Алексей Федоров
Выходи гулять! Путешествие по дворам нашего детства

Поколению менеджеров посвящается

Непридуманные истории о нашем прошлом от Алексея Федорова

© Федоров А.Ю., текст, 2025

© Юганова М.И., иллюстрации, 2025

© Михайлов С.В., иллюстрации, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Там, где должно быть вступление

Когда я был маленьким, тополя были большими. Эти интервенты окончательно захватили Москву к началу 80-х. Говорят, тополями столица обязана Никите Хрущёву. Правда, не они, а платаны и кипарисы вызывали у генерального секретаря прилив ностальгической нежности. «Такие красивые деревья должны расти во всех советских городах», – однажды сказал генсек. Но даже высочайшее распоряжение не смогло сделать платаны более морозоустойчивыми, они никак не хотели приживаться севернее Геленджика. Кипарисы застыли на окраинах Краснодара. Самым похожим на оба дерева оказался тополь.

Главным достоинством тополей была способность вырабатывать пух. Пух хорошо горел, и мы с пацанами жгли его весь июнь. Главным же недостатком была хрупкость, из-за чего друзья попеременно гремели гипсом. Меня подвела ива, но оказалось, что они с тополем родственники. Хрупкости следует отдать должное: Москву основательно проредил от тополей легендарный ураган 98-го года.

Когда я был маленьким, было ощущение большой страны. Плохая она была или хорошая – об этом до сих пор спорят историки, политики и большинство моих знакомых. Но одно могу сказать точно: жить в ней было безопаснее. В наш двор (а именно из двора, словно из гоголевской «Шинели», выходили тогда в жизнь новые поколения москвичей) родители спокойно отпускали гулять своих детей. Когда начинало темнеть, дворы наполнялись протяжными родительскими голосами: «Серё-ё-ёжа, домой! Ви-и-и-и-и-и-ика, домой!» Вслушиваешься – нет, не меня, какое счастье. А если не повезло, набираешь полные лёгкие воздуха и что есть силы шлёшь в сторону дома стандартное звуковое сообщение тех времён: «Пять минут!!!»

В большой стране были большие очереди. Очередь выстраивалась буквально за чем угодно, от хлеба до бижутерии. Когда я рассказываю своим детям, что на моей руке шариковой ручкой был написан номер 724, который нельзя было смывать три дня, они недоверчиво улыбаются. Когда однажды показал им, где заканчивалась очередь в булочную, тоже не поверили: не может очередь за хлебом тянуться через весь квартал. С годами я, кажется, понял ещё одну причину ажиотажа – такого вкусного хлеба мы не ели больше никогда в жизни.

Наше дворовое детство пахло сиренью и забродившими арбузами, дизельным чадом рейсового «Икаруса» и пластиком аудиокассет, индийским чаем и жвачкой «Турбо». Удовольствия были простыми, подарки запоминающимися – на день рождения тебе могли подарить жевательную резинку. Наличие вкладыша вместо фольги возводило счастье в абсолют. Потому что сразу появлялся пропуск в мир большой игры – настоящий джентльменский клуб нешуточных баталий во вкладыши. Девочек сюда не допускали. Пока они прыгали через резиночку в школьном дворе, пацаны со сбитыми набок пионерскими галстуками, рассевшись под школьной лестницей, истово стучали по полу ладонями, переворачивая бумажные квадратики с изображением автомобиля или динозавра. Игра азартная, на выигрыш нередко ставили мелочь, поэтому учителя и дежурные старшеклассники отлавливали игроков и нещадно наказывали.

Один раз меня поймали. Строгий комсомолец с едва пробивающимися усиками вытянул меня за ногу из-под лестницы, крепко взял под локоть и потащил к кабинету директора. Правда, по дороге мы завернули в мужской туалет.

– Мелочь есть? – спросил он не церемонясь.

– Я всю проиграл, – попытался я соврать убедительно.

– Выворачивай карманы, – не поверил мне старший.

Я вывернул так, чтобы пятнадцать копеек остались зажатыми в кулаке:

– Вот.

Тут же последовал подзатыльник:

– Кулак раскрывай.

Пятнадцать копеек переместились в карман комсомольца. Опытным движением старшеклассник залез за пазуху моего школьного пиджака и извлёк солидную пачку вкладышей, в большинстве от «Турбо». Всё моё состояние! Послюнявив палец, медленно пересчитал. Двадцать восемь. Ещё раз, уже быстрее, отсчитал четырнадцать и убрал себе. Оставшиеся небрежно запихнул мне обратно в пиджак:

– Дуй отсюда и больше не попадайся.

Сердце заколотилось, ком моментально подступил к горлу, в носу защипало, слёзы тут же брызнули из глаз. В бессильной злобе, почти не контролируя себя, я проскулил:

– Обул, падла!

Комсомолец резко развернулся в дверях, я уже был готов к удару под дых и последующим поджопникам, но он лишь снисходительно улыбнулся:

– Да не ной ты, я тебе по-братски оставил. Отыграешься.

Компашка

Сначала я познакомился с Максом. В первом классе я уже дулся на маму за то, что всё ещё не отпускает меня гулять одного. В качестве компромисса была выбрана методика невидимого слежения: мама сидела на лавочке в центре детской площадки, а я курсировал по периметру двора, ощущая себя почти свободным. Копошась в куче мокрых осенних листьев, я увидел парня, слонявшегося вдоль забора старого детского сада. Парень подходил всё ближе и ближе. В какой-то момент он остановился совсем недалеко.

– В эту кучу можно прыгать с забора, – обратился он ко мне после долгой паузы.

– Я хотел, но на него трудно залезть, – ответил я.

– Трудно, если ты один. Я могу тебя подсадить, и ты прыгнешь. А потом ты поможешь мне, – предложил он.

– Я, кстати, Лёха, мне почти семь, – прохрипел я, изо всех сил подтягиваясь на железную планку забора. Ноги отчаянно проскальзывали по мелкой рабице, новоиспечённый товарищ в это время тужился, заталкивая меня наверх. – Но одноклассники зовут меня Поэт, потому что я пишу стихи и уже прочитал несколько стихотворений перед классом.

– Максим, мне восемь, – ответил он, когда я наконец очутился наверху и балансировал на тонкой рейке, словно канатоходец.

У Максима была старшая сестра, которой было поручено наблюдать за братом издалека, кроме того, на балкон третьего этажа периодически выходила мама. В каком-то смысле мы оказались собратьями по опеке. Целый год мы гуляли вдвоём. Потом он познакомил меня с одноклассником Тимуром – Тимой, жившим в соседней пятиэтажке. Кажется, его папа был кооператором и ездил на новой «девятке». У Тимы были дорогие спортивные костюмы и хорошее воспитание.

На два этажа выше Тимы жил Хоха, его прозвище было производным от фамилии. Он был из цирковой семьи и к своим шести годам успел посетить Японию. Большую часть времени Хоха проводил с родителями на манеже, в детский сад не ходил, поэтому родители отпускали его гулять во двор, чтобы он хоть иногда общался со сверстниками. У Хохи был японский вертолёт на радиоуправлении – по советским меркам это всё равно что иметь, скажем… нет, такого сравнения ещё не придумали.

Позже к нашей компании присоединились ребята на два года младше – долговязый тощий Шкура и низкорослый Гудок. Шкура рос без отца, но его мать работала акушеркой, поэтому Шкура ездил на отдых в Болгарию, щеголял вещами из «Берёзки» и всегда имел карманные деньги. Родители Гудка были рабочими, в его семье подрастали ещё трое детей, видимо, поэтому он носил одну пару обуви зимой и летом.

По крутости с Хохой и Шкурой мог конкурировать только Женька-музыкант, живший прямо над Максом. Родители Женьки преподавали в консерватории, и во дворе говорили, что младенцем его вместо люльки убаюкивали в чехле от виолончели. Так он и рос с ней в обнимку. Зато весь наш двор каждый день, особенно летом, бесплатно слушал отрывки из лучших произведений классической музыки. Единственным недовольным был Макс. «Опять они с самого утра пиликают, хоть уши затыкай», – нередко жаловался он. Но потом Женьку-музыканта показали по первой программе: он музицировал на официальной встрече Горбачёва и Буша-старшего, последний даже потрепал юное дарование по курчавой голове, и Макс начал гордиться таким соседством.

Последними к нашей бригаде присоединились «мелкие» – жившие в четырнадцатиэтажке Славик и Руслик. Они учились в одном классе, были младше меня на три года и получили одно прозвище на двоих – Славоруслики. Отец Славика был водителем скорой помощи и подрабатывал, перевозя на ней стройматериалы, вещи, животных, в общем всё то, за что люди были готовы заплатить. Руслик жил с мамой и бабушкой, которые с началом 90-х стали челночить в Лужниках – с утра тащили огромные тюки в сторону остановки, а вечером шли назад с тюками поменьше.

Когда компания сложилась, у нас начали появляться свои ритуалы. Например, чтобы собраться вместе, предстояло позвонить, покричать или зайти. Позвонить было проще всего, как правило, трубку поднимал кто-то из родителей, а ещё чаще бабушка или дедушка:

– Здравствуйте, а Диму можно?

– А это кто? – спрашивал голос со строгими нотками.

– Это Алёша, его одноклассник, хотел спросить про задание по биологии, – вежливо и тактично подыгрываешь взрослому, чтобы товарища всё-таки позвали к телефону.

– Минуточку, – отвечали на том конце провода после многозначительной паузы.

А ведь могли и не позвать. Тем более если друг живёт в коммуналке, а телефон стоит на тумбочке в общем холле. Тогда в действие вступал следующий пункт плана – покричать. К сожалению, он помогал выманить на улицу лишь того, кто жил не выше третьего этажа. Обычно кричали хором, выстроившись в ряд под окном товарища.

– Ди-и-и-има-а-а-а, – взлетал наверх перезвон детских голосов.

Ещё раз – и штора отодвигалась, из темноты комнаты высовывалась голова друга. Улыбка на лице – значит, родители скоро разрешат пойти на улицу, а нет улыбки, скорее всего, провинился или схлопотал двойку и теперь гулять точно не отпустят. А иногда над подоконником всплывал взъерошенный образ с градусником во рту.

– Ну понятно, – обречённо вздыхали мы.

Третьим вариантом было зайти. Заходили, как правило, всей гурьбой, но в дверь звонил самый смелый, остальные прятались под лестницей. Обычно парламентёром выбирали того, кто не боялся взрослых и мог общаться с ними свободно, почти на равных, не терялся и не мямлил.

– Кто там? – звучало из-за двери.

– А Дима выйдет? – спрашивал через дверь парламентёр.

После этого обычно подзывали товарища, и через щель в приоткрытой двери можно было поговорить.

– Сейчас я, математику доделаю и сразу выйду, подождите меня на площадке, – шептал друг.

– Это долго, мы собрались на речку, – внезапно звучало снизу – ожидающие держали ухо востро и живо участвовали в разговоре.

– Пацаны, я пластмассовый щит вынесу, вчера родители с дачи забрали, – пытался подкупить нас товарищ.

– Ладно, ждём полчаса, – одобряло «вече», и компания шумно выбегала на улицу.

Однажды мы с Максом покоряли иву, раскинувшую свои ветви недалеко от детской площадки. Ещё стоя на земле, я посмотрел наверх и почему-то подумал: «Не повезёт тому, под кем обломится этот ствол, он полетит вниз и что-нибудь себе сломает». Не зря говорят, что мысль материальна: через несколько минут я услышал под собой треск, земля и небо, вращаясь, дважды поменялись местами, и я внезапно ощутил резкую боль в левой руке.

Мне повезло, что падение с высоты третьего этажа пришлось точно в яму, в которую дворники каждый год сбрасывали собранную листву. Это смягчило удар, однако рука оказалась снизу и кость не выдержала.

– Ты в порядке? – спросил меня быстро спустившийся с дерева друг.

– Смотри, какая жесть. – Я аккуратно придерживал пострадавшую руку здоровой.

Прямо над кистью образовалась внушительная опухоль, такое впечатление, что под кожей выпирала наверх сломанная кость.

Макс побледнел:

– Тебе надо домой, и в больницу, наверное.

– Один я не дойду, ты ведь меня проводишь? – спросил я.

Ужас промелькнул в глазах друга. Я понял, что Макс представил, как ему тоже достанется от моих родителей.

– Давай так, – сказал он в лифте, когда мы поднимались. – Я позвоню в звонок и убегу, не хочется слушать, как твои предки будут меня отчитывать. Я ведь старше.

Вскоре мы уже ехали на троллейбусе в Морозовскую больницу. Родители потом долго упрекали себя, почему не поймали машину – тогда стоило лишь вскинуть руку у обочины, как рядом с визгом оттормаживалась «шестёрка» или «Москвич», но, увидев мою травму, они пришли в ещё большее замешательство, чем я сам.

Через час высокий доктор с засученными рукавами халата вправил мне перелом под экраном рентгена, наложил гипс и отправил в палату, перед этим намазав на кончик моего носа большую каплю вязкого, как замазка, гипса.

– До выписки не думай смывать, а то кость не срастётся, – подмигнул мне травматолог на прощание.

Удерживая в здоровой руке пакет с вещами, я открыл дверь в шестиместную мужскую палату. На меня разом обернулись пять пацанов, у каждого из них на кончике носа застыла крупная капля гипса. Я прошёл к единственной застеленной кровати и положил вещи на тумбочку.

– Миша, – протянул мне не загипсованную левую руку коренастый парень, на вид моего возраста. – Старший по палате.

– Лёша, – пожал я здоровой правой рукой его левую. – Новенький.

– Давай обживайся, у нас тут весело, – подмигнул мне новый знакомый. – Во вкладыши рубишься?

– Конечно! – ответил я.

– Я уже левой наблатыкался переворачивать, – сказал он и посмотрел на перекинутую через шею верёвочку, на которой висела облачённая в гипс правая рука. Окинув меня хитрым взглядом, добавил: – С собой-то есть?

– Н-н-н-нет, я же в больницу не собирался, – промычал я озадаченно.

– А как играть будешь? – Миша вдруг посмотрел на меня холодно.

– Даже не знаю, может, попрошу родителей привезти, хотя вряд ли они найдут. – Я начал было придумывать выход из ситуации, но Миша меня перебил:

– Есть один вариант. – Он опустил глаза на тапок, которым шаркал по старому линолеуму больничной палаты. – Тебе вот что родители на гостинцы привезут?

– Ну не знаю, обещали вроде яблоки, суп куриный. – Я говорил первое, что приходило в голову.

– Пока холодно. – Миша сплюнул через зубы прямо на пол.

– Хотя… – начал вспоминать я наш разговор с родителями в приёмном, – обещали достать бананы.

– А пепси-колу что, не привезут? – с надеждой поднял глаза Миша.

– Колу точно не привезут, – расстроил я нового знакомого.

– Ладно, бананы тоже канают, – подумав, согласился он. – Меняю пять вкладышей на один банан. Тебе для игры нужно минимум десять. Согласен?

– Согласен, – кивнул я.

Миша подошёл к своей кровати, поднял матрас, извлёк из потёртого конверта десять вкладышей от жвачки «Турбо» и протянул мне.

– Так у меня же ещё нет бананов, – удивился я.

– Сегодня нет, завтра будут. Накинешь один банан типа как проценты, делов-то, – подмигнул мне Миша.

Началась больничная жизнь. С утра мы ходили гурьбой на завтрак, потом делили родительские гостинцы, получали свои уколы, рубились во вкладыши.

Как-то ближе к вечеру дверь в палату широко распахнулась. Вместо медсестры к нам зашёл взъерошенный парень в красной байковой рубашке, с загипсованной рукой и желтеющим фонарём под глазом, за ним семенили четыре пацана поменьше.

– Здорово, пацаны, – нагло сказал пришелец.

– Вован с шестёрками заявился, – шепнул мне мой тёзка Лёха, обитавший на соседней койке. – Сейчас мзду будет брать.

– Чё, как дела, никто не обижает? – поинтересовался он у Миши, который завтра собирался на выписку.

– Всё спокойно, Вован, можешь не переживать. – Голос у Миши слегка ослаб.

– Чё по конфетам? – Вован окинул взглядом обитателей палаты и, разглядев во мне новенького, подошёл к моей кровати.

– Вован, – протянул он руку, на которой я увидел сбитые костяшки – признак дворового хулигана.

– Лёха, – пожал руку я.

– Конфеты есть, Лёха? – спросил, заглядывая в глаза, Вован.

– Есть немного, родители привезли, а что? – озадаченно ответил я.

– Надо бы поделиться, а то к нам родители не приезжают. – Он кивнул в сторону пацанов: – Моя братва конфеты видит очень редко.

– Это не просто так, а за безопасность, – пискнул из-за спины своего пахана один из его помощников.

– А что, в больнице опасно? – удивился я.

– А ты как думал, – нагонял убедительности Вован. – Видишь? – завёрнутой в гипс рукой показал он на свой правый глаз. – Защищал честь нашего отделения от беспредельщиков из четвёртой травмы. Если не я, они у вас все передачи отожмут.

Я посмотрел на Мишу, тот утвердительно качнул головой – надо. Ну и порядки в больнице, прям как в чужом районе, подумал я и достал из тумбочки крепко завязанный мамой пакет с моими любимыми конфетами «Кара-Кум».

– Возьму не больше половины, – радостно улыбнулся Вован и, действительно, отсчитал лишь восемь штук.

– По две на брата, – подмигнул мне уже от двери, и процессия направилась дальше.

Перед сном Миша рассказал мне историю Вована. Парень оказался из неблагополучной семьи, отчим пил, бил мать, мешавшего им жить Вована несколько раз хотели отдать в интернат, но каждый раз заступалась бабушка. А месяц назад отчим среди ночи зарезал Вованову маму. Вован, бросившийся на её защиту, получил сложный перелом предплечья.

Возвращаться Вовану было некуда, да и не хотелось. Тут как нельзя кстати врачи сказали ему рукой в гипсе не ударяться, иначе произойдёт смещение отломков, придётся заново вправлять кости и гипсовать руку.

– Поэтому каждый раз перед контрольным рентгеном Вован ночью бьётся гипсом о стену. Врачи смотрят на снимок, пожимают плечами и перекладывают повязку, оставляя Вована в больнице ещё на неделю. А потом всё повторяется, – открывал мне шокирующие подробности Миша.

– Получается, он долго здесь лежит? – спросил я.

– Вован здесь уже почти месяц, сколотил банду из таких же отморозков и контролирует все палаты нашего отделения, – шептал мне в ночи Миша. – А ещё, – он на секунду задумался, – только, чур, я тебе этого не говорил, ночью он иногда вспоминает о маме, накрывается одеялом с головой и кричит в подушку.

Ближе к утру сквозь сон я расслышал несколько гулких ударов, будто чем-то твёрдым били о стену, а через несколько минут по отделению пронёсся глухой, сдавленный крик.

Словечки

Считается, что свой язык есть у каждого поколения. Жаргон, словечки, сокращения, понятные только нам, родившимся в одно время на определённом участке суши. Нас иногда не понимали родители, а бабушки и дедушки и вовсе раздражались – говори, в конце концов, по-русски. Теперь и я оказался в их положении, порой с трудом понимаю, о чём говорят мои дети. Вслушиваясь в их речь, я признаю, что многие из наших слов умерли, не найдя своего места в быстро меняющемся мире. Их заменили новые, модные, в большинстве своём англицизмы. В наше же время почти все жаргонные слова были выходцами из лагерного прошлого, адаптацией фени к «цивильной» жизни. Как говорил безногий сосед дядя Серёжа: «Треть России сидела, треть сидит, треть готовится сесть». Наверное, это даже к лучшему, что современные московские дети так не говорят.

Вот, например, зыко. Спроси современного тинейджера, что означает зыко, он удивлённо пожмёт плечами. Если надо, погуглит и узнает, что это слово происходит от уголовного «зыкать» – смотреть. Удивится, что никогда не слышал подобного выражения. А мы этим словом обозначали всё, представляющее интерес. «Пошли гулять, на улице зыко» – значит, распогодилось, из-за туч выглянуло солнце. «Зыкинский у него велик» – это про мечту большинства из нас, велосипед «Аист», подаренный родителями кому-то из друзей. «Зыковский вид с этой крыши» – значит, ты стоишь на вершине двадцатипятиэтажной бетонной коробки, и у тебя от высоты внезапно перехватило дыхание. «Зыко, зыко, зыко», – постоянно звучало вокруг, и так удивительно, что сейчас услышать это слово практически невозможно.

Смотреть у нас обозначало слово зырить. Зырили на всё – начиная от первых иномарок и новой джинсовки одноклассницы и заканчивая пожаром в соседней школе. Пошли позырим? Пошли.

Шухер – ещё одно тюремное словечко, пришедшее в наш дворовый лексикон. На шухер вставали каждую перемену, ибо внезапно вернувшийся учитель вполне мог не пережить того, что происходило в классе. Кричащий шёпот часового «Ш-шу-у-ухер!» за долю секунды приводил всех в сознание, и перевёрнутые парты мгновенно возвращались на своё место, с доски стирались похабные надписи и рисунки, половая тряпка летела из рюкзака отличницы обратно в ведро.

Атас – иногда вместо «шухер!» можно было крикнуть так. Особую популярность слово приобрело после одноимённого хита группы «Любэ». Гуляйте мальчики, любите девочек.

Капец – это всё. Двойка за переводную контрольную, порванные в первый же день индийские джинсы, найденные родителями сигареты. Есть ли жизнь по ту сторону капца, дворовой науке было неизвестно, но иногда вместо капца могли наступить кранты. В чём разница – уже не упомнишь.

Облом – тот самый момент, когда внезапно наступил капец. А ещё можно было обломаться, придя в видеосалон, где все места заняты, или, понадеявшись на хорошую оценку, увидеть в дневнике парашу или кол.

Кайф – полный антипод облома. Это когда в дневнике горит красным вожделенная пятёрка. Или идёт игра, и ты переворачиваешь редкие вкладыши один за другим. Или удалось выиграть в пха – ещё одну азартную игру нашего детства. Играли в неё на деньги, например, ты клал на пол три копейки, и друг клал свои три копейки сверху. Скидывались на камень-ножницы, кто ходит первый, и, если везло, нужно было с первого раза резким выдохом, с характерным звуком «пха», перевернуть деньги орлом наверх. В качестве орла в те годы выступал герб Советского Союза. Перевернул – забираешь обе монеты, если одна осталась лежать решкой наверх – попытка переходила к товарищу, и каждый мог остаться при своих, а не перевернул ни одной – с ужасом смотрел, получится ли это сделать у твоего противника.

Слинять – это слово означало быстрый способ сделать так, чтобы тебя здесь не было. Через секунду. Нет, раньше. Обычно линяли по серьёзным поводам. Например, где-то разбили, нахулиганили, и ситуация грозила самыми серьёзными последствиями вплоть до «высшей меры наказания». Этой мерой была окутанная мифами детская комната милиции.

Однажды мы с Максом слиняли на чердак собственного дома. Но сначала купили презерватив. Эта советская редкость «Резиновое изделие № 2» иногда появлялась в дежурной аптеке на соседней улице. Вещь была нужная. Во-первых, презик можно было надуть и, потерев о волосы, подкинуть к потолку. Наэлектризованный кабачок намертво приклеивался к бетонному потолку класса, достать его без потери репутации не получалось. Учительница моментально оказывалась в невыгодном положении – вычислить виновника шансов нет, заставить кого-то из учеников трогать руками шарик – тоже. Приходилось либо вести урок под презервативом, либо, зарабатывая насмешки, лезть за ним самой. А однажды новенькая учительница математики пришла на урок в новом импортном платье, на котором сплошь закаты, шезлонги и крупными буквами Beach. Прямо над её головой к потолку намертво приклеилось резиновое изделие. Урок в тот день так и не состоялся: успокоиться долго не могли даже отличницы с первой парты.

Во-вторых, из презерватива получался отличный «капитошка» – наполненный водой и раздутый до огромных размеров, он летел с крыши вниз и окатывал прохожих мощными брызгами.

Продавать презерватив десятилетним школьникам, конечно, никто не собирался, но умелая постановка вопроса «папа дал мне деньги и сказал купить это в аптеке» загоняла провизора в тупик. Не скрывая своего презрения, грузная женщина в засаленном белом халате бросала под стекло туго запечатанное изделие, и мы, чувствуя себя победителями, бежали наполнять покупку водой или воздухом.

В тот день мы выбрали воду. В подвале из пожарного крана туго наполнили презерватив и, бережно придерживая причудливую толстую гусеницу, поднялись на последний этаж моего восьмиэтажного дома. Дело было летом, двор пуст. Я убедился, что под окном нет ни души, и мы перевалили внушительный пузырь через подоконник. Наверное, каждый хоть раз в жизни ощущал, как происходящее словно замедляется, за какие-то несколько секунд ты словно успеваешь посмотреть небольшой фильм в замедленном действии. Пока наш огромный водяной червь, неестественно переворачиваясь, летел вниз, из-за угла с визгом тормозов и включённой мигалкой въехал жёлто-синий милицейский «козлик». В тот самый момент, когда грузный потный майор с автоматом наперевес не без труда спрыгнул на асфальт, чётко по центру его фуражки со всей силой плюхнулось несколько литров воды в очень непрочной оболочке.

– Пора линять, – сказали мы хором, не сговариваясь.

В два прыжка преодолев лестничный пролёт, оказались на чердаке. Снизу уже топали милицейские ботинки, когда мы, подняв вокруг себя облако голубиных перьев, завалились в нишу за широкой деревянной балкой. Взбешённые милиционеры не поленились подняться на чердак, смачно матерились, но так и не обнаружили нашего убежища.

Кокнуть – это, прежде всего, про лампочку, реже – про оконное стекло. Но при особом умении кокнуть можно и яйцо, особенно если несёшь из магазина картонную форму с тридцатью отборными, на каждом из которых крупная синяя печать. Если кокнул все, домой лучше не приходить. Особенно если там тебя ждут предки.

Заманал – надоел, измучил, так что сил тебя терпеть больше нет. Есть в этом определении что-что тягучее, как жвачка. Заманать нельзя внезапно, заманывают медленно и противно, весь день вымаливая у тебя разрешение прокатиться на велосипеде или дать пострелять из водного пистолета.

Харэ – именно так говорили тому, кто окончательно заманал. Хватит, перестань, успокойся. Последнее дворовое предупреждение. В сторону непонятливых следом за «харэ» летел подзатыльник, поджопник или кулак. Правда, особенно терпеливые предпринимали ещё одну попытку обойтись без рукоприкладства строгим отвянь или отзынь. А ещё лучше – сдрысни, то есть не только отстань, но исчезни из поля зрения.

Ребзя – ну это наша компания. «Короче, ребзя» – именно с этих слов начинались все самые интересные приключения, смешные анекдоты, прилюдные раскаяния или просто предложение пойти посмотреть видик на хате у кого-то из друзей.

Лох – хлёсткое словечко стало популярным в начале 90-х и быстро завоевало пальму первенства среди гулявших в народе выражений. Лох – это и недотёпа, и простачок, и обычный советский обыватель, так и не сумевший приспособиться к порядкам нового времени. А выражение «Лох – это судьба» и вовсе стало крылатым, попав из реальной жизни на телевизионный экран, или наоборот.

База – это ты сам, если не лох. Гони на базу – возвращай скорее вещь хозяину. Повертел в руках, и хватит. А то начнёшь, чего доброго, себе присваивать, придётся её у тебя отжимать. Вдруг ты решил её зажать или стырить.

Сифак – человек, наступивший в собачью какашку или испачкавший штаны о свежеокрашенную лавочку. В переносном смысле – замаравший свою репутацию в каком-нибудь сомнительном деле. За такое могли и осифачить, например, облить остатками протухшего кефира с помойки или просто плюнуть. Когда же играли в сифака, сифкой становился любой «нехороший» предмет: найденная куриная кость, вонючая тряпка, комок скользкой глины. Ты сифак, пока не догонишь кого-нибудь из друзей и не попадёшь в него этой гадостью. Бежим!

Харча – ей и плевали. Не знаю, умеет ли нынешнее поколение харкать, скорее всего, разучилось, так же как напрочь утратило способность свистеть, засунув два пальца в рот, а мы всё это делали мастерски. Поразить слюной противника, идущего на другой стороне улицы, можно было не напрягаясь. Некоторые виртуозы достреливали вязкой харчой до форточки второго этажа. Если тебя осифачили плевком, снять проклятие можно было только одним способом – догнав обидчика и вытерев харчу об его одежду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.