служака).

Когда-то в нем скакал с Печериным Г.А.

(Вернемся в огород.) Залаяла собака.

Ужели и она – в унынии?.. Ага.

«На колбасы ломоть!» – рука моя сказала.

Стареешь на цепи, хотя и лабрадор?..

И я сточил уже последнее кресало,

то табачок куря, то пестуя топор.

Но ничего – живу. И даже брею шею

хотя бы раз в году. А прошлое – ботва.

Не знаю, есть ли смысл ее считать своею.

В раю и эдельвейс – обычная трава.

Юлия САМОРОДОВА. Планета взрослых

ПЛАНЕТА ВЗРОСЛЫХ

Планета взрослых – это навсегда

для тех, кто спит, покуда города

переливаются: то меркнут, то светлеют,

звенят ключи, поскрипывают двери

и чей-то смех звучит из темноты,

качается весенний мягкий воздух,

подвижные табачные цветы

лениво распускаются. Как просто,

как яростно из тьмы, из ничего,

из недр огнеустойчивого пепла

выскальзывает месяц кочевой…

и прячется. Влюблённые на землю

не смотрят. И не в силах утерпеть,

легко, как свечки, вспыхивают окна

и трогательный дождь желает петь,

а клен – дрожать и романтично мокнуть.

Их не уговорить, не удержать,

они бегут (им есть куда бежать),

качается весенний мягкий воздух.

Как далека еще планета взрослых!

О ЧЕМ КРИЧУ

О чем кричу, когда молчу?

От этих криков откровенных

ночь, уподобившись мячу,

всю ночь колотится об стену.

О чем кричу, когда молчу,

когда снаружи ветер, ветер

и по фонарному плечу

стекает дождь? На белом свете

дороги вспять, других причуд

не отыскать. А только к Богу

тропинка есть. И я кричу,

что исчезаю понемногу.

И утекают не спеша

в какой-то мир потусторонний

чуть близорукая душа

и теплота твоих ладоней.

Маяк, привязанный к лучу,

ворочающийся безвольно —

о том молчу, о том кричу,

о ком подумать даже больно.

Не то что вслух…

И ночь без сна —

блесна в цунами одеяла,

плюс горстка памяти.

Ты знал,

ты, одевающийся в камень,

о чем кричат, когда молчат?

ПОНЕДЕЛЬНИК. УТРО

Понедельник.

Под веко оконное,

словно гибкий настойчивый вьюн,

пробивается свет заколдованный.

Понедельник.

Попробуй да сплюнь.

Пробирается свет неотбеленный,

обращает в исчадия зла

силуэты прабабкиной мебели.

Это я открываю глаза,

возвращаюсь на землю. Помилуйте…

Я,

поскольку воскресная мгла

в прошлый вечер была истребителем

человечества,

поздно легла.

И теперь вот больна понедельником.

И теперь никого не люблю.

Пробирается свет неотбеленный

в понедельник.

Попробуй да сплюнь.

АЛЕЕТ ПАРУС ОДИНОКИЙ

За десятиэтажным волнорезом

я вижу парус аленький мятежный.

От пристани игрушечной подъездной

отчаливаю.

Где же Ваша нежность?

Куда ушла?

Ответьте.

Я утюжу

воротничок тропинки беспризорной.

Валяются в пространстве безвоздушном

большие позолоченные звёзды,

и осень тихоходным батискафом

беззвучно погружается туда же.

Вот видите, дождливая управа

на каждого находится однажды.

Теперь всё ясно.

Ясен этот вечер,

и даже ночь ясна и терпелива.

Я с Вами говорю по-человечьи,

перехожу на ломаный звериный

и даже стрекочу, перелетая

с кинжала на кинжал заледенелый.

А парус неприкаянный – алеет,

качается тихонечко

и тает.

НЕПРЕОДОЛИМАЯ ВЕСНА

Куда идти, когда ещё светло,

но кажется, что день отяжелел

и прошлое разносится как сор

и не принадлежит уже земле,

цепляется к скрипучим башмакам?

Я знаю, что чудес на свете нет.

Смотрю ли я на вышарканный снег

с прожилками январской мишуры,

на спины голубей, который век

вкушающих хрустящие дары, —

достаточно любого пустяка,

и ты воспламеняешься во мне,

но не горишь. Куда же мне идти,

когда в моём весеннем полусне

включается движением одним

такое притяжение земли,

что гаснут торопливые шаги

и голос исчезает, не успев

ни вскрикнуть, ни словами осадить

воркующие птичьи патрули?

И вот теперь я вечно жду гостей —

и днём, и там, на обороте дня.

Ко мне прийти легко – здесь нету стен,

лишь непреодолимая весна.

ЗАБЛУЖДЕНИЯ

Вдохновение: Ю. Пундик «Лампадка»

Молчала. Притворялась, что не слышу

слова,

слова, которые горчат.

Вышагивали голуби по крыше,

тяжёлыми подковами стуча.

И ветер разрастался понемногу

и что-то там насвистывал, когда

я тихо умирала, но, ей-богу,

ни капельки не жаловалась.

Да,

я их любила, ложь и заблужденья,

и вечер, дурно пахнущий бедой.

По улочкам, до головокруженья

в два счёта доводящим, за тобой,

сама себя калеча и врачуя,

бежала, мой придирчивый герой.

И облако отбрасывало в Чую,

кривлявшуюся прямо подо мной,

замёрзший дождь, пустой, остроконечный.

Что сеешь, тем и будешь после жив.

…Я ничего не сеяла, конечно,

помимо заблуждения и лжи.

НИКТО НЕ ЖИВЕТ

Во тьме, у которой на лбу

пульсирует венка реклам,

смолишь от безделья бамбук,

пейзаж оживляешь слегка.

Не ждёшь ниоткуда беды.

А впрочем, и счастья не ждёшь.

Следишь, как взбирается дым,

следишь, как спускается дождь

по нерукотворной тебе.

Где небо сегодня, где плёс?

Незнамо.

Плывёшь по судьбе.

Не стоишь ни смеха, ни слёз

того, кто глядит в никуда,

однажды пробравшись в киот.

Тьма вовсе не страшная. Да.

В ней просто никто не живёт.

ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ

Когда к тебе тянулась из земли,

хватаясь за колышущийся воздух,

чуть слышно перестукивались и

потикивали собранные в гроздья

рябиновые яблоки.

Они,

наполненные горечью и сталью,

ныряли в зиму,

плыли,

из зимы

выныривали.

Всё перерастали.

Я тоже целый мир переросла,

тобою год больная (это много),

и чёрствый день от первого числа,

голодные потёмки от второго.

Блуждала на негнущихся ногах,

негнущиеся пальцы колоколен

обсматривала. Веки на веках

приподымала.

Мир многоугольный

всё вытерпел и всю белиберду

изведал.

Аллилуйя!

К сожаленью,

когда-нибудь я, видимо, умру

не потому, что вечер воскресенья

несётся на меня на всём пару,

а по законам головокруженья.

ЖЕЛТАЯ КИРПИЧНАЯ ДОРОГА

Неспелый октябрь. Дорога

из жёлтого кирпича.

И памяти очень много.

На целую жизнь. Качай

закат на плечах, Тотоху

домой волоки силком.

Однажды забудешь плохо,

а после найдёшь легко,

умрёшь ненадолго тут же,

под лампочкой Ильича.

И катится вдаль дорога

из жёлтого кирпича,

качает тугое время

(его не смахнуть с висков).

Застенчивые деревни,

фантастика городов.

И вечер такой нездешний,

отважный, большой. А ты

прикинешься бессердешной,

плюс заячья кровь внутри,

дурилкой, каких не много.

(Ходи и закат качай.)

И катится вдаль дорога

из жёлтого кирпича.

ДЖИГА

Короткий день. Брутальный вечер.

Осень,

скрипящая, как ржавая дрезина.

Под фонарём худым, светловолосым

я джигу танцевала и просила

у своего сверхправильного Бога

неправильное что-то и простое.

Тебя. Тебя. Тебя.

Как это много.

А Богу ничего почти не стоит.

Тем более все правильные дети,

а вместе с ними правильные мамы

глаза открыли в ночь и полетели

раскачивать дырявый маасдам и

по радуге кататься чёрно-белой

на тихом улыбающемся муле…

Я джигу танцевала меж деревьев,

тревожных, словно бронзовые ульи.

ПАРИЖ

Что праздники?

Ёлка на помочах

электрогирлянды, сгори!

Когда, оторвавшись от полночи,

идёт поджигатель зари

и рдеют родные медвежьи

окраины.

Ветер и снег.

Мы не возвращаемся, нежные,

как будто Париж по весне.

В Париже погода хорошая,

каштаны на каждом углу.

Мон шер, я тебя огорошу тем,

что я никогда не умру

и ты никогда не закончишься.

Как это прекрасно, мон шер.

В Париже погода хорошая.

Монмартр и белый фужер

с отломанной ножкой.

Вдоль вечера,

бессонницы, дрёмы и снов

кораблики широкоплечие

задумчиво бродят.

Нет слов,

нет снов,

нет бессонницы-звонницы,

лишь только закроешь глаза,

готовой бренчаньем наполниться.

Мой милый, мы спрячемся за…

МНЕ НУЖЕН МОСТ

Мне нужен мост. Особый. Не Бугринский,

не Бруклинский, не тот,

который виадуком по-пекински

зовётся. Из пустот

и каменных опор мостов не надо.

В них толку нет, увы.

(Ну разве что высмеивать преграды

хронически кривых

деревьев, поклоняющихся солнцу,

и реять над водой.)

Мне нужен тонкий мост канатоходца.

Над пропастью. Иной.

Особый. Наполняющийся дрожью,

проходится норд-ост

когда своей рукой ему по коже.

Мне дайте этот мост!

Смычок для великанов дайте тоже.

Мне дайте мост, добраться чтоб – о Боже —

до человека – дайте этот мост!

Еп. Геннадий ГОГОЛЕВ. Встречайте живого Христа

КИТОВРАС

Китоврас, я тебя заманил

В неприступную чащу лесную,

Чтобы взмах твоих огненных крыл

Сбил с деревьев листву золотую.

Цепь повесил на выю тебе

И заклятье на обруче выбил.

Вот устроюсь на стареньком пне

Жадно слушать старинные были.

Дам тебе я покой и уют,

Сытый погреб и меды хмельные.

Жаль, рассказов твоих не поймут

Нелюдимые старцы лесные.

Ты напьешься дурного вина,

Захмелеешь от ласки и скуки,

И печаль твоя будет темна,

Роковыми окажутся муки.

С первым снегом поникнет глава,

Не идет, замолкает беседа.

Ты молчишь, забываешь слова,

Бьешь копытом по лунному следу.

Не сердись на меня, китоврас,

Твои сказы я в сердце слагаю.

Только чудится мне в этот час,

Будто вместе с тобой умираю.

ФЕОДОРОВСКАЯ ИКОНА

Возмущалось житейское море,

Нам отрада и помощь Одна:

Ты в часы беспросветного горя

Новгородскому князю дана.

Все смела иноземная сила,

И лежала в развалинах Русь.

И Твой Лик навсегда поразила

Материнская светлая грусть.

Шли века, Ты осталась на страже,

Не покинула нас ни на миг.

Нам печальную правду расскажет

Потемневший от горести Лик.

Льются звуки святого напева:

Мы склоняемся в тихой мольбе.

Помоги нам, Пречистая Дева,

Не прибавить страданий Тебе.

ОЛЬГЕ ШОНИНОЙ, В АВСТРАЛИЮ

С неба капают дождинки,

Туча встала над горой.

Вдоль Большой Алмаатинки

Поднимался я домой.

Подо мной река ревела,

Била пена через край,

А над ней поет корелла,

Австралийский попугай.

И в тревожном ожиданье

Замираю, не дыша:

Это шлет свое прощанье

Ваша бедная душа.

ДРУЗЬЯ-ПИСАТЕЛИ

Я далек от обид —

На Христа и святых клеветали.

Рассмеюсь я в глаза

Доморощенных мелких иуд.

Позабытых грехов

Я изжил роковые печали.

А все стрелы и язвы

Однажды на них упадут!

Но как горько в душе,

И тревожит, печалит без меры

Суета ваших дел,

Муть отравленных ваших затей:

Кто был юности друг

И кому уж потеряна вера,

И кто так незаметно,

Нежданно пропал из друзей.

Вот и нам довелось

Разлететься в пространстве столетий.

Жаль, что память о вас

Не поможет мне душу согреть.

Как же просто, друзья,

Потерять свою честь в интернете,

Позабыть о прощенье

И злобою вечной гореть.

Нам узнать не дано:

Нынче полдень иль дело к закату?

И остынет навек

Наших песен и повестей жар.

Скоро нам отдадут

Там, за гробом, последнюю плату.

На поруганной дружбе

Не сделаем мы гонорар…

НА СМЕРТЬ ПРОТОИЕРЕЯ ВСЕВОЛОДА ЧАПЛИНА

Помню сквер за Бульварным кольцом:

Хипари, гопота, наркота.

Мальчик Сева глубоким баском

Непрерывно гудит про Христа.

Здесь не тешат изысканный слух,

Много пьют, коммунистов бранят.

Тополиный слетается пух

На скамейку, в его дипломат.

Тридцать лет миновало, и вот —

Замыкается круг роковой,

И скамья у Никитских ворот

Вознесёт тебя в вечный покой.

В Троекурово снежный покров

Вновь сошёл – все могилы черны.

На дорожке не видно следов,

И не нужно, чтоб были видны.

И когда его гроб унесли,

Сокрушался знакомый еврей:

Пять квадратов элитной земли —

Всё стяжание жизни твоей!

СОЛДАТСКИЙ ПЕРЕУЛОК

Меня не сразу в Церкви воспитали,

И многие от Бога отвращали.

Но я взрослел, и в детском рассужденье

Я постепенно находил решенье

Тем трепетным, волнительным вопросам,

Что ведомы задумчивым подросткам.

Я часто утром уходил из дома,

Чтоб побродить по городу родному,

Уставший от туристов и трамваев,

На пустыри, в трущобы забредая.

Теперь не помню, как он назывался,

Тот переулок – кажется, Солдатский?

Но знаю точно, где-то близко, рядом

Моя родня пережила блокаду.

То был невзрачный, тихий переулок,

Где шаг всегда таинственен и гулок.

В нем не видны столичные наряды,

И плачут желтой известью фасады,

Разбита под ногами мостовая,

И сквозь асфальт видна трава живая.

В таком печальном, сером Петрограде

Яснее светит память о блокаде,

Она волнует и стесняет душу,

И с вдохновеньем просится наружу.

И я увидел, будто подо Мгою

Вчера кольцо замкнулось роковое.

Зарделися Бадаевские склады,

Как будто пламя вырвалось из ада,

И старики, подростки, вдовы, дети

Вдруг ощутили сладкий запах смерти.

Вот женщина, подобна бледной тени,

Спускается по каменным ступеням,

И черный ломтик хлебушка у сердца

Несет с собой в собор Преображенский.

Он там ей станет жертвой поминальной,

Весной заменит он кулич пасхальный,

И батюшка, вдруг уронив кропило,

«Христос воскрес!» ей выдохнет без силы.

Еще я видел: лютою зимою,

Когда застыл и воздух над Невою,

По льду на Охту в саночках из ели

Она везет младенца на шинели

Туда, где храм святого Николая

Стена из мертвых тел от глаз скрывает.

А после, под биенье метронома

Качаяся, бредет от дома к дому,

И ночью в мастерской под крысий шорох

В запалы для гранат вбивает порох.

И чем яснее были мне виденья,

Тем глубже открывалось их значенье.

Я понял: лишь Божественная сила

В те дни родных и город мой хранила.

ВОСКРЕСЕНИЕ

Не нужны благовонные масти,

Отойдите – могила пуста.

Возвращайтесь домой восвояси,

Там встречайте живого Христа.

Он войдет затворенною дверью,

Чтобы дать прикоснуться Фоме

К свежим ранам, и молвит в смиренье:

Детки, будьте послушными Мне!

Не страшитесь мучений и смерти,

Прелесть мира оставьте другим,

Только зову любви Моей верьте

И внимайте глаголам Моим.

Вы очищены крестным страданьем,

И Адама забыта вина,

Поспешите ко Мне с покаяньем —

И спадет с ваших глаз пелена.

Я прощу малодушие Кифы,

Савлу новое сердце подам.

Пусть достигнет германца и скифа

Это слово, реченное вам.

Отлетели пустые сомненья:

Есть ответ на последний вопрос.

И расходится весть по селеньям,

Что явился воскресший Христос.

Любовь АРТЮГИНА. Звук на кончике иглы

***

Перебирая вины прошлых лет,

Чего ищу: пощады или чуда?

Чужая всем, я дождь из ниоткуда

И в никуда переходящий свет.

Мне имя – степь. Мой безграничный дом.

И всадников сверкающие лица!

Я чувствую, как рвётся под седлом

За край небес гнедая кобылица,

И крови вкус дрожит на языке,

Солёный воздух рассекают стрелы,

И мёртв мой брат, и конь несёт к реке

Победный вскрик и взгляд оледенелый,

На красные ступая ковыли.

Не стоит приучать таких к неволе

И связывать их узами земли.

Лови, лови влюблённый ветер в поле!

Убей! но повседневностью не мучь.

Я виновата, что моя свобода

Взломала ночь, и чувства, и сургуч,

Закаменевший на устах народа —

Он был со мной, когда я не была,

Он мой навек – я кровь его и тело.

Нам рвали рты и души удила —

Там наша речь на ковылях густела!

Ни смерть, ни бездна не разделят нас.

Но жарче всех горят мои возвраты,

Когда луна прозрачная видна

И движется сквозь дым голубоватый

Далёкий всадник посреди степи,

Протяжно кличет в поднебесье птица,

И ветер налетающий слепит,

И сам слезой кипящей серебрится.

***

Временем это не лечат,

Время всегда на нуле.

Счастье поэта далече,

Правда поэта во мгле.

Вот он, прозрачный и строгий,

Боль холодит на ветру:

– Мама, забыл я о Боге

И потому не умру.

Буду бродить вдоль окраин,

Вечер стоять под окном,

Несынь, не муж, не хозяин,

Тень на ветру временном.

Если б ты, бедная, знала,

Кто в твоём лоне, во тьме,

Пробует крови квартала,

Пьёт и висит на тесьме;

Тело своё обнимает:

Снимет, несёт на кровать.

Если б могла ты, родная,

Чрево своё оторвать!

Выпьет опять, затоскует,

Птицей ночной закричит,

И в мерзоту городскую

Выплеснет пламя свечи.

И побредёт по трущобам

Звёздам рассказывать грусть:

Не было счастья – ещё бы!

Соль обуяла – и пусть!

***

Где взять русскому счастья? Нигде.

Всё тоска, да по Богу, по Богу.

Так бы вечно стоять в борозде

Одному и смотреть

на дорогу.

Или деревом стать на холме

То зелёным, то белым, то голым,

И во тьме над пустыней шуметь

Рассекающим небо

глаголом.

Лучше камнем проснуться и сметь

Закатиться под мёртвую воду,

И молить: «Дай мне, матушка Смерть,

От любви и печали

свободу».

***

День был жарким, слегка ненормальным.

В тень садилась усохшая птица.

Мне казалось – дымится реальность,

И посмертное – тоже дымится.

Люди шли под обломками крика,

Или пепел их двигался строем.

Захотелось подуть и захныкать,

И стихи написать про другое.

Захотелось взлетающих яблок,

Что-нибудь про любовь стеклодува,

У которого осень озябла

И звезду уронила из клюва.

В исступлении яблочно-птичьем

Покатилась звезда по дороге,

И пришёл без лица и без спичек

Человек и стоял на пороге.

***

В городе вечер.

Запах духов, дыма табачного,

Выдох и вдох истины винной.

Тени летучих мышей,

В сумерках дыры прогрызшие.

Во мгле исчезая и времени,

Смеются люди.

Смейтесь! Слёзы – удел живущих.

Сладковатый привкус забвения

Что перебьёт?

Вздыхает пространство занавесью —

Воздух с полей тёплый и влажный.

Прочь из окна сорваться,

Бесцельно, беспамятно

Мчаться над самой травой безоглядной,

Её глубину задевая.

Надышаться животной волей:

Будет ли утро?

Мгла откусила верхушку ели,

Зашторены окна,

Звуки пустынные.

Звезда расцветает

И бездна.

***

Под шум соседской циркулярки,

Возне и стуку вопреки,

Смотреть, как шмель большой и жаркий

Взлетел с невидимой руки.

Мечтать о заморозках ранних,

Когда прихватится вода,

И разноцветное страданье

Перегорит под холода.

С природой спор у нас от века.

Подует в щель, и между звёзд

Мы замечаем человека,

Идущего среди берёз:

Смахнёт слезу и растворится

На бесконечном сквозняке.

А на ветру кружатся лица

И прижимаются к щеке.

***

Мы выдохнули снег в лицо зиме.

Мы выдохлись.

И где-то за оградой

Лиловый колокольчик прозвенел

Из глубины затерянного сада.

Куда наш путь? – на все четыре мглы

Сенат зимы накладывает вето.

…И снова звук на кончике иглы

Отчаянно качается от ветра.

Но в нём, лиловом, столько сплетено,

И так дрожит растерянное веко,

Что в сумерках неспящее окно

Покажется важнее человека.

***

Ведьмы над городом. Сердце сквозит,

Рана сырая остыла.

Бродит по улицам после восьми,

Бьёт кулаком в колотило.

– Что сторожишь? Или, может, кого?

– Ветер я, сумрачный ветер.

С первой вернулся войны мировой,

Был на второй и на третьей.

Вот обхожу я дворы и дома:

Есть ли живые покуда?

Смотрит в меня обнаглевшая тьма

Взглядом безбожного чуда.

Смотрят собаки из лютой тоски

И мертвецы смотрят косо.

Кровь оторвётся с железной доски —

И загрохочут колёса.

Ржавчиной сыплют и души везут,

Ночь рассекая, составы.

Хочешь, тебе подарю я слезу

Бывшей, как солнце, державы?

Ведьмы когда перейдут за порог,

Дай наглотаться им вволю.

Будешь как я, если милует Бог,

Жать умертвлённое поле.

***

Прозрачнее, легче и тише.

Закроешь глаза – и порой

Такое родное услышишь

Внутри пустоты мировой.

И столько печали нахлынет,

Сойдясь на холодной меже

Серебряным светом полыни

И тьмой в догоревшей душе.

Но стиснет сердечную мякоть

Влюблённое эхо вдали,

Когда невозможно не плакать,

За ним уходя от земли.

***

Нам сделали прививку временем —

Мы пережили и пошли

На Божий свет из Божьей темени,

В плащах из неба и земли.

Мы шли над всем, мерцали факелы,

И ветер, моросью клубясь,

Гудел в лицо трубой архангела

И вслед бросал густую грязь.

Молчали все, никто не спрашивал.

Кончались суша и вода,

И падал снег дыханья нашего

На золотые города.

Зажглись костры за перелесками,

А снег кружился добела,

Сплетаясь огненными всплесками

Вокруг Господнего чела.

О. Александр АВДЕЕВ.

Звёзды храмовых небес

***

Тень забора на снегу.

Даль блестит от снега.

Чувство воли берегу,

Оттого под ночь могу

Землю спутать с небом.

Над землёй мерцанье звёзд,

Словно Высший город.

Побываю там всерьез —

Я наверх воздвигну мост

Из оков забора.

Плыть по небу хоть во сне

Слаще, чем по морю.

В деревенской тишине —

Радость скромная во мне.

И не помню горя.

А чего ещё желать —

Снег блестит, что город.

Одиноким мне не стать,

Сверху сходит благодать —

По молитвам, скоро.

Как же не благодарить

Небо мне и землю.

Пусть не сплю я до зари.

Прилетают снегири

Да рябину треплют.

***

Темнеет нынче рано.

А в храме у меня

Иконная охрана

Лампадного огня.

Цветы у аналоя,

У праздничных икон.

Фелони – голубое.

Кадила сладкий звон.

И не завидуй боле.

Такое счастье есть,

Как храм у края поля,

Святым и Богу – песнь.

И кушай что захочешь

В любое торжество:

На Пасху – творожочек

И торт – на Рождество…

А дальше – страсти, страсти!

Неверная любовь.

Отчаянье, напасти.

Не выросла морковь.

Развод и алименты,

Ребенок без отца.

Ему в алтарь ко мне бы —

Не помню и лица…

Темнеет нынче рано.

А в храме у меня

То проповедь туманна,

То лампа без огня.

А темноту не славлю.

Я лампочки вкручу

Да проповедь исправлю.

И снова – помолчу.

***

А у мёда привкус сена:

Помолитесь, дастся вам.

Нынче снегу по колено —

Не покинуть Божий храм.

Службы нет – и нет лопаты.

Тракторы не чистят здесь.

Вновь один зажгу лампады —

Звёзды храмовых небес.

Разве можно, разве нужно

Уходить из храма прочь?

Да тем более снаружи

Мне метель не превозмочь.

А внутри – на сердце вьюга

Мне в достатке, по грехам.

А у мёда запах луга —

Попросите, дастся вам…

***

Меж кладбищем и алтарём,

Между домами и престолом…

Крест купольный сияет днём,

Всегда он виден близким взорам.

Вот загораются огни —

Темнеет чуть в посёлке мглистом.

И ветер дует от зари

Да сыплет снегом багрянистым…

И снова улица пуста,

Как храм на всенощной укромный.

Святые всё-таки места:

Зачем мне нужен мир огромный?..

Здесь обо всех могу вздохнуть,

Кого и знаю, и не видел.

Наверно, это узкий путь,

Каким учил шагать Спаситель.

***

Отойдёт седая стужа,

Отзвенит капель —

И за мартом в синих лужах

Приплывёт апрель.

Нынче дымные метели

Все тропинки замели.

А в распахнутом апреле

Замаячат журавли.

Полетят они по небу,

Прикасаясь к облакам.

Сядут где-то ближе к хлебу,

К мудрым песням и стихам.

Только я совсем не знаю

Жизни их среди полей,

Но зачем-то вспоминаю

Я зимою журавлей…

***

Батюшке Владимиру Макарову

Лужи на асфальте,

Листья на берёзе,

На домах антенны,

В небе облака.

В мире много фальши.

Оттого и слезы,

Что гнетут измены,

Но уже – слегка.

Время мягко лечит,

Это – слава Богу,

А затем и небу —

За просторный свет.

Храмовые свечи.

Ангела в дорогу.

Поцелуи – хлебу.

…Здравья, многих лет!

***

Сегодня богородичное небо

И солнце правды греет целый день.

Душа не ждёт ни дождика, ни снега…

Сама себя не может видеть тень.

А небо голубей моей фелони,

В какой служил на праздник Покрова.

Христово тело брал в свои ладони

И говорил знакомые слова:

«О, заступи, спаси, прости, помилуй,

Убогих не забуди до конца…

Дай разум испугавшемуся миру,

Где с детства зло вселяется в сердца…»

Сегодня богородичное небо

И солнце правды греет целый день.

Не хочется ни дождика, ни снега,

Сама себя не хочет видеть тень…

***

Заброшенная стройка,

Заросшая земля,

Дымящая помойка,

Сухие тополя…

Замалевать картину

И снова написать

Господень храм, рябину

И на скамейке – мать…

***

Церковная Россия снаружи так мила!

Под небом ярко-синим – кресты и купола.

У белоснежной рощи вновь побелённый храм.

И сердце бьётся проще в ответ колоколам.

Под колокольным звоном не так тревожно жить.

И хочется с поклоном, с поклонами служить.

А служится не часто – в седмицу раза три.

Какое же несчастье узнать, что в нас, внутри…

Смотрите не проспите церковной красоты.

Хоть изредка носите «друг друга тяготы».

***

Сбудется торжество —

Просто оно вдали…

Праздник – в свечах его:

Жданные не пришли.

Ты пересилил лень —

Ум сберег для молитв.

Долгим кажется день,

Если в тебе болит.

Прошлое, не тревожь —

Мало ли бед, обид.

Коль никого не ждёшь,

Быстро время летит.

Зрелость уходит прочь,

Хочется долгих лет.

Чем нестерпимей ночь,

Тем благодатней свет.

Пересаженные цветы

Седагет КЕРИМОВА. Ковер судьбы земной

Перевел с лезгинского Евгений Чеканов

СЛЕДЫ МОЕЙ ЖИЗНИ

Как хорошо, что мне даются песни,

Иначе как бы с грустью я сражалась?

Как я без них спаслась бы в черной бездне,

Все эти ночи как бы продержалась?

Ах, мои песни, дум моих узоры!

Сплетаетесь то так, то по-другому…

Я – как волна в объятиях у моря,

Стремящаяся к берегу сухому.

И как бы ни гордилась я собою,

Но море переплыть не суждено мне.

Коль счастье не отпущено судьбою,

То все попытки взять его – никчемны.

С ума от безысходности сошла бы,

Когда бы этих песен не слагала.

Страданья путь я песней сокращаю,

Без них давно покой бы потеряла.

Мне говорят: ну, как же так случилось,

Что песни твои душу раздирают?

Я отвечаю: счастья не хватило,

Счастливые таких не сочиняют.

Когда душа тревожится и ноет,

Я в песню выливаю всю тревогу.

Так прячу я волнение и горе.

Спою – и успокоюсь, хоть немного.

Ах, мои песни, жизни моей слезы —

Те, что в глазницах стынут, бессловесны!

Следов судьбы моей искать не нужно,

Вот те следы – вот горестные песни.

БОЛЬ

Глубинам сердца моего

Не скрыть местечка одного.

Забыть бы рада про него,

Но не выходит ничего.

В глубинах сердца есть тайник,

Где спрятан каждый тайный миг.

И только я одна пойму,

Зачем он там и почему.

В глубинах сердца – тайный ад,

Мои желанья там кипят.

Они запретного хотят,

Они всегда жестоко мстят.

И тот тайник всегда со мной,

Бредет тропой моей земной,

И тот тайник всегда саднит,

Всегда горит, всегда болит.

Я ненавижу эту боль,

Но я привыкла к ней уже.

И стала эта боль судьбой,

И приросла к моей душе.

Мы вместе с ней – как муж с женой,

Что грустно тянут воз семьи

И врозь бредут тропой одной,

Гоня желания свои.

БУШУЮТ ВОЛНЫ…

Какой счастливой я была когда-то,

Как весело смеялась я и пела!

Под дождиком гуляла, как ребенок,

Босая – и ни разу не болела.

Не знала я ни горя, ни досады

И беззаботной бабочкой порхала.

Весь этот мир я искренне любила

И ничего от мира не скрывала.

О чем мечтала я? Что говорила?

Что делала? Теперь уже не помню…

Веселый табор радости беспечной,

Куда ушел ты, шалый и бездомный?

Нахлынули заботы и тревоги,

Пришла печаль… Я вся уже другая.

Сгустились тучи, нет покоя в море,

Бушуют волны, сердце разрывая…

ЛАСТОЧКА

Присядь, касаточка моя,

И песню грустную мне спой.

Ведь ты скиталица, как я,

С такой же горькою судьбой.

Так одиноко мне одной.

Порадуй чем-нибудь меня —

Иль запоздалою весной,

Иль негой солнечного дня.

Сотри печали мне с лица,

Отбрось далёко-далеко.

Ведь ты разбитые сердца

Умеешь склеивать легко.

Опять тоска меня грызет,

И нету сил глядеть в окно.

Я знаю: нынче не придет

Тот, кого жду давным-давно.

Присядь, послушай мой рассказ:

Как потеряла я покой,

Как в горький час, постылый час

Душа наполнилась тоской,

Как трудно по свету я шла,

Как средь печалей и скорбей

Из ниток грусти соткала

Ковер судьбы земной своей,

И как тоскливо я жила,

Как сердце плакало мое,

Какой тяжелый груз несла, —

Про всё мое житье-бытье…

Быть может, ты меня спасешь

Из плена грусти и забот.

Ведь так, как ты меня поймешь,

Никто на свете не поймет.

Связал нас общею судьбой

Отчизны милой окоем.

Давай обнимемся с тобой

И песню новую споем!

ЕЩЕ ОДНА ВЕСНА…

Еще одна весна приходит нежно,

Даря земле то маленький подснежник,

То чуткую фиалку, и улыбкой

Скользя приветно по юдоли зыбкой.

Шагает мягко по земле родимой

И ветки шевелит рукой незримой.

И зерна чувств из пашни ожиданья

Струят ростки, и все наши желанья

Вновь веруют, что жизнь их не обманет.

Пусть тесен путь, но как просторы манят!

Вот бабушка за прялкою – седая,

С иссохшим древом схожая, худая,

Ткет праздничный ковер, вовсю стараясь

Не смять узор и тихо улыбаясь

Весне, подобно малому дитяти,

Не думая о жизненном закате.

Еще одна весна приходит ярко,

Даря земле подарок за подарком,

А та смеется, ласкою согрета,

В зеленый бархат пышно разодета.

Вновь птичьи трели над полями мчатся,

Нас побуждая в этот мир влюбляться;

Яран-сувар* в мой край шагает снова,

Неся приметы праздника родного.

Накрытый стол, радушием украшен,

Встречает гостя в каждом доме нашем:

Лезгинский хлеб и сдоба, плов старинный…

Как ты отвергнешь дар души невинной?

Приходит час зажечь костры и свечи.

Эй, молодцы, – вам что, заняться нечем?

К костру бегите, мне без вас тоскливо,

Поговорим за жизнь неторопливо.

Пусть расцветут следы наши земные!

Наполним праздник радостью, родные!

О, где вы? Отзовитесь, появитесь,

Весенним дням счастливо улыбнитесь,

С подарками красивыми придите,

Красу души радушной проявите.

Не надо ссор! Пусть явится пред нами

Красавица-весна с ее цветами,

С ее дыханьем и благоуханьем, —

И осчастливит нас своим сияньем!

* Яран-сувар – праздник весны у лезгин.

ОТЧЕГО?

Ты сердцем чист – так отчего ж

Всегда себя ругать готов?

Коль грудью за народ встаешь,

Так будь всю жизнь страдать готов.

Ты не затеивал бузу,

За честь – и умирать готов,

А вот крикун – и за козу,

Как за корову, брать готов.

Мой плов стал кашею простой,

Мой сад – делянкой стать готов,

А кто просился на постой,

Меня из дома гнать готов…

Златых деревьев насажай,

Сто добрых дел насовершай,

Но если ты лезгин, то знай:

Все вины будь признать готов!

ПОТОК ЛЮБВИ

Взошла заря, покончив с черной ночью,

И на деревьях улыбнулись почки,

И, с птичьим гулом в мир войдя воочью,

Ревет весна, покончив с тьмой моею.

Ах, эти ночи, полные дурмана,

Улыбки туч без мрака и обмана!

Звезда надежды, ты мне столь желанна,

Так обними, сплетясь с судьбой моею!

Пронзая тьму, цветы бегут наружу,

Как сгустки чувств, дурманящие душу.

Пусть длится жизнь! Все страхи я разрушу,

Что нависали над тропой моею.

Снега Шахдага тают нам в угоду.

Задержат ли ущелья эту воду?

О, сель бесстрашный!.. Оживи природу

И все преграды страстью смой моею!

В БАКУ ИДУТ ДОЖДИ

Купают землю облака,

Как мать – дитя. Гоню тоску,

Что навевают небеса…

Опять дожди идут в Баку.

Как будто кто-то над землей

Кувшин огромный наклонил

И все деревья и дома

Водою чистой увлажнил.

По желобам, по краю крыш

Струится светлая вода,

И в тот поток стремглав бежит

Моих раздумий череда.

Поодаль молния сверкнет,

И вздрогну я, подумав: «Да,

Дождь прекратится. Так и жизнь

Вдруг прекратится навсегда…»

СЕМЬ НОТ

Семь нот всего – для всех мелодий мира,

И разве есть мелодии другие?

И разве могут все напевы мира

Раскрыть глубины сердца потайные?

Но век за веком входят в мир, как дети,

Напевы, что свились в сердечной бездне.

Как счастливы те люди, что с волненьем

На белый свет глядят глазами песни!

Увы, не втиснуть все порывы наши

В семь этих нот – тесны нам их границы.

Коль ты, поэт, народ свой воспеваешь,

Твоей душе в семь нот не поместиться…

КАК УЙДУ НАВЕЧНО Я

Как уйду навечно я,

Что с тобою станется?

Ведь дорога общая

Одному достанется.

Как уйду навечно я,

Кто к тебе придвинется,

Кто на место теплое

В сердце твое ринется?

Кто же та счастливица,

Что тебе понравится?

Кто же та избранница,

Кто же та красавица?

С кем в года морозные

Твои дни согреются?

Твои тучи грозные

Чьей рукой рассеются?

Кто заботы тяжкие

Разделить обяжется?

Кто слова бесстрашные

Сохранить отважится?

Коль не сыщешь милой ты,

Сброшу ль боль сердечную?

Будешь ли счастливым ты,

Как уйду навечно я?

СОСКУЧИЛАСЬ

Осенний луч глядит в окно часами.

Играет он с моими волосами,

Ласкает их незримыми руками…

Тоскую, по рукам твоим тоскую.

Ты изменил весь мир бесповоротно,

И я в него влюбилась сумасбродно,

И стала понимать его свободно…

Тоскую, по мечтам твоим тоскую.

Мои виски покроет снег зимою.

От холодов спасусь я лишь с тобою.

На всех путях, истоптанных толпою,

Тоскую, по следам твоим тоскую.

СЕДОЙ ЛИСТ

Светила зимняя луна,

Когда средь дум заветных

Бродила я совсем одна

Вдоль городских проспектов.

Холодный ветер под луной

Свистел и выл, неистов…

Шуршал под каждой из чинар

Ковер опавших листьев.

Порою даже танцевал

Лист палый чуть заметно…

И вдруг прилип к моей руке

Лист, спасшийся от ветра!

О, это был не просто лист,

А мастера творенье:

Весь желто-красный, с сединой…

Красив на удивленье!

И в то же время было в нем

Так много грусти тайной,

Что я смутилась, разглядев

Подарок тот случайный.

Откуда грусть? Моя душа,

Как лист, затрепетала.

Прижав его к своей груди,

Я с робостью сказала:

«Ты почему ко мне прильнул?

Сказать мне что-то хочешь?

В тоску вгоняешь ты меня

Или беду пророчишь?

Иль, увидав, что под луной

Душа родная бродит,

Мне намекаешь, что зима

В мои года приходит?»

Но лист молчание хранил.

Согревшись под руками,

Молчал, как смолкшая свирель,

Забытая веками.

И как ни гладила его

Я под луною зимней,

Взлетел он – и растаял вмиг

В небесной бездне дымной.

Вот так и я: взметнется вихрь —

Прильну к кому-то смело…

Но кто меня погладит так,

Чтоб я не улетела?

Художественное слово: проза

Леонид МАЧУЛИН. Угорка. Не жена садовника

Рассказы

Угорка

Год, когда мы с ней познакомились, был урожайным на сливы. Ветки угорки гнулись до земли, сливы, как голубика, стелились под каждым деревом. Такого же прозрачно-синего цвета были ее глаза. Они лучились и искрились от постоянной улыбки, но я, благодаря своей бабушке, к тому времени был опытным садоводом и знал, что не бывает дня без ночи…

Моя бабушка звала меня почему-то «унучек» и мне нравилось это неправильное произношение. То ли интонациями, то ли фонетическими вибрациями «унучек» согревало, приближало, роднило – от него становилось тепло и умиротворенно. Подсознательно, не вспоминая о бабушке, я про себя стал называть свою новую знакомую – Лучик, ассоциативно-фонетически, что ли…

Мы вместе, практически в один день, устроились на работу в редакцию новой газеты. Спустя время, вспоминая те дни, я понял, что остался в коллективе только из-за нее – он был набран с нуля и, как новобранцам, призванным на службу, ему предстояло пройти еще много испытаний. Да и газетный проект казался малоперспективным. Но там была она – я остался.

Редакция начала работу в сентябре и буквально через месяц, разгадав секрет своего Лучика, я принес на работу ведро угорки. В обеденный перерыв мы устроили чаепитие со сливами. Я сидел напротив нее и в роли садовода делился со всеми сливовыми секретами, говоря при этом о «своем» Лучике в аллегорической форме.

– Моя бабушка из фруктов больше всего любила сливы. И не какие-нибудь сортовые, например, «Анна Шпет» или «Ренклод», огромные, как яблоки, мы с детьми называли их почему-то «гливами», а самую простую угорку. Гливы брызгались сладким сиропом, с трудом влезали в детский ротик, и я их тоже недолюбливал. А вот угорка… Она много чего мне порассказывала, моя бабушка, царство ей небесное. Кстати, вот вы что любите? Груши? Яблоки? Банан?? А вот я где-то читал, что по калорийности слива превосходит яблоки и груши, абрикосы, смородину, малину и землянику…

– Да, – продолжал я мечтательно, – она невысока, конечно, яблони вон порой вырастают выше второго этажа, но и не низкоросла, как, скажем, вишня. Многие садоводы ценят ее за скороплодность – сливы начинают плодоносить уже с четырех лет, и за высокую урожайность. Что правда, то правда, с одного взрослого дерева я, к примеру, собираю пять-шесть ведер. Но мне она нравится по другой причине – из-за вкуса, красоты, выносливости. Когда осень вступает в свои права и сад уже теряет листву, когда холодные пасмурные дни мало чем отличаются от темных ночей с заморозками, тогда на дереве или под ним, в траве, еще можно найти одинокие сливы – уже слегка подсушенные или, наоборот, тугие, с мякотью. Возьмешь такую сливу с рот и блаженствуешь от ее вкусового букета… А еще мне нравится, что она – сама по себе. Вроде как бы со всеми растет, в одном саду, и цветет вместе с яблоней, грушей, вишней, но при этом не лезет на глаза, поспевает в конце сезона, когда люди уже наелись фруктов. И достается только особым ценителям…

– Конечно, – замечал я, посерьезнев, – слива очень требовательна к условиям питания, а вот помнят ли о ней хозяева, в чьих садах она растет? Поливать ее следует постоянно и регулярно, за что она воздаст сторицей тому, кто о ней не забывает… Независимая, гордая слива любит тепло, солнце и влажную землю. А что не любит? Больше всего – суровые зимы и сильные морозы. Даже весной, когда, казалось бы, всё вокруг зеленеет и радуется жизни, легкий ночной заморозок в воздухе может навредить ее завязи…

– А вы думаете, – восклицал я, не давая слушательнице опомниться, – собирать сливы легко? Нет, это очень даже непросто, по-особенному. Слива – не мелкая, как вишня, от которой быстро устаешь, собрав полведра. И не крупная, как яблоки, которые наполняют ведро за пять минут. Слива, она вроде как и внимания просит, но и ведро можно набрать не запыхавшись. Хотя при этом надо постоянно помнить, что угорка, на самом деле, хрупкое дерево. На него не залезешь спроста, как на яблоню, абрикосу или черешню… Вот подует сильный ветер – яблоня склонилась, потом выпрямилась. Вишня – веточки свои по ветру направила и дальше стоит как ни в чем не бывало. А угорка может хрустнуть от порыва ветра – и всё тут! Или со стремянки ногу на ветку поставил неосторожно – и сломалась ветка. Да что там!.. даже веточки, коими весь ствол и боковые ветви усеяны, ломаются мгновенно – чуть тронь!

– Так что, – подытоживал я, – больше всего из фруктов я, как и моя бабушка, люблю сливу-угорку…

…Интуиция меня не подвела. Газетный проект закрылся через несколько месяцев. Этого времени мне хватило, чтобы литературную аллегорию воплотить в реальную жизнь, в которой поменялось практически всё:

Мне в душу повеяло жизнью и волей:

Вон – даль голубая видна…

И хочется в поле, широкое поле,

Где, шествуя, сыплет цветами весна!

Не жена садовника

Ранним утром, в четыре часа восемнадцать минут, поднялся ветер. Он пришел ниоткуда, легкий и невесомый вначале, за несколько минут окреп и даже принес какую-то прохладу. Было удивительно осознавать, что ты присутствуешь при рождении ветра, явившегося из неподвижного, липкого воздуха. Это было похоже на то, как дельфин взлетает из морской пучины в сверкающую синеву дня, но в отличие от дельфина ветер не исчез и стал набирать силу.

Я отметил время появления рассветного ветра, потому что спал под распахнутым окном, на полу, у цветочного горшка с пальмой; сон был тревожным и даже не похожим на сон, скорее это была дремота; жара минувшего дня не уходила и за полночь; но может быть, вовсе не липкая, удушливая жара не давала мне спать, а что-то из прошедшего дня? Взяв простыню и подушку, я ушел спать под окно, где было чуть свежее просто из-за движения воздуха; улегся на пол, ощущая свои кости, и долго успокаивал себя тем, что бомжи так спят всю жизнь, и ничего, привыкли; пытался прогнать откуда-то залетевшую фразу: «Ты не жена садовника, пожалуйста, не забывай об этом». И тут вспомнил про звонок из Вашингтона. Лиза говорила, что там стоит примерно такая же жара, на что я ей ответил: у вас только на стритах нет кондиционеров. Мы долго смеялись; а потом я ругал себя за лень, по причине которой до сих пор не установил себе это благо цивилизации. А может, не из-за лени, а потому, что всё никак не мог решить – полезно оно или нет. Я думал о том, что днем надо будет все-таки дозвониться в Прагу и выяснить всё про университет, слушал жалобные стоны суетной морской свинки, скучающей о моей дочери, бросившей всё и уехавшей отдыхать на море, потом поднимался в темноте к холодильнику, делал себе frounch из кагора и минералки, залпом выпивал мгновенно запотевший стакан освежающей жидкости, понимая, что это шаг к ангине; закусывал абрикосами, бросал их косточками в кошек, разгуливающих по крыше сараев под окном, размирял двух котов, с грозными воплями дерущихся за право быть основным женихом у одной из кошек, снова ложился на пол, ворочался, выбирая позу поудобнее; пытался найти что-то равноценное фразе «Ты не жена садовника», чтобы клином вышибить клин, и даже спал какие-то минуты, точнее – проваливался в забытье, из чуткого провала которого и вынырнул как раз в то мгновение, когда из ниоткуда вдруг родился ветер. Это было так неожиданно, что я тут же взглянул на часы и отметил: четыре часа восемнадцать минут; подумал, что это может быть знак, что теперь, вместе с легкой прохладой, можно перебраться в постель. И уже оттуда, с комфортного ортопедического матраса, улетающим сознанием отметил, что ветер набирает силу, что вместе с рассветом он начинает новый день, шумы которого сразу же стали явно нарастать: зазвучали голоса птиц, послышался перестук колес поезда, уходящего из Сортировки, становились громче и уличный гул машин, и невнятные голоса людей. И только после всего этого мне стало окончательно ясно, что наступивший день будет не таким, как вчера, и что она не жена садовника…

Судовой журнал «Паруса»

Николай СМИРНОВ. Судовой журнал «Паруса». Запись восемнадцатая: «Колымский полушубок»

Необъяснимый, затерянный мир… По серому снегу, в котором темнеют обломки и ощепки сучьев, тащится мой отец. Он идет в гору, к домушке – леппункту, он думает, что прежний фельдшер хорошим был мужиком. Теперь на его месте кто-то новый. Такой, что лучше, говорят, не подходи…

Распахнулась обитая телогрейками дверь, и косяки были утыканы для тепла тряпками – встал на пороге новый фельдшер.

Отец ждал и боялся: откуда этот страх, спокойный, привычный, точно природный, всегда обтекающий душу, как холодная вода?.. Его серые, в один цвет с мертвыми лиственницами глаза смотрели на фельдшера – сказать он еще ничего не успел. Слабость, боязнь, все внутреннее, душевное точно отделилось во внешнее. Фельдшер стоял – мордастый, высокий на фоне низенькой двери, в белом хорошем полушубке.

– Заболел? – спросил фельдшер.

– Не могу, понос… – подхватил на лету его слово отец.

– А какая статья? – спросил фельдшер.

– Пятьдесят восьмая! – опять, будто допрыгивая до фельдшера, слабо выкрикнул отец.

Тупо, с ватным стуком хлопнув дверью, фельдшер ушел. Отец ждал. Фельдшер выскочил с кочергой:

– Пятьдесят восьмая, а он, сука, еще лечиться ко мне пришел! Вот, гадов, чем вас лечить надо!

Отец побежал. Трудно было бежать в таком обессилевшем теле и странно, будто толкало, несло его ветром по заледеневшему снежку с горушки. Хорошо, что фельдшер сделал только несколько шагов вослед, а потом кричал и махал кочергой, пугая, что догонит.

Нет, прежний фельдшер хороший был мужик. Смеялся: «Я, Вася, дам тебе освобождение, а ты ляжешь и больше не встанешь, припухнешь. Не захочешь больше вставать»…

Вечером в бараке отец обрезал корки с накопившихся паек: два дня уже почти ничего не ел. А мякиш обменял на кружку самого крепкого чая – чифира. Выпил с черными горелыми корками…

На другой день ему стало легче. Валили лес, бревна на волокушах подтягивали к ямам, где тлели, вытаивая грунт, костры, и страшно было войти в их тепло. Потом отойдешь от костерка – весь день не согреться: всего трясом трясет.

Ямы в талом грунте били ломами, ставили в них тяжелые, из лиственниц, столбы, соединяли их бревенчатыми упоринами и на устоях спускали вниз долгий, дощатый желоб промприбора для промывки золота. Несмотря на свежий, тесовый цвет, новое сооружение казалось какими-то руинами.

Прошло еще два месяца, но до колымского лета было пока далеко, а отец мой не только выжил, но и поставили его бригадиром. И, ворочая сталистыми глазами:

– Ну, гад, давай-давай! – кричал он тому самому фельдшеру, которого выгнали из леппункта и сунули к нему в бригаду валить лес. А он и действительно фельдшер, а не чернушник: за бревно не знает взяться с какого конца, и обращается на «вы»…

– Давай, давай, гад! Кто за тебя работать будет? – и поддавал ему сзади ногой под белый полушубок. Тянуло его на костерок: не успеешь отогнать – он уже снова у костерка сидит. И ударов, как сноп, не чувствует…

– Давай-давай, гад, вставай!

А то припухнешь – это он добавлял уже про себя. Это не отражалось даже в его глазах. Глаза были такими же, как и этот серый, дикий, в вялых линиях сопок, зимний мир, помеченный убогими строениями и столбами с колючей проволокой.

Утром фельдшер не встал. Как ткнулся к железной печки-времянки в ящик с песком – так и лежит. Отец не стал подымать его. И другие привычно проходили мимо. Вечером пришли в барак – фельдшер лежит все так же, вниз лицом у печки. Перевернули от черного пола. Так и есть: припух.

Где-нибудь там, на материке, на Волге, уже и была весна, а здесь только солнце стало больше и сильнее, и казалось, что из-за него злится, не уступая, мороз. Отец мой уже, наверно, не вспоминал про фельдшера, думал, как бы получить новую спецовку. По первой зиме, гады, спецовки вообще не давали: работай в чем хочешь! Теперь завскладом, хороший такой мужик, говорит:

– Сейчас, Вася, я тебе принесу… Давно для тебя берегу…На, расписывайся.

Отец посмотрел на белый, хороший полушубок, узнал:

– Нет, этого полушубка мне не надо… Давай другой.

– Да ты что? Специально для тебя берег, – смеется, щупая покойницкий фельдшеров полушубок, завскладом.

– Нет, – говорит отец, – давай какой хочешь, но только не этот…

– Ну, на другой, – удивляется недовольно завскладом, – бери, этот, черный – лучше нет… Все одинаковые…

А до весны уже недалеко. А за ней лето, снова зима, война, возвращение на Волгу широкую… Смерть от инфаркта… И так прошло семь десятков лет с тех времен «Юбилейного» и Хатаннаха.

…Три дня шли дожди. А сегодня день, наконец-то, солнечный. Мир – светится. Трава волнуется, сияет; пышное облако точно улыбается со всем небом… Да и всё улыбается с любовью, в сиянии, – мир свят… Долго же человеку идти к святости, чтобы так засиять… Радуюсь я, несмотря на то, что вчера меня клещ укусил и я иду «на уколы».

Инфекционное отделение, оно на задах больницы в пустом, большом дворе – вход сюда посторонним воспрещен. Но сегодня двери не заперты изнутри. На бетонных крутых ступеньках крыльца – плески свежие крови, будто нарочно кто-то шел и плескал её безжалостно…

На шахматном, плиточном полу у столика с диванчиком раскинулся человек, вокруг те же пятна и лужа свежей крови. Слабосильная тетка, санитарка, с лицом, какие обычно и бывают у таких работниц, озабоченно пытается как-то перевалить его тело на брезентовые носилки. Тело мягкое, не остывшее, не поддается… Еще одна на помощь подошла… В резиновых, по локоть перчатках обе.

– Я бы вам помог его навалить, – говорю я неуверенно, – но боюсь заразиться… Вы, вон, в перчатках… А снести на носилках – помогу…

Они протащили его в двери кое-как и поставили носилки на крыльцо.

– Вонища… обо…… – сказала озабоченно одна, поменьше, поусталее. И пока не вышел врач, успела раздражительно рассказать мне, что он притащился с той стороны Волги, из села. Жил там без документов. Переехал на пароме, дожидался приема у терапевта, врачиха закричала: вы знаете, что у вас открытая форма, а сюда идете… Немедленно в инфекционное отделение!

Он вошел в этот пустой бетонный двор, поднялся по крутым, узким ступенькам, нажал на черную кнопку звонка… И у него кровь пошла горлом… С диванчика, куда его усадили, упал – и готов!

Я не запомнил его… волосы, как прошлогодня трава, серая кожа – пустота вместо лица. Точно и не было у него лица – а сначала, сразу – вся жизнь чужой души кругло, законченно коснулась меня. Потом вижу: теткам-то не снести такую тушу с крутых ступенек… Машина подошла, шофер снизу смотрит выжидательно…

– Вы вдвоём беритесь сзади, а я спереди, – сказал им решительно. И, перешагивая через яркие, так и не тускнеющие росплески, стащили носилки с ним к машине…

Укол сделали, тороплюсь на работу. И еще неделю приходил сюда, всё посматривал: кровь смыли, потускнели пятна, но различались… И вспоминал, как мой отец на Колыме лечился. Как шел по зоне, а на столбе висит удавленник, самоубийца, перерезал веревку, обыскал… нашел ложку и корку хлеба… корку тут же съел, а его оставил: подберут… Я с детства удивлялся на эту картину и будто чувствовал вкус той противной, мертвецкой корочки во рту… А теперь я сам перешагиваю через росплески туберкулезной крови. Говорят: эпидемия, много таких… И никого это теперь не удивляет.

Стоят жаркие, солнечные дни. Вокруг, за Волгой, ходила гроза, собирались светящиеся, теплые облака в высоте, но дождя так и не принесло… Очень хорошо, празднично в природе. И уже в памяти только и осталось, что лицо у него – пустое, как пусты для меня и не представляемы лица погибших… ну, хоть в битве при Херонее вокруг Александра Македонского в 338 году до нашей эры, или же лица попавших в засаду с князем Святославом под Доростолом в 971 году. Безлики они, как и доходяга на «Юбилейном» или Хатаннахе, что не дошел до леппункта: упал и вмерз в горушку – только весной вытаял, нашли; как и удавленник – с корочкой хлеба в кармане. А ведь они тоже были – плотью, глазами, кровью, болью – кучки мягкие в тряпье, как и туберкулезник из заволжского села… Судьба всех нас одевает одинаково, будто в тот, колымский полушубок после покойника.

30 марта 2020 г.

Литературный процесс

Собств. инф. Узоры дум Седагет Керимовой

«Дум моих узоры» – так называется новая книга известной лезгинской поэтессы и общественного деятеля, заслуженного работника культуры Азербайджана Седагет Керимовой, только что вышедшая в свет в Баку. В сборник вошли стихотворения, переведенные на русский язык с лезгинского и азербайджанского.

Открывает книгу раздел под названием «Преврати меня в орла». Все пятьдесят с лишним произведений, помещенные автором в этот раздел, перевел известный русский поэт и переводчик, сотрудник российского литературного журнала «Парус» Евгений Чеканов.

Редакция журнала сердечно поздравляет Седагет Кайинбековну с выходом в свет нового поэтического сборника и желает ей доброго здоровья и активного творческого долголетия. В своем августовском номере «Парус» публикует первую подборку стихотворений С. Керимовой из книги «Дум моих узоры».

Литературоведение

Юлия СЫТИНА. И. А. Есаулов в большом и малом времени

К 60-летию Ивана Андреевича Есаулова

Ивану Андреевичу Есаулову не раз случалось обронить фразу, ставшую среди его друзей крылатой: «Я не всегда был филологом». Однако именно филология – по крайней мере, насколько известно широкой общественности, – основное поле его деятельности. Ему принадлежат 10 монографий, более 300 статей, им прочитано множество публичных лекций и докладов (особенно стоит выделить цикл передач «Беседы о русской словесности с Иваном Есауловым» на радио «Радонеж»), по данным РИНЦ он входит в число наиболее цитируемых литературоведов Российской Федерации. В этом году мы отмечаем шестидесятилетний юбилей Ивана Андреевича, более сорока лет связывают его с филологией, и это призвание можно назвать и наследственным – его отец Андрей Мартынович Есаулов до переезда в Сибирь и кардинального изменения жизни был учителем русского языка и литературы.

Род Есауловых уходит корнями в историю России, и его представители чувствуют свою ответственность за происходящие события, связывают свою жизнь со служением Богу и Отечеству. Хотя место рождения Ивана Андреевича – Сибирь, своей «исторической родиной» он считает Москву, прародиной – Дон. Отец, заставший, между прочим, еще Российскую империю (родился в 1909 году), – донской казак, фронтовик, был вынужден после немецкого концлагеря и пребывания в американской зоне оккупации Германии сменить профессию учителя на совсем иную и добровольно-принудительно уехать из Центральной России в Сибирь. Отношение советской власти к казачеству, начиная с директивы Свердлова 1918 года, хорошо известно. Из десяти братьев отца к концу двадцатых годов в живых остался лишь один. Поэтому многие факты семейной биографии родители, заботящиеся о судьбе своих детей в советской стране, старались не разглашать. Тем более в данном случае неблагонадёжность проступала в самой фамилии. Как-то (уже в постсоветское время) Иван Андреевич получил из города Бор письмо, в котором утверждалось, что, увидев его на экране телевизора канала «Культура», зрительница узнала в нём своего прапрадеда Алексея Семеновича Есаулова, контр-адмирала Российского Императорского флота (эта история, включая сам портрет предполагаемого предка, излагается в главе «Моя родословная: потомственный контрреволюционер» книги «Постсоветские мифологии: структуры повседневности», см.: [Есаулов 2015, 554–554]).

Дедушка Ивана Андреевича (по линии мамы) – с русского Севера, строил при царе Николае II Транссиб (в частности, тоннели вокруг Байкала, которые его внук впервые увидел сам лишь в десятых годах XXI века), при Советах же оказался в Мариинской тюрьме, протестуя против принудительной реквизиции накошенного им ночами по неугодьям сена (на глазах уполномоченного он сжёг стог). Бабушка (по той же линии) – из столыпинских переселенцев, до конца жизни сохранила, как вспоминает Иван Андреевич, особенности курского говора. Судя по всему, ее братья принимали участие в антибольшевистском сопротивлении двадцатых годов. Одного из них Есаулов успел увидеть, оказавшись в Кемерово: тот, незрячий, каждое воскресенье на автобусе ездил – в советские годы – на службу в единственную в городе церковь.

Сам Иван Андреевич, несмотря на внешнюю «успешность» своей «научной карьеры» (к чему он всегда относился предельно иронически), многократно подчеркивал, что зачастую сознательно шел «против течения»; например, в период постсоветского идеологического «раздрая» и групповой ангажированности неизменно старался сохранять личную свободу. Свои работы ученый как-то назвал частью «христианского сопротивления».

Присущие Есаулову независимость жизненной позиции и оригинальность понимания литературы во многом связаны с его не совсем типичным для «советского мальчика» детством. Он вырос во глубине Сибири, в самом центре Евразии в собственном доме из бревен листвяга с настоящей русской печью, курами, лошадью, коровой, какими-то совсем особенными гусями, умевшими летать поверх проводов (иногда о них разбивавшимися, когда залетали домой во двор), и прочей живностью. В отличие от большинства сверстников (и на его сибирской родине), не ходил в советский детский садик. В детстве Иван Андреевич соприкоснулся с исконно русскими традициями – как он пишет в «Пасхальности русской словесности» о своей маме, Ульяне Дмитриевне, памяти которой и посвящена эта книга, она «все советские шестидесятые и семидесятые ежегодно носила “пасочку”¹ на край села местным убогим, которые сами были не способны ее приготовить: это действо мама понимала отнюдь не как христианскую благотворительность или сознательное противодействие советскому режиму; “просто” она почему-то “знала”, что у каждого в этот день должен быть праздник» [Есаулов 2004, 17] (курсив автора. – Ред.). Жизнь в таком удаленном от «столиц» месте (Иван Андреевич так его определяет: «я родился в Мариинском уезде Томской губернии») имела тогда то несомненное преимущество, что уровень свободы был гораздо выше, чем в целом по стране. Многие вещи, которые привыкли там свободно обсуждать («дальше Сибири не сошлют»), затем, уже в университете, не обсуждались вовсе или обсуждались в узком кругу, полушепотом.

Вместе с тем Иван Андреевич был, по его собственным словам, «книжным мальчиком». Он очень рано научился читать, его воспитанию родители уделяли большое внимание (по-видимому, еще и потому, что он был, что называется, «поздним ребенком» – не только по советским понятиям, но и даже по нынешним). Уже тогда, в частности, собирая и читая «малое» академическое издание А. С. Пушкина шестидесятых годов, будущий ученый начал формировать свою собственную библиотеку (теперь весьма и весьма обширную). В первом классе выяснилось, что домашняя подготовка в общем-то делает обучение со сверстниками ненужным, и учителя предложили перевести ребенка сразу в третий класс, но родители отказались. По воспоминаниям Ивана Андреевича, класса до восьмого он потерял всякий интерес к обучению в школе, сначала легко справляясь со всеми заданиями, не прибегая к учебникам, а потом вовсе забросив учебу. С ближайшим другом они организовали «тайное общество»: вели дневники, создали целую альтернативную реальность: виртуальное государство со своей конституцией, финансами, культурой (была своя летопись, свои праздники и т. д.), спортивными состязаниями (например, чемпионатами по шахматам: сыгранные партии записывались и затем анализировались). Мечтая в юности о карьере спортсмена, он несколько раз становился чемпионом школы по шахматам, футболу, теннису (за неимением корта для большого тенниса – по настольному). Будучи еще школьником, играл в полузащите местной взрослой футбольной команды, становился чемпионом своего района, в этом статусе команда играла и на областных соревнованиях, что для маленького населенного пункта было уже большим успехом. Таблицы футбольного чемпионата регулярно, после каждого тура, публиковались в местной газете, как и результаты матчей… Другим сильным увлечением подростка была музыка: учась в местной музыкальной школе, он стал членом взрослого музыкального ансамбля «Новояры», в котором играл (на разных инструментах – от ионики до бас-гитары), в школьные же годы, и на сцене Кемеровского театра драмы.

Иван Андреевич сохранил самые добрые и благодарные воспоминания о школе – этом, по его словам, сибирском «Итоне», в котором работали замечательные учителя с университетским образованием (школа, основанная еще в начале XX века, переехала в новое здание как раз тогда, когда он пошёл в первый класс): с некоторыми из педагогов у него были вполне товарищеские отношения, что тоже было не совсем типично для тех лет… В старших классах учеба (а не только неформальное общение) наконец увлекла Есаулова, и он сдал все выпускные экзамены на «отлично». Впрочем, между школой и университетом был временной зазор.

Чтобы проверить себя во взрослой жизни, Иван Андреевич принял неожиданное решение: после окончания школы год провел на Ачинском глинозёмном комбинате (Красноярский край), где, как потом – по обыкновению иронически – замечал, отдельно выучился «некоторым полезным для жизни навыкам», не совсем типичным для «книжного мальчика». Нельзя сказать, что, играя во взрослой футбольной команде или, скажем, демонстрируя навыки езды на заднем колесе своего чешского мотоцикла «Ява», он вовсе не умел за себя постоять, но все-таки новые «навыки», очевидно, как-то пригодились позже, когда по разным обстоятельствам ему довелось побывать в различных – порой экзотических – точках на карте мира (о которых нет возможности распространятся в рамках «филологической» статьи); пригодились, наверное, вкупе с пробудившейся родовой казачьей памятью.

Размышляя о будущей профессии, Есаулов в школе, как уже было упомянуто, всерьез подумывал о спортивной карьере, причем колебался, футбол выбрать или теннис, но лет в 16 понял, что «великим спортсменом» ему не стать, и будучи, по собственным его словам, максималистом, вообще отказался идти по этой стезе. Еще в школе ему очень нравилась история, и изначально он планировал поступать на исторический факультет, но, поняв неизбежную тенденциозность истории как науки в советское время, без особого энтузиазма поступил на филологический факультет Кемеровского университета. Однако довольно скоро учеба его «затянула». В это время здесь – и на лингвистических, и на литературоведческих кафедрах – преподавали молодые и талантливые педагоги, затем получившие широкую известность. С особой теплотой Иван Андреевич вспоминает декана филологического факультета Василия Николаевича Данкова, который, как и другой преподаватель, Виктор Васильевич Иваницкий, пытались увлечь способного студента языкознанием…

На первых курсах Есаулов стал сотрудничать с разными печатными изданиями, попутно на «факультете общественных профессий» получил дипломы радио- и фотожурналиста. Работа нравилась, но цинизм журналистской среды, сопоставимый, по словам Ивана Андреевича, разве что с партийным, отвратил его от первоначального намерения посвятить жизнь журналистике. Так и состоялся переход к научной (литературоведческой) карьере…

На третьем курсе Есаулов стал председателем Научного студенческого общества филологического факультета. В этом качестве он с большим энтузиазмом организовывал масштабные всесоюзные научные конференции, на которые в далекий сибирской город приезжало достаточно много студентов из других университетов страны (и не только РСФСР). Выходили и тезисы студенческих выступлений (в прилагаемой библиографии не учитываются). Несколько раз Есаулов отказывался от предлагаемого ему членства в КПСС (как отличнику, ведущему «здоровый образ жизни» студенту, да к тому же и с «рабочей» графой в трудовой книжке, что, очевидно, как-то «закрывало» фамильную неблагонадежность), отговариваясь «неготовностью» и организацию студенческой науки выдавая за «общественную» работу («чтобы отвязались»). Этот отказ был дан в то самое время, когда большинство, напротив, жаждало вступить в партию, отлично понимая, что именно нужно для успешной карьеры.

На третьем же курсе, будучи к тому времени уже именным стипендиатом, отказался и от предложенного ему перевода в Ленинградский университет (как он потом рассказывал, «из высокомерия»), в частности, поскольку не хотел «терять» год (условием перевода была необходимость перейти на курс раньше, и тем самым закончить учебу на год позже). На старших курсах, выступая на межвузовских студенческих конференциях, получал дипломы за лучшие доклады (в том числе в Московском и Ленинградском университетах), а также был отдельно отмечен дипломом Минвуза СССР во Всесоюзном студенческом конкурсе на лучшую научную работу по филологии [См.: Дарвин 1984: 90].

В 1983 году поступил в аспирантуру того же университета, избрав для себя наиболее «нейтральную» (по отношению к «идеологии») специальность – теорию литературы (научный руководитель – Валерий Игоревич Тюпа). Хотя кандидатская диссертация была написана не только в срок, но и досрочно и дальше никогда не «дорабатывалась», по не вполне понятным до сих пор ему самому причинам защита затянулась – до 1989 года. В конце концов диссертация на кафедре теории литературы МГУ (где позже и состоялась защита) попала в руки Валентина Евгеньевича Хализева, который в своем отзыве высоко оценил научные возможности соискателя, подчеркнув, что работа значительно превосходит обычный уровень кандидатских исследований. Юрию Борисовичу Бореву, который готовил отзыв ведущей организации (ИМЛИ), исследование понравилось настолько, что он тут же предложил соискателю написать две главы – о целостности литературного произведения – в предполагавшейся коллективной монографии (предложение не реализовалось).

Как и научную, преподавательскую деятельность Иван Андреевич начал на филологическом факультете Кемеровского университета, где вел занятия с первого года аспирантуры. В 1990 году получил предложение занять должность в Сибирском отделении Академии наук (Институте философии, филологии и истории). Готовясь к переезду, сидя в буквальном смысле на чемоданах и вооружившись красно-белой, «спартаковских» цветов, югославской портативной пишущей машинкой Unis-Luxe (тогда им и был освоен десятипальцевый «слепой» метод печати), он набирал свою первую книгу «Эстетический анализ литературного произведения» (вышедшую в Кемерово в 1991 году, когда автор уже жил в новосибирском академгородке). Увы, пока он переезжал, рухнул СССР – и вместе с ним все предполагавшиеся жизненные планы. Так, вместо чаемой Академии наук, Иван Андреевич оказался в Новосибирском педагогическом университете (тогда – институте), куда ему, из его части академгородка, нужно было добираться по чудовищным дорогам на трех видах транспорта, иной раз три часа в одну сторону…

Впрочем, живя два года в академгородке, Есаулов не только разрабатывал и преподавал совсем новые для себя учебные курсы (например, по русскому Зарубежью), но и, благодаря изменению общественно-политического климата в стране, как-то пытался сам воздействовать на ситуацию, став, по словам одного из его рецензентов, «одним из главных публицистов антикоммунистической газеты конца 80-х годов прошлого века “Северо-Восток”» [Есаулов 2015, 604], распространявшейся по всей территории Сибири. Некоторое время Есаулов был и одним из ее соредакторов, именно тогда в «Северо-Востоке» впервые стали публиковаться широко известные затем в России Юрий Кублановский и Михаил Назаров.

Первая рецензия на книжку, вышедшую еще в Кемерово, была опубликована не на родине, а за границей – в Загребе, профессором, а ныне уже и академиком Хорватской Академии наук Йосипом Ужаревичем (на хорватском языке). С этого началось плодотворное и довольно необычное для человека, родившегося в СССР вдалеке от «культурных столиц», сотрудничество Ивана Андреевича с зарубежными коллегами. К слову можно добавить, что самая большая по объему рецензия на его книги вышла в Сербии (по-сербски), автор – профессор Таня Попович.

Получив предложение от Галины Андреевны Белой поучаствовать в создании «с нуля» историко-филологического факультета Российского государственного гуманитарного университета (РГГУ), Есаулов в 1992 году переехал в Москву. Не считая составления разнообразных учебных планов и программ (которые также не указываются в прилагаемой библиографии), он занимался организацией научной работы (например, проводил весьма представительный цикл конференций «Постсимволизм как явление культуры» (1995–2003 гг.)², фактически вёл филологическое направление «Университеты России», руководителем которого была Г. А. Белая, и т. п.

Одновременно с преподаванием в РГГУ Иван Андреевич пять лет работал в Петрозаводском государственном университете (где и получил звание профессора в 1998 году), а также пять лет занимал административную должность проректора в Государственной академии славянской культуры, активно сотрудничал с рядом зарубежных университетов.

В 1997 году Есаулов совершил большое лекционное турне, по предложению пятнадцати немецких и австрийских университетов читая доклады от Киля и Гамбурга до Инсбрука и Зальцбурга. Он был приглашенным профессором в норвежских университетах Бергена (несколько раз) и Тромсё; в первом из которых и была им закончена в 1995 году книга о соборности. Несколько семестров он провел в США, где преподавал различные курсы по русской литературе и принимал экзамены у местных студентов в одном из центров американской русистики – The Ohio State University (в частности, читая курс о святости в русской литературе, чего он не мог делать, например, в РГГУ). В том же городе Коламбус, штат Огайо, в летние месяцы он работал в знаменитой Хиландарской библиотеке. Именно студенты OSU просили руководство университета несколько раз продлевать контракты с Иваном Андреевичем. В интервью он подчеркивал, что, вопреки бытующему предубеждению, с наибольшей степенью отзывчивости студентов столкнулся именно в США, и степень их заинтересованности «действительно совершенно иного порядка, чем, к сожалению, типичной нынешней студенческой аудитории в РФ» [Есаулов 2015, 552].

Читал он и отдельные курсы лекций во Франции (университете Лион-III): по истории русской поэзии начала XX века. В последующие годы выступал в американском Принстоне, ряде итальянских университетов, в Германии, Хорватии, Литве, Японии, Китае…

В 1995 году в издательстве РГГУ вышла монография Есаулова «Спектр адекватности в истолковании литературного произведения: “Миргород” Н. В. Гоголя», в которой ученый развил теоретические положения своей первой книги «Эстетический анализ литературного произведения». В монографии 1995 года Есаулов расширил обоснование возможности различных интерпретаций литературного произведения (впервые термин «спектр адекватности» был предложен ученым еще в 1988 году [Есаулов, 1988]). Автор объясняет, почему филологическая наука не должна ставить своей целью поиски единственно возможного, «правильного» прочтения (предполагая, что все другие будут при этом «неправильными»). В то же время, как он подчеркивает, недопустим и субъективистский («постмодернистский») произвол в истолковании текстов: необходимо очертить возможные границы адекватных прочтений, диктуемые самим произведением, типом культуры и аксиологией автора. Здесь же ученый обосновывает необходимость различать понимание, анализ и интерпретации и настаивает на субъектно-субъектной (интерсубъективной) природе всякого понимания, на необходимости «диалога согласия» автора и истолкователя. Принципиально важной для Есаулова является исследовательская позиция, основанная на позитивном отношении к фундаментальным ценностям рассматриваемого автора, что необходимо учитывать и при преподавании литературы (см.: [Есаулов, Сытина]). Радикальное расхождение аксиологических установок исследователей и предмета их изучения, по его мнению, приводило и приводит к явному искажению истории русской литературы.

Концептуальный подход Есаулова к творчеству Гоголя в монографиях 1991 и 1995 годов принципиально различен – это позволяет говорить о том, что именно в эти годы исследователь приходит к необходимости корректировки прежней методологии изучения поэтики произведений посредством выявления христианского текста и подтекста отечественной словесности. В первой книге рассматривается исключительно «мифопоэтическая» реальность гоголевского цикла, тогда как во второй ее описание обогащается выявлением и демонстрацией христианского (православного) подтекста, проступающего в интенции пути от «мира» к «городу». Этот православный подтекст, по аргументированному мнению ученого, усложняет «мифологическую модель» мира, наполняя ее христианскими смыслами [Есаулов, 1995b: 81]. Таким образом, на том же материале Есаулов переходит к новой (но не порывающей с предыдущей, а развивающей и усложняющей ее) научной парадигме, которая и ложится в основу всех его последующих трудов.

В то же время, критикуя понятие «религиозная филология», Есаулов подчеркивает, что занимается филологией как таковой и полемизирует с учеными, фактически уподобляющими православие идеологии и стремящимися «механически» накладывать каноны православной догматики на художественное творчество, дабы затем «оценивать» идеологическую «правильность» произведений и их авторов. Такой подход, по его мнению, является «внешним» объяснением, выходящим за пределы «спектра адекватности» (см.: [Есаулов, 2008]).

В 1995 году в издательстве Петрозаводского университета вышла монография Есаулова «Категория соборности в русской литературе»³ солидным для университетских изданий тиражом – три с половиной тысячи экземпляров. Эскиз для суперобложки был передан автору Екатериной Селивёрстовой – вдовой знаменитого художника Юрия Селивёрстова (автора известного цикла портретов великих отечественных мыслителей) и представлял собою макет проекта восстановления московского храма Христа Спасителя. Впоследствии Есаулов так раскрыл смысл этого эскиза: «<…> в нем идеально выражена идея книги – всё разрушено. Точнее, почти всё. Я исхожу из того, что советская культура не является продолжением русской православной культуры. От великой русской культуры осталась разве что маленькая часовенка – что-то неуничтожимое» [Есаулов, 2013].

В аннотации к монографии указано, что она содержит «богатый материал, который может быть использован для последующего создания принципиально новой истории русской литературы, глубинно связанной с доминантным для отечественной культуры типом христианской духовности» [Есаулов, 1995а: 2]. Эта книга стала фундаментом новой концепции истории русской литературы, предложенной и обоснованной Есауловым в дальнейших его работах. Метафорически выражаясь, «часовенка» на обложке не просто явила собою что-то «неуничтожимое», но и послужила краеугольным камнем в построении концепции нового понимания русской классики.

Являясь «ведущей категорией русского православного христианства» [Есаулов, 1995а: 4], соборность до Есаулова никогда не рассматривалась в качестве категории поэтики⁴. Став же таковой в работах ученого, она позволила принципиально иначе взглянуть как на отдельные произведения русской классики, так и на историю отечественной словесности (и даже шире – культуры) в целом. Далеко не случайно, что первым литературным памятником, к которому в данной монографии обратился автор, стало «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона. Важно не только то, что это – первое оригинальное произведение русской словесности, но прежде всего, что «в разграничении Закона и Благодати можно увидеть “ключ” к рассматриваемой категории. <…> благодать Божия – “зерно” самой соборности. Действие благодати митрополит Иларион относит не только к отдельной личности, но и к народу в целом. Одновременно в этом тексте наличествует и вектор духовности, ограничивающий позднейшие произвольные манипуляции с толкованием соборности» [Есаулов, 1995а: 16–17].

В последующих главах монографии ученый показывает, что соборность оказывается во многом смыслообразующей в «Слове о полку Игореве», «Капитанской дочке» Пушкина, «Миргороде» и «Мертвых душах» Гоголя, «Войне и мире» Толстого, «Братьях Карамазовых» Достоевского, «Студенте» и «На святках» Чехова. Обращается автор и к проблеме «трансформации» русской духовности и ее судьбы в XX веке, исследуя литературу русского зарубежья (сопоставляя творчество Набокова и Шмелева) и «религиозный вектор» советской литературы (в частности, попытку подмены соборности тоталитарным коллективизмом). «Его ключевое наблюдение состоит в том, – резюмирует содержание последних глав “Соборности…” В. Террас, – что советская литература была не столько атеистической или даже материалистической, сколько антихристианской. Она допускала обожествление Ленина, имела свой свод мучеников и создала богатую революционную мифологию»⁵ [Terras].

В свое время В. Н. Захаров, размышляя над исследованием христианских традиций в русской литературе, особо выделил «Категорию соборности в русской литературе» как «оригинальное и новаторское исследование, автор которого дает новое определение содержания русской литературы»: «И. А. Есаулов не только ввел в критический обиход новые категории филологического анализа, но показал и доказал их плодотворность в анализе русской литературы. В заглавии работы указана одна категория – соборность, на самом деле их три: соборность, закон и благодать. Они не новы в тезаурусе русской духовной мысли, но впервые стали категориями филологического анализа <…> открытие И. А. Есаулова дает больше, чем новое прочтение известного, – оно дает возможность адекватно прочитать и понять русскую классику, понять проблему советской литературы (ее духовную тщету и историческую обреченность), осознать трагедию русской литературы в изгнании, угадать перспективы выхода из современного кризиса» [Захаров: 5–6].

Впрочем, далеко не все коллеги ученого приняли его труд. Так, журнал «Новое литературное обозрение», три года после выхода книги хранивший полное молчание о ней, в конце 1998 г. опубликовал своего рода «донос» (с заботливым указанием места работы Есаулова) – рекордную для «НЛО» по объему (19 страниц, набранных петитом!) «рецензию», где социолог Л. Д. Гудков (будущий директор «Левада-Центра») предупреждал об общественной опасности данной монографии: «Чтение книги тяжело и непродуктивно <…>. Утверждение cоборного начала в качестве высшей ценности русской культуры, познания, этики и т. п. <…> – это формула интеллектуального поражения <…>. Это <…> ограничение и поражение центральных символических структур, ответственных за инновацию и ценностную универсализацию» [Гудков, 1998: 369, 371]. Автор, в свою очередь, так отозвался на эти «опасения»: «…забавно некоторое самозванство этих “структур”, ведь совершенно неясно, почему Гудкову представляется, будто именно они непременно “ответственны за инновацию”: подобная анонимность вполне квалифицированно демистифицируется современной социологической литературой, жаль, что “ответственный” Гудков, вероятно, не вполне освоил ее: но тогда зачем же так сердиться, что его “центральные структуры” уже почти изгоняемы <…> из вожделенного “центра” (или, во всяком случае, “ограничены” в манипуляциях) и зачем признаваться в “поражении”? <…> Особенность же аргументов Гудкова такова, что фобия быть символически вытесненным на периферию вынуждает его не ограничиваться идеологическими ярлыками, не затрудняя себя аргументацией, но и принуждает обратиться к начальству: так не хочется ему покидать эти хотя и “символические”, но “центральные структуры”» [Есаулов, 2008: 612–613].

Профессор Саратовского университета В. С. Вахрушев, обратившийся тогда же с возмущенным письмом в редакцию «НЛО» (см.: [Вахрушев, 1998]), защищая ученого от идеологических обвинений, впоследствии писал: «…следует заметить, что в настоящее время И. А. Есаулов занимает лидирующее положение в лагере <…> приверженцев “православного” направления в русском литературоведении. Среди прочих его адептов он наиболее академичен по стилю и характеру аргументации, наиболее авторитетен среди зарубежных славистов, одобряющих русскую ветвь православного христианства. Его труды – это отпор тем хулителям православной культуры русского народа, которые видят в ней лишь “сублимацию неврозов”, “комплекс неполноценности”, скрытое язычество и даже “сатанизм”» [Вахрушев, 2006: 215].

В 1996 году Есаулов защитил докторскую диссертацию «Категория соборности в русской литературе XIX–XX веков» в Московском государственном педагогическом университете (официальные оппоненты: В. Н. Захаров, Л. А. Смирнова, Б. Н. Тарасов, ведущая организация – МГУ). К защите поступили отзывы славистов из Кембриджского, Принстонского, Берлинского, Загребского и других отечественных и зарубежных университетов. По воспоминаниям участников, защита была в высшей степени неформальной и многолюдной, несколько напоминавшей аналогичные диспуты в исторической России (известные нам по биографическим источникам), длилась около пяти часов, причем – с непредсказуемым исходом.

Как заметил в свое время высоко ценимый Иваном Андреевичем Питирим Сорокин, резко поляризованная реакция типична «для подавляющего большинства крупных работ в науке, философии, изящных искусствах или религии. Только работы, в которых нет ничего нового и важного, которые не бросают вызов господствующим идеям, стилям или стандартам, только такие работы, если им вообще суждено быть замеченными, встречают несколько поощрительных откликов и быстро уходят в забвение, не удостаиваясь даже краткого надгробного слова…» [Сорокин: 166]. «Как правило, все нон-конформистские и пионерские идеи вызывают поначалу определенное сопротивление и критику» [Сорокин: 187].

В качестве главных своих научных (да и жизненных) ориентиров Есаулов называет, прежде всего, М. М. Бахтина и А. Ф. Лосева – тот и другой не были «чистыми» филологами, но стремились охватить и понять целое культуры⁶. По этому пути идет и Есаулов, каждая книга которого – «своего рода вызов (или ответ на вызов)» [Есаулов, 2015: 565].

В статьях и интервью исследователь не раз подчеркивал, что видит своей задачей восстановить те «фигуры умолчания», которые были неизбежны в трудах Бахтина, писавшего, как и Лосев, «под <…> несвободным небом» [Есаулов, 2017: 160]. В частности, Есаулов обосновывает понятие «большое время русской культуры», стремясь выделить и ввести в литературоведческий обиход трансисторические категории, лежащие в основе отечественной культуры: соборность, пасхальность, христоцентризм, закон, благодать. Большое время русской культуры, с точки зрения Есаулова, зиждется на понятии абсолютного мифа (как его обосновал Лосев) с категорическим постулатом Воскресения.

Это положение получило развитие в следующей монографии – «Пасхальность русской словесности». В ней вводится и обосновывается понятие культурного бессознательного, выделяются рождественский и пасхальный архетипы, прослеживается их сложное взаимодействие в истории русской литературы. Именно пасхальный архетип, как показывает Есаулов, лежит в основе отечественной словесности. К такому выводу ученый приходит, подтверждая свои теоретические интенции посредством глубинного анализа произведений Островского, Пушкина, Гоголя, Достоевского, А. Блока, М. Горького, С. Есенина, И. Бабеля, А. Платонова, Б. Пастернака, одновременно демонстрируя методологические перспективы предлагаемого им научного подхода. В свете пасхального архетипа исследователь подробно рассматривает проблемы визуальной доминанты русской словесности и присущую ей иконичность; кардинально корректируя бахтинскую теорию карнавала, он обращается к оппозиции юродства и шутовства в русской культуре и литературе.

В рецензии на «Пасхальность…», опубликованной в журнале «Москва», историк С. М. Сергеев, отметил: «И. А. Есаулов как раз обладает подлинной исследовательской смелостью, не боится широких обобщений, в то же время умеет блестяще анатомировать художественное произведение вплоть до его мельчайших деталей <…>. Говоря фигурально, ученый одинаково хорошо владеет как микроскопом, так и телескопом, стремясь соединить данные, полученные от наблюдения из обоих инструментов, в единой и стройной теории <…> Есаулова читать всегда интересно и – употреблю и вовсе “неакадемический” эпитет – увлекательно, согласен ты с ним или нет. Кроме <…> “умения взять быка за рога”, увидеть в том или ином тексте то главное, что и нужно обсуждать в первую очередь, глубоко импонирует не только лишь “научная”, но и человеческая, “экзистенциальная” заинтересованность филолога в результатах его штудий. Иван Андреевич героически пытается спрятать личный темперамент, религиозные и гражданские чувства, симпатии и антипатии, восхищение и сарказм за частоколом специально-ученой лексики, но безуспешно. <…> “Пасхальность русской словесности” <…> является непосредственным продолжением монографии “Категория соборности в русской литературе”. Тематически, методологически, идеологически обе работы образуют совершенно очевидный и, как мне представляется, законченный диптих» [Cергеев: 172].

Другой рецензент книги, заведующий кафедрой русской литературы Донецкого университета А. А. Кораблев, подчеркнул: «Последовательность и целеустремленность, с какими Есаулов осмысливает историю русской словесности, выдает его не вполне литературоведческий замысел: не только доказать-обосновать оригинальную историко-литературную концепцию, но восстановить в национальном сознании единство и цельность национальной культуры, несмотря на ее видимые противоречия и самоотрицания <…>. Наверное, не будет большим преувеличением сказать, что аналитические опыты Есаулова переворачивают школьные представления об истории русской литературы в целом и об отдельных ее произведениях в частности <…>. Есауловым предложена связка понятий, объясняющих, с одной стороны, закономерности историко-литературного процесса, а с другой – дающая аксиологический инструментарий для истолкований отдельного литературного явления» [Кораблев: 304, 305, 306].

Как уже было упомянуто, отдельная область научных интересов Есаулова – трансформации русской классики, которые происходят при ее перетолковании в советское время, «вторичная сакрализация» советской эпохи и ее особая мистика. К этому вопросу исследователь обращался как в названных выше монографиях, так и в отдельной своей книге «Мистика в русской литературе советского периода (Блок, Горький, Есенин, Пастернак)» [Есаулов, 2002].

Еще в 1993 году Есаулов был автором одной из глав и составителем книги «“Конармия” Исаака Бабеля», опубликованной в издательстве РГГУ [Есаулов, 1993], а в 2011 году в издательстве «Св. Климент Охридский» Софийского университета вышла его монография «Культурные подтексты поэтики Бабеля» [Есаулов, 2011]. Вопреки господствующему стремлению видеть в произведениях Бабеля своего рода оппозицию победившему большевизму, ученый показывает, что творчество писателя является важнейшей частью раннесоветской литературы. Исследуя поэтику произведений Бабеля, Есаулов описывает те трансформации, метаморфозы и псевдоморфозы, которые претерпевает в них русская культура.

Однако, несмотря на всю академическую успешность в России и далеко за ее пределами – в 2005 году он к тому же получил золотую Пушкинскую медаль за вклад в развитие русской филологии, – положение Есаулова на родине было нестабильным. По воспоминаниям Ивана Андреевича, в первоначальный, «героический» период становления РГГУ там могли уживаться все – от «анархистов до монархистов». Однако постепенно «шестидесятники», оказавшиеся на первых ролях, стали сначала вытеснять на символическую периферию своих инакомыслящих коллег, а затем и вовсе изгонять их из стен заведения. Поскольку Есаулов никогда не был «партийным» человеком, а также не примыкал ни к одному из «кланов», сражавшихся за власть в университете, он со своими чрезвычайно непопулярными в стенах РГГУ научными идеями достаточно долго продержался в роли профессора. Но после смерти декана Г. А. Белой из РГГУ в 2010 году «вычистили», наконец, и его. Одной из «мотивировок», говоря языком формалистов, за неимением более веских, было «неправильное» понимание М. М. Бахтина… Оказалось, что в университете, декларирующем свою прогрессивность и демократичность, представления на самом-то деле очень советские, причем с каждым годом этот советизм нарастал⁷.

Незадолго до этого, когда уже нетрудно было предсказать уход из РГГУ, Иван Андреевич получил предложение от тогдашнего руководства ИМЛИ стать заведующим сектором когда-то знаменитого на всю страну отдела теории литературы. Однако не согласился с этим лестным предложением, предполагавшим назначение «по приказу», настояв на «настоящих» демократических общеинститутских выборах, которые хотя и выиграл, как остроумно сформулировал П.В. Палиевский, «в первый раз со времен Каменева», но нескольких голосов для квалифицированного большинства ему все-таки не хватило. С этого времени Есаулов сосредоточился на создании, по его выражению, структур, которые нельзя слишком просто «уничтожить» недоброжелателям: научно-образовательных электронных порталов. В настоящее время он редактирует три подобных издания, в свое время созданных при поддержке РГНФ⁸.

После краткого периода работы в приютившем его Московском институте лингвистики, Иван Андреевич возглавил им и организованную кафедру русской словесности Российского православного университета Иоанна Богослова и стал директором Центра литературоведческих исследований того же университета.

В 2012 году тогдашний ректор Литературного института им. А.М. Горького Борис Николаевич Тарасов пригласил Ивана Андреевича на кафедру русской классической литературы и славистики, где он и работает в должности профессора по настоящее время. С писательским миром Ивана Андреевича связывает и то, что с 1995 года он стал членом Союза писателей России (вступив туда не в период материального благоденствия Союза, а во время призывов его разогнать), а с 2017-го – русского ПЕН-центра (во время аналогичной медийной кампании против уже этой организации): так что в обоих случаях это «членство» было своего рода протестной акцией.

В 2012 году вышла монография Есаулова «Русская классика: новое понимание» (переиздана в 2013-м и – дополненная четырьмя новыми главами – в 2017 г.) – «монументальный итог многолетней напряженной работы исследователя» [Звонарева, 2012: 5]. Этот труд целостно представил новую концепцию истории русской литературы, базирующуюся на описании доминантного для России типа христианской духовности. Отечественная словесность рассматривается здесь в большом времени русской православной культуры. «Как это принято в подобных типах дискурса, методологическая экспликация авторских позиций представлена в форме полемики, в которой в духе сократовской майевтики рождаются научные истины. В этом смысле Есаулов показал себя как прекрасный знаток не только русского литературоведения, но и западных постструктуралистских теорий <…>. Многие ее (книги. – Ю. С.) идейные посылы могут стать побуждением к иному изучению других литератур, возникших в рамках православного наследия, к примеру, сербской литературы. Кроме того, несмотря на методологические рамки и строго очерченный материал, отдельные прочтения настоящей книги открывают возможности для иных толкований и “не-русских” или неправославных авторов, хотя и в несколько ином ключе» [Попович: 218, 222–223]⁹, – замечает профессор Белградского университета Таня Попович.

Новое понимание Есауловым русской классики базируется на разработанной им в предыдущих трудах оригинальной концепции истории отечественной словесности. Смыслы художественных текстов проясняются через детальный анализ их поэтики, который основывается на новых филологических категориях с учетом большого времени русской православной культуры. Категории эти, как подчеркивает автор, не «выдуманы» им и не навязаны русской литературе и культуре извне, но органически выведены из ткани самих художественных произведений. Православные ценности, как показывает ученый, столь глубоко прошли в ткань русского бытия, что проявляются в литературе не только осознанно, но и глубинно, исподволь, порою даже вопреки рациональной воле и установкам писателей. Так, через анализ поэтики Есаулов приходит к выводу, что подлинным смыслом «После бала» Л. Толстого оказывается не обличение «недолжной» царской России, но оскудение любви в душе самого рассказчика.

Особое внимание в книге уделяется национальному образу мира, наличию православного кода и культурного бессознательного в поэтике произведений. Углубляя и расширяя сделанные ранее наблюдения над древнерусскими текстами, Есаулов рассматривает особенности «перехода» русской литературы от Средневековья к Новому времени (специально останавливаясь на оде Державина «Бог»). Отдельные главы ученый посвящает творчеству Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Толстого, Салтыкова-Щедрина, Островского, Чехова, Блока, Горького, Есенина, Платонова, Пастернака, а также писателям русского зарубежья (Бунину, Шмелеву и Набокову).

Научные взгляды и оценки Есаулова обсуждались на самых разных научных мероприятиях как в России, так и за рубежом. В качестве центральных они выносились на обсуждение в рамках проводимых им самим при участии Балтийского университета им. И. Канта на морском побережье в Раушене-Светлогорске международных Балтийских семинаров-дискуссий (их темы: «Архетипы русской литературы: поиск традиции», «Карнавал и карнавализация в литературе: юродство и шутовство», «Народная культура и православие», «Родное и вселенское»). Организатор подчеркивал, что замысел этих встреч был таким, чтобы они несколько напоминали знаменитые «летние школы» при Тартуском университете, «только были лучше», свободнее, ибо дискуссии разгорались не «внутри» единой научной парадигмы («структурно-семиотической» в тартуском случае), но возникали от столкновения принципиально различных научных подходов. На последнем, V Балтийском международном семинаре-дискуссии «Структуры повседневности и творческий эксперимент в русской словесности, философии, культуре» [см.: «Структуры повседневности…»] (двенадцатая по счету международная конференция, организованная Иваном Андреевичем) была презентована новая монография «Постсоветские мифологии: структуры повседневности», впоследствии отмеченная Бунинской литературной премией (2016). Своего рода «данью» ученого малому времени постсоветской повседневности – отдав которую можно было уже всецело погрузиться в большое время и писать о «вечном» (см.: [Есаулов 2020 (а)]) – стала монография «Постсоветские мифологии: структуры повседневности», впоследствии отмеченная Бунинской литературной премией в 2016 г. В предисловии Есаулов отсылает читателей к «Диалектике мифа» Лосева и «Мифологиям» Р. Барта и в дальнейшем использует исследовательские стратегии того и другого авторов. Книга вобрала в себя блоговские заметки ученого «на злобу дня» из особого раздела электронного портала http://esaulov.net, в которых демонстрируются различные формы современных «относительных» мифологий, комментарии читателей к ним, а также диалог автора с этими читателями. Во вторую часть книги «Аксиология русской культуры» включены избранные научные работы Есаулова за четверть века (в основном, острополемического характера), подчеркивающие неизменность его позиции, выдержки из интервью исследователя и фрагменты рецензий на его монографии (как хвалебные, так и ругательные).

В 2017 году вышли две большие научные работы Есаулова, где он выступил и как автор, и как редактор или составитель. Обе они направлены на осмысление отечественной литературы и культуры в мировом контексте, обобщение и систематизацию разнообразных ее оценок, перетолкований, трансформаций. Это коллективная монография «Русская классическая литература в мировом культурно-историческом контексте» (в соавторстве с Б. Н. Тарасовым, А. Н. Ужанковым, Ю. Н. Сытиной и др.) и составленный совместно с Т. Г. Петровой в рамках серии «Русский путь» том «Русская классика: pro et contra. Железный век, антология» с концептуальной вступительной статьей Есаулова «Рецепция отечественной классики в период русской Катастрофы».

В самое последнее время интересы ученого сосредоточились на генерализации категории парафраза и развитии оригинальной научной гипотезы, согласно которой «становление новой русской литературы происходит вследствие не однонаправленного, а двунаправленного воздействия на нее различных по своему происхождению культурных токов». Русская литература петровской и последующей эпох, таким образом, развивается как «“перевод” существующей православной культурной модели как таковой на “язык” Нового времени, а также параллельный ему “перевод” новоевропейских культурных форм на складывающуюся русскую литературу» [Есаулов, 2019(b): 30], (см. также: [Есаулов, 2020(b)]). Эта концепция – и органическое продолжение прежнего понимания Есауловым русской литературы, и попытка осмыслить ее одновременно в западноевропейском культурно-историческом контексте.

Концепции, идеи и интерпретации Есаулова имеют богатый научный потенциал, и, несмотря на попытки части постсоветского гуманитарного сообщества активного сопротивления им, они прорастают в филологических трудах его коллег и последователей, используются в преподавании, учитываются при переиздании произведений русских классиков.

Список литературы

1. Вахрушев В. С. Письмо провинциала // Новое литературное обозрение. – 1998. – № 34. – С. 434–436.

2. Вахрушев В. С. Пасхальность и литература // Волга-XXI век. – 2006. – № 3–4. – C. 215–217.

3. Гудков Л. Д. Амбиции и ресентимент идеологического провинциализма: Есаулов И. А. Категория соборности в русской литературе. – Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1995 // Новое литературное обозрение. – 1998. – № 31. – С. 353–371.

4. Дарвин М. Н. Всесоюзный студенческий конкурс на лучшую научную работу по филологии // Филологические науки, 1984. – № 5 – С. 89–91.

5. Есаулов И. А. К разграничению понятий «целостности» и «завершенности» // Литературное произведение и литературный процесс в аспекте исторической поэтики. – Кемерово: КемГУ, 1988. – С. 15–23.

6. Есаулов И. А. Категория соборности в русской литературе. – Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1995. – 288 с. (a)

7. Есаулов И. А. Культурные подтексты поэтики Исаака Бабеля. – София: Университетское издательство «Св. Климент Охридски», 2011. – 72 с.

8. Есаулов И. А. Мистика в русской литературе советского периода (Блок, Горький, Есенин, Пастернак). – Тверь: Тверской университет, 2002. – 68 с.

9. Есаулов И. А. Мифологии А. Ф. Лосева в большом и малом времени русской культуры // Философ и его время: к 125-летию со дня рождения А. Ф. Лосева. XVI Лосевские чтения. – М.: МАКС Пресс, 2019. – С. 737—740. (a)

10. Есауловъ И. А. О любви. Радикальныя интерпретаціи. – Магаданъ: Новое Время, 2020. – 216 с. (a)

11. Есаулов И. А. О Сцилле либерального прогрессизма и Харибде догматического начетничества в изучении русской литературы // Проблемы исторической поэтики. – 2008. – Вып. 8. – С. 606–660.

12. Есаулов И. А. От великой русской литературы осталась разве что маленькая часовенка: [Интервью] // Православие и мир. – 2013. – 17 апреля [Электронный ресурс]. – URL: https://www.pravmir.ru/ivan-esaulov-ot-velikoj-russkoj-kultury-ostalas-razve-chto-malenkaya-chasovenka/

13. Есаулов И. А. Парафраз и становление новой русской литературы (постановка проблемы) // Проблемы исторической поэтики. – 2019. – Т. 17. – № 2. – С. 30–66 [Электронный ресурс]. – URL: http://poetica.pro/files/redaktor_pdf/1561976111.pdf (15.10.2019). DOI: 10.15393/ j9.art.2019.6262 (b)

14. Есаулов И. А. Постсоветские мифологии: структуры повседневности. – М.: Академика, 2015. – 608 с.

15. Есаулов И. А. Родное и вселенское в «Мертвых душах» Н. В. Гоголя: парафрастический контекст понимания // Проблемы исторической поэтики. – 2020. – Т. 18. – № 1. – С. 175–210 [Электронный ресурс]. – URL: http://poetica.pro/files/redaktor_pdf/1582894223.pdf (15.10.2019). DOI: 10.15393/j9.art.2020.7322 (b)

16. Есаулов И. А. Русская классика: новое понимание. – 3-е изд., испр. и доп. – СПб.: Изд-во РХГА, 2017. – 550 с.

17. Есаулов И. А. Спектр адекватности в истолковании литературного произведения: «Миргород» Н. В. Гоголя. – М.: Изд-во РГГУ, 1995. – 102 с. (b)

18. Есаулов И. А. Этическое и эстетическое в рассказе «Пан Аполек» // «Конармия» Исаака Бабеля. – М.: Изд-во РГГУ, 1993 (в соавторстве с Г. А. Белой и Е. А. Добренко). – С. 102–117.

19. Есаулов И. А., Сытина Ю. Н. Объяснение, интерпретации и понимание в изучении и преподавании литературы // Вестник Воронежского государственного университета. Серия: Филология. Журналистика. – 2019. – № 2 (42). – С. 21–25.

20. Захаров В. Н. Православные аспекты этнопоэтики русской литературы // Проблемы исторической поэтики. – 1998. – Вып. 5. – С. 5–30 [Электронный ресурс]. – URL: http://poetica.pro/journal/article.php?id=2472 (15.10.2019). DOI: 10.15393/j9.art.1998.2472

21. Звонарева Л. Большое время // Книжное обозрение. – 2012. – № 17 (2341). – С. 5.

22. Кораблев А. А. Книга о Воскресении // Подходы к изучению текста. – Ижевск: Удмуртский госуниверситет, 2007. – С. 301–307.

23. Сергеев С. М. Пасхальный архетип русской культуры // Москва. – 2005. – № 7. – С. 171–177.

24. Сорокин П. А. Дальняя дорога: Автобиография. – М.: Моск. рабочий; ТЕРРА, 1992. – 315 с.

25. «Структуры повседневности и творческий эксперимент в русской словесности, философии, культуре» (V Балтийский международный семинар-дискуссия) / Есаулов И.А., Киселева И.А., Сытина Ю.Н., Степанян Е.В., Коршунова Е.А., Михаленко Н.В., Гильмахов В.Х. // Вестник Московского государственного областного университета. – 2015. – № 3. – С. 1–45. [Электронный ресурс]. – URL: https://evestnik-mgou.ru/ru/Articles/View/703 (15.01.2020)

26. Поповиħ Т. Ново читање руске класике // Зборник Матице српске за славистику. – № 84. – Нови сад, 2013. – С. 217–223. На сербском языке

27. Terras Victor. A Christian Revolution in Russian Literary Criticism // Slavic and East European Journal. – 2002. – Vol. 46. – No. 4. – Pp. 769–776.

Публицистика

Михаил НАЗАРОВ. Референдум о доверии Путину «обнулил» только его, но не Великую криминальную конституцию

Не стану в очередной раз доказывать, что данная конституция 1993 г. трижды нелегитимна как утвержденная в результате вооруженного государственного переворота с нарушением предписанной законом процедуры референдума, без обсуждения текста и с грубой фальсификацией итогов голосования. И поэтому сейчас разбирать всякие там «нарушения» при голосовании и упаковке бумажек – несерьезно, тем более при полной бесконтрольности публикуемого конечного итога.

Данный краткий комментарий о другом: о состоянии нашего общества и государства. Победные заявления властей о всенародной поддержке «поправок» дают этому наглядную иллюстрацию, утверждая о вступлении страны в некий качественно новый период. Так ли это, и если да – в чем он новый?

Говорить о новой «путинской» конституции нет оснований. Остались в неприкосновенности основные положения ельцинской Великой криминальной конституции (о чем заранее говорилось в Аналитическом заявлении Главного Совета Союза Русского Народа по «поправкам» в конституцию):

‒ не определены смысл и цель существования государства и сохранен запрет на государственную национальную идеологию (статья 13), каковая может заключаться только в исторических духовных ценностях государствообразующего народа, основанных на Православии (и оно тоже запрещено как государственная религия – статья 15, которая полностью перечеркивает и беглое упоминание вскользь о вере в Бога, переданной нам предками; какими предками и в какого Бога?);

‒ сохранена уравнительно-показная формулировка (статья 3) о многонациональном народе РФ как «единственном носителе суверенитета» с перечислением (в статье 65) национальных образований всех народов по имени, за исключением русского. При этом в преамбуле конституции провозглашаются «общепризнанные принципы равноправия и самоопределения» народов, однако по-прежнему отсутствует упоминание русского народа как государствообразующего (а не просто как носителя государственного языка), отсутствует и констатация того, что русский народ незаконно расчленен коммунистами и имеет законное право на воссоединение в соответствии с международными нормами;

‒ сохранена статья 15 пункта 4 о преобладании международных законов над внутрироссийскими (с отдельно размещенной в отдаленной статье 79 формальной и растяжимой оговоркой о том, что это не должно противоречить основам конституционного строя РФ);

‒ без всяких поправок и оговорок остается статья 9.2: «Земля и другие природные ресурсы могут находиться в частной, государственной, муниципальной и иных формах собственности», – при этом не уточняются пропорции между этими видами владения, сильно перекошенные со времени прихватизации;

‒ подчеркивается преемственность государства РФ от богоборческого оккупационного СССР (статья 67.1) и провозглашается «защита исторической правды» (статья 67.1.3) в советской коммунистической ее трактовке. Это обеспечивает власти «конституционную» основу для дальнейшей фальсификации истории и восстановления советской идеологической историографии как государственной.

Множество завлекательных поправок нисколько этого разрушительного содержания ельцинской конституции не отменили. И теперь бросается в глаза такая особенность: если в стадии рекламы поправок по ТВ муссировались индексация пенсий, забота о медицине и культуре, защита границ и животных, при лукавом умалчивании Главной Поправки, – то теперь прорвался наружу маскировавшийся главный смысл всего этого затратного мероприятия: нескрываемый шквал восхвалений того, что это был «триумфальный референдум доверия Путину» (так выразился Песков). И сам президент выразил «искреннюю благодарность народу за оказанное доверие», признав при этом «существующие недостатки» и оправдывая их тем, что 30-летний срок существования новой демократической РФ слишком мал в историческом масштабе для их полного исправления. (Разумеется, и 20-летний срок его личного правления в богатейшей стране мира для этого исторически мал, поэтому и нужно «обнуление» с продлением президентских отеческих забот о народе и об олигархах.)

Видимо, именно поэтому за неделю до голосования президент издал «Указ о национальных целях развития России до 2030 года»:

«а) сохранение населения, здоровье и благополучие людей;

б) возможности для самореализации и развития талантов;

в) комфортная и безопасная среда для жизни;

г) достойный, эффективный труд и успешное предпринимательство…».

Ранее президент почему-то не предполагал, что в этом и заключается обязанность государства. Или президент надеется, что народ уже забыл о провале предыдущих таких же «национальных проектов» за 20 лет его власти? Или всё это в очередной (кажется, уже в третий) раз провозглашается для осуществления нового пункта «д) цифровая трансформация»?

Измененную конституцию теперь прямо называют «путинской», и она приблизила состояние государства РФ к откровенной формулировке В. Суркова в его идеологической программной статье «Долгое государство Путина»: «Перенятые у Запада многоуровневые политические учреждения у нас иногда считаются отчасти ритуальными, заведенными больше для того, чтобы было, “как у всех”, чтобы отличия нашей политической культуры не так сильно бросались соседям в глаза, не раздражали и не пугали их. Они как выходная одежда, в которой идут к чужим, а у себя мы по-домашнему, каждый про себя знает, в чем. По существу же общество доверяет только первому лицу». Вот и голосование по внесению поправок в обновляемую с этой целью конституцию «носит ритуальный характер» по отношению к первому лицу.

Элла Памфилова подтверждает ритуальность показательного всенародного голосования, которое в принципе по закону не требовалось: «…поправки в Конституцию легитимны и не требуют, согласно действующей Конституции, мнения и одобрения народа. Ибо при принятии поправок действующее законодательство вообще не предусматривает голосование россиян. Достаточно одобрения Совета Федерации и подписания указа. Однако, по ее словам, Главу Государства не устроило это положение и своей политической волей он принял решение о проведении общероссийского голосования с целью услышать голос народа. “Это достойно большого уважения” к Президенту», – так глава ЦИК объяснила суть ритуала. Да и обновленный текст был отпечатан и поступил в продажу еще до всенародного голосования.

Согласно официальным данным, этот ритуал дал такой результат: 77,92 % за – 21,27 % против. Пропагандисты подчеркивают, что «такого не было с принятием ельцинской конституции». Разумеется, к официальным данным нынешних властей доверие может быть таким же, как и к официальным данным при Ельцине: возможность проверить их правдивость отсутствует. Но давайте всё же разберемся и в официальной арифметике.

Число избирателей в РФ на первую половину 2020 г. составило 110,6 миллиона (округленно). Из них приняло участие в голосовании (официально объявленная явка «достигла 65 %») – 71,89 миллиона. Из них 77,92 % выразили доверие Путину – это 56 млн человек, то есть 50,6 % всех избирателей. Негусто. А если учесть тот позорный факт, что в результате «российско-американской совместной революции» 1991–1993 гг. десятки миллионов наших соотечественников оказались брошенными за пределами РФ, лишены российского гражданства и возможности голосовать, то «путинскую» конституцию одобрила лишь треть наших соотечественников, и в этом она не слишком далеко ушла от ельцинской.

Так что же она дала нового? В чем «уникальность нового периода в истории России» (как воскликнул председатель Госдумы Володин)? Разве что в новом уровне маскировочной изворотливости с жонглированием слов о «языке государствообразующего народа» (без конституционного признания такового народа) и с упоминанием Бога всуе (что тут же аннулируется декларацией о преемственности от богоборческого СССР).

Таким образом, повторим наше прежнее заключение: нынешняя обновленная конституция – это по-прежнему всего лишь фиговый листок, декоративное «легитимирующее» прикрытие власти, захватившей Россию в ходе «российско-американской совместной революции» (как откровенно назвал Ельцин свой антиконституционный госпереворот). На таком нелегитимном основном законе невозможно построение здорового государства – и практика РФ это наглядно подтверждает. Столь беззаконная конституция является источником идущего сверху государственного беззакония (при котором даже многие положения конституции не исполняются), системообразующей коррупции, чиновничьей преступности и безнаказанности. И власть всё топорнее маскирует «демократией» платье голого короля.

А нам пока ничего не остается, как стараться без особой нужды не нарушать существующую беззаконную законность ввиду ее силового превосходства (как было и в СССР), однако не служить ей и жить по правилу: даже если зло господствует – пусть не через меня.

3 июля 2020 г.

Очерки

Вадим КУЛИНЧЕНКО. Адмирал-дипломат.

К открытию второго фронта в Европе 6 июня 1944 г. О людях, содействовавших этому

Мателот – соседний корабль в строю.

В зависимости от места в строю различают:

передний, задний, правый, левый мателот.

Термин применяется при отдаче приказаний

и в других случаях. Например: «Держать

в кильватер впереди идущему мателоту!»…

Военно-морской словарь

Есть в морской терминологии такое понятие – «мателот», соседний корабль. В соединении каждый корабль играет свою роль, и, естественно, флагман в одиночку не может выполнить поставленную задачу. К сожалению, в истории остаются только имена флагманов или тех, кого они удостоили своим вниманием. Флагманы ведь тоже люди, и по тем или иным причинам одних они превозносят, других игнорируют, и имена последних предаются забвению.

Начало этого столетия изобилует 100-летними юбилеями многих флагманов в различных сферах жизни. Родившиеся в начале прошлого столетия, они прославили XX век в его середине или во второй половине, а потом постепенно стали сходить со сцены, оставляя свои мемуары. Не знаю, к счастью или нет, жизнь имеет свои пределы. Но надо признать, что флагманы не смогли бы выполнить свою миссию без поддержки своих команд, членов которых я обозвал морским термином «мателоты». Вот эти мателоты, чью роль в деятельности флагманов трудно переоценить, зачастую остаются в тени.

Я с величайшим уважением отношусь к Николаю Герасимовичу Кузнецову, бывшему наркому ВМФ, адмиралу флота Советского Союза, авторитет которого продолжает господствовать и в нынешнем российском флоте. Проштудировав все его труды (их можно назвать научно-художественными воспоминаниями), я встретил массу имён моряков, известных и неизвестных в истории советского флота, но не обнаружил среди них имени адмирала Николая Михайловича Харламова. Он в трудные годы Великой Отечественной войны с июля 1941 по июль 1944 года был заместителем главы военной миссии в Лондоне, а фактически с 1941 года её главой, проводя неуклонно политику советского правительства перед союзниками. Им решались и технические, и организационные вопросы союзных конвоев из Англии северными морями в Союз, которые нынче весьма высоко оцениваются обеими сторонами. Каких сил стоила эта работа (особенно – добиться от союзников открытия второго фронта), интересно не только с исторической точки зрения: многие аспекты этого сотрудничества актуальны и сейчас в свете общей антитеррористической борьбы.

Находясь в гуще политической и военной элиты Великобритании, общаясь со многими первыми лицами напрямую, Н. Харламов имел о них своё мнение. Свои взгляды он отразил в книге «Трудная миссия» (Москва, 1983 г.), где хотя и отмечает фрагментарность своих характеристик, даёт очень точные портреты английских военных и политических деятелей Второй мировой войны. Характеристики подтвердились впоследствии делами этих лиц, сотворившими «холодную войну»: «…Я не мог отделаться от ощущения, что нам противостоят влиятельные силы, которые не хотят выполнять союзнические обязательства. Среди военной верхушки эти силы группировались вокруг первого морского лорда адмирала Дадли Паунда, чьё лицемерие раскусить не представляло труда…».

Николай Харламов не был профессиональным дипломатом, он был моряком. До назначения в Лондон с должности начальника управления боевой подготовки наркомата ВМФ он был начальником штаба Черноморского флота, командовал эсминцем, крейсером, корабельными соединениями. Но недаром настоящие моряки известны своей эрудицией и готовностью решать все задачи, которые перед ними ставит жизнь.

Один эпизод из его дипломатической карьеры в Лондоне:

«Меня пригласил заместитель начальника имперского генштаба генерал-лейтенант А. Най. Он, видимо, находился в превосходном настроении, то и дело пересыпал нашу беседу анекдотами. Наконец, когда деловая часть разговора была закончена, генерал закурил и, откинувшись на спинку кресла, задал мне неожиданный вопрос:

– Скажите, адмирал, как вы смотрите на военные союзы?

Какие-то секунды я помолчал, не совсем понимая, куда клонит мой собеседник, и, собравшись с мыслями, ответил:

– Мы с вами люди военные, генерал, а союзы – дело прежде всего политиков и дипломатов.

– Тогда давайте обсудим эту тему как частные лица.

– Боюсь, что это у нас не получится. Вы представляете свою страну, а я – свою…

– Но все-таки, – продолжал упорствовать генерал. – Не могли бы вы привести какой-либо пример из русской истории?

– Ну что ж…

И я рассказал о том, что во времена Суворова Россия заключила военный союз с Австрией. Австрийцы не всегда вели себя по-джентльменски. Нередко они забывали о своих обязательствах. В частности, в период Альпийского похода они оставили армию Суворова без какой-либо поддержки.

И если Суворов все же одержал победу и прорвался через Чертов мост, то только благодаря своей гениальности и стойкости русского солдата.

– Так вот, – продолжал я, – мало того, что австрийцы не оказали поддержки, они еще хотели примазаться к русской славе. В честь победы Суворова решено было выпустить памятную медаль. Спросили Суворова, как, по его мнению, она должна выглядеть. Он предложил на одной стороне выбить герб российский, а на другой – герб австрийский; на лицевой стороне написать “Бог с нами!”, а на обратной, австрийской, – “Бог с ними!”.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Примечания

Так в тех сибирских краях называют пасхальный кулич.

Вернуться

2

О научном уровне мероприятий и географии участников и можно получить представление, зайдя на портал «Постсимволизм»: http://www.postsymbolism.ru/joomla

Вернуться

3

Посвящена памяти отца – Андрея Мартыновича Есаулова.

Вернуться

4

То же можно сказать и о таких новых категориях русской филологии, предложенных Есауловым, как пасхальность и христоцентризм.

Вернуться

5

«A key observation of his is that Soviet literature was not so much atheist or even materialist, as it was anti-Christian. It allowed the deificalio of Lenin, had its own catalogue of martyrs, and created a rich revolutionary mythology» (перевод мой. – Ю. С.).

Вернуться

6

Размышляя над принципиальной разницей в понимании культуры у Лосева и Бахтина, «научные системы» которых «не только никоим образом не “совпадают” в каком-то едином поле, но и находятся, так сказать, в перпендикулярных вселенных» [Есаулов, 2019а: 737], исследователь пришел к неожиданному выводу о том, что «бахтинское разграничение большого и малого времени <…> каким-то образом можно соотнести с понятиями абсолютной и относительной мифологий, которые представлены в “Диалектике мифа” Лосева» [Есаулов, 2019а: 740].

Вернуться

7

См. об этом небольшой фельетон «От ВПШ к РГГУ и обратно», размещенный вначале на портале esaulov.net, а затем републикованный в Западно-Европейском Вестнике Русской Православной Церкви Заграницей, см.: https://www.karlovtchanin.eu/index.php/evenements/470-2011-02-25-23-43-48

Вернуться

8

«Русская литература: оригинальные исследования» (http://russian-literature.com), «Трансформации русской классики» (http://transformations.russian-literature.com), «Постсимволизм» (http://www.postsymbolism.ru/joomla).

Вернуться

9

«И како је већ обичај у таквим видовима дискурса, методолошка експликација ауторских ставова уобличена је као полемика из које се у духу сократовске мајеаутике рађају научне истине. У том погледу, Јесаулов се показује као одличан познавалац не само руске науке о књижевности, већ и савремених западних поструктуралистичких теорија. <…> Многе њене поставке могу бити веома подстицајне и за изучавање других књижевности насталих у православном наслеђу, попут српске. Исто тако, примећујемо да без обзира на методолошке ограде и строго издвојену грађу, поједина читања ове књиге наговештавају могућности другачијих тумачења и „неруских“ или неправославних књижевних остварења, премда у нешто другачијем кључу» (перевод Н. П. Видмарович. —Ю. С.).

Вернуться