Андрей Ланиус
Слово в Судьбе

Глава 1“Выпей море, Ксанф!”

Пьесу “Эзоп” (“Лиса и виноград”) бразильского писателя и драматурга Гильерме Фигейредо мне довелось прочитать еще в школьные годы, задолго до появления ее телевизионной версии с Калягиным, Полищук, Табаковым и Гафтом в главных ролях.

Не могу припомнить, какими путями попала ко мне эта тоненькая книжечка с предисловием Жоржи Амаду.

Зато помню отчетливо, словно это было вчера, ту паузу, которую мне невольно пришлось взять в середине чтения.

Там есть сценка, когда незадачливый философ Ксанф, хозяин Эзопа, в разгаре застолья безудержно пускается в спор со своим гостем – начальником стражи из Афин Агностосом.

Мало того, под влиянием винных паров он берет папирус и хвастливо пишет такие строки: “Философ Ксанф обязуется пойти завтра на берег Самоса и выпить море. Если он не выпьет море, он отдаст все свое состояние, свой дом и своих рабов своему приятелю Агностосу”.

События, между тем, развивались своим чередом.

Назавтра Агностос показывает этот папирус на городской площади жителям острова Самоса, и те, не без злорадства, требуют, чтобы Ксанф немедленно исполнил условия пари!

И вот протрезвевший философ, вдобавок поссорившийся накануне с любимой женой Клеей, оказался вдруг перед реальной перспективой стать нищим, притом, что он не видел для себя никакой возможности избежать расплаты!

Именно на этом интригующем месте я и отложил книгу в сторону.

Дело в том, что описанная сценка замечательно подходила для своеобразной коллекции, которую я в ту пору только начал собирать.

Одни собирают марки, другие значки, третьи открытки…

Моими же “экспонатами”, если можно так выразиться, были литературные ситуации, являвшиеся по всем признакам абсолютно безвыходными, однако же, имевшие, вопреки житейской логике, некое парадоксальное решение, которое в кульминационный момент все же находил главный герой.

Правда, должен оговориться, что меня совершенно не интересовали те случаи, когда успех достигался посредством меткой стрельбы с обеих рук, приемов восточных единоборств, владения сверхъестественными свойствами либо чудесным вмешательством благой силы.

Я отбирал лишь те образцы жанра, где избавление от опасности, нередко смертельной, герой находил исключительно благодаря своей смекалке и находчивости, воплощенной в Слове.

Классический пример – история Шехерезады. Подумайте только, ведь эта молодая хрупкая красавица находилась в полной власти капризного царя, который в любую минуту одним движением ресниц мог отправить ее на плаху!

У нее не было никакой другой защиты, кроме Слова.

И вот, благодаря искусному владению этим “оружием”, она не только спасла свою жизнь, но и положила конец бесконечной череде казней наложниц.

Правда, за тысячу и одну ночь ей пришлось произнести довольно-таки много слов…

Но имелось у меня и немало куда более лаконичных примеров.

И вот теперь пьеса “Эзоп” должно была пополнить мою коллекцию.

Разве Ксанф не оказался в безвыходной, пускай не смертельно опасной, но крайне серьезной ситуации?

И разве не было ясно, что решение существует (наверняка, весьма простое!), и что инструментом для него послужит Слово?!

Понятным было и то, что, согласно законам драматургии, легкомысленный философ найти это решение самостоятельно не сможет, и что мудрый Эзоп уже знает ответ, отнюдь не требующий никаких титанических либо жертвенных усилий.

Какой же совет Эзоп даст своему хозяину, думал я, держа закрытую книгу перед собой.

В течение какого-то времени я пытался разгадать загадку, но ничего путного в голову не приходило.

Мне не оставалось ничего другого, как продолжить чтение.

Да, выход, конечно же, существовал, – простой, как всё гениальное.

Правда, Эзоп открыл его философу не сразу.

Стремясь преподать урок не столько Ксанфу, сколько его жене Клее, Эзоп какое-то время отвечал на все доводы и мольбы философа безжалостным восклицанием: “Выпей море, Ксанф!”

И лишь в кульминационный момент этой сценки указал путь к спасению: “Так и скажи им: я выпью море! Только море. Без воды рек, впадающих в него. Предложи им: “Отделите воду рек от морской воды, и я выпью всю воду, оставшуюся в море!”

Так с помощью нескольких фраз Ксанф сохранил свое благополучие, избавился от призрака нищеты. И, что знаменательно, для этого ему не пришлось даже ударить палец о палец!

А ведь мог бы в одночасье потерять всё!

Если бы не Эзоп…

Эту свою коллекцию я продолжал пополнять и позднее.

Правда, с течением времени ее направленность существенно изменилась.

С годами меня в большей степени стали интересовать не литературные (пускай и гениальные, но все же вымышленные) ситуации, а реальные, те, что действительно происходили в истории человечества, начиная от времен древних царств.

Оказалось, что примеров, когда Слово влияло на судьбу не только отдельного человека, но и целого народа, а то и мира, можно отыскать в глубине веков предостаточно, и все они подтверждаются документально!

Но ведь то же самое говорил и Эзоп: “Вся Греция, Ксанф, от колонн Парфенона до статуй Фидия, от богов Олимпа до славы о Трое, от оды поэта до учения философа, – вся Греция была создана языком, красивым и простым греческим языком, который не умолкнет в веках”.

Этот монолог Эзопа о греческом языке может быть отнесен ко всем другим цивилизациям, как и к истории человечества в целом!

Нельзя, однако, забывать, что у Слова имеется и оборотная сторона.

Да, Слово защищает, выручает и спасает, но оно же может погубить.

Слово устанавливает мир, но и начинает войны.

Слово приносит человеку славу, но и позор.

Слово возвышает одну судьбу, но сокрушает другую…

В точности, как у Эзопа: “Язык, господин, это самое скверное, что есть в мире. Это источник всех интриг, начало всех дрязг и виновник всех споров… Языком мы говорим “умри”, “каналья”, “подлец”… Язык – это то, с помощью чего Греция внесет смятение в умы…”

Перебирая в папке свое тематическое богатство, я все отчетливее ощущал, что Слово это не набор звуков и не сотрясение воздуха, но колоссальный сгусток таинственной энергии, некая могучая, вполне материальная сила, которая, действуя по неким неведомым людям законам, может изменять и направлять ход событий, как частных, так и глобальных, общемировых.

Как в позитивную, так и в трагическую сторону.

Эта связь не всегда была очевидна.

Пытаясь добраться до сердцевины событий, я стал обращаться к историческим источникам, пополнять свой собственный багаж знаний, зачастую отрывочных, делать выписки по теме…

Постепенно этих выписок набралось на целую книгу.

И вот она перед вами, эта галерея исторических ситуаций, в которых действуют цари и полководцы, диктаторы и министры, дипломаты и разведчики, знаменитые ученые и литераторы, а также простые люди, чьи имена остались безвестными.

Все эти люди жили в разных эпохах, в разных странах, занимались различными видами деятельности.

Но в жизни каждого из них присутствовал некий переломный момент, повлиявший на их дальнейшую судьбу.

А причиной этого кардинального поворота всегда было Слово, которое и есть главный персонаж этой книги.

Откровенно говоря, я и сам не знаю, почему из множества примеров я отобрал именно эти.

Возможно, какие-то суждения покажутся спорными.

Но что получилось, то получилось, не судите неопытного автора слишком строго…

Глава 2 Чаша Митридата

Прошло немногим более полувека со времени разрушения Карфагена и всего-то неполных полтора десятилетия после напряженной войны с Югуртой, а у Рима уже появился новый могущественный враг, на этот раз на Востоке.

Царя понтийского Митридата VI Евпатора Диониса (132 – 63 гг. до н.э.) современники нарекли Великим еще при жизни.

Факты его биографии, как и обстоятельства загадочной смерти, могли бы послужить сюжетом для лихо закрученного исторического детектива.

Он и внешне соответствовал своему громкому титулу: двухметровый гигант с бронзовой кожей, обладавший феноменальной физической силой и безупречной военной выучкой.

Заняв в юности трон небольшого малоазийского царства, Митридат сумел создать могучую понтийскую державу, простиравшуюся от Закавказья до Балканских гор, и включавшую в себя всё побережье Черного моря. Его армия, состоявшая из 300 тысяч пехоты, 40 тысяч всадников, 200 боевых колесниц и 400 кораблей громила врагов на суше и на море. Будучи вдобавок ловким дипломатом и пользуясь всеобщей ненавистью к римлянам, Митридат повсюду заручался союзниками, сумев привлечь на свою сторону даже пиратов Средиземного моря. Афины и многие другие греческие города, которые Митридат обещал освободить на пять лет от уплаты налогов, чеканили монеты с его изображением.

Свыше четверти века Митридат отдал борьбе с Римом, который он объявил империей зла. Долгое время чаша весов склонялась в сторону понтийского царя, а ведь против него сражались римские легионы, которыми командовали выдающиеся полководцы – Сулла, Лукулл, Помпей…

Себя он считал Гераклом, освобождающим землю от мирового зла, воплощением которого для него всегда являлся Рим.

Существовали его многочисленные статуи в образе Геракла, нередко с львиной шкурой, наброшенной на голову.

По крайней мере, несколько таких статуй были отлиты из чистого золота.

Золотым был и боевой щит Митридата, а его меч, украшенный драгоценными камнями, стоил сорок талантов!

А вообще о баснословных сокровищах Митридата рассказывали легенды даже в Риме, где богатством трудно было кого-либо удивить.

Для своего времени Митридат был весьма образованным человеком. Мать-гречанка привила ему склонность к передовой эллинистической культуре. Этот энергичный правитель знал 22 языка, прекрасно разбирался в медицине.

Свои города Митридат украшал великолепными зданиями. В южной части своего царства – в Малой Азии – он отстроил новую столицу – Пергам. Но особым расположением царя пользовался город, расположенный в его северных владениях, на берегу Черного моря – Пантикапей (современная Керчь). Здесь на холме у пролива поднялся роскошный царский дворец, куда Митридат любил приезжать со своим гаремом…

Впрочем, было не меньше оснований называть его Ужасным, ибо даже в те суровые времена Митридат выделялся непомерной жестокостью и коварством.

Эллинистические манеры и популистская риторика лишь маскировали истинную сущность этого восточного деспота и тирана, каковым он всегда оставался.

Эллинизм эллинизмом, но отказываться от обладания гаремом он даже не помышлял.

Он и трон-то занял силой, после того, как умертвил своего брата и заточил в темницу собственную мать.

Медицинские познания царя тоже рисуются в жутковатом свете. Митридата интересовали главным образом яды – змеиные и растительные.

Он по праву стоит первым в ряду великих отравителей, поставивших искусство отравления на строго научную основу. В подвалах его дворца денно и нощно чадили тайные лаборатории, куда Митридат собирал магов, факиров, знахарей и целителей со всего древнего Востока. Экспериментировали, в основном, со змеиными ядами на живых и здоровых людях – рабах, пленниках, опальных вельможах… Царь лично курировал исследования, будучи, так сказать, не только заказчиком, но и научным руководителем проекта. Добытые столь жутким способом знания тут же шли в дело. Не без помощи ядов Митридат избавился от многих вождей непокорных племен. Есть сведения, что его алхимики-токсикологи открыли универсальное противоядие, названное именем царя – “митридатиум”.

Полученные результаты систематизировались в фолианте под мистическим названием “Тайные мемуары”.

Была у царя еще одна жгучая тайна, связанная с ядами.

Опасаясь быть отравленным, что в те времена считалось самым обычным делом, Митридат с молодых лет приучал к яду свой собственный организм, принимая внутрь всё более значительные дозы.

Древние историки свидетельствуют, что со временем он сделался совершенно невосприимчивым к действию ядов.

Эту свою особенность Митридат порой демонстрировал публично. На очередном пиру, как бы в знак своего расположения, он угощал вельможного гостя, который чем-либо стал ему неугоден, вином из своего собственного кубка, куда был добавлен яд. Закаленный многолетними тренировками организм царя выдерживал смертельную дозу, гость же погибал в страшных мучениях.

Митридат объявлял, что такова была воля богов, которые неизменно покровительствуют ему, царю.

Впрочем, по другой версии, никаких многолетних экспериментов над собственным организмом Митридат не проводил, а спасался при помощи универсального противоядия, “митридатиума”.

Помимо ядов, царь охотно практиковал и другие методы расправы с неугодными лицами.

Однажды по его приказу во всех городах Передней Азии была одновременно организована массовая резня римских чиновников, купцов, ростовщиков и их домочадцев. Плутарх писал, что число убитых достигло 150 тысяч.

Когда к Митридату привели плененного главного римского уполномоченного по восточным делам Мания Аквилия, прославившегося своим мздоимством, царь приказал прилюдно казнить его в своей новой столице Пергаме, влив тому в горло расплавленное золото.

После одного из неудавшихся сражений возникло опасение, что гарем Митридата может оказаться в руках врага. Царь хладнокровно приказал перебить всех красавиц, а также их обслугу.

Когда взбунтовались обманутые им союзники, Митридат утопил восстание в крови, забыв о своих же недавних гарантиях этим несчастным.

Подобных деяний в биографии понтийского владыки не счесть.

История, о которой пойдет речь, произошла в 74г. до н.э., когда Митридат начал свою Третью войну против Рима.

Никогда еще положение понтийского царя не казалось таким прочным, а успех столь возможным.

Митридат собрал огромное свежее войско, создал запасы продовольствия в специальных складах, пригласил греческих инженеров, которые построили ему мощные осадные орудия по новейшим технологиям. Он заключил союз со всеми племенами, жившими по обширной приморской дуге от Закавказья до Дуная и даже до Балканских гор, а также с пиратами, контролировавшими морские пути.

Но главное, на этот раз среди союзников Митридата были не только восточные царьки, но и весьма влиятельные римляне!

Речь идет, в частности, о Квинте Сертории, талантливом политике и полководце, который управлял Испанией, ставшей при нем центром борьбы против сенатской олигархии и диктаторского режима Рима.

Митридат заключил с Серторием договор, посылал ему деньги и корабли.

Серторий, в свою очередь, направлял Митридату отряды закаленных в боях иберийцев и опытных офицеров-инструкторов. В ставке царя находилось несколько постоянных представителей Сертория – знатоков военного искусства, старшим у которых был одноглазый Марк Марий, и Митридату волей-неволей приходилось прислушиваться к их рекомендациям.

Обстановка и вправду складывалась весьма благоприятно.

Рим, где по-прежнему продолжались внутренние распри, смог послать в Малую Азию лишь два легиона, общая численность которых не превышала 30тыс. воинов.

Правда, командовал ими опытный Лукулл.

Митридат лишь рассмеялся, узнав, сколь ничтожные силы брошены против него смертельным врагом.

Вдобавок, Лукулл совершил, по мнению царя, непростительную ошибку, двинувшись от побережья вглубь страны, где его можно было без труда окружить и уничтожить.

Второй легион под командованием стратега Писистрата закрепился в богатом городе Кизик на южном берегу Мраморного моря, окруженном мощными каменными стенами.

Воистину, боги отняли у римских полководцев разум, если они по собственной воле разобщили свои малые силы!

Казалось, победа уже лежит у ног Митридата, надо только нагнуться и поднять ее.

Такого же мнения придерживались и стратеги понтийского царя.

И только хорошо осведомленные о возможностях Лукулла римские советники смотрели на ситуацию совершенно иначе, с нескрываемой тревогой.

Лукулл не просто движется вглубь страны, говорили они, а спешит занять ключевой перевал и господствующие высоты, чтобы преградить Митридату путь в долину, где у того располагались основные склады с продовольствием.

Между тем, запасов продовольствия в многочисленной армии Митридата оставалось на два-три дня, и Лукулл через своих лазутчиков мог узнать об этом.

Кроме того, владея колоссальным состоянием, Лукулл, наверняка, набрал бы на месте еще несколько легионов, в надежде с лихвой компенсировать затраты в случае военного успеха.

Когда пахло наживой, этот полководец-делец не страшился идти на оправданный риск, и его предприимчивости ни в коем случае нельзя было недооценивать!

Поэтому Марк Марий решительно настаивал на том, чтобы немедленно атаковать Лукулла, пока тот еще не успел закрепиться на высотах.

Если же Лукулл будет отброшен и прижат к морю, утверждал старший советник, то Кизик капитулирует без боя.

Похоже, аргументы Марка Мария заставили Митридата призадуматься.

Но тут неожиданно взял слово молчавший доселе римский офицер по имени Луций Магий.

В противовес позиции старшего советника и к его явному неудовольствию, Луций высказался за штурм Кизика, где, по его данным, имелись большие запасы хлеба и баранины.

После взятия города, развивал свою мысль этот младший офицер, армия могла бы отдохнуть, а затем всей мощью обрушиться на Лукулла.

Речь советника понравилась Митридату, поскольку совпадала с его первоначальными намерениями.

Решение было принято окончательно. Войска получили приказ готовиться к штурму блокированного города.

Вопреки ожиданиям Митридата, город не удалось взять ни в первый день, ни во второй, несмотря на огромные потери. Не оправдали надежд и новейшие осадные машины. Нет, орудия греческих инженеров сами по себе были превосходны, но выяснилось, что нет нужного штата подготовленных специалистов, способных управляться с ними. К орудиям поставили простых воинов, но толку от их усилий было немного, каменные ядра, запас которых тоже был ограничен, летели мимо цели.

Между тем, продовольствие заканчивалось, подвоз запаздывал, а это означало, что уже завтра-послезавтра армию нечем будет кормить.

Кизик по-прежнему держался стойко, а Лукулл, как и предсказывал одноглазый римлянин, прочно окопался на перевале и занял все выгодные высоты, окружив свои позиции неприступными оборонительными сооружениями.

Митридат был вне себя от гнева, весь план успешной кампании трещал по швам.

А тут еще под вечер ему доложили о появлении в лагере важного перебежчика из лагеря римлян, как раз отвечавшего у Лукулла за разведку.

Митридат лично допросил перебежчика.

Тот сообщил, что за допущенную ошибку Лукулл приговорил его к смерти, вот и пришлось спасаться бегством, благо, такая возможность подвернулась.

Но бежать к вчерашнему противнику с пустыми руками не имело смысла, и потому он прихватил с собой некий документ.

Этот документ – донесение Лукуллу от его шпиона, который постоянно находится рядом с Митридатом и знает все то, о чем говорится в царском шатре.

– Имя! – прохрипел Митридат.

– Луций Магий, – был ответ.

Еще не веря, Митридат жадно впился глазами в донесение, почтительно переданное ему беглецом, сразу же узнав руку военного советника.

Тот писал, что у понтийцев из-за нерасторопности их стратегов закончилось продовольствие, а подвоз недостаточен. Надо, мол, выждать несколько дня, после чего среди голодающих воинов начнутся беспорядки, и Митридату придется отвести армию из беспокойной провинции.

Так вот почему Луций так настойчиво поддерживал идею штурма города! Он старался устроить так, чтобы Лукулл успел закрепиться на перевале!

Митридату давно уже хотелось отыграться на ком-либо за неудачи последних дней, да и за свое поспешное решение тоже!

И вот случай представился!

Но, с другой стороны, предать личного представителя Сертория лютой, хотя и заслуженной казни Митридат тоже не мог. Это могло развести его с ключевым союзником в самый напряженный период войны, чего допускать было никак нельзя.

Сейчас они с Серторием оба нуждались друг в друге!

Но ведь в запасе у царя оставался его излюбленный метод, еще никогда не дававший сбоев!

Митридат приказал срочно собрать всех стратегов, а также римских советников.

Да чтобы Луция Магия тоже не забыли пригласить!

Пока выполнялись эти распоряжения, царь вызвал главного евнуха Бакха, посвященного во все дворцовые тайны.

Подобострастно выслушав своего властелина, евнух беззвучно скрылся за плотным пологом, ведущим во внутренние покои огромного царского шатра.

Между тем, под центральным сводом шатра собрался весь “генералитет”.

Митридат с изощренным спокойствием предъявил разоблачительный документ.

Побледневший Луций, тем не менее, не потерял присутствия духа и твердо заявил, что донесение подложное, а все обвинения – результат происков его врагов.

Митридат пустил письмо по кругу, и все стратеги, хорошо знавшие почерк Луция, подтвердили, что это действительно его рука.

Не было сомнений и у Марка Мария, который уже давно подозревал, что подчиненный ему офицер ведет двойную игру.

Но Луций продолжал отрицать очевидное, призывая в свидетели богов.

Впрочем, а что еще ему оставалось делать?

– Боги? – недобро усмехаясь, спросил царь. – Что ж, пусть будет по-твоему! Только боги знают правду о каждом из нас! Пускай же боги и рассудят, кто из нас прав, здесь и сейчас! – и он хлопнул в ладоши.

Тотчас из-за плотного полога вышел евнух. Он держал в вытянутых руках золотой поднос с двумя небольшими золотыми чашами, богато украшенными гранатами и рубинами.

Даже в походах царь не признавал простой посуды.

– Чаши, как видите, наполнены вином, – продолжал в прежнем тоне Митридат, обращаясь к своим полководцам и советникам. – Но в одной из них растворен сильнодействующий индийский яд, против которого нет противоядия. Яд убивает мгновенно. Бери же, Луций, любую из этих чаш на выбор, а я возьму вторую, которая останется на подносе. Пить начнем одновременно. Если чаша с ядом достанется тебе, Луций, то ты умрешь на наших глазах, а я сообщу Серторию, что такова была воля богов, которые наказали тебя за предательство. Если же чаша с ядом достанется мне, то это будет доказательством твоей честности и непогрешимости. Посмотрим же, на чьей стороне правда. Бери чашу! Боги все видят и знают!

Тут стратеги бросились умолять Митридата отменить свое решение, твердя, что нельзя затевать подобный спор между царем и обычным смертным, пускай даже чужестранцем.

Один из стратегов вызвался пить вторую чашу вместо царя, но Митридат отверг с усмешкой и этот вариант.

– Нет! – заявил он. – Боги никогда не ошибаются! И если из жизни суждено уйти мне, то царем станет тот из моих сыновей, чье имя вы узнаете, вскрыв завещание.

Марк Марий молчал. Он не знал секрета этой уловки, но он хорошо знал Митридата и понимал, что коварный восточный союзник вряд ли стал бы полагаться на волю случаю.

А это означало, что Луций был обречен, а он, старший советник Марий, отвечавший перед Серторием за жизни своих подчиненных, ничем не может ему помочь, слишком очевидны были улики, как и абсолютно непогрешим был метод, предложенный царем для разрешения спора.

Один только главный евнух знал секрет того, что должно было свершиться в ближайшую минуту. Не очень сильный яд был растворен в обеих чашах. Но закаленный многолетними тренировками могучий организм царя, вдобавок, принявшего только что противоядие, выдерживал опасное испытание, тогда как второй “дуэлянт” был обречен на смерть без малейшей надежды на спасение – конечно же, “по воле богов”.

“Боги”, естественно, всегда были на стороне Митридата, гость же погибал, причем, не мгновенно, а в страшных мучениях, и это тоже приписывалось “воле богов”, а главное, подпитывало слухи о том, будто боги во всем покровительствуют понтийскому царю!

Митридат лично следил за тем, чтобы подобные слухи безостановочно разносились по всей Передней Азии и всему Средиземноморью.

Похоже, нынешнее происшествие призвано было добавить свежей энергии этой циркуляции.

– Бери же бокал! – изрек свое последнее слово грозный царь.

Евнух почти уперся золотым подносом в грудь обреченного римлянина.

Под сводами шатра установилось гробовое молчание.

Собравшиеся здесь стратеги были опытными царедворцами и всякого навидались на своем веку. Им доводилось наблюдать и те редкие случаи, когда Митридат, подчиняясь внезапному порыву, мог сменить гнев на милость. Но для этого требовался какой-либо весьма необычный ход, какая-то перемена в настроении царя.

Однако сейчас ничто не указывало на возможность такой перемены.

Стратеги всем своим существом ощущали внутреннее торжество своего властелина и не видели ни малейшего шанса для римлянина. Разоблачительное письмо по-прежнему лежало на столе и взывало о наказании за предательство.

Нет, у этого римлянина действительно не было ни одного шанса на спасение.

Ни единого.

Всего несколько мгновений могла еще продолжаться пауза, мгновений, которые были последними у римлянина на этом свете.

И они, эти мгновения, уже истекали.

НАХОДЧИВОСТЬ ОБРЕЧЕННОГО

Но Луций так и не протянул руку за чашей.

В звенящей тишине он поднял на Митридата глаза и твердо отчеканил:

– О, великий царь! Прикажи, чтобы принесли еще одну чашу, вдвое большую этих.

– Зачем? – удивился Митридат.

– Я не хочу, чтобы ты умер прежде, чем разобьешь своих врагов. Уж лучше уйти из жизни мне, по доброй воле, оставаясь невиновным. Я солью в одну большую чашу вино из обеих малых чаш и выпью всё до дна. Это и будет моим выбором, который мне подсказали в эту минуту боги!

В шатре раздались одобрительные возгласы. Все стратеги понимали, что письмо настоящее, и что Луций – предатель, но этот римлянин оказался настоящим мужчиной и нашел достойный ответ, который позволял царю с честью выйти из щекотливой ситуации. Такое умение в придворных кругах ценилось особо.

Да и сам Митридат был удивлен находчивостью человека, который нашел крохотную лазейку там, где никакого выхода не было вообще!

Речь римлянина нежданно успокоила царя. Он велел евнуху унести чаши, а Луцию приказал идти в свою палатку и там ожидать решения своей участи.

Наутро советника нашли в своей палатке мертвым. Судя по всему, он, хорошо понимая, что позора не избежать, покончил с собой, бросившись на меч.

Поговаривали, однако, что Луций был убит иберийцем, посланным Марком Марием, который не хотел, чтобы эта история омрачила союз Митридата с Серторием.

Как бы там ни было, но Луций оказался единственным из смертных, кому удалось отвести от себя роковую чашу Митридата, пусть и не надолго.

Зато слухи об этом еще долго передавались из уст в уста по всей понтийской державе.

Митридату так и не удалось ни взять Кизик, ни выбить с перевала Лукулла, действительно набравшего на свои средства новые легионы.

Поневоле царю пришлось отводить свою голодающую армию на зимние квартиры.

А тем временем в Испании заговорщиками был убит Серторий, после чего антиримский союз быстро распался.

Почти одновременно в Риме вспыхнуло восстание Спартака.

(Кстати говоря, Спартак стал гладиатором после того, как попал в римский плен, сражаясь до этого на стороне Митридата.)

Для борьбы со Спартаком римский сенат отозвал Лукулла в метрополию.

Постепенно Митридат начал подготовку к новому походу на Рим.

Военное счастье окончательно изменило ему, когда окрепший Рим послал против него Помпея, которого, кстати, современники тоже называли Великим.

Напряженное противоборство двух ВЕЛИКИХ продолжалось еще несколько лет.

Помпей применил тактику своего соперника, действуя где силой, где хитростью, а где щедрыми посулами.

Вскоре Митридат остался без армии и без союзников. Даже любимый сын Фарнак предал его, прельстившись обещаниями римского полководца.

С небольшим отрядом верных телохранителей Митридат бежал в далекий Пантикапей. Но рука Рима дотянулась и туда. Понимая, что в любой момент он может стать жертвой предательства и быть выданным Риму, Митридат предпочел добровольно уйти из жизни.

Больше всего он опасался, что его, Митридата Великого, проведут в цепях под свист и улюлюканье толпы по улицам Рима в дни триумфа Помпея.

Царь принял сильнейшую дозу яда, но боги, будто в насмешку, сохранили ему жизнь и на этот раз.

Тогда Митридат приказал верному телохранителю-кельту отрубить ему голову мечом.

Но прежде он отравил троих своих сыновей и трех дочерей, а также гарем в полном составе.

Это случилось в 63 году до н.э. в одном из покоев пантикапейского дворца.

А по улицам Рима пронесли золотую статую Митридата, которую прислал Помпею Фарнак.

Смерть давнего, опасного и злейшего врага вызвала широкий резонанс во всей Римской империи. Не было ни одного мало-мальски известного историка или литератора, кто не откликнулся бы на это событие

Колоритная фигура царя Митридата и позднее привлекала к себе внимание исследователей.

Живший во втором веке н.э. историк Аппиан оставил потомкам фундаментальный труд, который так и назвал – «Митридатика».

Возвышенность на берегу Керченского пролива, где когда-то возвышался дворец всесильного понтийского царя и где он встретил смерть, до сих пор называют “холмом Митридата”.

Глава 3 Жена Цезаря

Гай Юлий Цезарь еще с юных лет точно знал, какая жена ему нужна, но хранил свои мысли в тайне.

Подростком Цезарь был обручен с красивой и приветливой девушкой по имени Коссуция.

Однажды он поинтересовался у отца:

– Действительно ли необходим этот неравный брак? Ведь моя будущая невеста принадлежит к сословию всадников, а наш род один из самых знатных в Риме и восходит не просто к древним царям, но и к бессмертным богам!

– Зато отец Коссуции очень богатый человек и дает за нее большое приданое, – ответил отец. – Распорядившись с умом этими средствами, ты сможешь добиться очень многого! Рим обожает блеск золота, а римская чернь, от которой зависит исход любого голосования, требует лишь “хлеба и зрелищ”, запомни это, мой сын!

– Но если все вокруг начнут говорить, что я женился ради денег, то большой пользы от приданого все равно не будет! – почтительно, но твердо возразил подросток, который уже в этом возрасте мечтал о славе Александра Македонского.

– Ты еще плохо знаешь жизнь! – насупился отец. – Довольно пустых разговоров! Ты возьмешь Коссуцию в жены, и точка! Такова моя родительская воля!

Однако этот брак, считавшийся уже решенным делом, так и не состоялся.

Прошел всего год, и отец будущего диктатора Гай Юлий Цезарь-старший умер.

Еще через год, уже назначенный на должность жреца Юпитера, юный Цезарь расторг помолвку и женился на Корнелии, дочери знатного римлянина Цинны, неоднократно избиравшегося консулом и всего лишь год назад единолично правившего Римом, а затем убитого сторонниками Суллы.

Если при выборе новой невесты Цезарем и руководил какой-то расчет, то уж точно не меркантильный.

Молодые были счастливы, через год у них родилась дочка Юлия.

Рождение дочери у Цезарей совпало с установлением в Риме режима личной власти диктатора Суллы.

В течение многих лет Сулла вел упорную борьбу со своими злейшими врагами – популярным в народе полководцем Гаем Марием и Луцием Цинной, а также их сторонниками.

И вот, добившись нелегкой победы, Сулла, отличавшийся мстительностью, начал “зачищать” Рим от своих оппонентов.

Людей убивали тысячами, на стенах домов вывешивали проскрипционные списки.

Сулла умел нагнать на не полюбившегося ему человека страху, поставить того в унизительное положение.

Диктатор вмешивался даже в семейную жизнь римской аристократии.

Однажды он потребовал от тех патрициев, чьи жены были родственницами Мария или Цинны, срочно развестись с ними.

Ослушникам грозила реальная перспектива уже завтра увидеть свое имя в проскрипционном списке, то есть, а затем лишиться не только всего имущества, но и жизни.

Патриции поспешили продемонстрировать свою лояльность диктатору, не ведавшему жалости и не внимавшему ничьим мольбам.

Первым выполнил противоестественное указание Марк Пизон, женатый на вдове Цинны.

Его примеру последовали другие.

Прихоти диктатора не покорился только молодой Цезарь, являвшийся родственником обоих “врагов государства” – Цинны, по линии своей жены, и Мария, чьей вдовой была родная тетка Цезаря Юлия.

Твердая позиция Цезаря сразу же принесла ему популярность в народе, что лишь усилило гнев Суллы.

Стремясь принудить строптивца к малодушной капитуляции, он последовательно лишил Цезаря жреческого сана, затем родового наследства, затем возможности распоряжаться приданым жены, но тот оказался крепким орешком и держался стойко.

Взбешенный Сулла приказал своим шпионам организовать покушение на Цезаря.

Среди приближенных диктатора все же нашлись люди, которые начали умолять его пощадить представителя древнего рода, указывая, что тот еще очень молод, почти мальчишка.

Сулла воскликнул:

“Вы ничего не понимаете, если не видите, что в этом “мальчишке” таится много Мариев!”

Цезаря все же успели предупредить.

Он бежал вместе с семьей, и долгое время скрывался на чужбине, меняя убежище почти каждую ночь и откупаясь от сыщиков Суллы, если те выходили на его след.

Жизнь его висела на волоске, но выпрашивать себе покой ценой развода с Корнелией, Цезарь даже не помышлял.

Но время шло, и постепенно друзья и родственники Цезаря, действуя через весталок, сумели смягчить гнев Суллы.

И все же, несмотря на полученные гарантии, Цезарь вернулся в Рим лишь после смерти диктатора, последовавшей в 78 году до н.э.

Корнелия была верной женой и хорошей хозяйкой большого гостеприимного дома.

Но в 68 году она умерла при родах второго ребенка, который тоже не выжил.

Супруги провели в любви и согласии 15 лет, и Цезарь глубоко переживал эту утрату.

Он устроил пышные похороны и произнес на могиле жены прочувственную речь.

В те времена надгробные речи вошли у римлян в традицию, но, как правило, они звучали при погребении лиц преклонного возраста.

Цезарь первым отважился нарушить этот обычай, отдав дань памяти любимой женщине, которой не было еще и тридцати, и его поступок неожиданно прибавил ему популярности в народе.

По свидетельству Плутарха, о Цезаре стали говорить как о человека кротком и благородного нрава.

После похорон Цезарь на год уехал в Испанию, а, вернувшись, снова женился, на этот раз, скорее, по политическим мотивам, чем по любви, на Помпее, дочери Квинта Помпея Руфа, приходившейся также внучкой покойному диктатору Сулле.

Новый брак, похоже, оказался не слишком счастливым для обоих.

Впрочем, определенная доля вины за это лежала на самом Цезаре.

Активно включившись в борьбу за высокую должность, он много времени проводил в разъездах, отсутствуя дома неделями и месяцами.

В скором времени он победил на выборах и стал верховным жрецом, что сделало его еще более занятым человеком.

Стремясь заручиться поддержкой низов, он устраивал бесплатные обеды, гладиаторские бои и театральные представления.

Своих денег на эти цели у него не было, отцовское наследство, не слишком крупное, давно было истрачено, но Цезарь без колебаний расходовал огромные суммы, взятые в кредит, твердо веря, что в будущем это окупится сторицей.

По долговым распискам он уже задолжал около полутора тысячи талантов, что являлось баснословной суммой даже для привыкшего к роскоши Рима.

Что же оставалось делать в этой ситуации его красавице-жене, молодой и здоровой особе, склонной, как и все римские аристократки той эпохи, к утонченным наслаждениям?

Спустя какое-то время, в Риме заговорили о том, что у Помпеи завязался роман с Публием Клодием Пульхром, знатным и богатым патрицием из рода Клавдиев.

Клодий, кстати говоря, тоже мечтал, подобно Цезарю, о блистательной карьере и неограниченной власти, но только путь к успеху видел для себя иным.

В ту пору все мало-мальски значимые должности в Риме были выборными. Основная же масса голосов принадлежала так называемой “черни”, которая в силу конкретных обстоятельств могла высоко вознести либо же мгновенно низвергнуть любого политика, невзирая на его былые заслуги или, напротив, ошибки.

Аристократы ненавидели “чернь”, но трепетали и заискивали перед всесокрушающей мощью этой непредсказуемой стихии.

В моду вошли демагогия и популизм, эскалация ничем не подкрепленных обещаний и элементарный подкуп избирателей.

Клодий, несмотря на свою молодость, как раз и был истинным артистом, удачливым мастером по этим играм с римской беднотой, требующей “хлеба и зрелищ”.

В погоне за популярностью он выступал за бесплатную раздачу хлеба, обещал полные гражданские права вольноотпущенникам и рабам и даже заявил, что мечтает перейти из сословия патрициев в плебеи.

Подобные лозунги делали свое дело, и многие в бедных кварталах считали Клодия славным малым и своим заступником.

В кругах же патрициев Клодий был известен как дерзкий возмутитель спокойствия, азартный игрок, скандалист, буян, плут, хвастун и обольститель замужних женщин.

Утверждали также, что он сожительствовал с родной сестрой.

Словом, на этом молодце, как говорится, клейма было негде ставить.

И вот в сети этого опасного субъекта, привыкшего без промедления удовлетворять любую свою прихоть, попала жена Цезаря.

Принимать Клодия у себя Помпея не могла, поскольку жившая в этом же доме мать Цезаря Аврелия, женщина благонравная и строгих правил, не спускала глаз со своей ветреной невестки.

И тогда изнывавший от страсти Клодий решил проникнуть в дом Цезаря, переодевшись в женское платье, благо, представился подходящий случай.

Дело в том, что у римских женщин было принято торжественно отмечать праздник в честь нимфы Дриады, жены Фавна, которую именовали также Доброй Богиней.

Собираясь в том или ином доме, и запирая все двери, женщины устанавливали символический шатер, увивали его лозами, а у ног богини помещали, следуя древнему мифу, священную змею.

Ритуал предусматривал некое сокровенное священнодействие, при котором мужчинам запрещалось не только участвовать в празднике, но даже находиться под крышей дома, где собрались их жены, дочери, другие родственницы и приглашенные теми подруги.

Основная часть обрядов, сопровождаемая играми и музыкой, проводилась ночью, и мужчины уже с вечера покидали свой кров до следующего утра.

Этой ситуацией и решил воспользоваться Клодий, заручившись согласием Помпеи, с которой он поддерживал связь через ее доверенную служанку Авру.

Загримировавшись и нарядившись арфисткой, Клодий благополучно был проведен Аврой во внутренние покои.

Оставив его в дальней комнате большого, с запутанными переходами дома, служанка отправилась за своей госпожой.

Однако дама сердца почему-то задерживалась, и нетерпеливый кавалер решил лично отправиться на ее поиски.

Помпея же не могла немедленно явиться на свидание по той причине, что как раз началось свершение таинств, которые проводила Аврелия, мать Цезаря, и никому не дозволялось в этот час покидать помещение.

Между тем, блуждавшего по дому незваного гостя, на его беду, заметила одна из служанок Аврелии.

По походке, а затем, пустившись в расспросы, и по голосу, она поняла, что перед ней мужчина, и подняла крик.

Клодий поспешил спрятаться в какой-то нише.

Потревоженные женщины прервали священнодействие и, руководимые хозяйкой дома, начали поиски святотатца, обследуя с зажженными факелами все углы.

Наконец, Клодий был обнаружен, изобличен и с позором выгнан на улицу.

Ни для кого не было секретом, для чего этот мужчина тайно прокрался в женском платье в дом Цезаря.

В ту же ночь слухи о скандале, затрагивавшем честь популярного политика, разлетелись по всему Риму – от роскошных дворцов до бедняцких хижин.

Дело, однако, не ограничилось слухами.

Цезарь без промедления развелся с Помпеей.

Но скандал лишь набирал обороты.

Клодия привлекли к суду, обвинив его в оскорблении не только святынь, но и богов.

Согласно римскому законодательству, столь тяжкое преступление каралось смертной казнью.

На суде Клодий принялся отнекиваться, твердя, что в тот день он находился в отъезде, далеко от Рима, и что перепуганные женщины, очевидно, спутали его с кем-то другим.

Между тем, десятки свидетелей, среди которых были народные трибуны и сенаторы, показали обратное, припомнив также прежние прегрешения обвиняемого, его многочисленные клятвопреступления, случаи мошенничества, распутства и обмана с его стороны.

В качестве свидетеля в суд был вызван и знаменитый оратор Цицерон, слывший другом Клодия.

Все ожидали, что Цицерон будет говорить с присущим ему красноречием в пользу обвиняемого.

Но, к всеобщему изумлению, Цицерон заявил, что Клодий в тот день действительно находился в Риме и даже приходил в гости к нему, Цицерону.

Современники утверждали, однако, что Цицерон допустил столь резкий выпад вовсе не ради известного принципа “Платон мне друг, но истина дороже”.

Выступить с разоблачительным заявлением Цицерона заставила его жена Теренция, вертевшая своим слабохарактерным муженьком, как ей заблагорассудится.

Теренция ненавидела Клодия, считая, что он хочет развести ее с Цицероном, чтобы женить того на своей сестре, с которой сожительствовал сам.

Что ж, Цицерон вновь подчинился стальной воле своей дражайшей половины, и хотя он сказал чистую правду, но отныне обрел в лице Клодия смертельного врага.

Но и Клодий не остался без защиты.

Его поддержала римская беднота в надежде, что однажды он выполнит свои щедрые обещания.

Многие из выступавших на суде против Клодия стали получать в свой адрес угрозы, а судьи были так напуганы, что потребовали телохранителей для обеспечения своей безопасности.

Страсти накалялись день ото дня.

И вот в суд был вызван один из ключевых свидетелей по делу – Юлий Цезарь.

Как раз в этот период Цезарь добивался назначения наместником в Испанию, где надеялся добыть средства, чтобы рассчитаться, наконец, с огромными долгами, и этот неожиданный скандал грозил нарушить его планы.

Накануне выступления Цезаря в суде по всему городу заключались пари.

Большинство спорщиков сходилось в том, что Цезарь вряд ли сумеет сохранить свое лицо после каверзного для себя допроса.

– Судите сами! – говорили они. – Если Цезарь выступит против Клодия, а иначе и быть не может, то уже к вечеру потеряет половину своего электората. Притом, подтвердив факт измены жены, он уронит свой авторитет еще ниже! Ибо никто не захочет доверить государственную должность человеку, который не может уследить за собственной женой и за порядком в своем доме! Если же Цезарь попытается покрывать Клодия, то опять же станет мишенью для наших остряков. Чего бы он там ни лепетал в свое оправдание, роль ему выпала на этот раз жалкая! Это замкнутый круг, ха-ха, и Цезарю из него не выбраться!

Очевидно, такой же логики придерживались и кредиторы Цезаря, которые вдруг все дружно потребовали от него срочно погасить долги.

Оплатить свои счета Цезарь не мог.

Друзья сочувствовали ему, но помочь тоже ничем не могли.

Казалось, что фортуна, так часто хранившая Цезаря в куда более опасных ситуациях, на этот раз отвернулась от своего любимца.

Судебное заседание, итогов которого ждал весь Рим, началось.

Свидетель Цезарь предстал перед судьями, потребовавшими правдиво рассказать обо всем, что ему известно касательно обвинений, выдвинутых против Клодия.

Цезарь спокойно ответил, что по существу дела он не знает ничего, поскольку отсутствовал в тот день в Риме, и добавил, что не сомневается в супружеской верности своей бывшей жены.

Участники процесса удивленно переглянулись при этих словах.

“Но если так, то почему ты, Цезарь, сразу же развелся с Помпеей?” – так и подался в его сторону обвинитель.

В судебном присутствии установилась полная тишина.

Судьи буквально впились глазами в свидетеля, ожидая его объяснений либо оправданий.

Но Цезарь, похоже, не собирался оправдываться.

Глядя куда-то поверх судейских голов, он отчеканил голосом, не допускавшим возражений:

“Я развелся с Помпеей потому, что на жену Цезаря не должна падать даже тень подозрения!”

На следующий день римляне переспрашивали друг друга:

“Слыхали, как этот ловкач Цезарь снова вышел сухим из воды?”

А он и не ловчил. Он просто произнес вслух то, чего ждал сам от своей избранницы.

Позиции Цезаря еще более укрепились, когда стало известно, что судьи большинством голосов оправдали Клодия.

Одной-единственной точной фразой Цезарь рассеял грозу, собравшуюся над его головой.

Кредиторы уже не настаивали на срочной уплате долгов.

Цезарь был назначен наместником в Испании, где он, как и рассчитывал, решил свои финансовые дела, хотя и не сразу, и откуда, собственно, начался его путь к вершинам славы и власти.

АГЕНТ ВЛИЯНИЯ

Но не странно ли, что Цезарь, претерпевший столько лишений ради первой жены, и ежечасно рисковавший жизнью в стремлении сохранить с ней семейный союз, так легко, по одному лишь подозрению, разрушил свой второй брак?

А может, после пяти лет жизни с Помпеей, так и не сумевшей найти дорогу к его сердцу, он понял, что совершил ошибку, которую пора исправлять, благо, судьба подарила ему весомый предлог для развода?

По утверждению крупнейшего немецкого историка Теодора Моммзена, посвятившего жизнь изучению Древнего Рима и удостоенного за свои труды Нобелевской премии, “всё, что делал Цезарь, он делал так, как будто план у него был давно и всесторонне обдуман”.

И еще: “он охватывал своим умственным взором все стороны действительной жизни, ничего не упускал, все оценивал верно, находил всегда наиболее легкие и прямые пути к цели, никогда не увлекался ничем недостижимым, как бы ни казалось оно заманчивым”.

Казалось бы, Цезарь должен был испытывать по отношению к Клодию, едва не осрамившему его, лишь недобрые, мстительные чувства.

Но мстительность была не в натуре Цезаря.

Куда важнее для него в этот период было расширить свою популярность в плебейской среде, и вот он решает приблизить к себе Клодия, по сути, сделать того своим агентом.

В пользу этого предположения говорит история дальнейших отношений этих двух людей.

Став в 59 году консулом, Цезарь одним из своих указов исполняет давнее и жгучее желание Клодия и переводит его из патрициев в плебеи.

Изюминка здесь кроется в том, что переход в низшее сословие позволял Клодию быть избранным народным трибуном, что было бы невозможно, оставайся он патрицием.

И точно, уже на следующий, 58-й год, Клодий становится народным трибуном и развивает бешеную деятельность, во многом в интересах Цезаря, который в ту пору находился в Испании, хотя и наведывался регулярно в Рим.

Цезарь больше всего опасался, что за время его отсутствия власть в столице может упасть к ногам Помпея.

Он даже выдал за 50-летнего Помпея свою 14-летнюю дочь Юлию, рассчитывая с помощью родственных уз упрочить свой союз с популярным в народе полководцем.

Тем не менее, отбывая в Галлию, Цезарь поручил Клодию держать Помпея “под колпаком”.

К этому времени Клодий, узаконивший бесплатную раздачу хлеба и организовавший, своего рода, политические клубы в кварталах бедноты, находился в зените славы среди плебса, который в своей массе голосовал за все его инициативы.

Клодий также создал вооруженные отряды из городских плебеев и даже рабов, которые беспрекословно повиновались его указаниям и буквально терроризировали кварталы, где обитала римская знать.

В этих условиях Помпей, победитель Митридата и многих других врагов Рима, но ставший вдруг едва ли не основной мишенью для нападок со стороны Клодия, предпочитал не показываться лишний раз на улицах столицы, только бы не сталкиваться с ватагой хамоватых сторонников народного трибуна.

Но и в собственном доме не было покоя, ибо порой снаружи собиралась разгоряченная толпа, часами скандировавшая оскорбительные для полководца лозунги.

Что ж, Цезарь мог спокойно улаживать в Испании свои дела…

В этот же период Клодий провел через народное собрание эдикт об изгнании Цицерона.

Предписывалось отказывать тому в огне и воде и не давать приюта ближе, чем за 500 мильот Италии.

И хотя изгнание оказалось не очень длительным, всего около 16-ти месяцев, Клодий успел за это время сжечь дом и загородную виллу Цицерона, а его имущество назначить к распродаже.

На первый взгляд, Клодий всего лишь использовал свое служебное положение, чтобы поквитаться с бывшим другом за “предательство” на суде.

Но если учесть, что Цицерон, имевший влияние в сенате, принадлежал к партии Помпея и призывал отменить ряд законов, принятых в консульство Цезаря, то картина рисуется в ином свете.

НЕУТОМИМЫЙ ЛЮБОВНИК

Третьей женой Цезаря стала Кальпурния, дочь Луция Пизона, на которой Цезарь женился в год своего консульства, после того, как выдал за Помпея Юлию.

Столь требовательный к чистоте помыслов своей супруги, сам Цезарь не являлся в этом смысле образцом для подражания.

Его многочисленные любовные связи с первейшими красавицами всего Средиземноморья были хорошо известны римлянам.

Среди его любовниц называли жену Марка Красса, жену Помпея (ту, которая была у полководца до Юлии), жену Сервия Сульпиция и немало других замужних матрон.

По слухам, из всех своих римских любовниц Цезарь особо выделял Сервилию, мать своего будущего убийцы Брута.

Весь Рим знал, что еще в год своего первого консульства, то есть, вскоре после свадьбы с Кальпурнией, Цезарь подарил Сервилии жемчужину стоимостью в шесть миллионов сестерциев, а позднее осыпал ее еще более ценными подарками.

Его роман с египетской царицей Клеопатрой смаковался во всех подробностях.

Перемывали косточки и мавританке Эвное, жене царя Богуда, также регулярно получавшей от Цезаря богатые дары.

Рассказывали, будто в Галлии он и вовсе не знал удержу, так что его легионеры распевали о нем такую частушку:

Прячьте жен: ведем мы в город лысого развратника.

Деньги, занятые в Риме, проблудил он в Галлии.

По всей империи гуляли сплетни о том, что Цезарь заводит интимные связи не только с женщинами.

Утверждали, что когда еще в молодости он был направлен с некой миссией в Вифинию, к царю Никомеду, тот растлил его чистоту.

Через какое-то время Цезарь выступал в сенате в защиту Нисы, дочери Никомеда, перечисляя при этом те услуги, которые он оказывал царю.

Цицерон под дружный хохот сенаторов якобы воскликнул:

“Оставим это, Цезарь! Всем отлично известно, что дал тебе он и что дал ему ты!”

Еще позднее, уже в период галльского триумфа Цезаря, его воины, участвовавшие в параде, насмешливо распевали другую популярную песенку:

Галлов Цезарь покоряет, Никомед же Цезаря:

Нынче Цезарь торжествует, покоривший Галлию, -

Никомед не торжествует, покоривший Цезаря.

Наконец, Курион-старший публично назвал Цезаря “мужем всех жен и женою всех мужей”.

В январе 52-го года, в разгар очередной избирательной кампании, Клодий встретил на Аппиевой дороге, под Римом, своего политического оппонента, тоже бывшего народного трибуна Анния Милона – друга Цицерона.

Каждого из вожаков сопровождала вооруженная толпа их сторонников.

Слово за слово разгорелась перепалка, быстро перешедшая в побоище, в ходе которого Клодий получил смертельной ранение.

Его гибель вызвала массовые беспорядки в столице.

Сенат, напуганный этими выступлениями, дал согласие на то, чтобы предоставить Помпею диктаторские полномочия.

За два года до этого скончалась при родах, как когда-то и ее мать, его жена Юлия – дочь Цезаря.

Слабенькая ниточка родственных уз, хотя бы формально связывавшая двух претендентов на высшую власть, оборвалась навсегда.

Разрыв с Помпеем и гибель Клодия сделали невозможным для Цезаря “мирный” захват власти в Риме.

Теперь силовое столкновение между Цезарем и Помпеем становилось неизбежным…

Уже в 60-летнем возрасте Цицерон все же нашел в себе мужество, чтобы развестись с Теренцией, изводившей его своей ревностью.

Прославленный оратор был глубоко уязвлен тем, что в период его изгнания жена ни разу не навестила его сама и не посылала ему каких-либо передач через других людей.

Вскоре Цицерон женился на богатой девушке, как поговаривали, ради денег для уплаты своих долгов, весьма значительных.

Но и у нового семейного очага он грелся недолго.

Вскоре после этой свадьбы умерла от родов его дочь Туллия.

(Похоже, смерть молодых и совсем юных женщин при родах была в Древнем Риме настоящим бедствием даже в аристократической среде!)

Цицерону показалось, что его молодая жена втайне радуется этой смерти, и он в порыве мнительности развелся с ней тоже.

Этот оратор от бога, домосед по натуре, так и не сумел устроить свою личную жизнь.

Что касается Цезаря, то с третьей своей женой Кальпурнией он прожил, как и с Корнелией, 15 лет.

Похоже, в ней он нашел идеальную супругу, истинную “жену Цезаря”, соответствовавшую тому образу спутницы жизни, который он с юности носил в своей душе.

Зная всё о его “шалостях”, она не устраивала истерик, заботилась, как могла, о его здоровье и потребностях, была ему опорой в трудную минуту и, конечно же, не подавала ни малейшего повода для подозрений.

Известно со всей определенностью, что последнюю ночь они провели на одном ложе.

Кальпурнии привиделся страшный сон: в их доме рушится крыша, двери их спальни распахиваются сами собой, и кто-то неведомый закалывает кинжалом ее мужа, которого она держит в объятьях.

Утром Кальпурния принялась умолять Цезаря не ходить на заседание сената.

Она почти уговорила его, ведь Цезарь с доверием относился к предчувствиям любящей его жены, кстати говоря, не склонной к суевериям и мнительности.

Но днем к ним в дом явился один из заговорщиков и сообщил, что в сенате уже все собрались, и с нетерпением ждут его, Цезаря…

Как писал о Цезаре тот же Моммзен, “нелегко, даже прямо невозможно дать в кратких словах полную характеристику этого удивительного человека…”

Однако Цезарь сам оставил для истории несколько кратких изречений, которые не затерялись под наслоениями времени и дожили во всем своем блеске до наших дней, изречений, накрепко связанных с его судьбой и хорошо знакомых даже тем людям, которые мало интересуются далеким прошлым.

“На жену Цезаря не должна падать даже тень подозрения”, “Жребий брошен!”, “И ты, Брут!”…

Наш рассказ был об одной из этих судьбоносных фраз.

Глава 4 Вселенная на двоих

Однажды стареющий Чингисхан предложил своему могущественному западному соседу, – правителю Хорезмийской державы Мухаммеду разделить сферы влияния.

Прояви хорезмшах чуть больше дипломатической гибкости, то, быть может, вся история монгольских завоеваний пошла бы совершенно другим путем…

Но всего лишь два слова, истолкованные по- разному каждым из государей, привели к войне с неожиданными последствиями.

Впрочем, все началось не вдруг…

По оценке Василия Яна, автора известного романа “Чингисхан”, хорезмшах Мухаммед Ала-ад-Дин П, сын грозного Текеша, был трусоватым и невразумительным правителем.

Так ли это?

Еще в начале 1219 года, то есть, за какой-то год до своей позорной гибели, хорезмшах Мухаммед находился на вершине славы и могущества, наслаждаясь всеми прелестями жизни. Вот уже почти двадцать лет правил он необозримой Хорезмской державой, раскинувшейся от северных берегов Каспия до Персидского залива, от Кавказа до Гиндукуша. Он провел немало удачных походов, мечом раздвинув пределы своих владений, включив в них Афганистан, почти всю территорию Ирана, а также Хорасан, Азербайджан, другие земли. На юго-востоке граница его государства проходила по реке Инд.

После одной из побед его имя стало упоминаться в официальных документах с титулом “Искандари дуюм” (буквально “второй Александр”, то есть, Македонский – высшая степень признания полководческих успехов на средневековом Востоке).

Все знали, что хорезмшах лично участвовал в сражениях, проявляя доблесть и отвагу, и что он прекрасно владеет всеми видами холодного оружия.

Заботился Мухаммед и о благе своих подданных. При нем Хорезм процветал. Развивались ремесла и орошаемое земледелие, росли многолюдные, шумные города, защищенные прочными крепостными стенами, внутри которых возводились цитадели. Через Хорезм проходили основные маршруты Великого шелкового пути, обеспечивая стабильные поступления налогов в шахскую казну, которая не пустовала даже при огромных расходах, позволявших содержать армию, насчитывавшую до полумиллиона профессиональных воинов. Не было недостатка и в признанных полководцах, среди которых особенно выделялись Джелал ад-Дин – сын властелина и Тимур-Мелик – военный комендант Ходжента.

Хорезмшах отличался крепким здоровьем и бодростью. Он владел гаремом из 270 жен, отобранных среди наиболее красивых девушек державы. Все желания и прихоти повелителя исполнялись незамедлительно.

Что еще нужно для счастья смертного, пусть даже он является “тенью Аллаха” на земле?

Ничто не предвещало неблагоприятного поворота в его судьбе.

Но тучи над головой уже сгущались.

К моменту описываемых событий Чингисхан был уже не молод. Ему перевалило далеко за шестьдесят, а покоя не предвиделось. Вот уже который год на востоке его владений шла война с чжурчжэнями – племенами тунгусского происхождения. Они оказались умелыми воинами и защищались отчаянно и, вместе с тем, грамотно. Нет-нет, да и норовили восстать вроде бы уже покоренные другие территории. Да и на формальных союзников не было особой надежды. Когда он послал тангутам призыв прислать воинов для похода, те ответили в оскорбительной форме: “Если у тебя не хватает войска – не воюй!”

А на западе от монгольских владений простиралось могучее Хорезмийское государство, казавшееся несокрушимой твердыней.

В том, что с Хорезмом лучше не ссориться, Чингисхан смог убедиться ранней весной 1216 года. Тогда он послал в приграничные с Хорезмом “ничьи” степи, куда сбежали от его гнева племена меркитов, карательную экспедицию.

И надо же было тому случиться, чтобы как раз накануне хорезмшах Мухаммед пришел к мысли, что неплохо бы поддержать свой авторитет какой-нибудь новой громкой победой над “неверными”.

Весть о том, что у восточных границ его владений появились незваные гости, подоспела как нельзя кстати.

Монголы и хорезмийцы сошлись лицом к лицу на реке Иргиз.

Надо отдать должное, монголы, первыми успевшие захватить добычу и застигнутые сейчас врасплох, готовы были поделиться с Мухаммедом золотом и рабами. Но хорезмшах посчитал ниже своего достоинства договариваться о чем-либо с “презренными язычниками”.

Разгорелось сражение, в котором хорезмийцы рассчитывали на легкую победу.

Но “язычники” оказались умелыми воинами и сами перешли в наступление.

Лишь контратака конницы Джелал ад-Дина предотвратила панику в рядах войска хорезмшаха.

Монголы отошли в свои степи. Вернулись домой и хорезмийцы.

Эта бессмысленная битва в степи не принесла выгоды ни одной из сторон, и была расценена великим каганом, как нелепая случайность.

Он даже наказал командиров корпуса за то, что они не сумели уладить дело миром, хотя такие попытки с их стороны предпринимались.

Чингисхан не был заинтересован в эскалации напряженности на своих западных границах. Именно он стал инициатором поиска компромисса. Вскоре после сражения на Иргизе он, вызвав писцов, принялся диктовать им послание к властелину Хорезма.

Перечислив в уважительной форме все титулы хорезмшаха, и пожелав тому царствовать еще сто двадцать лет, Чингисхан предложил разделить сферы влияния. Пусть хорезмшах владеет всем Западом (в представлении Чингисхана Хорезм, естественно, был западной державой), а он, великий каган, будет править Востоком. Поделив вселенную пополам и не вмешиваясь в государственные дела друг друга, они и их потомки будут властвовать долго и счастливо.

Это было не рядовое послание. Такие письма, если и составляются, то, быть может, раз в жизни.

Великий каган понимал, что и слова тут требуются незатертые, искренние, проистекающие из глубины сердца и при этом достойные высоких царственных особ.

Чингисхан был неграмотен, но умел подбирать образные, точные сравнения.

В их поисках он обратился к самым дорогим для сердца любого монгола понятиям.

Он написал хорезмшаху, что дорожит отношениями с ним так же, как если бы тот был его любимым старшим сыном. Такой оборот в устах Чингисхана, исходившего из монгольских традиций, был не только высшей степенью доверительности, но содержал еще глубокий личный оттенок.

Ибо не было в этот период для великого кагана более важной цели, чем та, чтобы его любовь к старшему сыну стала примером для всех подданных.

Вообще-то общее число мужских потомков Чингисхана достигало примерно ста человек – это пятеро сыновей, порядка сорока взрослых внуков, а еще много дюжин подрастающих правнуков.

Но только первые четыре сына Чингисхана от его старшей жены Борте из племени кунграт стали родоначальниками “золотого рода”, оставив заметный след в истории.

Все эти четыре сына – Джучи, Чагатай, Угедей и Тулуй – были умны, отважны, находчивы, решительны и талантливы. Каждый из них пользовался авторитетом и в армии, и среди простых монголов.

Но беда в том, что не было между старшими сыновьями великого кагана ощущения единой Семьи.

В дни молодости Темучина – Чингисхана воины враждебного племени меркитов совершили внезапный налет на его стойбище и увели в плен его молодую жену Борте, которая в ту пору будто бы была беременной. Позднее, когда ее отбили, Борте родила мальчика, которого Темучин признал перед всеми своим сыном и назвал Джучи.

Время шло, однако нездоровые слухи среди монголов о происхождении Джучи не только не прекращались, но даже усиливались.

Досаднее всего, что в нагнетании этих порочащих пересудов участвовали его родные братья, особенно Чагатай.

Это приводило к частым ссорам и размолвкам, принимавшим порой весьма острую форму.

Безобразные сценки разыгрывались даже в присутствии самого Чингисхана.

Как-то раз, на важном совещании, когда каган предоставил первое слово, как положено, старшему сыну Джучи, Чагатай, не удержавшись, вскочил с места и закричал: “Почему мы должны повиноваться этому наследнику меркитского плена!” (Другие источники утверждают, что он выразился гораздо резче, назвав старшего брата “меркитским выродком”.)

Можно только догадываться, какие выражения употреблял Чагатай, славившийся своей грубостью, в кругу своих приближенных. Он словно не понимал, что этими подозрениями оскорбляет еще и собственную мать.

Джучи в ответ схватил Чагатая за воротник и, в свою очередь, принялся осыпать его оскорблениями, предлагая немедленно устроить борцовский поединок, если только будет на то воля их родителя и государя.

Слово за слово, разгорячившиеся братья едва не вцепились друг в друга в присутствии всех военачальников.

Чингисхан строго отчитал обоих и запретил им ссориться впредь.

Да только суровый выговор не принес ощутимой пользы.

Вражда, пустившая глубокие корни, по-прежнему раздирала кровные семейные узы, которые для самого великого кагана были священны.

Позднее Чингисхан примет тяжелое, но политически необходимое решение.

На рубеже 1227 года его старший сын Джучи погибнет якобы во время охоты.

Позднее историки сочинят, будто Джучи замышлял отложиться от отца, за что, мол, и поплатился.

Но мало кто в монгольских степях будет сомневаться, что эта смерть не была случайной, и что убийц подослал сам великий каган.

Отец принес сына в жертву ради грядущего единства Семьи!

Вот только ничего хорошего из этого не получилось, ибо семена раздора уже дали ядовитые всходы в Доме великого кагана…

Но в тот момент, когда Чингисхан диктовал свое письмо хорезмшаху, до смерти Джучи оставалось еще почти десять лет, и государь был еще полон надежды изменить ситуацию, доказать всему миру, что его сердце переполнено любовью к старшему сыну, которого он всегда считал своей кровью и плотью…

Неустанно демонстрируя на людях свою любовь к старшему сыну, выделяя его доблесть при каждом удобном случае, поручая ему наиболее почетные миссии, Чингисхан рассчитывал, что темные слухи постепенно улягутся, и он сможет безо всякой опаски завещать империю Джучи, как самому талантливому из своих наследников.

И сейчас, когда слова великого кагана ложились под пером писца на бумагу непонятными закорючками, ему казалось, что послание наполняется тем сокровенным смыслом, который он пытался донести до своего западного соседа, смыслом, не подлежащим разночтению.

Запечатав письмо личной печатью, и отправив его с самыми доверенными гонцами, великий каган рассчитывал получить в скором времени такой же честный, искренний ответ.

Неужели два всесильных государя не смогут поделить вселенную на двоих?

Но события приняли непредсказуемый оборот.

Получив послание от Чингисхана, Мухаммед пришел в неописуемую ярость.

Какой-то дикарь, табунщик и язычник, вообразивший себя ханом, имеет наглость говорить с ним на равных!

Мухаммеда особенно взбесило то обстоятельство, что “этот дикарь” посмел сравнить его, великого шаха, со своим сыном! Ведь согласно среднеазиатскому дипломатическому этикету, какой-либо правитель мог назвать своим сыном только такого другого правителя, который находился по отношению к нему в вассальной зависимости. Никто еще во всей вселенной, исключая, разумеется, родителей, не осмеливался называть его, могущественного властелина, своим сыном!

Уподобление старшему сыну покоробило могущественного государя еще и потому, что у него были нелады с собственным старшим сыном – Джелал ад-Дином, и все приближенные отлично знали об этом.

Нет, в этом обращении степняка-табунщика, несомненно, скрывался тонкий, издевательский намек!

Этого наглеца следует примерно проучить!

Однако Мухаммед ничем не выдал послам обуревавших его чувств. Напротив, выразил готовность открыть границы для купцов и караванов и подписать договор о свободной торговле.

Но план ответного удара у него уже сложился.

Вскоре в Отрар – крупный пограничный город на восточных рубежах Хорезмийского государства, прибыл из Китая через Монголию большой караван из пятисот верблюдов. Купцы (а во главе каравана стояли монголы) привезли невиданный товар – изделия из золота, яшмы и нефрита, посуду из тончайшего китайского фарфора, наряды из переливчатого шелка…

По одной из версий, купцы отдавали эти дорогие вещи за бесценок, между тем, как погонщики вели с местными жителями беседы, не имевшие никакого отношения к торговле – об устройстве крепостных стен, о численности гарнизона…

Впрочем, нельзя исключить, что слухи о купцах-шпионах были пущены властями умышленно.

Скорее, это был повод разграбить под благовидным предлогом богатый караван, заранее имея на это санкцию хорезмшаха.

Так или иначе, комендант города Инальчик Каир-хан велел конфисковать товар, а караванщиков бросить в темницу, где все они были подвергнуты жесточайшим пыткам, а затем казнены.

Лишь один монгол-погонщик сумел избежать облавы и добраться до своих.

Тем временем весь конфискованный товар был отправлен в Бухару и продан там с аукциона. Львиную долю выручки поднесли хорезмшаху. Приняв ее, Мухаммед расписался тем самым в своей ответственности за инцидент.

Это и был его ответ “табунщику” Чингисхану, возомнившему себя хозяином вселенной, точнее, ее половины!

И все же Чингисхан по-прежнему готов был уладить дело миром, но при условии, что ему выдадут Инальчика Каир-хана – формального виновника расправы с караванщиками.

Великий каган всё еще надеялся разделить с хорезмшахом вселенную на двоих.

Во дворец Мухаммеда прибыло представительное монгольское посольство во главе с мусульманином, находившимся на службе у Чингисхана.

По ходу дипломатического приема возникла ссора, и Мухаммед позволил своим приближенным убить прямо перед его троном старшего посла монголов, обвиненного в измене своей вере.

Тут же были зверски избиты спутники посла, которых затем доставили до границы и там отпустили, раздев их догола и подпалив им бороды, что по канонам Великой Ясы, введенной самим же Чингисханом, считалось знаком смертельного оскорбления.

Теперь уже сам Чингисхан стал заложником сложившейся ситуации. Убийство посланника, вообще, гостя, доверившегося хозяину, – одно из самых тяжких преступлений, с точки зрения монголов. Не ответить на этот вызов великий каган не мог, если не хотел лишиться авторитета среди своих подданных. Поэтому, невзирая на продолжавшуюся войну с чжурчжэнями, несмотря на множество проблем, требовавших его присутствия на Востоке, он приказал готовиться в поход на Запад и достал свои военные доспехи.

Штурм Отрара был неудержимым. Взяв город с ходу, монголы сровняли его с землей, не щадя пленных (более этот цветущий некогда город так уже и не возродился в полной мере). Цитадель в центре города держалась дольше, но и она пала. Несчастного Инальчика Каир-хана предали изощренной казни, залив его горло расплавленным серебром.

Отпраздновав первую победу, монголы двинулись дальше.

Почему же хорезмшах так и не направил им навстречу свою полумиллионную армию, да еще зная наверняка, что врагов не более двухсот тысяч?

Дело в том, что Мухаммед опасался не столько монгольского “табунщика” с его “дикой ордой”, как заговора среди собственных родственников и полководцев, оттого и не хотел собирать их вместе.

Мнительный до крайности, он относил к числу заговорщиков, впрочем, не без оснований, даже свою мать – царицу Туркан-хатун, за которой стояла кипчакская (половецкая) знать, и своего сына Джелал ад-Дина, чья воинская доблесть вызывала у него лишь раздражение.

Именно по этой причине Мухаммед так и не решился дать генерального сражения, хотя его армия имела подавляющее численное превосходство. Вместо этого он рассредоточил свои войска (а главное – своенравных военачальников!) по разным городам и цитаделям, рассчитывая, что монголы-степняки, “эти варвары”, якобы непривычные к осаде крепостей, потолкутся немного под неприступными стенами и по доброй воле уйдут в родные степи.

Но монголы не ушли.

К изумлению хорезмшаха, у “этих дикарей” оказались отличные осадные машины, сооруженные китайскими инженерами.

Но что еще более важно, Чингисхан успел в предвоенный период детально изучить обстановку в Хорезме.

Вообще, великий каган уделял особое внимание внешней разведке. Ясно осознавая, что его соотечественники с их характерной внешностью не годятся на роль агентов-нелегалов в сопредельных странах, Чингисхан сделал ставку на вербовку надежных, преданных ему лично разведчиков из числа чужестранцев. Речь шла прежде всего о купцах, которые водили караваны по маршрутам Великого шелкового пути. Путешествуя из Китая в Переднюю Азию и Европу, а затем возвращаясь обратно, купцы привозили Чингисхану ценные сведения о характере местности и дорогах, о реках и мостах, о крепостях, о размещенных в них гарнизонах и т.д. Наиболее доверенные агенты получали особый знак – пайцзу, тонкую золотую пластинку с гравировкой, служившую своеобразной охранной грамотой. Предъявителю пайцзы власти на местах должны были оказывать всяческое содействие, давать лошадей, проводников и продовольствие.

Именно внешняя разведка, выпестованная лично Чингисханом, внесла существенный вклад в военные победы великого кагана.

Одним из лучших его агентов был богатый хорезмийский купец Махмуд Ялавач, с помощью которого удалось подкупить немало влиятельных вельмож и чиновников.

На их подкуп великий каган не пожалел золота из тех сокровищ, что были захвачены в Китае.

Зато сейчас от “пятой колонны” широким потоком стекалась оперативная информация о состоянии дел в обороняющемся Хорезме.

Это позволяло монголам не распылять силы, но широко маневрировать, направляя к городам, готовым открыть ворота, небольшие отряды, и напротив, туда, где готовились защищаться, подвозить метательные и стенобитные орудия, заранее зная о слабых местах в обороне.

Сам Чингисхан находился среди войск, отказавшись от удобной юрты и ночуя на сложенном войлоке. В этой войне его вело вперед стремление отомстить за нанесенное оскорбление.

Хорезмшах оскорбил его не только тем, что расправился с послами и караванщиками, нет, он нанес великому кагану личную обиду, презрев его доверительную, душевную исповедь о любви к старшему сыну.

И за это он заслуживал смерти!

Чингисхан готовился к трудной, затяжной войне, еще более кровавой, чем с чжурчжэнями. Но, к его удивлению, огромная хорезмийская империя, казавшаяся несокрушимой, пала уже через год после нашествия.

Мухаммед так и не отважился встать во главе сопротивления. Он вообще не располагал никакими сведениями о монголах, долгое время довольствуясь слухами, утверждавшими, что кочевники мало сведущи в военном искусстве.

Назначив начальников гарнизонов, сам он всё дальше уходил на запад своей империи, которая сжималась ему вослед как шагреневая кожа. Какое-то время его сопровождал караван в двадцать верблюдов и сорок лошадей, навьюченных кожаными мешками с золотом, десятилетиями копившимся его династией.

По слухам, это золото он зарыл на севере Ирана, вблизи крепостей Бистам и Адрахан. Но, возможно, это всего лишь ложный след, а в действительности золото спрятано в нескольких тайниках и совсем в другой местности, например, на побережье Аральского моря, которое в ту далекую эпоху имело совершенно иные очертания.

До сих пор судьба сокровищ хорезмшаха остается неизвестной.

А сам “Искандари дуюм”, еще недавно всемогущий повелитель миллионов подданных, закончил свою жизнь на одиноком островке в Абескунском (Каспийском) море среди оказавшихся там прокаженных.

Надежного убежища в подлунном мире для него так и не нашлось.

Что ж, Чингисхан в полной мере отомстил за нанесенное оскорбление…

Правда, напоследок Мухаммеду хватило ума и мужества назначить своим преемником самого достойного из наследников – Джелал ад-Дина, так и оставшегося нелюбимым сыном.

Неукротимый Джелал ад-Дин, вошедший в историю как “последний хорезмшах”, сражался с монголами еще более десяти лет методами, скорее, партизанской войны и погиб в 1231 году в одной из стычек, пережив старшего сына великого кагана, да и его самого, на четыре года.

Итак, поход на Запад, обещавший множество суровых испытаний, оказался для Чингисхана неожиданно удачным и стремительным.

Отсюда, из Средней Азии, открывались два пути. Один – в сказочно богатую Индию, о сокровищах которой давно уже мечтал великий каган, второй – всё дальше на малоизведанный запад, через Персию и Закавказье. Прежде чем отбыть в орду, Чингисхан направил отряды по обоим этим направлениям, дав их командирам точные указания.

Индийский поход так и не задался. Одетых в овчины моголов отпугнули не столько неприступные стены города Мультан, обороняемые многочисленными защитниками, как невыносимая жара и непривычно влажный климат, отчего тело покрывалось зудящими красными пятнами.

Зато западный путь оказался куда более триумфальным, чем предполагалось вначале. Да и добыча здесь была захвачена богатая.

Еще до конца 1221 года покорители Хорезма завоевали весь северный Иран и Закавказье, а еще через два года разбили русских князей на Калке, после чего дошли до Волжского Булгара, откуда им, правда, пришлось вернуться в родные степи. Но только на время…

Именно после захвата Хорезма великий каган скорректировал свои прежние планы и определил новое направление главного удара.

А всё началось с обиды хорезмшаха на тон письма, полученного от Чингисхана, и на неверно истолкованный смысл слов “старший сын”, которые великий каган употребил по отношению к “второму Александру”. В результате два всемогущих властелина так и не смогли заключить мирный договор, суливший им взаимную выгоду.

А ведь если бы хорезмшах дал восточному соседу какой-нибудь туманный, обтекаемый ответ, тот прислал бы очередное послание, и эта переписка могла растянуться на те семь лет, что были еще отмерены великому кагану. Наверняка, за это время Чингисхан окончательно увяз бы в своих разборках в Маньчжурии.

Если бы не чрезмерное высокомерие правителя Хорезма, то, кто знает, река мировой истории могла бы круто поменять в этой узловой точке свое русло, подобно тому, как не раз меняла свое русло великая река Амударья, впадая то в Аральское, то в Каспийское море.

Тем более что чжурчжэней Чингисхан так и не смог покорить при своей жизни. Это сделали лишь его сыновья уже после смерти “сотрясателя вселенной”.

Успешно закончить войну на Востоке им помогли богатства, захваченные на землях, которые монголы считали Западом…

Глава 5 Загадка обсерватории

Разгромив под Анкарой непобедимого до той поры турецкого султана Баязида Молниеносного, великий эмир Тимур захватил в Малой Азии несметные сокровища. Для вывоза золота только из Брусы, османской столицы, понадобилось более двухсот верблюдов.

В целом же в качестве трофеев было реквизировано столько добра, что для его транспортировки не хватало вьючных животных, коих тоже начали отбирать у населения.

Добычу везли в Самарканд обозами и караванами, под надежной защитой бравых гулямов.

С одним из обозов великий эмир отправил свой гарем, а также внука Улугбека, непрерывно сопровождавшего деда в его походах на протяжении последних четырех лет.

Если в начале анатолийской кампании царевичу не исполнилось еще и шести, то сейчас это был не слишком крепкий физически, зато весьма подвижный, сообразительный и любознательный девятилетний мальчуган, не устававший задавать своим взрослым спутникам самые неожиданные вопросы.

Вместе с царственными особами в государевом обозе передвигался и мудрец Казы-заде ар-Руми, о котором образованные люди говорили, что своими познаниями в области небесной сферы тот не уступает титанам античности – Гиппарху и Птолемею.

Одни шептали, что мудрец служил главным астрологом у Баязида и якобы был захвачен в плен, после чего приведен к Тимуру.

Другие утверждали, будто ар-Руми, известный по всему Востоку ученый и просветитель, сам явился к Тимуру после взятия Брусы и предложил свои услуги, видя в “сотрясателе вселенной” покровителя наук, искусств и ремесел.

Так или иначе, все сходились в том, что великий эмир выказал публичное уважение к этому мудрецу и поручил ему быть во время похода наставником юного царевича.

Именно по этой причине Руми проводил рядом с Улугбеком так много времени, притом, что обоз двигался весьма медленно.

Собственно говоря, у Улугбека уже был придворный воспитатель – молодой шейх Ариф Азари, известный своей ученостью, талантливый поэт и сказитель, приходившийся племянником придворному “чтецу рассказов” (киссахане) Мауляне Абиду.

Шейх Ариф сопровождал своего воспитанника повсюду, но незадолго до описываемых событий был направлен в Самарканд по личному указанию великого эмира.

Место воспитателя при юном царевиче освободилось, и его занял ар-Руми.

Следует заметить, что если Азари заложил основы познаний Улугбека в гуманитарной сфере, обучил его языкам, правилам стихосложения и игре на музыкальных инструментах,

то именно турецкий ученый привил мальчику интерес к естественным наукам.

К тому моменту, когда путники достигли шумного торгового города Султании, повалил густой снег, сделавший непроходимыми горные перевалы.

Здесь, в Султании, решено было остановиться на зиму.

Каждый день Казы-заде проводил уроки с внуком великого эмира.

– А ведь Султания – не чужой мне город, – сообщил однажды Улугбек учителю. – Я здесь родился в угруке – царском обозе, и тоже на пути в Самарканд.

– Это означает, мой принц, что сама судьба определила для вас путь, – ответил мудрец. – Дело в том, что к северу от этих мест, в Восточном Азербайджане, у озера Урмия, лежит город Марага, в окрестностях которого еще совсем недавно, каких-нибудь шесть-восемь десятков лет назад, существовала самая великая обсерватория, созданная когда-либо людьми.

– Обсерватория? – переспросил Улугбек. – Что это такое?

– Это здание особой постройки, из которого при помощи специальных приборов ведут наблюдение за светилами и планетами.

– А, знаю! – воскликнул мальчик. – Звезды предсказывают нашу судьбу. Дед всегда советуется с астрологами, которые называют его Сахибкиран – обладатель счастливого расположения звезд. Но у наших придворных астрологов нет никакого особого здания для наблюдений. Когда нужно составить гороскоп, они попросту поднимаются на крышу дворца.

– Астрология и астрономия – это разные дисциплины, – разъяснил Руми. – Астрологом может объявить себя всякий ловкий человек, усвоивший несколько десятков звучных терминов. Мне не известен ни один астролог, который был бы назван современниками великим. Что же касается астрономии, то для серьезных занятий этой наукой необходимо получить глубокие и систематические знания. История знает немало великих астрономов. Один из них – несравненный Насиреддин Туси и заложил полтора века назад Марагинскую обсерваторию.

– Вы также сказали, учитель, что эта обсерватория существовала шестьдесят лет назад, – напомнил Улугбек. – Значит, сейчас ее уже нет? Что же с ней случилось? Кому она могла помешать? А этот Туси, которого вы назвали несравненным астрономом? Чем он прославился? – Улугбек так и сыпал в своей манере вопросами.

– Пожалуй, с судьбы мудрейшего Туси я и начну, – проговорил Руми. – Азербайджанец Туси, родившийся два века назад, был выдающимся ученым, истинным “шахом страны науки”, рано проявившим себя в различных областях точных дисциплин, включая астрономию. Свою научную деятельность он начинал на службе у правителя исмаилитов Хуршаха, которому все меньше нравились вольнолюбивые взгляды Туси. Однажды ученого схватили люди из влиятельной секты ассасинов, известных также как “курильщики гашиша”, очень опасные люди, мой принц, и продержали более двадцати лет фактически на положении узника в горной крепости Аламут – своей неприступной цитадели.

Туси было уже далеко за пятьдесят, когда войска монгольского хана Хулагу – внука Чингисхана – двинулись на завоевание Персии, Ирака и сопредельных стран.

Они разгромили государство исмаилитов и взяли штурмом крепость Аламут, чему Туси был тот рад.

Он встретил монголов как освободителей и готов был перейти к ним на службу.

Надо сказать, что в отличие от своего безграмотного деда, хан Хулагу слыл образованным человеком, постигшим тонкости математики.

Когда придворные астрологи стали наперебой превозносить при нем заслуги Туси, хан решил лично побеседовать с прославленным узником.

Общение с Туси произвело на хана столь сильное впечатление, что он оставил того при дворе и вскоре сделал своим первым советником.

И вот с некоторых пор Туси начал уговаривать хана построить астрономическую обсерваторию.

“Сколько на это потребуется золота?” – спросил Хулагу.

“Двадцать тысяч динаров!”

“На такие деньги я могу содержать армию всю зиму! – покачал головой хан. – Это слишком большая сумма, чтобы тратить ее ради удовольствия любоваться звездами!”

Улугбек слушал, затаив дыхание. Возможно, ему припомнились те случаи, свидетелем которых он был сам, когда разного рода просители обращались к его деду по финансовым вопросам.

– Туси снова и снова обращался к хану с этой просьбой, приводя различные исторические примеры, – продолжал Туси. – Но государь был непреклонен, не видя никакой практической пользы в сооружении столь дорогостоящей постройки.

И тогда Туси придумал одну хитрость.

Однажды, во время ночевки войск в горах, Туси сообщил Хулагу, что послал на вершину скалы своего ученика, велев тому ровно в полночь сбросить на крутой скалистый склон большой медный таз. Суть своего замысла ученый обещал разъяснить позже.

И вот в полночь над сонным лагерем раздался страшный грохот, раздетые, перепуганные воины выскочили из палаток, поднялся нешуточный переполох.

Хан потребовал от ученого объяснений.

Туси сказал:

“Мы с вами, ваше величество, знаем причину этого шума, и потому спокойны; воины не знают, и оттого волнуются. Точно так же, зная причины небесных явлений, мы будем спокойны на земле”.

Хулагу рассмеялся в ответ и дал согласие на финансирование стройки.

Местом для обсерватории Туси выбрал вершину холма западнее города Мараги, в иранской провинции Восточный Азербайджан.

Рядом с величественной обсерваторией поднялся целый научный городок, в том числе мастерская для изготовления астрономических приборов, несколько учебных заведений… Отдельное здание занимала богатейшая библиотека, в которой хранилось четыреста тысяч рукописей со всего света!

Думаю, в конечном счете, хан Хулагу пожертвовал ради науки сумму, много большую, чем двадцать тысяч динаров.

Строительство продолжалось пять лет, но астрономические наблюдения Туси начал одновременно со строительством…

По ходу своего рассказа Руми сам вошел в экстаз:

– Как видите, мой принц, гениальность ученого выразилась и в том, что он сумел найти ясный и убедительный довод в пользу своего замысла! Медный таз, сброшенный с вершины скалы, оказался сильным аргументом, а всего лишь несколько к месту сказанных слов принесли больше пользы, чем бесконечные просьбы и уговоры, в одну минуту приблизив Туси к желанной цели! Это весьма полезный урок для всех, кто занимается наукой в наше непростое время!

Выдержав паузу, он добавил со вздохом:

– Единственное, чего Туси так и не смог добиться от хана, это его согласия на проведение наблюдений по тридцатилетнему циклу Сатурна. Хан соглашался поддержать только укороченный двенадцатилетний цикл. Вероятно, это объяснялось тем, что возраст самого Туси уже приближался к шестидесятилетнему рубежу, и трудно было предположить, что он сохранит творческую активность еще на протяжении тридцати лет. А вот двенадцатилетний срок казался вполне реальным. Так оно и случилось в последующем.

– Что означают эти циклы, учитель? – спросил Улугбек.

– Простите, мой принц, но ответ на этот вопрос подразумевает наличие у спрашивающего определенной суммы знаний о прозрачных хрустальных сферах, окружающих нашу планету, а также о расположенных на этих сферах особых окружностях – деферентах.

– Вы расскажете мне о них, учитель?

– С течением времени, мой принц, после того, как мы рассмотрим более простые понятия.

– Я буду прилежным учеником, вот увидите! – с недетской серьезностью воскликнул мальчик. – А что же Туси? Он успел завершить свой двенадцатилетний цикл?

– Да, успел, а, кроме того, свел полученные результаты в звездную таблицу – “зидж”. Эту работу он посвятил своему покровителю, скончавшемуся в разгар астрономических наблюдений, хану Хулагу, основателю династии, титулованной как Ильханы. “Зидж Эльхани” – под таким названием звездные таблицы Туси известны по всему Ближнему и Среднему Востоку. Они позволяют с наибольшей точностью предвычислять положения небесных тел… – Ученый вздохнул: – Остается только сожалеть, что работы проводились по двенадцатилетнему циклу. Ведь по этой причине целый ряд астрономических проблем до сих пор остается нерешенным. Дело не доведено до гармоничного завершения. Должен придти кто-то еще, чтобы выполнить наблюдения по тридцатилетнему циклу во всей его полноте.

– Возможно, это будете вы, учитель?

– О, нет! – замахал руками Руми. – Мой возраст уже не оставляет надежд на осуществление подобных планов, а главное, у меня нет доступа к какой-либо обсерватории.

– Что же случилось с Туси? Почему погибла его замечательная обсерватория?

– Великий Туси работал с таким напряжением душевных и физических сил, что, в конце концов, ослеп и был вынужден переехать в Багдад, где вскоре скончался. Его благодетеля, хана Хулагу давно уже не было в живых. И все же обсерватория продолжала работать, руководимая сыном Туси. Был период, когда в ее стенах плодотворно трудились более ста известных ученых со всех уголков просвещенного мира – из Индии, Китая, Сирии, Египта, даже из Византии и Рума. Известно, что наблюдения продолжались еще какое-то время после смерти Туси. А затем что-то случилось. Обсерватория была разрушена, причем характер повреждений таков, будто некая сила обрушила ее стены в одну минуту. Никто не знает, что тому причиной.

– Возможно, произошло сильное землетрясение?

– Однако в самом городе не пострадали даже менее прочные здания. Это остается загадкой и поныне.

– Значит, сейчас там ничего нет? – голос мальчика дрогнул.

– Одни развалины, мой принц! Погибли и все те удивительные приборы, что были созданы в Марагинской мастерской под руководством Туси! Погиб уникальный стенной квадрант, равного которому еще не было на Земле! Астрономическая наука остановилась в своем развитии почти на целый век! – с горечью добавил он и тут же уточнил: – Нет, астрономы, конечно, работают, наблюдают за небесными телами, даже составляют новые зиджи, но достижения Туси до сих пор остаются непревзойденными. И, увы, сегодня нет никаких надежд, что благостные перемены произойдут в обозримом будущем! Марагинская обсерватория оставила неизгладимый след в истории науки, хотя по меркам вечности просуществовала совсем недолго. Однако же, наука не должна стоять на месте! Я рассчитываю, мой принц, что мне еще удастся встретить мудрого и просвещенного правителя, который даст свое высочайшее согласие на строительство новой, еще более совершенной обсерватории! Но когда это случится, одному Аллаху известно!

– А библиотека? – спросил Улугбек. – Вы говорили, что там была очень большая библиотека. Что случилось с ней?

– Да, библиотека там была собрана великолепная! На ее полках хранились труды Евклида, Архимеда, Автолика, Феодосия, Менелая, Аристарха, Аполлония, Гипсикла, Птолемея и многих-многих других авторов, – я называю только часть тех имен, чьи работы комментировал Туси, один из лучших знатоков и толкователей греческой науки. Мне точно известно, что там хранился “Альмагест” Птолемея – книга из пяти томов, одно из лучших произведений, созданных когда-либо человеком. Вы спрашиваете, принц, какова судьба этой библиотеки? Полагаю, она оказалась все же не столь трагична, как судьба обсерватории. Книги и рукописи большей частью разошлись по всему Востоку, и я бы не удивился, узнав, что значительная их доля перекочевала в Голубой дворец в Самарканде.

– Неужели это правда?! – в глазенках Улугбека зажглись яркие огоньки. – Я знаю, что дед собрал со всего мира много книг. Выходит, какая-то их часть принадлежала когда-то Марагинской обсерватории?

– Ничуть не сомневаюсь в этом! Должен, однако, заметить, что собрание книг, даже очень богатое, еще не является библиотекой. Позвольте уточнить, мой принц: в высочайшей библиотеке имеется каталог?

– Этого я не знаю, – признался Улугбек. – Но как только мы доберемся до Самарканда, вы обязательно увидите эти книги!

Возникла довольно продолжительная пауза, затем Улугбек произнес:

– Эта история про медный таз понравилась бы дедушке. Ему вообще нравится, когда люди, самые разные, проявляют находчивость и смекалку. Вы, учитель, обязательно должны рассказать ему про то, почему хан Хулагу согласился строить Марагинскую обсерваторию!

– Великий эмир очень занятой человек… – покачал головой ученый. – Но если бы он уделил немного времени, чтобы выслушать меня, то я, конечно, постарался бы найти яркие краски, чтобы сделать свой рассказ как можно убедительней.

Улугбек, все еще находясь под впечатлением от услышанного, сообщил, будто делясь сокровенной тайной:

– Дедушка любит повторять, что в Самарканде должно присутствовать все лучшее, что имеется либо имелось когда-то в других городах и странах. Может быть, он захочет, чтобы у нас тоже была обсерватория? – Мальчик посмотрел на своего наставника: – А знаете, учитель, я тоже попрошу его об этом!

– Вот и замечательно, мой принц! Если мы приложим совместные усилия, то, наверняка, в истории астрономии появится еще одна великая обсерватория!

* * *

…Ранней весной 1404 года царский обоз прибыл в Самарканд.

Вскоре в столице появился и Тимур, успевший уладить за зиму множество дел в своих западных владениях.

Его неугомонная натура уже жаждала новых свершений.

Теперь он жил мыслью о походе на Китай, намереваясь незамедлительно приступить к осуществлению этого предприятия.

Все лето великий эмир занимался подготовкой к этому походу, который должен был стать самым грандиозным из всех, что затевались им прежде.

Под боевые знамена были призваны все имевшиеся в державе резервы.

Разведчики уже действовали на предполагаемых маршрутах продвижения, составляя подробные карты не только караванных путей, но и сети прилегающих тропинок, а также описания климата тех мест, что лежали на пути армии вторжения.

За войском должны были следовать землепашцы, чтобы выращивать пшеницу вдоль дорог, а после сбора урожая поставлять ее в походные пекарни.

К каждому обозу прикреплялись тысячи дойных верблюдиц, чтобы снабжать армию молоком, а если потребуется, то и мясом…

Великий эмир не упустил, кажется, ни одной случайности, которая могла бы помешать успеху похода.

Он собирался двинуться в путь глубокой осенью, чтобы за три зимних месяца преодолеть необыкновенно трудный маршрут, зато получить в союзники фактор внезапности.

В запасе у него оставалось еще несколько недель, и Тимур решил использовать их для вящего сплочения Семьи.

Он затеял пышные символические свадьбы для шести своих малолетних внуков, включая Улугбека.

Торжества, в которых принимали участие послы из многих стран, в том числе из далекой Кастилии, длились сорок дней.

В один из этих дней Тимур вызвал к себе ар-Руми, которого собирался сделать главным астрологом при своем походном штабе.

Вот тут-то Казы-заде и решил использовать свой шанс.

Горячо поблагодарив повелителя за оказанную милость, ученый собрался с духом и поведал великому эмиру о Марагинской обсерватории, добавив в заключении:

– Возведя еще более грандиозный ансамбль в Самарканде, вы, государь, войдете в историю не только как великий полководец, но и как великий покровитель науки астрономии.

Тимур некоторое время хранил молчание.

– Легенду о медном тазе мне рассказал еще весной Улугбек, – проговорил, наконец. – Признаться, я решил тогда, что он вычитал ее в книге. Так это правда?

– Во всяком случае, так утверждают летописцы, – дипломатично ответил ученый.

– Поучительная история! Видать, этот Туси был ловким человеком, – благожелательно отозвался Тимур. – Только природная предприимчивость может натолкнуть простого смертного на такой неожиданный ход. Что ж, возможно, это хорошая идея. Мне уже рассказывали про обсерватории, возведенные в разное время в Багдаде и Дамаске, а также в других городах и землях, в Индии и даже в стране кастильцев. Но если обсерватории есть там, то почему ничего подобного нет в моем Самарканде?! Вот вернусь из похода, обязательно построю!

– Осмелюсь заметить, что чертежи Марагинской обсерватории находятся, как я и предполагал, в вашей высочайшей библиотеке, о, повелитель! – в тон настроению великого эмира сообщил ученый. – Как и подробные описания всех десяти основных астрономических приборов, которыми пользовался Туси, в том числе тех пяти, которые он сконструировал сам! – Не в силах сдержаться, Руми воскликнул: – Я поражен и изумлен теми богатствами, что хранятся, пока бессистемно, на полках высочайшей библиотеки вашего дворца! Подумать только, я нашел здесь полный “Альмагест” – сочинение, чье совершенство остается непревзойденным уже многие века!

Тимур с минуту размышлял о чем-то, затем хлопнул в ладоши:

– Моего придворного архитектора!

Вскоре явился Мухаммад ибн Махмуд Исфагани, прославленный зодчий, продолжавший украшать столицу новыми архитектурными жемчужинами, несмотря на свой преклонный возраст.

Тимур осведомился о его здоровье, затем спросил:

– Усто (мастер), тебе приходилось слышать о правилах постройки обсерваторий?

– Эти сооружения имеют свои особенности, но зодчим они известны, – спокойно ответил тот. – Каковы будут ваши распоряжения, о, повелитель?

– Я решил возвести в Самарканде обсерваторию, более величественную, чем та, что когда-то построили в Мараге Ильханы. Ведь именно ее называли самой грандиозной в истории, верно? Мы отберем у Мараги славу, которую она давно утратила. Сейчас я выступаю в поход, который продлится от трех до семи лет. За время моего отсутствия ты, мастер, должен, посоветовавшись с учеными мужами, подготовить чертежи, а также выбрать подходящее место для сооружения, которое должно быть видно из всех точек города.

– Твои указания будут в точности исполнены, великий эмир! – ответил Исфагани. – Однако я слишком стар, чтобы загадывать на годы вперед. Если позволишь, я привлеку к этой работе, которая представляется мне весьма интересной, своего сына Тахира. Аллах наградил его талантом зодчего, а я передал ему все свои секреты.

– Работайте вместе! – милостиво кивнул Тимур. – Как только я вернусь из похода, мы тотчас начнем строить. Я специально приведу с собой лучших китайских каменщиков и мастеровых. Да будет так!

В январе следующего, 1405, года Тимур скончался в Отраре, в самом начале затеянного им китайского похода, который так и не состоялся.

Умирая, Тимур назначил преемника и даже успел взять со своих эмиров страшную клятву беспрекословно повиноваться тому во всем.

Но не успели еще тело почившего “сотрясателя вселенной” погрести по обычаю, как в державе разгорелась междоусобица, длившаяся более четырех лет.

Неожиданно для многих победителем из смертельной схватки родственников вышел младший сын Тимура Шахрух – правитель Хорасана, человек отнюдь не воинственный, поклонник богословских и теологических диспутов.

Шахрух разделил державу на две условные части – Хорасан со столицей в Герате и Мавераннахр (Междуречье) со столицей в Самарканде.

Сам Шахрух вернулся в свой любимый Герат, где правил еще при Тимуре, а самаркандский престол передал своему 15-летнему сыну Улугбеку, назначив ему двух опекунов.

Прошло еще несколько лет, и Улугбек стал полновластным правителем в своем уделе, оставаясь, правда, в вассальной зависимости от отца, зависимости, которая с годами делалась все призрачней.

Теперь, единолично распоряжаясь казной, Улугбек мог финансировать самые смелые проекты.

И молодой правитель сполна использовал свои возможности…

Осенью 1417 года возмужавший государь созвал в Самарканде необычное для той эпохи совещание.

По его приглашению в столицу съехались со всего Междуречья, а также из сопредельных стран более ста ученых, сведущих в естественных науках, особенно в астрономии и математике.

Разумеется, был среди них и Казы-заде ар-Руми, который всегда оставался для Улугбека Учителем с большой буквы.

На совещании присутствовали также известные самаркандские архитекторы и народные мастера.

Мирза объявил, что намерен построить в Самарканде обсерваторию, лучшую из всех, когда-либо существовавших на земле. Звездная башня должна быть возведена в сжатые сроки, самое многое за два-три года. С ее помощью он надеется провести полный тридцатилетний цикл наблюдений за светилами и планетами, включая период обращения Сатурна. Это позволит составить наиболее надежный и “долговечный” зидж, какого еще не было в истории науки, считая от времен Гиппарха и Птолемея.

Мирза попросил собравшихся мудрецов высказать свои соображения на этот счет и предложить новые идеи, основанные на прежнем опыте.

Один за другим выступали ученые мужи, архитекторы, мастера.

По всему чувствовалось, что разрозненное научное сообщество восхищено дерзкими планами молодого, но просвещенного правителя.

Пожалуй, одним из самых внимательных слушателей был пятнадцатилетний Али Кушчи, юный сокольничий мирзы.

Так же, как и мирза, он схватывал знания на лету.

Тридцатилетний цикл, думал между тем Улугбек…

Сейчас ему двадцать три.

Наблюдения они смогут начать года через два.

Значит, ему будет двадцать пять.

Получается, что полный цикл по Сатурну он завершит в 55-летнем возрасте.

В сущности, это не так много.

Останется еще вдоволь времени, чтобы спокойно подвести итоги.

Еще ему подумалось о том, что если бы не рассказ его учителя о Марагинской обсерватории Туси, выслушанный в детстве, то, возможно, он, Улугбек, не загорелся бы мечтой о постройке звездной башни.

Как все-таки здорово, что почтенный Туси догадался когда-то спустить со скалы медный таз!

Наблюдения за звездами начались осенью 1419 года и продолжались регулярно и планомерно, без существенных сбоев, до конца марта 1447 года.

До завершения намеченной программы оставалось, что называется, рукой подать.

Но 22 марта, тоже в походе, только в Западном Иране, умер Шахрух.

В государстве, формально сохранявшем еще свое единство, снова началась борьба за престол.

Улугбек, являвшийся к тому времени старшим из тимуридов и имевший все легитимные права на верховную власть, не мог оставаться в стороне от этой борьбы.

Поначалу удача сопутствовала ему, но в конечном счете он был разбит собственным старшим сыном и заключен под стражу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.