Безумный художник
Софья Кайс

© Софья Кайс, 2025

ISBN 978-5-0062-5755-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Очередной портрет

Виктор смотрел на нее. Ее прекрасные черты лица грели душу, овладевали мозгом и брали под свой контроль сердце, как бы он ни хотел, не мог противиться влиянию любви. Вот ее нос, такой очаровательным под падающим на лицо светом: столь изящная королевская горбинка, которая ничуть не портила все остальное, а наоборот, украшала, придавала облику особый вид, отнюдь, не кажущийся простым. Глаза карие, но их цвет вселял восхищение и глубокую задумчивость. Ровные брови, идеально симметричные, они были бы такими и без макияжа. А губы, ах, Господи, губы! Нежно розовые, не сильно тонкие, но и не сильно пухлые. Волосы заплетены в строгий низкий хвост, который невероятно шел ей, соответствовал овальной форме лица. Словом, она была красива, с правильными чертами лица и нежной кожей. Во всем ее облике чувствовалась утонченность. На ней была одета облегающая тело черная кофта, а снизу пижамные штаны.

Но какая разница, какой низ? Ведь Виктор писал ее портрет. От начала головы и до груди. Он любил эту молодую девушку, относился к ней не как обычно относятся мужчины к женам, толком не проявляя любви, совсем нет. Он заботился о ней, любил так, как не любил никого и никогда. Уже как пятый год, Софья являлась его супругой. И он должен сказать, имя это ей подходило как нельзя лучше! Описывало ее добрый, но несколько неприкосновенный характер. Софья была странна по своему обыкновению, но заметно выделялась среди других девушек. Виктору трудно было сказать чем. Нравилась она ему по-настоящему, любил он ее всем своим сердцем. Приятно было смотреть, как она улыбалась. Глаза ее в этот момент прищуривались, и Софья делалась в разы красивей. Она была высокой и стройной девушкой, ростом практически с Виктора, несмотря на то, что была немного моложе его. Худоба ее тела никак его не смущала, скорее наоборот, притягивала и привлекала. Усладой для глаз было смотреть на нее. Он восхищался ее божественной красотой. Не считал это признаком любви, ведь она была красива и в тот роковой день, когда он увидел ее в первый раз.

Более притягивало Виктора творчество. Он писал портреты своей жены и не только, на том и зарабатывал. Как бы это ни было странно, ни пейзажи, ни портреты на заказ так сильно не продавались, как его Софья. Его любимая Софья. Оттого он и писал ее чаще, чем все остальное. В который раз она позировала ему? Должно быть, сорок пятый. Она не работала на официальной работе с зарплатой. Все ее существо заключалось в том, чтобы позировать Виктору. Порой это длилось несколько часов, без перерыва. Софья была его душой, его внутренним миром, поднимала настроение и заставляла отпустить все беды и несчастья. И сейчас она сидит на стуле, в нескольких метрах от него. Голова повернута в сторону, но взгляд направлен точно на Виктора. Левая половина лица была ярко освещена, а правая находилась в тени. Идеальное освещение, наиболее точно передающие детали – самое важное, в рисовании с натуры.

Виктор стоял над огромным, в его понимании, холстом. Он был длиной в метр, шириной чуть меньше. Еле помещался на мольберте. Редко, он на таких работал, для пейзажей они были слишком большими, а вот для портретов – в самый раз. Работал он маслом, старался делать хорошую детализацию, тщательно прорабатывать каждую деталь, чтобы портрет был реалистичнее фотографии, таким, будто тот, кто изображен на холсте, действительно находится рядом с тобой, может дышать и видеть. В какой бы угол комнаты ты ни встал, глаза все равно будут устремлены точно на тебя, и уже от художника зависит, с любовью, с ненавистью или радостью. Уверенная рука Виктора умело водила кистью по полотну, постепенно завершая тон и переходя к отдельным чертам. Для кожи он выбрал смесь бежевого и розового, в теневых местах примешал к ней еще коричневый. Словами не передать, насколько ему нравилось писать! Во время этого действия он не думал, мозг уходил далеко, в несуществующий мир, в то время как тело оставалось на земле. Разными материалами работал он, но лишь масло вселяло внутрь особое блаженство. В свои произведения он вкладывал душу. Работал умело и быстро. Результат всегда восхищал как Софью, так и простых наблюдателей.

Виктор не повторял уже имевшиеся стили таких художников. Как Гюстав Курбе или Ван Гог, умелая рука выработала свои движения, свою цветовую палитру и особое нанесение краски. Он прописывал ее мазок за мазком, не оставляя четких следов, применяя особую технику, что помогли ему постичь годы практики. Он придавался работе с особым увлечением, изредка отводя глаза от холста, чтобы свериться: все ли идет хорошо, похоже, или что-то добавить? Живопись представляла верх совершенства. Намного изящнее и зрелищнее простого карандаша, или, скажем, угля. Углем нельзя передать девственную красоту пейзажа или прелести молодости. Черно-белые портреты мертвы, в отличие от цветных, не в их силах передать то очарование, ту жизнь и божество, что несет в себе женское лицо. Поскольку все очарование картины и заключалось в том, дабы передать истинные чувства и эмоции, будь то природа, натюрморт или определенный сюжет. Такие картины в какой-то степени заставляют смотрителя ужаснуться, смутиться и наконец, открыть рот от восхищения.

Ничего на свете не было чудесней, как радоваться завершенной картине и с преисполненной эйфорией приниматься за новою. За все разы, что он писал ее, каждый раз он подмечал в ее лице новую деталь, которую по удивлению судьбы не замечал раньше. Например, сегодня примечательным показались ее серебряные серьги. Почему он не обращал на них внимания прежде? По форме они были вытянуты, что образу Софьи подходит лучше всего. Для их написания он выбрал смесь белого и серого, цвет чистого серебра, оно без преувеличений таковым и являлось. Виктор работал с жаром, какой может быть только у человека, уверенного в своем успехе. За картины с Софьей он просил приличную сумму денег, да и она высоко ценила часы, проведенные в одной позе. Люди же готовы были отдавать столько, сколько потребуется. Денег, заработанных с одной картины, им хватало на то, чтобы ни в чем себе не отказывая жить неделю. Далее он писал еще и еще. Таким образом, жили они не бедно.

Виктор оторвался от полотна и перевел взгляд на нее. Заметил, что изображение на холсте отличается от позы, в которой находится она. Труда не составило понять, что она ненароком опустила голову ниже, чем надлежало. Из его рта донесся прерывистый свист, затем он произнес:

– Подними голову выше, пожалуйста. Нет, еще немного. Отлично, так и держи, осталось немного, – в голосе сквозило беспредельное уважение и любовь, но в нотах также легко заметить и властность. Оно и понятно, в конце концов, на нем держатся их финансы.

Софья вызывала у него уважение тем, что редко напрашивалась на такие замечания, не жаловалась, спокойно позволяла писать себя. Виктор поражался ее выдержкой. Был уверен, сам бы так никогда не смог. Уже после пяти минут ему бы надоело. Причем она просто сидела. Не смотрела телевизор, не читала книгу, не разговаривала (знала, что посторонние шумы мешают мужу работать). За это Виктор не уставал показывать ей, как сильна его любовь. Считал, что деньги, заработанные с картин с ее участием, были общими. Его жена, по сути, делала всю работу. Не смог бы он написать ее так, по памяти. Ему нужно было смотреть, приблизительно измерять пропорции карандашом, сопоставлять их с холстом, чтобы портрет был совершенен. Он дарил ей подарки, про которые она усердно намекала перед предстоящим праздником. Бывали случаи, когда Софья его расстраивала, а порой и злила необдуманными фразами, но он всегда мягко уходил от ссор и никогда не отвечал ей грубо. В такие минуты Виктор на какое-то время проникал в свой выдуманный мир, принимался делать карандашные наброски на страницах блокнота, до тех пор, пока лед, сковавший сердце, не оттает. В остальном же они были дружны. Разумеется, были мысли о том, чтобы завести ребенка. Если бы не ее болезнь, при родах она бы попросту не выжила. Виктора неприятно тяготила эта мысль, но в прошествии времени он смирился. Он привык к тому миру, в котором жил сейчас. Был бы рад хорошим изменениям, но пока его устраивала эта жизнь.

Такие мысли совсем не мешали работать. Скорее наоборот, руки делали, в то время как мозг не замечал, как быстро пролетает время. Вот и сейчас, возвратившись в реальность, он обнаружил, что ему осталось добавить лишь некоторые детали и портрет будет полностью завершен. Не торопясь, он замешивал краски, тонкой кистью поочередно добавлял цвет там, где считал нужным. Несколькими уверенными движениями укрепил блик на зрачках, усилил рефлекс от волос на шее, подчеркнул волоски бровей. Затем, зажав кисть между пальцев и прищурив глаза, отошел на несколько метров назад. Оценивал результат, параллельно сравнивая его с живой натурой. Да, теперь все было завершено. Его светлая, любимая Софья, проработанная от и до, на темном абстрактном фоне стены.

– Прекрасно! – с жаром воскликнул Виктор. Кисть выпала из его руки и покатилась по деревянному полу комнаты. – Я закончил.

Глаза Софьи прояснились при этих словах. Она вздохнула, словно тяжелый камень свалился с ее плеч, с ее души, и, улыбнувшись, встала со стола. В спине ее при этом что-то хрустнуло, но она, казалось, этого и не заметила. Софья вытянула руки вверх и прогнулась как кошка, разминая затекшие от долгого обездвиживания мышцы. Закончив, Виктор принес ей облегчение и спокойствие на несколько дней вперед. Пока эта картина станет ждать своего покупателя, он, вероятнее всего, будет писать на заказ. Быть может, на улице легкие зарисовки за не сильно большую плату.

– Покажи же скорей, как получилось, – сказала она своим мелодичным голосом. С таким бы голосом песни петь на большой сцене вместо того, чтобы распевать в душе все, что придет на ум.

Софья подошла к мольберту, и слегка оттолкнув Виктора, взглянула на себя. Нравилось ему наблюдать за первой реакцией. Да, много раз писал он ее, но наклон головы, взгляд, поза и одежда никогда не повторялись. Даже прическу она меняла. Сегодня низкий хвост, потом высокий конский хвост, потом распущенные заделанные за уши, затем она заплетет себе косы. Будет смотреться как маленькая девочка, тем не менее, не утратит свою привлекательность. Например, сейчас она от удивления раскрыла глаза. Даже рот ее чуть приоткрылся, не скрывая восторга и удивления. Над бровями выступили морщины.

– Так хорошо получилось. Намного лучше, чем в прошлые разы. Мне нравится! Теперь действительно кажется, будто это и не рисунок, а настоящая я! – она с улыбкой посмотрела на него. – Ах, может не стоит продавать картину? Я на ней красивая, наверное, красивее, чем в реальности.

– Совсем нет. Я никогда ничего не преувеличивал и не преуменьшал. Спасибо тебе, – искренне поблагодарил он ее. Как ему было приятно слушать ее комплименты, восторг и наивный трепет преисполняли его. Ныне хорошее настроение не сумеет испортить ничто, даже самая большая жизненная неудача. Он будет по-глупому улыбаться за ужином, во сне губы его продолжат находиться в причудливой форме.

Виктор взял холст и переставил его на пол, возле окна. Там, в левом углу хранились картины на заказ, или которые он планировал продать. В правом стояли те, которые он ни за что, никому не отдаст. Как его любимые, так и неудачные. Слова жены он воспринял как похвалу, оттого и не задумываясь, поставил портрет в левый угол.

– Все-таки решил продать? – грустно сказала она. – Зачем же? Я не против позировать еще, ты только эту оставь.

– Что ж, – медленно протянул он, – я и сам не прочь.

Переставив картину, он подошел к Софье. Приобнял ее за талию и заглянул в глаза. До того красивые глаза, до того живые и полные надежды. На секунду перед мысленным взором мелькнуло ее голое тело, еще более прекрасное, чем все вышесказанное. Затем его, словно молнией, пронзила мысль. Гениальная мысль! Ох, Боже, почему ему не пришло это на ум раньше? Во всяком случае, лучше поздно, чем никогда. Если картины с ее лицом так хорошо продаются, то, как же станут они продаваться с ее телом? Был уверен, что напиши он такую, она бы принесла ему огромное состояние, ведь меньше, чем несколько десятков тысяч рублем не стал бы за нее просить. Но даже так покупатель обязательно найдется. Вероятно, какой-нибудь старый мужчина, которому мало ласок жены и фотографий обнаженных женщин в интернете или эротических журналов. Гораздо интереснее лицезреть все самому, держа в руках полотно в величину человеческого роста. Действительно, мало кто пишет такие картины в нынешнее время, – подтвердил свои мысли Виктор. – Раньше, безусловно. Взять того же Эдварда Мунка из зарубежных художников. Как давно это было? А сейчас? Много кто рисует портреты, пейзажи, натюрморты, людей в полный рост и тому подобное. Трудно назвать художника обнаженных натур. По большей части это считается неприличным, но вопреки тому, спрос будет и будет огромен. Настроение Виктора подскочило. Оно и без того было хорошим, а из-за данной мысли его внутренние «я» преисполнилось. Он смотрел на Софью и улыбался детской, наивной и в какой-то степени глупой улыбкой. При этом во взгляде читалась безумное обожание.

– Много времени прошло, – развеяла она тишину. – Что ты хочешь на ужин?

– Знаешь, я буду из того, что есть.

– Да брось ты! За такой прекрасный рисунок, – у Виктора кровь стыла в жилах, когда она называла его картины рисунками, и она знала это. Все же по неосторожности, или когда была слишком радостна (он уже заметил), произносила это слово, – мне не сложно пожарить тебе картошку. Ты же так ее любишь!

Глава 2

Ночные мысли

Той ночью Виктору не спалось. На ужине он сильно переел, поэтому живот неприятно напоминал о себе даже ночью. Он не урчал, но был таким тяжелым, словно Виктор проглотил камень. Но истинной причиной являлось его желание в рисовании. И не что-то обычное, а его вчерашнюю задумку. Необходимо было рисовать именно с натуры, отнюдь не в озабоченности дело, а в том, что не умеет он писать серьезные произведения из головы. Либо фотография, либо живая натура. Он ворочался с боку на бок, силясь принять удобную позу и избавить голову от мыслей. Софья мирно лежала рядом, буквально в нескольких сантиметрах. Спала она на спине, аккуратно сложил руки на животе и тихо посапывала. Сон ее был крепок, разбудить ее мог только будильник или очень громкий шум. На шорох постели, во время его бесчисленных переворотов она не обращала внимание. Грудь ее как продолжала медленно вздыматься, так и вздымалась всю оставшуюся ночь.

Подняло его с постели сладостное желание рисовать. Рисовать то, благодаря чему и зародилась бессонница. Никогда такого не было, но Виктор был польщен Богу за то, что тот подал ему столь отличную идею. Она проста, отчего думаешь, почему он не сделал этого раньше? Несколько десятков портретов в одежде, все это ничто по сравнению с новым! Так страстно хотел он приступить к работе как можно скорее, и для себя он решил, что обязательно скажет ей о своем намерении за завтраком. Думал, надеялся, что она не откажет. И сейчас, заходя в свою мастерскую, он размышлял, что станет делать в случае ее отказа. Штор здесь не было, потому из окна он мог видеть ночной город. В домах напротив ни в одном окне не горел свет. Луна, одиноко возвышающаяся посреди бескрайнего неба, била в окно приятным сиянием. Оттого и не было нужды включать свет. Глаза привыкли к темноте, а луна тому способствовала.

Виктор с вожделением уставился на ту картину, что написал вчера. Единственный портрет его жены, который он, по всей вероятности, оставит у себя. Суждено ему любоваться Софьей, застывшей в отблеске зрачков, приятно ласкающей сердце. Представил, как незримая рука нежно коснулась его шеи. Четко он ощутил это прикосновение, точно она и не спала в смежной комнате, а была здесь, невидимая и любимая. Извечно холодные, практически ледяные пальцы пробежали ниже, прошли сквозь ночную рубашку, охлаждая грудь. Затем рука оказалась ниже, и Виктору стало так приятно, о, так приятно, как не было никогда. Наслаждение, однако, прошло также быстро, как и началось. Софья пропала из его головы, оставив после себя ушедшие прелести. Прелести бывшего присутствия и воспоминания, что не забудет он никогда.

Он слышал равномерный стук сердца, лишь набирающий темп после ее прикосновения. Это был тихий, глухой и медленный стук, доносящийся изнутри тела, как часы, завернутые в вату. Ему ли не знать этого стука, ему, которому доводилась слышать стук после каждого занятия любовью с ней. Но вскоре биение сердца возвратилось в норму. Более слышал он только сопение Софьи, настоящей и живой, из другой комнаты, да свое тяжелое дыхание.

Виктор смотрел на свое творение три минуты, не в силах отвести взгляд. Затем уже собирался уходить, подошел к двери, но тут же вновь развернулся. Портрет ведь был еще не закончен. Дабы краска не облупилась по истечению времени, следовало покрыть ее лаком. Он будет заниматься этим сегодня ввиду того, что время перевалило за полночь. Перед глазами пронеслась его дальнейшая жизнь, в которой скучным портретам нет места. Как, с такими мыслями, он продолжит спокойно жить? Жизнь превратится в бытие и жалкое существование. Как, думая об этом, он сможет спокойно смотреть в глаза Софье? Смотреть в глаза, но видеть перед собой обнаженную натуру. Он не проклинал себя за то, что его голову занимают чересчур откровенные мысли, мало кому чуждые, наоборот, боготворил: скоро их маленькая, но любящая семья преисполнится деньгами. Да разве в деньгах было счастье? Нет, совсем нет, деньги – небольшой предлог, по сравнению с трепетом при покраске ее сосков, а заодно и того, что чуть ниже. Скупость причиной не была, лишь его талант. Пока он горел этой идеей, работы обещали получиться прекрасными. В ближайшее время, иначе потом будет поздно. У него, как у творческой натуры, зачастую менялось настроение. Сегодня он думал написать натюрморт, уже купил цветы и расположил на свету, как передумал. Я напишу ее. Лучшего и пожелать нельзя!

Но тут перед глазами возникла весьма плачевная картина: он аккуратно задает ей вопрос, и она, вместо ожидаемого ответа, отказывает ему. Что тогда делать… Этот ответ так прост, но так плачевен.

Виктор вернулся в спальню. Софья продолжала лежать на спине, в той же позе. Складки на одеяле остались прежними. Он встал у кровати, но не спешил ложиться. Ему нравилось наблюдать за ней, таким образом, он чувствовал, что в его сердце что-то было. И это, с каждым портретом, с каждым днем становилось все ощутимее. Как же чудесно было радоваться ей, надеяться и тосковать. Раз в месяц смотреть с ней фильм по телевизору, и иногда подпевать ей в душе. Наконец он лег и сон, к счастью, настиг его. Прекрасный сон был, до того прекрасный, что он не видывал его всю свою жизнь и вряд ли увидит еще. Настолько природа была живописной, насыщенной яркими красками, и там, среди деревьев, танцевала его жена в чем мать родила.

Глава 3

Воплощение идеи в жизнь

Несмотря на половину ночи, проведенную в реальности, Виктор чувствовал себя на удивление бодро, словно событие, которое он в полудреме провел у картины жены, было той самой быстрой фазой сна, при которой все кажется настоящим. Во сне не чувствуешь боли, однако, в быстрой фазе, из-за ее реализма работает самовнушение, отчего начинаешь чувствовать прикосновения, боль и, в его случае, физическое удовлетворение.

У него, впервые за долгое время проснулся аппетит. Возможно, причиной тому стало восторженное волнение, как у детей в канун Дня рождения или Нового года, только у него перед начинаем новой картины. Это совсем другое, и только художник или писатель может понять его самочувствие. Только у писателей подобное чувство возникает перед новой книгой, на придумывание сюжета которой ушло много времени. Вот, кто воистину понял бы его, остальные бы лишь кивнули. Разумеется, лицо жены, в сорок пятый раз прилично надоело Виктору. Ему хотелось нового, того, к чему Софья подпускала его крайне редко, не говоря уже о том, чтобы запечатлеть интимные места навеки на холсте. Виктор не без грусти это понимал, но все же, может у него получится?

На завтрак была овсяная каша. Не похвастался бы своей любовью к ней, но в этот раз постарался съесть хотя бы половину, правда, это отняло у него приличных полчаса. Все потому, что он как мог, оттягивал момент разговора. Не то, чтобы он боялся жену, или ее отказа, дело как раз-таки в другом. Его любви не было предела, стойкое питал к ней уважение и не простил бы себя за излишнюю грубость ей. Не поэтому ли ссоры в их семье большая редкость? И не припомнил, когда они последний раз злились друг на друга. Если такое и было, наверняка, ничего особенного – легкое недопонимание. Не найдется семейной пары, у которых не случалось маленького конфликта. В конце концов, – решил Виктор, — она знает, что у меня от нее нет никаких секретов. Коль возможно знать человека полностью, выведать секреты и тайны, она и есть олицетворение этой мысли. Она любит меня не меньше, чем я ее. А я, в свою очередь, о ней знаю все. – Он улыбнулся, вспомнив о ее пении в душе. Она думает, что ее никто не слышит, но Виктор слышит и тихо подпевает под нос. Это из раза в раз вызывало у него смех.

– Послушай, – начал он. – У меня к тебе предложение, поистине гениальное.

Глаза ее наполнились любопытством, нежная улыбка сошла с лица. С детским трепетом она ожидала продолжения этой фразы. Даже есть прекратила, как ей хотелось услышать предложение: вдруг оно того стоит?

– Мне наскучило писать портреты, – он специально не добавил слово «твои», потому что с ним фраза выглядела бы оскорбительной, а меньшее, что ему хотелось – это отпугнуть ее, еще не сказав идею. – Я подумал, что раз изображения твоего лица так хорошо продаются, то сколько же мы сможем заработать на твоем теле? Я напишу тебя обнаженной. Позволишь? Хотя бы раз.

Мало сказать, что Софья смутилась. Хорошо проглядывалось недовольство и в какой-то мере стыд. Действительно, кто бы отреагировал по-другому? Его идея как раз и являлась неприличной, услышав которую, других эмоций и не испытаешь. Разве что гнев, но он его жене не присущ. В Викторе тогда заиграл дар предчувствия. До того, как она, оправившись от потрясения, раскрыла рот, он, к своему огромному удивлению, прибег ко лжи.

– Софья, – мягко назвал он ее имя, используя старый добрый психологический трюк. «Собственное имя – услада для ушей», – я не смогу больше писать портреты. Они стали скучны и однообразны, боюсь, если я еще раз возьму в руки кисть, она падет вместе с красотой живописи. Все остальное же плохо продается. Твое прекрасное тело же, я не писал никогда. За одну такую картину я буду просить не менее нескольких десятков тысяч, и будь уверена, покупатель найдется. Я не смогу больше писать портреты. Мало в них особенностей. Так что скажешь? – Виктор облокотился назад, на спинку стула, но при этом не сводил с нее глаз, ожидая ответа. Господи, только согласись!

Она долго молчала. Виктору показалось, что прошла целая вечность. Не то, что его жизнь пролетела, а вся эра человечества. Он успел пережить новый юрский период и то, как вселенная вновь сжалась в одну точку, и произошел взрыв. Содрогание небес, и он опять сидит на кухне – ждет.

– Может быть… – неуверенно произнесла она, – смотря какая поза. – Сейчас он, признаться, еле понимал ее. – Без лица. Только тело, и только прикрывшись. Хотя бы платком, груди хотя бы руками. Большее и не проси, ты и сам понимаешь, как звучит твоя просьба. Знаешь, другой бы подумал, что ты сумасшедший, или, по меньшей мере, озабоченный. Не обижайся на меня, но это так.

Виктор не обижался. Лучше, чтобы она, его жена, высказала ему свои мысли в лицо, чем потом на улице его закидали помидорами за непристойные, вызывающие картины. Она разрешила, и ему стало спокойнее. С лихвой хватит того, на что Софья пошла ради него. В конце концов, каждый человек испытывает стыд, оказавшись голым. Пусть он будет с человеком, который знает его с младенчества и перед которым раньше не раз представал без одежды. Все равно. Это не назовешь психическим расстройством, но некоторые люди стыдятся смотреться в зеркало во время уединения в ванной комнате. Вот и Софье было стыдно. Она легко может отказать. Однако согласилась. Ради меня. Так ему хотелось выразить ей свою благодарность и радость. Как не радоваться, если она готова позировать?

Виктор даже встал из-за стола и шагнул к ней. Потому что почувствовал, что должен что-то сделать. Самое меньшее – это положить свою крупную пылающую жаром руку, на ее, худенькую и холодную. И все же, как бы это ни вписывалось в рамки приличия, он возжелал ее. Вот Софья, порой упрямая и неприступная, порой нежная и улыбчивая, в пижамном комплекте: синяя кофта со звездами и такие же штаны, навевающая экзотические мысли из далекого стихотворения, две строчки которого, быть может, были такими: «Я вас отпускаю, но знаете – все еще любви питаю».

Она усмехнулась. И от ее усмешки по телу пробежали мурашки. Огонь в его глазах резко вспыхнул, и так же быстро погас. Он вынужден был отступить и вновь вернуться на место.

На первом месте его новая задумка. К ней все было готово. Более того, Виктор заранее прикупил крупный по формату холст! Намного больше ранних. И в предвкушении работы, в мозгу его бушевала страсть и вожделение. Он аккуратно разложил кисти на табуретке рядом с собой. На грязной табуретке, потрепанной жизнью и пережившей разлившиеся по его неосторожности краски. Она была невысокая, но до того грязная, что сидеть на ней категорически не следовало. Сам же он работал стоя. Первоначальным действием, конечно же, шел набросок. Карандаши также были приготовлены, ждали своего часа. Уши его уловили звук ее шагов по коридору, затем он увидел и ее. Увы, голой она не была. Софья оделась в нижнее белье, красивое, черное, с кружевами на лифе. Она подошла к месту, где обычно позировала и спросила:

– Ну что, как мне лучше встать?

– Так?! По-моему, мы договаривались не об этом, – Виктор едва удержался от того, чтобы посмотреть на жену с нескрываемой негодованием. Такие перепады эмоций случались с ним редко, но имели место быть. Дабы избежать негативных последствий, он научился их сдерживать.

Софья ничуть не смутилась, скорее разозлилась.

– Я не могу. Тем более я не сказала, что буду полностью голой. Нарисуй вначале так. Если картину купят – то я, может, сниму верх. Рисуй, – приказала она.

В словах ее была логика. Виктору было обидно, что его вкусы не учлись, но с ней был в некоторой степени согласен. Скрипя зубами, он взял в руки карандаш. Вспомнилась старая поговорка: «великие дела начинаются с малого». Больно было признавать его согласия с ней. Такой уж он был человек. Необходимо было получить все и сразу. Его расстраивали неудачи, но при этом победы готов был праздновать с салютом.

Он вытянул вперед правую руку, измеряя примерные пропорции жены и соотнося их с холстом.

– Лицо будет видно?

– Ни в коем случае.

Жаль. Лицо бы люди оценили, – подумал он, но вслух ничего не сказал. Она сидела перед ним прямо, сложив руки на коленях, словно фотографировалась на паспорт. Ужас, да и только! В работе должна быть подвижность, динамика. Так зрителю будет интереснее разглядывать детали, и он не пройдет мимо, как зачастую происходит с музейными экспонатами. Ох, даже в портрете присутствует подвижность! Только там она выражается во взгляде и наклоне головы. Кому понравится смотреть скучное позирование?

Виктор сунул карандаш за ухо и подошел к ней. Взял ее правую руку в свою, и, отчего-то сравнивая себя с мальчиком, который лепит из пластилина, положил руку на талию. Точно также сделал и с другой. Затем приказал ей выпрямить спину. Она повиновалась ему без единого слова. Теперь было лучше, но все же недостаточно хорошо. Для себя он решил: писать будет по подбородок и полностью до пола. Как и подобает картине, вместе со стулом, с полом и фоном. Фоном не абстрактным, а именно таким, какой у них в квартире. Для большей эффектности он попросил, как приказал, раздвинуть ей ноги. Тут она помедлила, с сомнением глядя на него снизу вверх. Не для этого ли она надела белье? Чтобы одновременно откровенно сидеть, но при этом ничего не было видно. Подозревал, что именно для этого. Кому захочется покупать картину, на которой будет изображена не раскрепощенная, легкая, открытая и красивая девушка, а сжатая, застенчивая, сгорбившаяся и прикрывающая и без того закрытое тело. Какую картину с большей вероятностью купят? – ответ очевиден. К огромному счастью, она приняла ту желанную позу. Виктор поведал ей, как именно хочет сделать. Пообещал, что не будет сильно трепетать над схожестью, и самое главное, без лица. На этот счет Виктор свои планы чуть изменил.

– Я решил, что напишу тебя с лицом. Не переживай, я изменю его форму и прическу, черты же все сделаю размытыми. Ты не против?

Софья была не против. Только сейчас Виктор понял всю силу ее выдержки. Ведь ей придется слепо довериться ему и сидеть в этой позе несколько дней, само собой, с перерывами. Он примерно оценил, сколько часов уйдет на эту картину, беря в расчёт, что писать он будет часа четыре за день. Как раз – дня три-четыре.

С чистым сердцем Виктор приступил к работе. Лучи солнца приятно били в окно и падали на холст. Они ничуть не мешали его работе. Легкими линиями твердого карандаша наметил он окончание ее головы и конец каждой ступни. Затем принялся едва заметно прорисовывать основные черты. Клячка всегда находилась у него под рукой, но она ему, за весь этап наброска, понадобилась один раз. Рука уверенно прорисовала голову, как и обещал, он изменил форму. В жизни ее лицо напоминало овал, он же сделал его более суженным к низу и расширяющимся к верху. Скулы точно также, провел на их месте жирную линию, чтобы в дальнейшем не забыть четко прорисовать их красками. Форму глаз и брови он решил сделать как у нее в реальности, но изменить их цвет. Так он делал только с лицом, телу же придал абсолютную схожесть с натурой. Долго ее рисовал, обращая внимание на каждую деталь, каждую выпирающую мышцу. Особенно они виднелись на икрах и бедрах с внутренней стороны. Примерно на середине карандаш его затупился. Не смел это терпеть, ведь от наброска зависит дальнейшая работа. Многие ошибочно полагают, что краской легко что-то исправить, но не для него. Он объявил Софье пятиминутный перерыв, а сам в это время стоял у мусорного ведра с карандашом в левой руке и перочинным ножом в правой. Он вернулся с совершенно отточенным карандашом. Софья, завидев его, приняла прежнюю позу.

Спустя тридцать минут набросок, со всеми его нюансами, был завершен. Работал он не быстро, но и не медленно. Наслаждался ее процессом и был уверен, что картина обещает получиться. Более того не просто получиться, а получиться хорошей. Конечно, у него, как у художника, были и неудачные картины. Другим они, надо предполагать, нравились, но не ему. На их продажу уходило чуть больше времени, но суть в том: ни одну плохую работу он не оставлял у себя. Его личная коллекция собственных картин насчитывала не более десяти серьезных, крупных произведений. И наверняка более тысячи изрисованных листов и блокнотов. Вчерашний портрет стал одним из немногих. Что говорить, но и ему самому он очень нравился. В какой-то степени Виктор был благодарен жене, что она не позволила ему его продать. Иначе душа его наполнилась бы тяжестью. Портреты – один на миллион. Каждый раз один и тот же человек получаются по-разному. А если художник работает красками! Они непредсказуемы: задумался, и черная капля потекла вниз, по лицу к одежде. Поэтому Виктор и не позволял себе целиком уйти в мысли. Зато, какой результат… о, результат!

Виктор начал покрывать холст маслом с левого верхнего угла. Там, где шла деревянная стена и начиналась черная ткань. Специальная ткань, с определенными складками, служившая отличным фоном практически для всего. Начинал с того угла для того, чтобы не марать тыльную сторону ладони. Тщательно прорисовал фон, не заходя на голову. Виктор работал как принтер, слева направо и сверху вниз. Сейчас он закончил левую часть верха, далее сконцентрирует внимание на части лица. Он шел от задачи к задаче и процесс при этом приносил ему удовольствие своей красотой. Хоть сейчас на продажу! Начал с уха. Не боялся, что он по своему контрасту мог не вписываться в суть картины. Главным элементом, центром композиции была вся Софья целиком. Поэтому следовало уделять одинаковое время как лицу, так и телу в равной мере. Поза получилась совсем не расслабленной, скорее наоборот жесткой, вызывающей: «мол, смотрите, вот она я!» Виктор этого и добивался. Перейдя с лица на шею, он стал уставать. Рука дрожала, и это сказывалось на нанесении краски, конкретнее в ее неравномерности и даже пятнах. Да и Софья тоже не отличалась от него. Он заметил, что поза начала меняться. В один момент ноги чуть сомкнулись. Он закрыл на это глаза, поскольку пока они были неважны. Затем поменялся наклон головы и тогда Виктор сдался:

– Все. На сегодня хватит. Ты, наверное, устала.

Софья поднялась со стула и, прикрывая зад правой рукой, а грудь левой, она вышла с комнаты. Глаза его сами собой закатились, но не от раздражения, скорее от любви. Видимо, не понимала, что так и так видел ее всю. Но пусть, уязвленным себя не чувствовал. Сейчас она переоденется, – решил он, – и придет оценивать мое творение. Он взглянул на груды вещей, которые оставил подле себя. – Пока же следует навести здесь порядок. Первоначально он помыл кисти, полностью избавил их от масла. Сложил краски в отдельный чемоданчик в углу, табурет поставил там же. Мольберт с незаконченной работой придвинул к стене, и его рабочая комната преобразилась.

К тому моменту пришла жена. Теперь в мешковатой домашней футболке и пижамных штанах. Надо признать, что и в этом наряде она не утратила своей красоты. Она подошла к картине и минуту смотрела, ничего не говорила. От глаз Виктора не укрылось ее смущение. Прикинул, что взгляд ее упал на ноги, в то место, где должен быть пучок волос. Это пока она так смотрит, а вот потом, когда я уже сделаю все в цвете – ее реакция будет другой.

– Тебе нравится? Похоже? Может, что-то исправить? – поинтересовался он.

Поза, – Виктор точно прочитал ее мысли. Ей не нравилась поза. Слишком открытая, слишком вульгарная, совсем не похожая на манеру Софьи. Само собой, скромной она не была, любила открытую одежду, но все в меру. То, что выходило за рамки этих мер – вызывало ее недовольство. Картина стала тем самым. Он понимал, она не сможет долго смотреть на «такую» себя. На портреты – пожалуйста! Хоть над кроватью повесить последний, и каждое утро созерцать его красоту и перед сном восхищаться им. Но этот для восхищения не подойдет, скорее для глубокого рассмотрения. Немудрено, что у некоторых это вызовет отвращение, что захочется зажмурить глаза, отвернуться и больше никогда не видеть ничего подобного. Тем не менее, у большинства нет. Даже тиражи эротических журналов вдвое превосходят тиражи детских журналов, тех же «непоседа» и девичьи «топ модель».

– Мне нравится. Рисуй дальше, хорошо получается, – только и сказала Софья.

Он ее послушал.

Глава 4

Шедевр

Как он и предполагал, рисование длилось не быстро. Около недели она ежедневно по три часа позировала ему. Виктор был уверен, что теперь она привыкла и ей не составляет труда принимать такое положение каждый раз. Стыд ушел, не о чем было и говорить. Когда он писал промежность, ему, понятное дело, необходимо было сравнивать картину с оригиналом, после каждого нанесения масла переводить взгляд, проверять, там ли он нарисовал тень, подходящий ли намешал цвет. И она видела, куда он смотрит. Зрачки направлены вниз – сразу понятно! Мазок за мазком он близился к завершению. Ему ничуть не надоело это однообразие, наоборот, изо дня в день он просыпался в приподнятом настроении. Уже начал подумывать, как они будут праздновать завершение картины. Много существовало вариантов, и Виктор не уставал думать об этом. Вероятно, празднование произойдет уже после продажи. Как премия на работе или новогодний праздник. Намеревался сделать Софье подарок за все пройденные мучения. Тот же ресторан, пусть банально, зато классика. Классика, как известно, не выйдет из моды никогда.

Последним этапом работы стала подпись в нижнем правом углу, подчеркивающая его авторство. Имя печатными буквами, а внизу завивающиеся линии, подчеркивающие буквы и чем-то напоминающие линии в росписи Елизаветы 1 Английской. Виктор мог с гордостью сказать, что самая большая работа за всю его жизнь была завершена. Она также в связи со своим объемом являлась и самой сложной. Виктор не был бы так радостно взволнован, если бы она ему не нравилась. На самом деле он видел в работе пределы Божества, настолько, что жаль было расставаться с ней. Ну почему она достанется какому-то далекому человеку, вместо того чтобы придавать Виктору сил и спокойствие ежедневно. Не мог он этого сделать. Рисовать только для себя, никому не отдавая свои произведения – означало утонуть в бедности и погрязнуть в одиночестве. Кому захочется писать только для себя? Каждому творческому человеку необходимы зрители. Виктор не был тем человеком, которого легко подкупить лестью, но все же чувствовал некую удовлетворенность, когда покупатели говорили ему комплименты. Без этого никак, в этом и заключалась приятность жизни. До конца этого дня картина простоит в мастерской, завтра он выставит ее на продажу. Преждевременно был уверен, что ее купят сразу. Как предчувствие, разве что оно таковым не являлось. Он знал, просто знал: так и произойдет. Чувство это нельзя было объяснить ничем, ведь оно не шло в предписание законов физики и всего людского существования.

– Вот она! – едва ли не крикнул Виктор и тут же осекся. – Моя любимая картина, что думаешь? Полагаю, она лучше предыдущей.

На этот раз Софья не стала переодеваться, подошла к нему, в чем была.

– Будешь вставлять ее в раму? Думаю, ей подойдет.

– Вряд ли продаются такого размера рамы. А если они и есть, то дорогие. Так оставлю.

Эта картина, по своему обыкновению, по своей задумке и тому, с чего вдруг Виктору пришла такая идея, перевернула их маленький семейный мир. Поменяла мировоззрение, в какой-то степени даже изменила характер Софьи. Помнится, еще в первый день – день наброска, сразу после слов: «на сегодня хватит», убежала переодеваться в другую комнату. Нынче же она не торопилась сменить одежду, вела себя более открыто, как бы кто ни понимал значения этих слов. Виктору пришлись по вкусу ее изменения, и он чувствовал, что его новая страсть несет в себе одни положительные моменты. Он и сам стал другим. Прежде рисовал каждый день, но сегодня и в ближайшие дни был не намерен приниматься за работу. Он устал, рука едва ли не висела без движения вдоль тела. Давала о себе знать и спина, потому что ему приходилось много раз менять положение. То наклоняться к самому низу, то запрокидывать голову вверх, то сутулиться, прописывая мелкие элементы. Необходим был отпуск, за время которого он наберется сил и подумает над следующими работами. Как писатели тратят время на придумывание сюжета, также и ему с картинами.

Софья еще немного постояла над работой, как бы созерцая ее. Нетрудно было догадаться, на какую именно часть тела она смотрит. Конечно, ибо смысл картины в этом и заключался. Она не из тех людей, которым нравится такое. Виктор ее не понимал, но вкусам не препятствовал. Его же счастье, что она имела терпение находиться в извращенной позе несколько дней.

Вечер этого же дня они проверили в своей компании. Не в ресторане, как думал Виктор. У него и в мыслях не было, что случится именно то, что случилось. Ничего за гранью здравого смысла и того, что обычно не обсуждают в школе. Софья пила вино, проглатывала бокалы один за другим. Виктор поклясться мог – не знал, что на нее нашло. Она не пела после второго бокала, как многие женщины. На нее нашло другое, присущее лишь отдельным личностям. Что-то вроде депрессии, ностальгии по былым временам. Виктор смотрел на нее, как смотрел обычно, но в душе радовался, что все быстро закончилось. Они улеглись в постель на час раньше. Не было интимной близости, они оба уснули сразу. Даже Виктору не пришлось мучиться, считая вымышленные звезды или представляя прыгающих через забор баранов. Он был измучен не меньше, чем Софья. Завтра, да и послезавтра тоже, предстоял трудный день.

Глава 5

Гости

Прогнозы его сбылись. Просто не могли не сбыться. Только позавтракав, он принялся заниматься делом, которое ненавидел больше всего – выставлять картину на продажу. Это всегда отнимало кучу времени и сил. Необходимо было подобрать нужный ракурс, чтобы тени не падали на холст, ничего не отсвечивало, и сделать минимум пять снимков. Затем среди них выбрать лучший, если такого не имеется, начать все заново. Имеется, считай, повезло. Виктору повезло. Теперь его любимая картина висела на доске объявлений в интернете. Из своего предыдущего опыта был готов к предложениям о покупке уже через несколько часов.

Кроме этого, имелись и другие дела. И это были не домашние заботы, по типу того, чтобы прибраться в квартире или помыть посуду. С этим у них никогда не было проблем, ведь оба привыкли поддерживать чистоту всегда. К ним в гости на обед нагрянули старые друзья. Они не виделись месяц, а по ощущениям всю жизнь. Это ж надо! Погода была прекрасная. Солнце высоко стояло в небе, предвещая яркий переливающийся всеми оттенками закат. Виктор ловил на себе дневной луч солнца, сидя за столом кухни, в то время как напротив расположился Александр со своей супругой Марией. Что может быть лучше, чем дружить семейными парами. Софья удобно облокотилась о спинку стула, слушая звон посуды и смех гостей. У гостей, в отличие от них, были двое славных деток. Девочка уже подросла и готовилась к поступлению в первый класс. И мальчик, только недавно пошедший в детский сад. Как бы Виктору ни было от этого тошно, зависть иногда давала о себе знать. Ему доводилось видеть их, когда наставала его и Софьи очередь идти в гости к ним. Не без угрызений коварных чувств он понимал, насколько прекрасные у них дети, не стыдящиеся поцеловать родителей на прощание. Виктор всегда был рад провести с ними время.

– Как продвигается твой творческий бизнес? – дружелюбно спросила Мария, отпивая чай из кружки.

– Хорошо, – сказал он, а сам вспомнил ту картину. Софья, перед прибытием друзей попросила ее убрать куда-нибудь подальше, или хотя бы перевернуть, чтобы не видеть, что на ней нарисовано. Незнакомый бы человек и не подумал бы, что на нем изображена Софья, а вот они догадаются, если увидят. Виктор послушался ее. Конечно, не убрал, считал, что некуда было убрать, поэтому – второй вариант. Тем не менее, они легко могли увидеть эту картину в интернете. И все же, Софья хотя бы избежит неловких вопросов по этому поводу.

– Какая была последняя работа? – Александр явно интересовался его творчеством, искренне питал страсть узнать об этом больше, ибо его самого с искусством мало что связывало. Был другой склад ума, и кроме как смотреть и восхищаться каждой работой, даже если она и нарисована неумелой рукой ребенка, он не мог.

– Портрет Софьи, – Виктор намеренно умолчал о последней работе. Незачем им знать о его теперешних планах. Он не стал украдкой поглядывать на Софью, это странно смотрелось бы в глазах друга, да и она ничем не выдала себя. Виктор чувствовал себя так, словно совершил ужасную глупость, точно от того, ложь он скажет или правду, зависит вердикт судьи. Не понимал, чем это обусловлено, но вскоре чувство пропало. Он забыл, что испытывал его уже через минуту. Так уж устроена человеческая память.

– Этот портрет стал моим любимым, – вдруг сказала Софья. – Мы решили оставить его у себя.

– Это правильно, – Мария протянула руку к середине стола и взяла оттуда шоколадную конфету. – Ни к чему все продавать, так у вас не останется своего. Не будет чем любоваться. – Она развернула конфету из фантика с ужасным хрустом, которой прошелся по всей кухне и неприятно отразился в ушах. Как некоторым было неприятно слушать звуки пенопласта о стекло, или как ногти скрежещут по чему-то металлическому, так и Виктор еле удержался от того, чтобы скривиться.

– Мне, – задумчиво произнес Александр, – было бы интересно посмотреть.

– Да, я бы тоже с удовольствием взглянула.

Виктор внутри себя преисполнился. Пока картину не купили, была отличная возможность полюбоваться ей. Поднявшись из-за стола, он кивнул гостям в сторону коридора. Улыбки не было на его лице, но глаза всем видом выдавали его хорошее настроение. Они чуть прищурились, образуя морщины по бокам и внизу. Это говорило о том, что в прошествии многих, очень многих лет он будет тем единственным веселым стариком, умеющим понять шутки молодого поколения и поддерживать с людьми добрые отношения без малейшей злобы.

Он провел гостей в свой кабинет, предварительно попросив не трогать картины руками, только смотреть. Софья в свою очередь осталась на кухне. Виктор провел рукой по воздуху, как бы указывая на картины. Среди всех особенно выделялся как раз-таки портрет. Само собой, он перекрывал собой часть других его картин, оттого и бросал на себя восторженные взгляды зрителей. Будто бы заставлял смотреть на себя, созерцать часами. Реакция его друзей была такой, какая бывает и у других людей, когда им действительно что-то нравится. После увиденного послышались удивленные вздохи и комплименты, которые Виктору приходилось слышать из раза в раз, но в измененной формулировке. И все же ему стало приятно, потому что иначе никак.

– Это прекрасно! – воскликнула наконец Мария. Мало прошло времени, с момента первого взгляда на портрет. Невозможно было до конца понять смысл, увидеть, даже не детали, а основные элементы. Можно было уловить лишь красоту образа, чего, конечно, было недостаточно для ценителя. Для любителя же, или случайного прохожего – в самый раз. Вот и им было в самый раз.

– Не передать словами, насколько хорошо и похоже. Я так в жизни не нарисую, да и кто-то другой тоже не нарисует так, как это умеешь делать ты, – сказал Александр, почесывая затылок.

– Спасибо, ты всегда меня поддерживал, – Виктор улыбнулся.

Мария подошла поближе, присела на корточки, силясь разглядеть каждый мазок, найти неровность и места, где дрогнула рука. Виктор опасался, как бы она не задела его жирными от еды руками. Что ж, не о чем ему было переживать. Мария не притронулась к нему, а спустя несколько секунд отошла на пару шагов подальше. И оказалась права. Картины следует смотреть издалека, особенно сильно детализированные и особенно портреты.

– А это что за холст? Тот большой. Еще одна картина?

Александр, сам о том не догадываясь, указал на картину обнаженной Софьи. Самого изображения не видел, только обратную сторону. Этого было достаточно, чтобы в полной мере вообразить размеры данного полотна.

– Пока нет. Только планируется.

– Не представляю, что можно нарисовать в таком масштабе! Талант ты Виктор.

– Вот уж о чем не стоит волноваться, это о моих идеях на будущие картины. У меня все продумано на несколько картин вперед.

Старый друг улыбнулся в ответ.

Они не стали надолго задерживаться в кабинете, оставляя Софью в обществе самой себя на кухне. Они больше ни о чем не говорили, Александр и Мария лишь быстро оглядели остальные его картины. Большинство они уже видели, единицы были новыми. Уже на кухне они расселись, как сидели до этого. Софья смотрела на них из-под бровей, но не злобно.

– Правда чудесный портрет? – спросила она и тут же сама ответила на свой вопрос. – Иначе и быть не может.

Дальнейшее время они разговаривали обо всем на свете, иногда прерывали разговоры смехом. Благодаря этому Александр подавился чаем и долго не мог откашляться. Битье по спине мало чем помогло. Ушли они в два часа дня, оставив после себя радостное настроение и положительный настрой на этот вечер. Потом их приезд забудется, и Виктор погрузиться в монотонность бытия, иногда прерываемую вспышками грусти, когда рисунок вышел неудачным, или вспышками внезапного оптимизма, когда получилось именно так, как он представлял в голове. Но за всем этим стояла и продажа картины полуобнаженной Софьи, а это наверняка гарантировало одновременно хорошее настроение и тоску, ведь больше ему никогда не удастся посмотреть на нее.

Глава 6

Бесконечные раздумья

Картину Софьи купили. И не просто человек, а мужчина. Софья, по всей вероятности, сама догадывалась, что так произойдет, но все же Виктор предпочел не говорить подробностей про покупателя. Он оказался из другого города и тем же вечером картина, без каких-либо излишеств была упакована и отправлена. Виктор не чувствовал себя богатым, несмотря на те большие деньги, которые он получил. Как он себе говорил ранее, настал долгожданный отдых. В это время он занимался тем, что когда-то любил, но не хватало времени. Он начал читать книги, а по вечерам гулять. Однако мысли его то и дело возвращались к одному.

Ему не давали покоя откровенные картины знаменитых художников. Чем неизвестней картина, тем она откровеннее. Некоторые – единицы, не найдешь в музеях. Разве что существовали бы в самом дальнем коридоре, отдельная комната с возрастной категорией. Скажем «брошенная кукла», кто о ней слышал? Но даже если слышали, раньше эталоном красоты считались полные женщины. Нынче это неприемлемо. Жена его подходила под все современные критерия внешности. Нет в ее теле изъяна. Его грубой фантазии и зоркому взгляду художника недостаточно было тела в нижнем белье. В нижнем белье была видна талия, бедра, мышцы на икрах, ключицы, тонкие кисти рук и длинные пальцы. В обнаженной женщине было главным не это. Грудь! Область паха! Промежность! Все это необходимо Виктору для удовлетворения духовных ценностей. Не из тех он людей, кто питается лишь физическим наслаждением, как самим с собой, так и с женщиной. Для счастья нужна была духовная пища – картины. Картины Софьи, ее тела без лица. От шеи и до бедер.

Именно поэтому в один день он в бессилии пробегался глазами по страницам, совершенно перестав понимать сути. Множество идей появилось в его голове. Только ее промежность, крупным планом, или только груди, или как она лежит на кровати, раскинув руки навзничь. Тоже получилось бы в его новой манере. Виктор бы не выдержал еще одного портрета. Зарыдал бы, упал на колени, стал бы молить Софью позволить ему большего. Он заслужил, так ведь? Рука медленно прошлась по периметру скучной серой обложки классики. Возможно, поэтому людям так не нравится классика и другие произведения, не сверкающие красками. Им нужна динамика и яркость. Грусть, слякоть улиц, дожди и пасмурность погоды мало кому симпатизировали. Он разбогатеет на ее теле, он будет счастлив. Не сказать, что до этого Виктор проводил дни в депрессии, но, тем не менее, было на что жаловаться. Когда он руками воплотит свою мечту, не останется поводов для грусти. Его активный мозг решил, что одну картину он оставит себе – на память. Все остальные продаст. Если на портретах жены их семья преобразовалась с бедного класса, на средний, то на ее теле он сделается богачом. Вообразить несложно, какие изыски ждут их с Софьей. Прежде они летали отдыхать только раз в год, теперь это будет происходить чаще. Например, летом и в новый год. Переедут в новую квартиру с высокими потолками и сотнями квадратных метров. Виктор не будет знать горя, проводя линию краски по нарисованному соску.

А Софья? Она встала перед мысленным взором, смеряя недовольным взглядом. Явно не одобрит его идею. Нижнее белье в ее понимании – максимум. Виктор любил Софью и не хотел того, чтобы делать что-то против ее воли. По крайней мере, ему так казалось. Стоило попытать удачу. По-другому он не мог, похотливое желание приобретало над ним силу и небывалую мощь, которой сил не нашлось противиться. Виктор полностью отдал себя под влияние сердца и эмоций. Отдых после предыдущей работы ему, в самом деле, был не нужен. Если она согласится, коль она разденется догола и примет ту позу на кровати, которую скажет он, вдохновению не будет предела. Он станет поглощать образ ее тела в себя, в свой мозг и постепенно вносить изображение на холст. Плохо, заставь он ее делать это. В какой-то степени насилие, но моральное. Не потерпит ее сжатого, напряженного тела. И хоть лицо он писать не станет, неприятным окажется ее недовольное выражение на протяжении всех этапов написания. Гораздо приятнее, когда Софья улыбается ему, после двух часов работы встает, неслышно ступая босыми ногами по деревянному полу, подходит к мольберту и лицо озаряется еще больше. Ей нравится, как получается, и она, с присущей не всем женской грацией и красотой идет обратно – позировать. Именно этого он и добивался. Хотел добиться.

Нет, – Виктор отложил книгу, на этот раз окончательно. Не мог он больше читать. Буквы были просто буквами, напечатанными на дешевых газетных листах, и совсем не сюжетом. Очень жаль, поскольку его Софья ушла. Ненадолго, конечно, но все же Виктор был какое-то время предоставлен самому себе. В первую минуту, сидя на кровати и облокотившись назад, на темную спинку он подумал, почему бы не сходить в свой кабинет и не полюбоваться недавней работой полуобнаженной жены. Только затем с грустью осознал, что сам же отправил его заказчику, чудилось – в другой мир, из которого ему и пришла злополучная идея, завладевшая им целиком и полностью о новых картинах, прежде не писанных.

Он ждал прибытия Софьи с небывалым волнением, несвойственным для него. Сидел в молчании, без телевизора. Так как окно комнаты было открыто, он слышал шум играющих детей снаружи и иногда пение птиц. Он думал обо всем. В полной мере о Софье, будто бы надеясь призвать ее домой своими мыслями. Словно уловив незримый сигнал, который он посылал ей, она придет. Но гуляла она не одна, а с другими девушками, такими же, как сама. Виктор покорно ожидал ее прибытия, одним уходом находясь в мыслях, другим слушая скорый стук в дверь. Софья не была нужна ему для чего-то конкретного, хотя бы пока, он не планировал рассказать ей о своих намерениях. Обыкновенное беспокойство, если это чувство можно назвать таковым. Он не человек, если любит только ее тело. Эта мысль билась в его мозгу, как запертая к клетке птица. Чувство вины не от чего было испытывать, ведь любовь относилась именно ко всей Софье, как к человеку со свойственными ему эмоциями. Не ощущал себя ребенком, беспокоившимся о матери, ему просто было приятно ее присутствие рядом с собой. Хотел провести с ней время. Время с живым человеком, с живой Софьей намного лучше, чем беседа с бездушной картиной.

Жена вернулась не так рано, как он ожидал. Впрочем, Софья была уставшая, но настроение говорило о том, что она хорошо провела время и все, что ей сейчас остается, это с радостью сердца рассказать о приключениях, произошедших во время прогулки. Виктор заварил чай, ее любимый, с двумя ложками сахара. Себе он лишь налил воду. Расселись они на привычные места.

– Как погуляли? – спросил он, всеми силами не выдавая свою задумчивость. Спросил не из интереса, а из приличия, дабы завязать разговор и весь последующий час слушать ее мелодичный голос.

– Знаешь, прекрасно. Я так устала, что сейчас ни о чем думать не могу как об отдыхе с горячим чаем.

Виктор бросил взгляд на часы. Действительно поздно вернулась Софья, конечно, не ночью, но все же был поздний вечер. То время, когда зимой улицы поглощает тьма, а летом еще вовсю светло.

– А ты что делал?

– Вообще ничего. Умирал от скуки, читая неинтересную книгу. Ты лучше расскажи, куда ходили и чем занимались.

И она принялась рассказывать. Виктор потерял смысл ее слов на фразе: «а потом мы пошли…» Она говорила что-то о ресторане, что-то о шутке одной подруги, над которой они не могли перестать смеяться больше двадцати минут и сильном ветре, норовившем поднять подол ее легкого платья, обнажив то, что под ним скрывалось. В другое время ему было бы интересно, но сейчас его мысли возвращались к краскам, пылящимся на полке. Они как будто ждут, какую прелесть он собирается ими написать, всплывают у Виктора в голове и говорят: чего же ты ждешь? Скажи ей о своих планах и начни творить. Ей понравится. Всем девушкам такое нравится. Результат произведет на нее неизгладимое впечатление. Тут Виктор сомневался в правоте красок. Впечатление то картина произведет, да только хорошее или плохое? Он был склонен думать, что все-таки второе. Ощущал запах собственного пота. Он волновался, когда думал о таком и надеялся, что Софья не заметит капли, медленно стекающие с его рук. К несчастью, в тот момент на нем были одеты одни единственные шорты.

– …идея у нее. Но получилось очень даже весело, – губы Софьи не улыбались, однако складки под глазами говорили о ее хорошем настроении.

Виктор утвердительно кивнул, изображая интерес. Кончики губ дрогнули. Ему на самом деле было интересно, но его интерес заключался в том, чтобы голос Софьи звучал на фоне мыслей. Иногда он бы возвращался к нему, вслушивался, и, улавливая малейшую суть, вновь уходил бы в мысли. Он, как понял из практики, был отличным актером. Не сказать, что ему суждено играть на сцене, вместо рисования, но все же было чем похвастаться. Каждому человеку есть о чем вспомнить, есть, что обсудить с собственным мозгом, вот и ему было что. Он не тревожился, что Софья заметит его отстраненность, ведь это было невозможно. Глаза ничем не выдавали задумчивость, он сидел в такой позе, всем видом демонстрирующей его удовольствие, мол – продолжай, рассказывай, я тебя слушаю! Она замолчала, и Виктор понял, что ее рассказу пришел конец.

– Тебе там явно понравилось, я даже жалею, что с вами не пошел, – вторую часть предложения он произнес с иронией.

Они посидели на кухне еще какое-то время. Должно быть, несколько минут никто из них не проронил ни слова, и Виктор, было, начал беспокоиться на ее счет. На беспокойство было тысячи причин, несмотря на его непризнанное актерское мастерство, он имел обыкновение сомневаться в своих действиях. Он, казалось, так хорошо ее знал и теперь, когда мысли прошли, искреннее желал того, чтобы она что-то сказала. Хоть что-то, хотя бы одно слово или звук. На сегодняшний день думать о своей тайной страсти он не хотел. Сейчас, за кухонным столом – была последняя откровенная мысль за этот день. К чему бесконечные раздумья? Они все равно не смогли бы разрешить его проблемы.

– Что ты хочешь, чтобы я приготовила? – спросила Софья, тем самым спустив тяжелые камни с его плеч.

– Суп. Хочу куриный суп, мой любимый.

Потом, пока она стояла у плиты, он мыл посуду в метре левее. Не нравилось ему это дело, но так он чувствовал себя менее виноватым перед тем, какие муки позирования Софье придётся пережить. А кому понравится, когда вовнутрь тебя с усердием смотрит человек на протяжении нескольких часов? Художникам это необходимо, увидеть каждую неровность, каждый изгибающийся волосок и малейший прыщик. На том он и закончил. Пусть день и подходил к концу, Виктор контролировал свой вездесущий мозг от подобных представлений. Даже в одиннадцать вечера, когда она принимала душ, а он стоял рядом и чистил зубы, не позволял себе лишнего. Софью от него отгораживала штора, так что видел он только очертания ее фигуры.

И, увы, в то время как рука сама собой шла взад вперед по периметру дальних зубов, глаза следили за движениями жены. Он заметил, как она наклонилась. Вероятно, выдавливая на руки жидкое мыло. Затем провела руками по предплечьям и дотронулась шеи. Динамика ее тела была до того знакомой, до того желанной. Нет, это было не мыло. Он чувствовал запах ее геля для душа, отдаленно напоминающий бриз моря; слышал звуки убегающей из крана воды – все это запечатлелось в сознании как что-то нереальное и невообразимое, которое он в будущем будет вспоминать еще не раз. Это было достаточно плохо само по себе. Виктор возвращался к похоти этого вечера, но раз так – уже ничего не поделаешь. Оттого продолжал вкушать ее мутные, расплывчатые очертания. Прекрасным было просто смотреть, в его понимании во много раз лучше ощутимых действий в уединенном от людских глаз месте. Он смотрел молча, изучая всякое поднятие ее руки или нежные медленные касания тела. Виктор чистил зубы, но при этом потерял ход времени, его ощущение собственной личности кануло в небытие. Стал простым наблюдателем, в какой-то степени ангелом, которому надлежало оберегать Софью: находиться с ней все время дня и ночи. Она видит его, но вряд ли обращает внимание. Там, за шторой, она предоставлена самой себе. Но, возможно, он ошибался. Вот Софья прошлась по талии, обильно смазав ее гелем, чтобы через несколько секунд смыть. Крутилась под струями воды точно в танце, отчего Виктор опасался, как бы она не поскользнулась. Вновь наклонилась, чтобы намылить ноги. Худые очертания ног, такие же, какие были в прежние времена. Она не менялась, не старела, в то время как Виктор замечал на себе все признаки старения, в том числе и умственные. Софья, был уверен, в его глазах останется молодой даже спустя много лет. И совсем скоро он напишет ее всю обнаженную, ее части тела по отдельности, и в интересных позах.

Живое кино Виктора прервала резкая тишина: она выключила воду и готовилась выходить. Он повернул к раковине лицо и сплюнул зубную пасту. Прополоскав рот, мало удивился белоснежности своих зубов. Столько времени было потрачено на чистку!

– Ты все еще чистишь зубы? – поинтересовалась Софья, и от неожиданности Виктор вздрогнул. Упрека в голосе не было. – Ты хочешь превратить их в пыль? Заканчивай, мне нужно переодеться.

Виктор покорно вышел из ванной комнаты, и только закрыв дверь, услышал, как она отдергивает штору. Воображение само собой представило, как мокрые ноги, со стекающими вниз ручьями воды делают ковер уже не таким сухим и чистым. Как она тянется за полотенцем, висящим на батарее. Он не стал оборачиваться лишний раз, прошел в спальню и лег, укрывшись одеялом. Предварительно выключил свет и вся квартира, кроме ванной, погрузилась во мрак. Казалось, где-то далеко его ждут масляные краски и новая работа, нарисованная пока только в мыслях. Много чего у него было в мыслях, но не было в реальности. Например, во снах он бродил по картинной галерее, в которой красовались только его картины. Причем все, полностью все, за всё время его существования. Наконец, ноги доводят его до будущей работы голой девушки Софьи. Ах, нет, это не работа! Глаза Виктора открылись, мозг ушел из фантазий, и перед ним предстала Софья. Она не теряла своей красоты никогда. Даже без макияжа, даже без красивой дневной одежды, она была любимой. Без единого слова она на ощупь подошла к кровати и легла рядом с ним, слегка соприкоснувшись с Виктором локтями. Кожа ее была теплая, настолько, что Виктору захотелось придвинуться поближе и обнять ее, точно беспомощный младенец. Вместо этого он повернул голову в ее сторону, а она, в свою очередь, повернулась к нему. Взгляды встретились, и они засмеялись. Единственная секунда, когда Виктор отвлекся от своих беспощадных желаний, и бытие стало для него благом.

Глава 7

Софья

Виктор проснулся в таком состоянии, в котором находился вечером. Нечто среднее между подавленностью и слабостью. Он, вроде как, спал, даже сны снились, только вот на организме сон никак не сказался. Красные круги под глазами были не лучшим напоминанием о невозможном. Десять минут провел, наклонившись над раковиной, умываясь ледяной водой, стирая с лица остатки ночи. Умывание заметно помогло, и на кухне, на глазах жены он показался в более-менее опрятном виде. В прошлый раз он предложил жене написать ее тело также за завтраком, также сидя за этим столом, вот и подумал: почему бы сейчас не сделать также? Глядишь, стол «переговоров» принесет ему удачу, и она вновь согласится. Только на этот раз, – твердо решил он, отпивая чай, – без нижнего белья. Софья смиренно сидела рядом, словно бы ждала того, что он намеревался ей сказать, вот уже много дней.

– Пора писать новую картину, – сказал Виктор и заметил, как она насторожилась. Ее сообразительность его никогда не смущала, он привык не понимать ее намеков, в то время как она понимала его с полуслова.

– Я не хочу…

– Пожалуйста, – прервал он ее. – Без лица. Я выберу для тебя такую позу, на которой не будет видно лица. Даже волос. Я их изменю.

Виктор ощущал себя огнем, или тем страшным человеком, который есть в каждом баре со злыми глазами, ищущими очередную жертву женского пола для личных взысканий, которые, очевидно, не захочется ни видеть, ни знать никому. Видно было, до чего данная тема разговора неприятна ей. Однако Виктор не считал себя виноватым. Не в чем было себя винить, пока он ограничивался только разговором. Тем более, он делал все для Софьи. Каждой девушке, без исключений, хочется дорого и красиво одеваться, правильно и вкусно питаться, заниматься спортом, – все это стоит денег.

– Тебе мало было того раза? – судя по голосу и выражению глаз, этот разговор злил ее все больше и больше. – Портреты и без того хорошо продаются, чем они тебе не угодили?

– Надоели. И да, теперь – они стали плохо продаваться, – тут Виктор соврал. Исключительно, чтобы добиться желаемого. – Последнюю картину купили в день выставления на продажу. Ты только подумай, сколько денег стоит одно такое полотно!

– А мое здоровье? Я тебя не интересую? Мне неприятно, когда меня голую увидит кто-то, кроме тебя, – Софья сдерживалась от того, чтобы потерять контроль над чувствами и сказать, как накричать, ему несколько оскорбительных слов. Из-за этого у нее едва ли не дергался глаз. Но разве не этого ли ожидал Виктор?

– Я разрешаю. Думаешь, покупатели поймут, что написана именно ты? До этого они видели только твое лицо. Я уже сказал, что немного изменю пропорции, – Виктор намеревался всеми силами получить желаемое, чего бы ему это ни стоило. Если она согласилась в прошлый раз, то согласится и в этот.

– Может и не поймут, но мне от этого легче не станет. Извини, Виктор, не хочу и не могу. Давай обойдемся пока только портретами?

Он покачал головой. Несмотря на принципы, которых должен был придерживаться весь мужской пол, едва ли сдержал слезы отчаяния.

– В прошлый раз ты согласилась, так что тебя останавливает в этот? – Он любил ее, но при этом она его ужасно раздражала своей упрямостью.

– Все! Никогда не буду позировать голой. Ты сам знаешь, как называются такие женщины. Не стану я одной из них.

Виктор уронил голову на грудь: какой сильной была горечь поражения! Чай не лез в горло, а заставь он себя сделать хоть глоток, его бы вырвало. Если она не согласится, он уже придумал, как проведет оставшийся день. Для него это будет не сильно плохо, а вот она забьется в истерике и вине на себя за то, что сотворила. Никакого физического насилия, моральное – еще как!

– Тогда иди работать, – серьезно сказал он, глядя ей в глаза. Виктор вполне стал считать их разговор спором. Но не тем спором, когда две стороны повышают голос друг на друга, отчего дрожат стены и лопаются бокалы. Он слушал Софью, во всяком случае, делал вид. – Пока ты не на нормальной, – это слово он подчеркнул особой интонацией, – работе, не приносишь доход – позируй мне.

– Но…

– Сейчас, – перебил он ее, – твоя работа в том, чтобы позировать мне. В тех позах, в каких скажу я, и в том, в чем скажу я. Ты, помнится, сама выбрала себе такой путь, когда мой творческий бизнес стал развиваться.

– Существуют рамки приличия, за которые ты успешно заходишь. Я тебе в прошлый раз сказала, что не буду позировать голой, сколько бы это денег ни стоило.

– Даже в нижнем белье? – зубы скрепили от негодования. Нижнее белье – пустяк, который ему был не нужен. Она сама дала согласие позировать ему, так что в его праве приказывать ей и принимать меры, если она делала не так как ему нужно было.

Она задумалась, но, итак, было ясно, чем все обернется. Настроение было порядком испорчено, несмотря на столь прекрасный, теплый солнечный день. В голове он из раза в раз прокручивал ее ответ. Почти угадал, ошибся лишь в постановке слов.

– Смотря, какая поза, – прошло, наверное, минут пять тишины. Ответ ее был взвешенным до конца продуманным. Сама понимала, что их отношения в данное время держатся на нитке. Все-таки, любовь ограничивалась определенными стандартами. Они, увы, у всех были разными. Виктор же их не знал, зато прекрасно знал такой грех человечества, как похоть.

– Об этом не волнуйся. Я думал, ты будешь лежать на кровати, выгнув спину, как будто только что проснулась и потягиваешься. Голову запрокинешь назад, так, что видно лица не будет. Писать стану чуть сверху и сбоку, – Виктор едва не добавил: но ты должна быть без одежды.

Глаза ее опустились вниз, и на секунду Виктор испугался, что она плачет. Ему показалось, поскольку потом она сразу подняла злой раздраженный взгляд и произнесла:

– Подойдет, если я буду в нижнем белье? – и не пересчесть, сколько раз за утро она произнесла это ненавистное Виктору словосочетание. И он, скрепя зубами, сказал:

– Пока – да. Но потом нет.

Ах, господи, кому нужно твое нижнее белье? – подумал он. Плечи его, обычно прямые, теперь образовали собой ужасный горб и холку на конце шеи. Чай он все же отпил, надеясь, что сладкий вкус успокоит расшатанные нервы. И впервые, за все годы, прожитые с Софьей, он думал о ней в негативном ключе. Бранил ее в мыслях так, как не бранил никого и никогда. Он, к несчастью, понял, насколько тогда была сильна его ненависть. – Неужели так сложно сделать то, что я прошу? Я же не предложил ей раздвинуть ноги перед своим лицом, чтобы видеть ее розовую плоть и написать только ее! Я выбрал приличную позу! Именно таких картин в истории и миллион! Гнев его постепенно утихал и вскоре он чувствовал муки совести. Пусть он не сделал ей ничего, и все плохое осталось в мыслях, горький стыд жег его сердце. Смешанное постигло его чувство. Одновременно и стыд, но в то же время гнев на ее упрямство. Если бы она согласилась сама, до спора дело бы не дошло и все было бы хорошо. Они позавтракали в молчании. Виктор буквально заставил себя есть, но осилил только половину бутерброда. И ничего он поделать не мог с отсутствием аппетита. Быть может, вскоре он вернется.

Часов в одиннадцать утра он был готов рисовать Софью. В этот раз ему не нужно было рисовать в кабинете. Там не было кровати, как следовало его задумке. Мольберт был не таким тяжелым, но большим. По очереди он перенес в спальню сначала его, потом холст, а затем и табурет с красками. Конечно, в спальне рисовать будет не так удобно. Взять, хотя бы, освещение. Оно оставляло желать лучшего. Холст он предпочел чуть больше формата А3. Как свой привычный формат, удобный и любимый. Не такой большой, как предыдущий, что было как нельзя кстати. Он напишет эту картину намного быстрее той, возможно, за день или два. Все было готово, Софья, – не голая, как ему хотелось, – лежала на кровати. Но как она лежала?! Боже! Виктор подошел к ней и сказал перевернуться, чтобы на переднем плане картины красовались ее ноги, а не голова. Она повиновалась, ничего ему не сказав. Именно это ему и нравилось, когда она безропотно выполняла его приказы. А кому бы это не понравилось? Сейчас он прикажет ей снять то немногое, что она надела на себя и будет рисовать и рисовать, до тех пор, пока она не поймет, на что пошла и что делает. Пока не поймет, как именно он пишет ее.

– Раскинь руки, будто ты потягиваешься. Отлично. Если не хочешь, чтобы я рисовал твое лицо, поверни голову к стене, – Софья делала все в точности, как он говорил и представлял у себя в голове. Была лишь небольшая проблема. – Не двигайся, – Виктор взял в руки ее волосы, забившееся под тело и слегка небрежно сложил их на подушке. Тем являлась та грань небрежности, когда смотрится красиво и привлекательно. Само собой, волосы не будут главными в работе. В данном случае он решил сделать акцент на ногах. Подумав об этом, он стиснул зубы. Хорошо бы, будь она голой. Нижнее белье портило всю композицию. – Ты не передумала? – без особой надежды спросил он. – Не хочешь раздеться? Если хочешь, картина получится восхитительной, а стоить будет в разы дороже.

– Нет. Мне плевать на цену, это – последнее, что я согласна делать.

– Согни немного ноги, – эту фразу он произнес как можно безучастнее. Не надеялся, что она произведет на Софью отрицательное впечатление, просто так он скрывал свою злость. Сдерживался от того, чтобы ударить ее. Ударить по лицу, по правой щеке, чтобы поняла. Останавливала вера, что он не из тех, кто будет бить жену при первой ссоре. В конце концов, любовь его никуда не пропала. Правда, к ней теперь примешивалась и горечь.

Он взял ее согнутые ноги и расположил их чуть наклоненными в одну сторону. Притом колени не были соединены вместе, а расставлены друг от друга сантиметров на десять. Выглядело вполне элегантно, оставалась лишь маленькая деталь. Виктор поправил одеяло. Расположил его также небрежно, с кучей складок, так, что его угол слегка заходил на ступню жены.

– Да! Теперь не шевелись, – Виктор подумал, что если она пошевелится, то уже не сможет принять именно ту позу, в которой лежала до этого. Позирование для портрета было куда проще. Сейчас же он не сможет изобразить у одеяла ровно те складки, которые были. Это являлось существенной проблемой, поскольку Виктор сомневался, что успеет написать ее за один раз. Да и у самой Софьи вскоре затекут ноги или заболит опрокинутая назад шея. Ему и ей понадобится передохнуть. Ну что же теперь делать? Не хотел он ничего менять, изначальная задумка нравилась Виктору как никогда. Сюжет и набросок – главные предпосылки к тому, чтобы картина получилась прекрасной. Именно прекрасной, потому что просто «хорошие» картины, покупать никто не будет. Изучающе пробегутся глазами, подумают: «как красиво!» и забудут. В отличие от прекрасных картин, потому что на них можно смотреть вечно, находить что-то новое ежедневно, не утратив своего восхищения. Таких картин коллекция Виктора насчитывала мало. Самые лучшие картины уходили на продажу. Этот раз не был исключением.

Виктор немного передвинул мольберт, чтобы получить тот ракурс, с которого лучше всего писать. Теперь вид сверху, ровно в высоты его роста был идеальным. Масло было готово, мольберт стоял там, где надо. Все вокруг прямо говорило ему о том, что картина получится. Возможно, как компенсация за моральный ущерб в ходе спора. Но в любом случае, вечер он проведет вне дома.

Виктор не скрывал своей уверенности: картина сложная, однако он профессионал своего дела. Ошибался. Сложная поза, сложный ракурс, оттого и пропорции ее тела заметно искривлялись. Карандашный набросок занял у него вместо привычных тридцати минут целых полтора часа. Прежде, когда картина изначально вызывала у него затруднения или выходила не слишком красивой, он забрасывал ее. Холст перекрывал грунтом и начинал новую, которая в большинстве своем выходила что надо. Не без оснований боялся, что сейчас придется сделать также. Он не хотел этого, и всеми средствами старался не допустить плохого исхода. То и дело брал в руки клячку, стирал криво начерченную линию и рисовал ее заново. Измерял пропорции с натурой, делал так, чтобы соотношение получилось равным, все было в точности так, как в реальности. Сколько бы он ни исправлял, похоже все равно не получалось. Здесь он не пытался изменять ее, голова все равно была повернута к стене. Проблемы, к тому же, были исключительно с телом. Оно выходило кривым. И когда Виктор в очередной раз принялся стирать карандаш, Софья спросила:

– У тебя все хорошо? Помочь?

Ее слова подействовали на Виктора успокаивающие. Он отвел замученные глаза в сторону, ему хотелось слышать ее голос, но смотреть на эту несносную сложную позу – никогда.

– Пожалуй, не помешает. Я выбрал для тебя красивое, но такое ужасное, не поддающееся рисованию положение. Более того я даже не понимаю, что именно нужно исправить! Вижу, что набросок не похож на тебя, но не знаю, как сделать лучше.

Обычно Софья всегда узнавала, можно ли ей закончить позирование, но в этот раз без слов было понятно, что можно и нужно. Она подошла к нему и взглянула на обратную сторону мольберта. Снова это молчание, которое Виктор так ненавидел! Он ничего не сказал, позволил ей подумать, приглядеться. В душу закралась надежда, что Софья, даже если не поможет, морально успокоит. Он узнает, что на самом деле получается похоже и красиво, просто из-за непрерывного рисования в течение длительного времени глаза его затуманились, и ровная линия кажется ему кривой. Почему такое не может произойти? С замиранием сердца Виктор ждал ответа и вскоре получил его.

– Я поняла, – спокойно и с улыбкой произнесла Софья. – Ноги сделай длиннее, бедра и икры чуть шире. В остальном все хорошо. Исправь только это, дальше посмотрим.

Виктор смотрел на жену с нескрываемым изумлением. Софье ведь было не с чем сравнить изображение! Она говорила, как считала нужным. Он не мог понять правдивость ее слов, пока не сделает так, как сказала она. Пока не перерисует ноги.

– Спасибо, – и опять горький укол вины за произошедшее. Укол вошел в самое сердце, заставив Виктора, дабы удержать собственное достоинство в узде, подумать: она мстит ему. Мстит навязчивой добротой, заставляя чувствовать себя виноватым, в то время как зарождение проступка лежало на ней. Он всего лишь хотел нарисовать ее голой, не хотел делать ей ничего плохого, только нарисовать, а Софья превратила данное в нечто особой важности, едва ли не судебное деяние. Гнетущие мысли неприятным отпечатком отразились на лице, во взгляде и форме губ. И Софья, всегда замечавшая изменения в его настроении, заметила и в этот раз.

– Тебе нужно отдохнуть. Проветриться.

Несмотря на любовь к жене, ее подбадривающий тон, Виктор больше не настроен был что-либо делать. Спор утром оставил след, а неудачная картина добила то, что еще осталось. Он не знал, чего ему хотелось, но уж точно не продолжать рисование. Возможно завтра, но не сегодня. Если бы Софья была без одежды, – подумал он, – я выбрал бы для нее другую позу, с акцентом на грудь, более легкую. Все бы тогда получилось. Теперь перерисовывать не имеет смысла, иначе на холсте образуется дыра. Остается доделывать и надеяться, что получится, коль не прекрасно, то просто хорошо. Да, доделывать, но завтра.

То был один из немногих дней, когда Виктор пил спиртное. Не любил его, даже от малого количества его желудок выворачивало наизнанку. Отказывался думать о том, что сподвигло его на такое, он отдал себя во власть алкоголя. Не всего, все-таки, уже после нескольких глотков, выпитое исчезло из желудка. Ужасный выдался для него день. Крайне неудачный, до того неудачный, что спать он лег в девять вечера – детское время. Глаза у него были закрыты, но он не спал, просто лежал. Немного позже к нему присоединилась Софья. Он слышал ее равномерное дыхание и шорох, с которым она укрывала себя одеялом, пусть и старалась не шуметь. Виктор был рад ощущать рядом с собой ее присутствие. Захотелось придвинуться ближе, положить руку туда, куда не следует. Все беды обещали уйти, трудности сулили разрешиться сами собой. Их разрешит Бог, а Виктору остается жить в долгожданном спокойствии, без приключений. Об этом он всегда мечтал, и всегда стремился к размеренности дней.

– Спокойной ночи, – тихо сказал Софья. Она знала, что он не спит, знала и то, что ему необходимы подобные слова.

Виктор ухмыльнулся в темноте, ничего не мог с собой поделать. Он искренне пожелал ей того же и перевернулся на правый бок, лицом к стене. Рисование донимало его днем, и нечего было думать о нем ночью. Поэтому он думал о радостях загробного мира, что испытывают умершие люди, прыгают ли они по облакам, или перерождаются?

Глава 8

Непреодолимое желание

Мозг Виктора после сна приобрел ясность мыслей. Вчерашняя головная боль ушла, не оставив после себя и воспоминаний. Хотел забыть о том, что было, и забыл. Уже после завтрака, свежими глазами посмотрев на картину, понял, что в ней было не так. Во-первых, конечно же, ноги, про которые Софья вчера ему сказала. Во-вторых, голова, по сравнению с телом кажется слишком большой.

– Собирайся, – крикнул он из другой комнаты, – я готов рисовать тебя.

Как он предсказывал, с трудом Софья приняла именно ту позу, в которой лежала вчера. Каждый раз, что-нибудь было не так. Из раза в раз Виктор подходил к ней, поправлял деталь, просил поднять чуть выше локоть, затем смотрел на картину, сверялся: все так? И снова к ней, в этот раз поправить выскочившее одеяло. Наконец, он принялся рисовать. Старался не думать о том, какая неудача произошла вчера. На этот раз он знает, что ему нужно исправить, и был решителен в своих действиях. Низко было выбросить холст, даже не доделав. Только доделав, можно будет узнать, насколько хорошо получилось. Виктор погрузился в работу полностью, стал частью картины, и наблюдал за миром сквозь пелену холста. Уверенно работал, выводил линии, мешал масло, прорисовывал детали уже не он, а совершенно другой, незнакомый ему человек. Он видел его впервые, но поскольку тот сумел исправить набросок, превратить его из неподобающего и непропорционального в дельные предпосылки картины, то сможет справиться и со всем остальным. Рука была быстрой, водила кистью по поверхности легко. Виктор писал неземную красоту, видимую только его глазу. Любовь к Софье, надо полагать, придавала работе особую краску. Такую, какую не встретишь ни в одной работе. Мало художников, кто действительно, в полной мере души не чают в своих натурщиц. Кто-то нанимает их за деньги, и, само собой, ни о какой любви и речи быть не может. Картина – просто картина, да, красивая, но отсутствуют чувства, оттого скучно становится смотреть на нее дольше одной минуты. Сейчас же он испытывал ту животрепещущую любовь, которую большинство людей узнают лишь к двадцати годам. Именно этим он и завлекает зрителя, именно поэтому картины продаются за дорого. И, стоит верить, они того стоят.

Картина была готова за два дня, но во второй день Виктор, можно сказать, торопился. На изображении это никак не сказалось. На Софью, которая получилась очень реалистично, было приятно смотреть. Но если бы она была голой!!! Было бы лучше, если бы она была голой! Без одежды картина получилась бы идеальной, не было бы в ней изъяна. Была бы она голой, картина стоила бы дороже. Виктор представил себе вместо лифчика на ней, просто грудь. Выпирающая плоть сразу бы бросалась в глаза, отчего зритель, особенно мужского пола, волей-неволей протянет руку, чтобы прикоснуться к ним. Или еще лучше – промежность. Не стоит скрывать, что более шестидесяти процентам людей данная тема противна, и отнюдь не симпатизируют женские половые органы, но остальные люди будут в восторге, и ценность картины в их глазах возрастет в разы. Для них Виктор и хотел написать такое, однако, и для себя тоже. Он относился как раз-таки ко второй группе. Все бы отдал за такую картину. Любые деньги.

Да, эта работа тоже получилась достойной. Виктор осознал это в полной мере, сделав последний мазок. И Софья, несмотря на свою неприязнь к такому виду искусства, не могла не согласиться с Виктором. Он не расценивал это как то, что на следующий день она по доброй воле разденется перед мольбертом, но был бы рад такому раскладу событий. Он обнял ее, прижал к себе крепко-крепко. Ощущал неровности ее тела, и все сильнее утверждался, что ему необходимо передать это на холсте. То, что он так боготворит в жизни, без чего жизнь станет горем должно запечатлеться навеки. Если нашелся покупатель на прошлую картину, тем более найдется и на новые, которые пока имеются только в его мыслях. Пусть все сложится хорошо, и он воплотит идеи в жизнь.

Виктор сообщит ей о своем непреодолимом желании не сегодня, и даже не завтра. Ему требовалось время, чтобы рука отдохнула от предыдущей работы и мозг расслабился. Картину он выставил на продажу, но на нее вот уже второй день не находилось покупателя. Софья переживала по этому поводу намного сильнее Виктора, и теперь, когда она переживает стресс, состояние и настроение ее нестабильно, идеальным было бы надавить на больное, поставив ее перед фактом. Как бы начать давить на нее морально, дабы получить ее обнаженное тело. Виктор, несмотря на все несогласия и трудности, продолжает любить ее, поэтому ему не хочется заставлять ее делать то, что хочет он – силой. В его понимании физическое насилие ни к чему хорошему не приведет, да и к тому же карается законом. Рука не поднимется ударить его любимую Софью, которая столько лет доставляла ему радость одним своим присутствием, делала ветер теплым, а пасмурную погоду солнечной. Моральное насилие – совсем другое, оно не сравнится с физической болью. Считал, что является менее опасным, менее злым и причиняющим меньше вреда. В самом деле, разве не так? Животные специально выходят на дорогу, чтобы перестать испытывать физические страдания. Домашних животных усыпляют. Софья не перестанет его меньше любить, если потерпит моральное насилие ради нескольких картин. Более того Виктор и не считал это насилием. Лишь позирование, да, без одежды. А раньше было как? Точно также молодые девушки позировали художникам, они знали, на что идут, знали, что их потом увидят ценители или просто любители со всей планеты, увидят их сокровенные, тайные части тела, что в обычной жизни человек видит только в зеркале. Но кто увидит Софью? У Виктора были покупатели, но это не значит, что его можно было назвать известным. Картину купят, и кроме самого заказчика, и, быть может, нескольких его знакомых, ее не увидит никто. Отчего же Софье так переживать?!

«Раннее утро», как он назвал то произведение – купили. Радостно стало Виктору на душе, но счастье было недолгим. Все равно, что в холодильнике было много еды, все равно, что дома было чисто, грусть забралась в его душу.

– Знаешь, почему эта картина так долго продавалась? – как-то, в самый разгар дня спросил Виктор.

Она покачала головой.

– Да потому, что ты должна была быть голой. Никому сейчас не интересно нижнее белье! Его везде навалом, а вот обнаженных девушек, да еще и красивых нигде не найдешь. – Софья тогда казалась совсем маленькой, будто была на десять лет моложе.

– Я не хочу. Не хочу с тобой спорить, но и позировать без всего не стану.

– Хорошо. Я сам найду женщину, возможно, за деньги, которая согласится позировать мне так, как я хочу.

Софья побледнела при таких его словах. Он ударил по ее больному месту. Она любила себя больше, чем всех вместе взятых людей, и чувство собственного достоинства в разы превышало все остальные. Она уважала себя и не потерпела бы действий против своей воли. Поэтому эта фраза Виктора очень ее разозлила.

– Этому не бывать, Виктор, – ее глаза злобно сузились. Прежде у них не было затянувшихся разногласий, не говоря уже о полноценных неизгладимых конфликтах. Этот страшный взгляд видел он впервые, и, должен признаться, по спине пробежали мурашки. Но это были не те мурашки при испуге, а другие, от ненависти. То не было раздвоение личности, но одна половина Виктора изнемогала от похотливого желания и могла сделать ради его исполнения все, что угодно, другая же любила Софью в любом настроении и не позволила бы ей страдать. Виктор метался между двумя сторонами, и все же, представление в голове картины ее промежности не заставила его передумать. Он хотел заполучить ее в реальности. Все другие женщины, кроме Софьи, на самом деле не интересны ему. Его раздражает лишь ее упрямство, в остальном же радостный трепет при виде нее был и будет с ним всегда. Теперь он не был уверен, что у него получится ее переубедить, но не хотел так просто сдаваться. В конце концов, либо он отступит от своей идеи, либо Софья передумает. Если портреты или картины, где она полуголая, перестанут покупать, думал, сподвигнет ее на отступление от принципов.

– Одна такая картина не заставит долго ждать покупателя. Она – один на миллион. Ее цена будет больше средней зарплаты в месяц в нашей стране. Ты задумайся, сколько мы заработаем с пяти таких картин?! Я помню, ты говорила, что хочешь летом на какой-нибудь курорт. Вот я и пытаюсь осуществить это.

– Это лучше чем ничего, – закатив глаза, ответила Софья. – Мне все равно, что ты планируешь. Я не против позировать часами, но против, чтобы меня кто-то видел голой. Ты же раньше рисовал портреты, что сейчас случилось? Их покупали, они у тебя получались, так почему бы не продолжить?

Виктор понимал, в какую попал ситуацию. Пока он еще рассчитывал на ее поддержку и сочувствие, но вскоре вера в лучшее грозила его покинуть.

– Мне надоело. Столько портретов с твоим лицом я написал, что больше просто не выдержу.

– Пиши пейзажи. Пойми ты, такие картины противны. Мало людей имеют подобные тебе вкусы, – затем Софья сказала то, отчего у Виктора буквально отвисла челюсть. Она отплатила ему тем же, причинила душевную боль, о какой он прежде и думать не мог. – Прошлые две у тебя ведь один человек купил, не так ли?

Виктор рассчитывал ответить ей такой же интонацией, заставить почувствовать туже горечь, что и он, но в горле точно застыл ком. Он не обратил на это внимание раньше, но задумался после ее слов. Действительно, адрес то был один.

– Это еще ничего не значит, – попытался сказать он, но душа уже оледенела под натиском ее аргументов.

– Пиши пейзажи или натюрморты, если я тебе так наскучила. Поверь, даже они продавались бы у тебя куда лучше, пусть и не за большие деньги.

Он сделал вид, что серьезно обдумывает ее слова. Да, они негативно подействовали на Виктора, заставили на доли секунды усомниться в собственной правоте, но вскоре он вернул прежнюю точку зрения: картины с голой Софьей стоят дороже, продаются дольше, но прибыль за них существенная. Твердо решил, через какие бы споры ему не придется пройти – он нарисует ее так, как захочет. С чистым сердцем он верил, что правда на его стороне. Именно из-за его таланта в семью поступают деньги, и квартира тоже была его. Виктор не собирался идти на крайние меры, его лишь успокаивала мысль, что он может это сделать.

– Вот именно, не за большие деньги. Ты сама ответила на свой вопрос. Либо позируй так, как я скажу, либо ищи работу. Выбор за тобой, – Виктор говорил это с нарастающим холодом. Сердце неприятно сжималось при этом, но по-другому относиться к ней после всего – означало проиграть. Он любил ее, но одновременно ненавидел за упрямство.

На это Софья ничего не ответила. Виктор этого ожидал и улыбнулся. Вряд ли она согласится сейчас, но он будет выжидать момент, когда она станет наиболее уязвима и попробует вновь. Пока что ему ничего не остается, как довольствоваться тем, что есть. А имеет он мало – нижнее белье и ее обиду. Кроме того, не исключено, что после обиды он лишится даже нижнего белья. Успокаивала мысль: он может сделать с Софьей что заблагорассудится душе. Например, выгнать из его квартиры и подать на развод. Я такого не сделаю, – тут же подумал Виктор, – я люблю ее. Она мне не откажет, не посмеет.

Глава 9

Роковая ссора

Виктор губил ее самолюбие. Софье не нравилась эта тема для разговора. Споры в ее жизни присутствовали часто, и почти всегда они приносили в жизнь страдания. За годы, прожитые с Виктором, они жили хорошо. Не было перемен, не было и проблем. Он писал ее портреты. Да, сначала ей трудно было позировать, у нее затекало тело от нескольких часов неподвижного сиденья, но эти проблемы вскоре разрешились. С каждым разом позирование не вызывало у нее больших проблем. А портреты у Виктора получались замечательными! Софья не перестала удивляться тому, насколько же она красивая на холсте. Думала, что он чуть привирает, изменяет черты лица. Но потом, глядя на себя в зеркало и сравнивая с портретом, она не находила отличий. Иногда образы и позу для нее подбирал он, иногда она сама. То было лучшее время, белая полоса в жизни. Вероятно, Бог решил, что везенье их и мирная жизнь слишком затянулись. С чего вдруг ему пришла столь ужасная идея в голову? Софья противилась его желанию как могла, в любом случае, ради него она жертвовала своими принципами.

Первый раз, первая картина, где она, только из-за любви к нему, согласилась позировать в нижнем белье, пагубно отразился на ее чувствах. Неприятно ей было, когда кто-то заглядывал в самые сокровенные тайны. Она ужасно себя чувствовала тогда, сидя за стулом с раздвинутыми ногами, прекрасно зная, каким будет центр композиции. Для нее это было наравне с пыткой. В ее понимании и раньше, и сейчас – позу он выбрал ужасную. Софья никогда не интересовалась интимными картинами, те ей не симпатизировали, скорее, вызывали тошноту. Страшно подумать, какого взглянуть на голую себя, запечатленную навеки на холсте. И когда картина завершилась, она была не в восторге даже от измененных пропорций. Смотрела на нее и узнавала себя. У нее было не так много знакомых, но вполне возможно, что, увидев это, они без труда узнают ее. Единственное, тогда она наивно полагала: Виктор на этом успокоится. Не зря же она терпела? В какой-то степени она догадывалась о том, что произойдет потом, поэтому в глубине души хотела, чтобы картину не купили. Увы, ее купили и очень скоро. Виктор был этому не удивлен, в то время как настроение у нее испортилось и появилось стойкое предчувствие дурного. Ей не нравилось быть запечатленной и в нижнем белье, не говоря уже о чем-то другом. В голову не приходило, какая женщина может на это согласиться.

С замиранием сердца, после продажи картины она морально готовилась к худшему. Видела же, какими страшными безумными глазами он смотрит на нее. И там, в душе, через шторку, только по его силуэту знала, что смотрит он на нее. Не трудно было понять его мысли в тот момент. Делала вид, что не замечает его. Не верила, но надеялась, что Виктор не пойдет на поводу дурных мечтаний. Знает ведь, как ей это неприятно. Она лишится ночного покоя, если придется противостоять ему еще в одном споре. В какой-то степени жалела, что не отказала в тот раз. Теперь он думает, что, попросив еще раз, она опять согласится. Если повезет, согласится и голой. Он крупно ошибался, и Софье придется, коль не разбить его сердце, то охладить пыл.

Намного страшнее ей стало после его фразы: «либо позируй, либо ищи работу». Продажа картин приносила приличный доход, они не нуждались в дополнительном заработке. Оба прежде считали, что работа Софьи как раз и заключалась в позировании. С болью в сердце она признавала его правоту и чувствовала отвращение к себе за это. Виктор охладел к ней, это проглядывалось в каждом его действии. Взгляд его содержал лишь похоть, но ничуть не любовь. Основания у Софьи были приличные для того, чтобы сомневаться в его верности ей. Он не изменял ей, но это не отменят вопроса: а любит ли он ее? Любит также, как раньше? Разве если бы любил, заставлял бы делать что-то против ее воли? По ночам он перестал ее обнимать. Быть может это мелочь, да только говорящая о многом. Его прикосновения стали холодными, в них не было нежности и тепла, отчего по спине пробегали мурашки мерзости. Все меньше и меньше времени хотелось ей с ним проводить. После каждого разговора на эту тему она убеждалась: его не переубедить.

Виктор злил ее своим высокомерием и упорностью быка. Из-за этого вечерами стала выпивать. Она придерживалась принципу, пить не больше двух бокалов. Выдержка ее была что надо, но в один из таких дней, снова утром, произошел не просто спор, а скандал. До этого она не видела, чтобы Виктор рисовал. Максимум, наброски на газетных листках, но за новую картину он не брался. Подозревала, что у него на уме. Она не видела этих набросков, хотелось, конечно, но он все время держал эти листы при себе, не отходя от них даже на несколько шагов. После того раза он прекратил чистить зубы, пока она моется. Он прятал их. Приходила и видела, как он лежит на кровати, но не спит. Засыпал уже позже, позднее нее. Как же сильно боялась она будущего; раньше такого не было. Все вокруг предвещало беду, но Софья оказалась мало к этому готова.

Софья не привыкла верить интуиции, но, если бы поверила, что смогла бы сделать? Мнения своего она не изменит никогда и ни за что. В этом плане находила общее с Виктором. Не желала идти на компромисс. Не любила картины с ней обнаженной. Даже если лицо изменено, даже если рука прикрывает соски, а кончик одеяла промежность. Не будет от этого толку, ведь она так и остается голой. Заставлять ее делать это – несправедливо! Она не станет позировать голой, но не станет и работать. Такие картины нужны были только Виктору, оттого спор и начался с его слов.

– Я уже выбрал для тебя позу, – без предисловий начал он.

– Нет. Никогда. Пиши портреты, наслаждайся моим лицом, как раньше, прописывай бушующие волны моря. Это ты можешь делать всегда, – как же неприятно ей было ловить на себе его холодный взгляд! Ничего больше не могла поделать, кроме как ответить тем же. Да, говорила она без тени злости, но теперь и, скорее всего, навсегда, смотрела на него ненавидяще, исподлобья, так, как умеет лишь она. И все же Софья возрадовалась, когда увидела, что Виктору взгляд этот не по нраву. По меньшей мере, заставила его испугаться. Вряд ли это можно назвать победой, но внутри себя она ликовала.

– Как ты не понимаешь, дура?! – наверняка, сам не понял, как его, обычно спокойный тихий голос перешел в настоящий крик. Крик, который может оглушить и заставить ребенка плакать. Он сделал меня несчастной, – думала Софья. Хотелось верить, что это только в тот час спора, а в будущем все наладится. Разве жизнь настолько несправедлива? Не может все быть настолько плохо. Неспроста ведь на улице лето, неспроста ведь птицы поют утренние песни? Для людей, чтобы у них поднялось настроение, забылись проблемы бытия. На секунду-другую оставить все заботы, слушая чирикание воробьев.

– Нет.

– Ищи работу.

Софья с опаской посмотрела на него. Слова про работу были уловкой, чтобы заставить ее делать то, что хочет он. Она не намеревалась попадаться на нее. Но вдруг, если найду, он действительно отстанет от меня? Нет, он не отстанет. Он разозлится еще сильнее.

– Да что с тобой такое?! Что тебе мешает просто полежать на кровати без одежды!? Не понимаешь, сколько такая картина будет стоить. Я тебе объясню, с удовольствием объясню. Может так до твоего мозга, наконец, дойдет.

Софья поначалу терпела, силой сохраняла здравый рассудок и не поддавалась гневу, у нее получалось, но недолгое время. Виктор же давно потерял контроль над чувствами. Вероятно, около месяца назад, когда ему взбрела в голову эта абсурдная идея. Крик, казалось, сотрясал стены. Как бы соседи не подумали лишнего? Но что тут можно подумать, что тут можно сказать? И без того ясно, что происходящее несет в себе отвратительные последствия, такие, о которых Софья предпочитала не думать. А вот Виктор, похоже, продумал все до мелочей.

– Ну, разумеется! – он развел в стороны руки. – Таковы в большинстве своем женщины. Их дурости и упрямства нет предела. Поэтому я так долго тянул с женитьбой. Зря я сделал тебе предложение. Что от тебя толку? – из Виктора словно вышел демон. Впервые видела его таким. Он не похож на себя прежнего, он другой. Точно и не ее муж, а злой безумный человек, непонятно откуда взявшийся. И ведь даже не пытался пойти на уступки! Он просто хотел. Это не любовь, когда ему плевать на ее чувства. А ему плевать, Софья это знала как нельзя лучше. Теперь бесполезно было предпринимать какие-либо попытки, чтобы наладить их отношения. Еще вчера – возможно, но не сегодня. Кому понравится разговаривать с человеком, у которого похоть затмила собой разум?

– Прекрати! Я дала тебе все, что ты хотел! Разрешила рисовать себя в нижнем белье! Чем оно тебе не угодило?! Как ты не поймешь: такие картины никому не нужны! Людям не нравится это! – Софья смотрела на него с ненавистью и одновременно с тревогой. Она отравляла и его душу и свою такими словами, да разве ж она в этом виновата? Это была не выдуманная вера в глубине мозга, а обоснованное фактами знание. Если он все же добьется своего, то Бог выроет ему в аду глубокую яму. Маловероятно, что скажи она данное вслух, исход событий был бы другой и Виктор переосмыслил свое видение мира и картин. Скорее всего, разозлился бы еще больше. По правде говоря, сейчас им обоим не мешало бы принять успокоительное.

Виктор ударил ее. Они находились друг от друга не на столь хорошем расстоянии, чтобы руки не смогли задеть лицо. Виктор хотел причинить ей боль и причинил. Было бы не так опасно, ударь он в тело, хотя бы в плечо. Нет, болью взорвалась именно щека. Слава Богу, крови не было, но на несколько секунд Софье показалось, что он выбил ей зуб. Как минимум один – верхний, наверняка, откололся. Она закричала, тонко и пронзительно. Шок и неожиданность прикрыли боль, однако, во время крика челюсть неприятно свело. Тогда она прекратила кричать. Застыла, как оглушенная, а потом ее охватила дикая ярость.

– Ты совсем с ума сошел!? Идиот! – мало соображала, что делает, слезы неожиданности уже выступили из глаз. Схватив лежащее рядом кухонное полотенце, изо всех сил кинула его в Виктора. Впоследствии плакала бы куда сильнее, если бы промахнулась. К счастью, она попала в лицо. Вопреки напряженной вокруг обстановке, благодаря которой кухня наполнилась багряным светом злости, она улыбнулась. Затем поспешила покинуть комнату.

Теперь, находясь в ванной, она выплакала из себя всю воду. Лишила себя слез, как видно, на несколько лет вперед. Сначала, на месте удара кожа была красной, но уже через пятнадцать минут на этом месте вырос синяк. Огромный, яркий. Его и тональным кремом трудно скрыть. Думала, что с неделю ей будет больно жевать пищу, зевать она не сможет до тех пор, пока он не заживет. Трудно было мириться с этим. Благо, Софья отделалась только синяком, щека не опухла. Поражалась себе, как может радоваться в таком ужасном положении, но умывшись холодной водой и приведя себя в норму, она успокоилась. Макияж немного спасал ситуацию, не стыдно было показаться на людях, не собрав все взгляды прохожих. До тех пор, пока Виктор не извинится, а лучше и изменит свое мнение, она перестанет с ним разговаривать, перестанет готовить еду и на него тоже. Не исключено, что сделает ему чай, предварительно плюнув в кружку. Небольшая месть, но, впрочем, имеет место быть. Сегодня уж точно забудет про его существование. Уйдет гулять часов в одиннадцать и до вечера, возьмет с собой деньги и пообедает в каком-нибудь ресторане. Сомневалась, что пригласит на прогулку подруг, вряд ли поделится последними событиями с кем-нибудь. Они несут в себе личный характер, особенно о причине конфликта не надо знать ее знакомым.

Глава 10

Сложный план

Вот он! Первый порыв эмоций, не поддающихся контролю мозга! Виктор любил Софью, искренне и всем сердцем. Он говорил это ей раньше и не кривил душой. Его мечта о картине построила между ними невидимую преграду. С каждым днем эта преграда становилась все ощутимее и ощутимее. Как ни странно, ударив ее, он не почувствовал мук совести и горечи раскаяния. Скорее наоборот, мысленно хвалил себя за содеянное. Спор зашел слишком далеко, а руки его покрывались сыпью от непреодолимого желания взять, наконец, кисть и провести те самые, заветные линии – очертания груди и розовой плоти. Сколько дней он словами пытался вразумить Софью? Заставить понять, насколько ему необходимы эти картины! Да и не только ему, а всему человечеству. Нынче журналы мало кого могут удовлетворить. Они ненастоящие, неживые и однообразные. А нарисовав десяток таких произведений, они переедут из маленькой квартирки в настоящий дом! Софья либо не понимала этого, либо отказывалась понимать. Попытки наладить отношения с ней были тщетными, и Виктор не выдержал. Ее слова подействовали как рычаг, она надавила на него, и кулак уже летит ей в лицо. Виктор не думал, действия его происходили эмоционально. Ударив ее, поздно было что-то менять. Оставалось только надеяться, что таким образом он заставит поверить ему. То, что он причинил ей боль – однозначно и очевидно. Конечно, извиняться он не собирался. Со всей серьезностью считал: извиниться должна она. Должен признаться, извинения были словами, а нужны ему были действия. Его бы абсолютно устроило, если бы она, выплеснув эмоции в уборной, вышла к нему обнаженной и спросила, как ей следует сесть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.