Дарья Вознесенская
Помощница по вызову

ЧЕРТОВ ГЕНИЙ

– Он –  чертов гений!

Восклицание звучит так громко и близко, что я дергаюсь от испуга.  А пончик вниз летит, посыпая сахарной пудрой разложенные по столу бумаги. И кофе едва не опрокидывается. Растеклось бы лужей… Рапечатать бумаги-то не сложно, а вот вкусный, не растворимый напиток еще надо раздобыть. И обеденный перерыв потрачен.

Но главное не это.

Оглядываюсь воровато. Пришел? Неужели опять пришел?! Пытаюсь вспомнить, как выгляжу –  ведь проспала сегодня, голову помыть не успела, волосы в дульку закрутила. А вместо макияжа на глазах очки. В модной, конечно, оправе, но я сама себе в них училку напоминаю, и вовсе не из фильмов с пометкой “18+”

– Он – чертов гений, я вам говорю! – потрясая рукописью, один из редакторов забегает в дальний кабинет. Рукописью! А не то, что я подумала…

Пончик поднимаю и снова в рот засовываю.

Дура. Это я про себя.

А гений – это у нас, конечно, Поздняков. Ни про кого другого  в издательстве так не стали бы вопить. Да, есть и другие именитые писатели – о них с уважением или никак. Про кого-то шептались с затаенным предвкушением больших денег. Но громогласно выражать восторг Илья Васильевич любил по одной единственной причине.

Гениальной такой причине. Исключительной.

Краси-ивой…

– Все красивые парни – козлы, – не уставала повторять моя школьная подружка, которая в свои четырнадцать уже дважды целовалась с красавчиками, и потому в нашем кругу считалась гуру отношений. Ей беспрекословно верили и мотали на отсутствующий ус. – А кто верит им – вообще дуры.

Я покосилась на плакат с изображением чертового гения и его последней выпущенной книги и вздохнула тихонько. Точно ведь дура. Из-за этого плаката я отказалась переселяться на более удобное место. Из-за плаката и того, что с моего места просматривается главный вход.

Стою, пончик дожевываю, снова смотрю на постер и любуюсь Поздняковым. У него на изображении ненормально большая голова, пополам разрезанная. И смотрит он так, словно еще на фотосессии понимал, что дизайнеры расчленят его и увеличат. И буквы постапокалептичные рядом прилепят, чтобы взгляд суровый подчеркнуть.

Мне нравится очень. Любуюсь и думаю, как же ему подходит и взгляд этот, и имя его сокращенное – Влад. По каким-то причинам никому не было позволено называть его Владленом, но я как-то подсмотрела в документах. И согласилась – так лучше. Владлен – это что-то старомодное и немного скользкое. А Влад – это Тесла. Глаза сталью подернуты, волосы и костюм в тон, и лицо словно высечено из камня, а потом отполировано.

Да, я знаю, от всех  этих размышлений идиотизмом несет за километр.  Но мне нравится смотреть на его фотографию и размышлять. И даже тот факт, что сам Поздняков обо мне никогда размышлять не будет, не мешает. Ну и что? Глупо страдать, что тебя не знает, например, английская королева. А между ними не такая большая разница с моей точки зрения.

Зато между нами – огромная.

Он – сорокадвухлетний миллионер с особняком где-то вдали от цивилизации.

Я – обычная девица, которая выпустилась с филологического и не заработала даже на комнату.

Он – чертов гений. Единственный в своем роде.

Я –  белый воротничок в издательстве. Канцелярская крыса. Моя жизнь проста и понятна, его – окутана мрачными тайнами и домыслами.

Моя единственная тайна  – что я мечтаю утащить этот плакат домой, когда на это место повесят новый… И единственная  уникальность – в моем имени.

– Искра, выручи, а?

Вздрагиваю и недовольно смотрю на Стасяна, стажера-редактора, который меня от размышлений оторвал. Его все так и зовут – Стасян. А когда не зовут – он сам приходит.

– Чего тебе? – бурчу.

– У меня там сводная таблица никак не сводится, – ноет парень. – А ты поднаторела уже в этом, просмотри, а?

– Стасян, это ведь не в первый раз… – хмурюсь.

– Ну пожа-алуйста, – складывает умоляюще свои ладони с короткими и плотными пальцами. Вот у Позднякова руки… Так, хватит, – У тебя классно выходит. Быстро закончишь, а я два часа уже в монитор туплю, не могу понять, что с ней.

– С ней не "что", а твое нежелание стараться.

– И-искр, не поступай так со мной. Меня же распнут прям вот на этой стене за очередную задержку…

– Ладно, – сдаюсь, напуганная этой возможностью. Не хочется мне распятого Стасяна вместо любимого плаката, – Не буду поступать. Но и ты постарайся. Пойми, если привыкнешь, что за тебя будут всё делать, ничему не научишься. И вообще, тебя курирую не я, а Катерина, чего к ней не пошел?

– Спасибо, спасибо, спасибо! – он ловко засовывает рабочую флешку в разъем и добавляет радостно, что меня аж передергивает изнутри, – А Катя меня послала! А ты – самая добренькая и замечательная! Вот, смотри,  здесь. Я пока отлучусь, а ты…

– Сидеть! – рычу неожиданно громко. Стасян аж замирает и удивленно на меня таращится. Я и сама удивляюсь своему рыку… и добавляю тише и мягче,  – Сиди и смотри, вместе ошибку будем искать.

Быстро находим. Я и не сомневалась, что ерундовым было дело. И потом не отвлекаюсь уже на свои мечты о Позднякове, и его появлении в издательстве – и, что на этот раз он меня заметит. Зачем заметит – не понятно. Но хо-очется…

Только не отвлекаться сложно – в кабинете главного редактора какая-то возня, явно связанная с нашим гением. И я тут же начинаю жалеть, что не курю и не могу посплетничать об этом в “специально оборудованном месте”. Но первое вредно для здоровья и кожи, второе – для кармы.

И потому узнаю обо всем едва ли не последней, только на следующий день…

– Поздняков слиться решил, – замогильным шепотом сообщила Катерина, когда я разгреблась с наваленными документами, планерками и звонками.

Вот кто здесь работает, а кто слухи собирает, а? Но знает ведь, чем привлечь мое внимание, хотя я стараюсь не слишком привлекаться. И не слишком общаться с Катькой этой.  Мы пришли в редакцию одновременно, еще на последнем курсе. Стажерами. И обеих в штат взяли. Она мне подружкой казалась. Именно ей я жаловалась на сложности и на то, как мне трудно…

Катя за два года выросла до полноценного редактора, а я все еще числюсь ассистентом и “отличным сотрудником, но…” Сколько раз Катерина на планерке, а потом, наверняка, и в курилке, сокрушенно вздыхала по моему поводу? Что Искра-то по имени яркая, а так – ни рыба, ни мясо. Средненькая. Другими словами говорила, конечно. И искренне, конечно. И искренне же советовала мне советы, как активней себя вести и настаивать на своем. Во всеуслышание советовала – типа помогала робкой подруге. А, по факту, еще больше укрепляла мою репутацию “средненькой”.

Ну её. Целее буду без этого общения.

Вот только здесь другой случай…

– Ты про что?– спрашиваю нарочито равнодушно, а у самой сердечко стучит. Надеюсь не слишком громко. Надеюсь я мастерски скрываю свое отношение к Позднякову.

Засмеют.

А мне не очень-то смешно.

Не помню точно, когда я в него влюбилась. Когда прочитала его первую книгу? Или увидела интервью, в котором он цинично разбил все домыслы оппонента? А может когда встретила его вживую? Он прошел мимо, даже не заметив молоденькую стажерку, а я еще полчаса вдохнуть не могла… Хотя может и хорошо, что не заметил меня и мое отношение.  Поздняков редкий у нас гость – несколько раз всего появлялся.  Я помню, как одна девица бросилась к нему однажды со своими восторженными писками. А он остановился и та-ак на нее посмотрел… Я так на червяков смотрю – а их я считаю ужасно мерзкими. Девице той после Поздняковского взгляда только утопиться оставалось – я так точно бы к пруду пошла. Ах да, еще найди этот пруд в Москва-сити…

– Мне рассказали, – на самом деле, уверена, Катька просто подслушала, – что он не соблюдает какие-то договоренности по новому роману. И не хочет уже отданный в редакцию переделывать. Послал нашего старшего, когда тот запросил изменения. Бумаги не подписывает, – глаза Катерины с каждым словом расширяются все больше – как бы не выпали – а голос делается все громче. До меня доходит, что, судя по спокойствию окружающих, единственная, кто здесь не в курсе происходящего – это я. И потому-то мне всё это  рассказывают – любит Катерина быть впереди планеты, – В общем, назревает скандал. И как разрулить никто не понимает. А Поздняков не хочет ехать разруливать. Он вообще, похоже, не выходит на связь и не выезжает. Ты же знаешь, что он отшельником живет? Где-то на задворках цивилизации? Поговаривают, что у него там есть одна комната…

– Слухи, – прерываю её резко. Вот дальнейшее даже не хочу слышать – слухи эти будоражащие и так муссировались в разных журналах. А маркетинговый отдел никогда не пытался их как-то замять. Любят они скандальчики.  Скандальная слава писателю, точнее издательству, говорят, на пользу,  – И что наши решили делать?

– Да черт их знает. Вон, совещаются уже час, – довольная, что хоть кому-то смогла открыть глаза, Катька кивает в сторону закрытых дверей кабинета и уходит, почему-то виляя бедрами. И чего я заметила? От зависти, наверное, бедер у меня-то нет.

Мною вообще занятные эмоции овладели. И злорадства, что не все гениям масленица.  Плебейское такое злорадство, фу такой быть. Еще из интеллигентной семьи…

И испуг какой-то – а вдруг он в этом своем лесу вымерз? Потому телефон не берет.

И возмущения. На тех, кто там совещается. Вот чего они  накинулись? Как вообще могут требовать что-то там переписывать? Неужели им не нравится? А ведь вчера эмоциональный Илья Васильевич так радостно вопил… Нет, тексты Влада Позднякова не могут не нравиться. Маслянистые, темные, тягучие, будоражащие – даже если просто скатерть на столе описана. Если туда нырнешь один раз, уже не выплывешь, да и не захочется – так и дотянет до самого дна. И там на дне лежать будешь и улыбаться, как дебил, от радости. Что до конца гениальным текстом проникся и в нем можешь остаться…

А ведь кроме книг у Позднякова много чего еще было. Не одними книгами он богат был, я читала…

Неужели у него какие-то проблемы? Вот бы хоть что-то услышать и понять.

Я взяла первые попавшиеся папки и прошлась вдоль конторок и дверей. Обратно. Завела разговор с коллегой ни о чем – ради того, чтобы не выглядело совсем уж бессмысленным мое таскание этих папок туда-сюда.

Почти насвистывая, снова двинулась в нужном направлении – ну а вдруг? И едва успела отскочить, потому что дверь кабинета главного редактора резко распахнулась, а оттуда выскочил мой начальник.

Один из.

– Искра?

Вот за что спасибо папе и маме, так это за имя, да.  Любой вспомнит. Даже если не слишком помнит, чем я тут занимаюсь.

– Простите, –  я улыбнулась, косясь в сторону кабинета, в надежде разглядеть чего – нибудь, – Не ожидала вашего появления…

– Угу… – кивнул хмурый мужчина, и вдруг посмотрел на меня внимательно и просиял. И в кабинет меня впихнул, полный других моих и не-моих начальников, – Вот оно! Она! Решение проблемы!

– Это как? – не поспешил обрадоваться главный.

– Очень просто, – меня похлопали по плечу, да так, что я чуть не просела, – С нами то Поздняков не хочет разговаривать, а если кто сунется – сразу пошлет. Ну а если к нему придет с документами славная молоденькая девочка? По меньшей мере есть шанс, что выслушает. Искра, – это уже мне. Глазами растерянно хлопающей, – Ты же не откажешься кое-куда съездить по поручению?

***

Поразительно, как много может случиться, если ты случайно окажешься в том месте и в то время.

Или не в том?

Может меня незаметно похитили инопланетяне и выкачали мой мозг? Такое вот опустошение после неожиданного предложения отправиться к Позднякову – и моего неожиданного согласия.

Два часа я тупо таращусь в монитор, не реагируя на обращения, пока не приезжает такси. И только когда сажусь в машину, заказанную издательством, осознаю, что все это реальность. Моя реальность. И вспоминаю вдруг, что сегодня у меня должна быть встреча не с гением, а с моим Виталиком. Точнее, я собиралась к нему поехать. Ужин приготовить, кино посмотреть, ну и дальше… что там нужно для здоровья.

Виталя хороший.  Остроносый, кучерявый, сутулый чуть и симпатичный. Очень. Цветы на все праздники исправно таскает, уместно шутит в компании, начитанный… Может  я его не страстно люблю, но достаточно, чтобы год как уже лелеять надежду на вполне приятное совместное будущее. Надеяться, что вот сейчас мы притираемся друг к другу,  притираемся –  и от этого трения пламя теплое разгорится.

Так что я, как пристегнулась, ему набрала. А он ответил сразу:

– Искра, привет. Я занят, перезвоню через часик, ок?

– Нет-нет! – я вдруг пугаюсь, что он позвонит именно тогда, когда я буду… не одна, – Я быстренько. Звоню сказать, что не смогу сегодня к тебе. Меня с важным поручением отправили, далеко очень. Пока туда, пока сюда… Ночь уже будет.

– Ты же спагетти хотела сделать с овощами, покормить меня, – ноет Виталик, не любящий менять планы,  – Киношку я выбрал…

– Ну вышло так,  – вздыхаю сокрушенно, – Завтра встретимся или…

– Завтра я допоздна, – мстительно сообщает мой парень,  – Не получится.

– Ну как получится, – говорю примирительно,   – Все, не отвлекаю, пока – пока.

Я с облегчением выключила телефон и стянула шапочку с головы. И хихикнула – красная шапочка-то.

Но Позднякова сложно назвать бабушкой, да и я не пирожки везу…

Ехать  долго. И голодно. От волнения пообедать даже не смогла, только воды глотнула –  и то немного. Подумала, что хуже, чем я с документами, может быть только я с документами, которая просится в туалет.

И тут же накрыло –  ну как я согласилась? И снова затрясло. Я же его близко увижу… разговаривать с ним буду.  Самый кошмар, что мне еще и убеждать его в чем-то надо, а в чем  –  я не помню. Совсем.  Хорошо хоть на бумажке записала.

А если на меня уничижительно посмотрит? Или вообще на порог не пустит? Нет, не должно быть так… от издательства позвонят, и все объяснят. А мне надо будет всего лишь отдать ему бумаги “на подумать”.  И,  как сказал старший редактор, “мило поулыбаться с жалобным личиком. Ты умеешь”.

Стра-ашно как… Но очень хочется. Я б не простила сама себе, если бы отказалась. Я же ни единого другого шанса не имею попасть в дом гения. И его самого увидеть, чтоб не в телевизоре и не когда куча народу вокруг, а вблизи. Может даже за руку с ним поздороваюсь… “И потом мыть руку не будешь пару недель”, – угукнуло мое язвительное я.

Подальше его засунула, нечего мне мешать восторгаться. Это ж как  к мечте прикоснуться…

Ехали мы часа два. Я даже все, что было на бумажке, выучить успела. Вспотела, разделась, подмерзла, снова оделась. Побоялась сильно. Потом вроде как бояться перестала, но как смеркаться стало – рано ведь в декабре темнеет – снова почувствовала внутреннюю дрожь и холодок.

Уже и пригород миновали, поля заснеженные. Меня уверили, что дом Позднякова не в диком лесу, а в поселке почти, и что дороги туда хорошие, и такси быстро приезжают – но я все равно своего водителя несколько раз попросила, чтобы ждал меня за воротами.

Потом мы вообще в лес свернули. С огромными елками. Те разлаписто стояли вдоль дороги, а на них маленькие сугробы белели. А большие сугробы – по краям дороги. В окне и правда то тут, то там заборы мелькали  – может и правда поселок, только с мизантропским уклоном. Далеко заборы друг от друга. И дороги и тропинки запутаны. Водитель уже несколько раз навигатор перепроверял. Мне кажется, даже матерился про себя. Назад сдавал, разворачивался, то в одну, то в другую сторону ехал. Не привыкни я к нему за эту совместную поездку, подумала бы, что маньяк. Следы путает.

Но, наконец, нашел верный поворот и завез меня в совсем уж сумрак и чащобу. Так что,  увидев забор и даже ворота, за которые, как мне заявил таксист, надо попасть, я вздохнула с облегчением.  Запахнула пальто, шапку эту красную нацепила, прижала бумаги к себе и вышла из машины.

Подышала немного свежим и колким воздухом… но перед смертью не надышишься.

И на кнопочку домофона возле калитке нажала.

– Кто?

Мужской голос. Поздняков? Или у него дворецкий есть?

Сглотнула.

– Искра, – сказала как можно более уверенно, старательно таращась в камеру. И добавила тихонько, – Искра Гольц.

И вздрогнула от щелчка открываемого замка.

Дорожка к дому вьется лесной тропинкой. Между кустами и вездесущими елями, кривая такая. А сам дом… Громадина. Но какой-то объемный, воздушный, не кирпичный замок совсем, как я себе навоображала. Не высокий, этажа два или три. Дерево, стекло и совсем немного камня внизу. Удивительный такой.

В удивительном доме – терраса. Или веранда… я не очень-то разбираюсь.

Потопталась на ней немного, чтобы снег стряхнуть. На ручку дверную нажала, как будто меня пригласили и ждут. Меня же ждут? Немно-ожечко так дверь приоткрыла…

– Заходи.

Его голос!

Мигом все мысли вылетели. Умных так точно не осталось. Сплошные пузырьки шампанского –  и от них в голову ударяет  дуростью. И дыхание спирает.  Я делаю несколько шагов, иней с ресниц смахиваю и замираю. Как же красиво… Не передать, как. Как будто я все еще в лесу, в котором лесные эльфы объединились с суровыми колдунами и создали среди деревьев эту сказку.

Одно огромное пространство:  сразу  и холл, и гостинная с каким-то модным камином посередине, а не как положено, у стены. В нем огонь горит. Еще  кухня позади, тоже большая, со столом и стойкой,  лестница наверх.  И окна – в пол. А вместо крыши будто бревна шалашом сложены.

И сам хозяин тоже здесь. Сидит на диване возле камина. Без дворецкого, один.

Точнее, вдвоем мы.

– Раздевайся, – звучит как то неправильно. Пошло даже…

Угомонись, женщина. Что за ураган чувств и эмоций на каждое его слово? Не будь дурой. Хоть это и сложно. Особенно когда смотришь на гения вживую, а не в телевизоре. Слишком остро – видеть его так.  Лицо, как будто из камня, стальные глаза и волосы… Костюм серый. Вот кто носит костюмы дома, а? Поздняков только. Чтобы сильнее контрастировать с теплом своего жилища, да. Он может и купил этот дом, чтобы хоть как-то с живыми соприкасаться. Но от живого на  всякий случай отгораживается формальной одеждой.

Только вряд ли кому-то в голову придет пожалеть его – не мне, так точно. Мне сейчас только Железный Человек вспоминается в одной из сцен, где его спросили язвительно, кто он вообще без своего бронированного костюма? А он и ответил: – “Гений, миллиардер, плейбой, филантроп”.

– Долго стоять там будешь?

Спохватываюсь. Суетливо оборачиваюсь, чтобы найти вешалку или гардероб – нет ничего у входа – пристраиваю пальто на спинку стула ближайшего, туда же ставлю ботильоны. Шапку стягиваю. Тороплюсь. Хотя голос не раздраженный, нет. Но холодный.

В дом эльфы тепло жизни вдохнули, а вот в него забыли.

Делаю несколько шагов вперед, прижав к себе папки.

Под физически ощутимым взглядом Позднякова дыхание опять спирает. И хочется вдохнуть и сказать что-то яркое, дерзкое, хочется невероятного диалога, который я буду потом смаковать в тишине и любоваться собой в нем. Хочется чтобы он теперь знал о моем существовании, может даже вспомнил когда-нибудь. Но вырывается только смущенное:

– К-куда мне идти?

Снова время как муха в янтаре застывает. Только он и может разбить этот янтарь своим острым:

– Ко мне подойди.

Иду аккуратно и бесшумно. Но, надеюсь, со стороны смотрится уверенно. И понятно, что  я не просто так здесь. По делу. Важному. У меня задание от начальства, папочки… И пусть эта ситуация экстремально странная с самого начала, как будто снится мне… Я толкование этого сна потом прочитаю. Наверное,  там даже  будет что-то про самые глубокие желания. Или это не к соннику, а к Фрейду?

Иду по этому невероятному дому и смотрю куда угодно, только бы не на него.

На темноту за окном, в которой прячутся ели. И медведи, наверное. Есть там медведи? На светящийся справа дверной проем. Различаю внутри небольшой кусочек книжного шкафе и мысленно дорисовываю кабинет.  Стол и компьютер на нем, с большим монитором.  Залезть бы хоть на минутку туда, где творятся шедевры. Хотя, может он не там работает? А на ноутбуке за той стойкой кухонной? Или наверху – там спальня, наверное.

Может он лежит на огромной кровати, подоткнув под спину подушки, с блокнотом в руках, взъерошенный и сонный…

Мамочки! Хватит думать об этом!

Спотыкаюсь.

Сначала  взглядом о его взгляд. Неразличимый. Потом просто спотыкаюсь… Уж слишком близко я оказываюсь. Так близко, что вижу, как бьется венка у него на виске. И запах его парфюма слышу…

– Ну?  – снова нарушает тишину Поздняков.

Ну?

Ах да, я же должна рассказать, попросить, отдать документы.... Черт, что в той бумажке было написано?!!! Что говорить?!

– Меня прислали, чтобы....

Поперхиваюсь.

Потому что Поздняков вдруг хватает меня за свободную руку, в которой нет папок, и резко дергает вниз. Так что я падаю перед ним на колени. Еще и на плечи надавливает, чтобы я даже не пыталась встать.

А потом выдыхает морозцем мне в лицо:

– Переигрываешь с неопытностью, Искра

Я в таком шоке, что до меня из всей фразы доходит только мое имя. И то, как он произносит его с длинным змеиным “с-с-с” и хрипло-торжественным “р-ра” оглушает даже больше, чем сама ситуация. Но я стараюсь взять себя в руки. Делаю глубокий вдох и выдавливаю вопросительное:

– Ч-что…?

А он мне на губы палец положил. Затыкает. И ощущение на удивление грубой подушечки, клавиатурой может натертой, почти отключает сознание. Но в следующее мгновение оно вспыхивает сверхновой, потому что мужская ладонь обхватывает горло, а вторая его рука ловко вытаскивает шпильки из пучка, отчего волосы рассыпаются по плечам.

– Прекратите! Ч-что вы творите?! – то ли кричу, то ли сиплю я, глядя на него потрясенно.

– Говорю же, переигрываешь, – сообщает мне чертов Поздняков и резко дергает за волосы, так что моя голова откидывается беспомощно.

Красная Шапочка не того, похоже, боялась…

КРАСНАЯ ШАПОЧКА

Мои друзья  – идиоты. Да.

Ничем иным я не могу объяснить утренний звонок и отвратительно – предвкушающий тон Павла Сергеевича, уважаемого в миру адвоката. Типа они решили, что я засиделся в своей глубинке. Один.  Без отдыха. И девок. И друзья, как настоящие меценаты, отправят свой дар, который разожжет огонь в моем ледяном сердце.

Он сказал не “сердце”, нет. Назвал другой орган. Но и без того его высокопарное дерьмо, которое, вообще-то, должно оставаться моей прерогативой, выглядело фарсом.

У меня и так не было настроения из-за издательства. Там работали не меньшие идиоты,  решившие, что могут заставить меня делать то, что я не хочу. А когда я им подробно и наглядно пояснил, как именно не хочу, намекнули на обязательства и разрыв контракта.

Они забыли, что я еще и юрист. И что мои книги не единственный и далеко на самый большой источник дохода. И дела с ними я веду ровно до того момента, как они меня устраивают. А если нет… При желании я могу и сам напечатать, продвинуть новую историю. И следующую. Мне просто не хочется налаживать механизм, который выглядел уже работоспособным.

Поэтому я взял паузу и перестал отвечать на их звонки.

На Пашин ответил… И он еще поплатится за попытку контролировать мою личную жизнь.

“Искру” они отправят, ага. Такую, как надо, чтобы “выдержала тебя и твои заморочки”.

Идиоты.

Псевдоним тоже идиотский. Но, надо отдать должное,  мои предпочтения они уже изучили. Подробностями я не делился – не хватало еще, чтобы кто-то лез в мою постель – но догадались же как-то, заказали кого-то… идеального. Очень хорошую девочку.  Я почти восхитился, насколько уместно её подобрали. И одели. Пиджачок дешевый, офисная юбочка, папки какие-то, которые она к груди прижимает…

Переигрывает, правда. Но может ей сказали в агентстве, чтобы играла во всю силу? Чтобы я не успел выгнать.

О нет, Красная Шапочка, я не буду тебя выгонять. Мне действительно надо расслабиться.

Семенит ко мне аккуратно. Смешно.

Послушная.

Боится вроде даже. Таращится по сторонам своими глазищами, пальчики стискивает, впивается короткими ноготочками в бумаги… Хороша.

Но будет выглядеть еще лучше, когда встанет передо мной на коленях.

Я немедля выполняю свое желание и любуюсь получившейся картиной. Почти идеально потрясенное выражение лица и хрупкие плечи под моими руками.  И взгялд снизу…

– Ис-скр-ра…

Губы мягкие, пухлые, полуоткрытые и густые блестящие волосы, которые так приятно распустить и дернуть, открывая беззащитную шею  с бьющейся венкой. Вот прям хоть вампиром становись… Ограничиваюсь пока тем, что наклоняюсь и втягиваю её запах. Незатейливый. Но вкусный. Не духи даже, а что-то совсем простое, может гель для душа.

Она лопочет, только этот лепет перекрывается голодным гулом  у меня в ушах.

Сейчас… сейчас все будет, хорошая моя.

Рывком встаю, её поднимаю, спиной к себе поворачиваю, перехватывая запястья сзади. И ремень из шлевок достаю.

Р-раз.

Ремень, описав восьмерку, легко стягивает тонкие женские запястья. Хочется увидеть на них веревку… Что ж, если “Искра”  будет хорошей девочкой для меня, дам ей и это.

Два.

Пиджак дергаю назад, и плевать, что пуговица оторвалась и отлетела. Застрявший на локтях, он дополнительно стягивает её руки и ограничивает движение. Восхитительно.

Три.

Толкаю вперед и в сторону, прижимаю к окну за диваном.  Всего несколько шагов, несколько её судорожных вдохов – и вот мы уже в самом правильном положении.  Она грудью и щекой притиснута  к прозрачной гладкости, я сзади. Между нами только её связанные руки.

И моя эрекция.

Стекло прохладное, я знаю. Но не ледяное. Этот дом спроектировал очень дорогой архитектор. Один только эскиз стоил немерено, на материалы я тоже не поскупился. По всему дому панорамные окна, но внутри всегда тепло, даже когда на улице минус двадцать.

Я почти чувствую, как сжимаются её соски под тканью рубашки от разницы температур. И гул в ушах становится громче. Меня ведет, как подростка. Уже хочется просто задрать юбку и трахнуть, но я решаю  потянуть время. Да, мои друзья – идиоты, но на этот раз они правы. Я слишком долго не приглашал никого к себе, и теперь, когда игра началась, мне интересно. И плевать, что это игра за деньги. Мы всегда и за все платим. Временем, эмоциями, поступками.  Деньги в этом ряду самая дешёвая валюта.

Её губы шевелятся, сиплый шёпот едва достигает моего сознания. Какие-то глупости про какие-то подписи. Пора выходить из роли, девочка…  Она высокая, тонкая. Я предпочитаю более женственный формы, но и эта хрупкость мне  нравится. Обхватываю  рукой талию, скольжу по животу и просовываю пальцы под довольно тесный пояс юбки.  "Искра" шепотом своим захлебывается,  замолкает. Вот так, девочка… вот так.

Навалился на нее, бедрами сильнее прижался. Свободной рукой волосы снова прихватил и прикусил полыхающее ушко. Мочку лизнул.  И не удержался, потому что она не удержалась – застонала-заскулила тихонько и коротко.  К себе резко развернул и сжал пальцам острый подбородок.

В глаза заглядываю, а там – тьма. Зрачки расширены, дыхание тяжёлое, выражение лица… Страх, мольба и вожделение. Такое вкусное сочетание. Взгляд на рот перевожу. Губа нижняя прикушена. Под моим взглядом белые зубки перестают её терзать,  ротик открывается. Приглашающе. Наклоняюсь чуть. Он выглядит таким мягким, таким аппетитным, что меня тянет накрыть его своим свои ртом, язык засунуть и  высосать обещанную сладость….  Возбуждающим выглядит. Желанным.

Может быть позже.

Пока же я снова подался вперед бедрами, давая ощутить эрекцию. А она будто ослабла от этого движения, чуть не стекла по окну к моим ногам.  Почти идеально.  Мой контроль, её реакция. Какая же искренняя "искра" попалась…  Мне импонирует, как она реагирует на меня, но это еще не настоящий голод. Он придёт чуть позже.

Не отрывая от неё взгляда, нащупываю пуговицы на рубашке и расстегиваю верхние. Веду кончиками пальцев по прохладной, гладкой коже, натыкаюсь на кружевной край белья… И совсем не ожидаю того, что девочка вскинется и застынет. Как будто транс, в котором она находилась все это время,  внезапно закончится.

Вожделение на ее лице сменяется ужасом. Ужем выскальзывает прочь, и с дурацким всхлипом отскакивает на несколько шагов.

Какого хрена?!  Злостью кроет.  Проститутка опять вошла в роль хорошей девочки, на которую напал серый волк? Надоело. Хорошие девочки дома сидят, а не бродят по темному лесу.

Понимаю, что уже готов наказывать. За промедление. И за то, что промедление это не по моему плану. Приказываю холодно:

– Иди сюда.

– Я не… –  голос у неё прорезался. Не вовремя.

– Ты – да, – говорю громче чем планировал, – Идёшь сюда, становишься на колени и просишь у меня прощение.

– Что – что я должна сделать?

– Все, чтобы я остался довольным! – рычу уже по настоящему. Потеря контроля – плохо. Но раз у неё такое неоднозначно отношение к происходящему, пора отрезвить. – Или мне надо учить проституток? Это ты пришла продавать себя.

На лице Искры появляется странное выражение. Губы складываются в удивленное "о", а невнятное мычание вспыхивает яростным и четким:

– Вы все не так поняли! Я не проститутка!

– Ага, и зовут тебя не Искра…

– Искра! – взвизгивает, да так тонко, что я морщусь, – Но я не продавать себя пришла! Я от издательства!

– Какого блять издательства?

– Вашего! Моего…

Что то не так.  Или девочку поднатаскали и разъяснили, чем я занимаюсь по жизни, чтобы легенда выглядела правдоподобно?  Ну не может же она и правда быть от издательства, никто бы не рискнул ко мне сунуться без предварительной договорённости. Я не пускаю в дом кого попало. К тому же это её имя… И то, как она реагирует – реагирует ведь, я не могу в этом ошибаться…

Здесь кое-кто тупо напрашивается на наказание. Выпрашивает буквально. Не буду отказывать.

Девочка в мое лицо вглядывается.  Понимает что-то. Ойкает, на шаг отступает и кричит с особенным пылом:

– Бумаги! Бумаги посмотрите!

– Ну конечно посмотрю,  – улыбаюсь даже по ощущениям язвительно. – И не смей повышать голос в моем доме. Орать будешь по другому поводу.

Снова к ней шагаю.

И замираю резко от звонка домофона.

Для человека, у которого дома никого не бывает неделями, кроме домработницы, я слишком популярен сегодня.  Может мне не одну девку прислали, а две? Тогда почему они не приехали вместе? И я бы не сказал, что любитель тройничка.

Беру телефон с журнального столика, к которому привязаны все системы в доме, и смотрю на монитор.

Мужик?!

Бросаю взгляд на все еще застывшую Искру и чувствую как меня злостью снова кроет – у той на лице облегчение. Вот облегчение – это прям оскорбительно. Что вообще происходит?  Такого, что не происходило с ней прежде?

– Это  твой сутенер?  – спросил почти риторически.

– К-какой сутенер?

Но я уже отвернулся и раздраженно в микрофон процедил:

– Кто?

– Такси. Мне сказали, что это ненадолго, – отзывается мужик недовольно, – сколько мне ещё ждать?

Блять. Ненадолго?!!! Серьёзно? Она не отпустила таксиста, потому что решила… бросаю взгляд на часы.  Что за десять минут справится?  И что я… скорострел? Ничего ответить не успеваю – девчонка чуть ли не врезается в меня и вопит в телефон:

– Я уже выхожу! Пожалуйста, подождите минутку!

Минутку, блять.

Отключаю телефон. Смотрю на нее…

– Отпустите меня. Это ужасно… Ужасное недоразумение. Я не хотела.  Не думала, что я… Что она… Что они… Они должны были позвонить!

Я не считаю себя тупым, но, в чем подстава, распознать никак не могу. Единственное, что понимаю – трахаться с напуганной и едва ли не плачущей девицей я не собираюсь. Разворачиваю опять спиной, ремень распускаю и подталкиваю в спину с тихим:

– Вон.

И почти ненавижу её за торопливый бег в сторону двери

Продолжает что-то бормотать, пальтишко запахивает, ботинки свои даже не завязывает – просто ноги сует – и вываливается наружу. А у меня горчит на языке от понимания, что она от меня сбежала. Меня не захотела…  Чертова девчонка.

Я снимаю пиджак, сажусь возле камина и закуриваю.  Номер Пашин набираю.

– Какого хрена происходит? – спрашиваю вместо приветствия.

– Влад, я все объясню, – вот что в нем ценно, так это то что знает цену словам. Говорит чётко и по делу. Может потому, что знает, как можно извратить каждое слово, – Эта дура из агентства, перепутала адреса.

Я,  вообще-то не о том спрашивал, но эти ответы меня более чем устраивают. Наконец картина проясняется.

– “Искра” ты имеешь в виду?

– Ну да. У  тебя ж там черт ногу сломит. Она заехала в чей-то дом, её туда пустили… Веселая какая-то компания. Пока поняла, что не то происходит, пока до агентства дозвонилась, те –  до меня, пока разобрались… Не успел ещё отписаться. Я  знаю, ты пунктуален, но может дождёшься девочку? Я сейчас на тебя её переориентирую.

– Нет. Не дождусь,  – говорю четко. И с удовольствием добавляю, – На хер иди. Вместе с девкой этой. И с…

Не договариваю.

Отключаюсь.

Затягиваюсь глубоко, надеясь этой горечью другую перебить.

Была значит проститутка. Должна была быть. А вот та, что бежала сейчас сломя голову    – не она. Не моими друзьями заказана.

На огонь смотрю, а потом сигарету туда выкидываю и встаю. Под ногами что-то мешается – папки. Те самые бумаги, которые Искра, или как там ее на самом деле,  к себе прижимала.

Беру их, разворачиваю… И понимаю, что меня в очередной раз накроет сейчас. Бешенством. Это настоящие бумаги из издательства. Те самые, которые я отказался подписывать. Да еще и предложения по новому роману. Который я отказался писать. И правки – по старому. Эти идиоты реально прислали ко мне свою сотрудницу без предупреждения? Они может звонили, я трубку не брал – но это их не оправдывает. На свой страх и риск отправили молоденькую девчонку, которая, похоже, даже не поняла, что едет ко мне? И что ко мне нельзя… Вот вообще.

Кидаю эту макулатуру в огонь  и задумываюсь.

Идиотская ситуация. И совпадение идиотское. И будущие проблемы, которое я до конца не осознаю пока. Перепутавшая дома проститутка, одно и то же имя, девчонка пришедшая… нарочно хорошенькая и соблазнительная, как-будто не просто так именно ее послали.  Она же довольно сопела, не орала поначалу, не брыкалась. Потом только. И это тоже странно.  Хотела посильнее меня завести?  Может подставить? Но откуда она  – или они  – узнали про проститутку? Друзья сдали?У них мотива просто нет. Чтобы меня таким образом увековечить в глазах общественности.  Да и общественности только и подавай  жареные факты.

Может это подстава от издательства? Типа записали все на телефон или еще что… Тоже глупо, ничего такого они не могут предъявить. Зато я до фига могу. И предъявлю.

Еще пожалеют о том, что попытались таким образом меня как-то продавить.

В груди клокочет жажда рекдакторской крови, но я решаю отложить пиршество на завтра. К двери входной подхожу. Открываю, на дорожку подсвеченную фонарями смотрю. Убежала ведь, судя по следам – зигзагами. Как испуганный заяц. И, уверен, если гляну на запись с наружных камер, такси уже уехало.

Шагаю назад в тепло дома, дверь запираю. Взгляд цепляется за что-то… Поднимаю. Шапка красная. Вязаная.

Усмехаюсь:

– Не тому ты пирожки принесла, Красная Шапочка.

ЧЕРТОВ ИЗВРАЩЕНЕЦ

– Он – чертов извращенец! – вопит мой внутренний голос, пока я бегу к выходу. Бегу, петляю. Ботинки не застегнуты, ноги вываливаются и вообще заплетаются, будто я пьяная.  А я и опьянела! Сначала от близости его, а теперь – от ужаса перед произошедшим. И от того, что слухи о нем оказались верны. Злой серый волк. Мизантроп. Контроллер. И…вот если бы я не сбежала, он меня там же, в гостинной и нагнул? Со связанными руками?

Я буквально выпадаю из калитки. С первого раза открыла, да. И сразу  прыгнула в такси. Дождался. Порядочный такой, позвонил ведь, иначе…

Что?

Уже не знаю. Влад Поздняков оказался  жестче, чем я могла себе представить.

Вот только я ни при чем. Похоже, он ждал совсем другого человека – а я даже не смогла сразу объяснить, что происходит. Растерялась. Была так ошеломлена этим напором, что на мгновение поддалась…

Странно, но я не чувствую разочарования от этого “знакомства” близкого. Скорее – боль. Ту самую, что приходит вместе с теплом в обмороженные конечности. Или это розовые очки разбились, и их осколки мне в кожу впиваются? И в горло, в котором перехватывает дыхание, стоит мне снова вспомнить то, что было. В голове туман. Не вспоминать бы…  Но в то же время хочется достать из памяти каждую минуту,  что я провела в доме.  Осознать и расставить все по своим местам. Найти что-то, что заставит меня возненавидеть. Что-то, что вернет в тихую гавань собственной жизни.  Ведь глупая моя и странная влюбленность после всех этих сцен, она же должна исчезнуть, да?

Не выходит пока…

И меня действительно подставили в издательстве. Может и не думали, что именно так подставят – но они не предупредили Позднякова. Сами не смогли договориться, а пушечное мясо отправили…

А он подумал, что я из продажных этих?

Самое кошмарное, что я не могу определиться – хочется ли мне, чтобы Поздняков на самом деле ждал проститутку и потому вел себя так. Или чтобы он… Чтобы я настолько привлекла его, что он не сдержался.

– Дура, – шепчу.

Таксист коротко смотрит на меня в зеркало заднего вида. Мне стыдно, я к окну отворачиваюсь. Кулаки стискиваю.

Ситуация просто ужасна, но ужасней всего то, что, когда этот чёртов извращенец прижимал меня к окну, я чувствовала не только страх. Много чего еще, что хорошие девочки не чувствуют. Особенно те хорошие девочки, у которых парень есть. Не должны чувствовать!

А когда развернул и на губы мои смотрел, будто поцеловать хотел… Это вообще запредельно оказалось. Стальные глаза  с темным ободком вокруг радужки, его дыхание, пахнущее кофе и сигаретой… Что было бы, если бы мы поцеловались? И почему он не захотел?

Поразительно, сколько всего произошло в том доме за короткое время, а меня больше всего расстроило не то, что он сделал. А то, что не сделал. Не поцеловал. И это было очень обидно. Я обиделась, понятно?

– Точно дура, – прошептала опять. Но почти беззвучно.

“И сумасшедшая”, – услужливо добавил голос внутри.

Только ненормальная будет сидеть и переживать о каких-то несостоявшихся поцелуях, а не о том, что состоялось.

Задание я провалила, Позднякова еще больше, наверное, настроила против издательства. Да и редакторы поступили со мной так, что тошно. А я сама? То стонала рядом с ним, то мямлила, то плакать пыталась. Вот почему не объяснила кто я и зачем пришла? Четко и уверенно. И на эти все его замашки не отреагировала пощечиной? Хотя ударить Влада это вряд ли кто может себе позволить… Но можно было ведь его жестко остановить. А если бы он меня насиловать начал?

"Завтра снова пойду", – напомнило внутренний голос известный анекдот.

"Заткнись", – посоветовала ему устало.

– Куда едем-то? – не менее устало спросил таксист.

Я очнулась.

Мы в город въехали уже? Даже не заметила. Открыла рот… И выдала другой адрес. Виталика. Не хочу одна сегодня оставаться. Хочу перебить странное послевкусие после этой встречи. Снова вернуться к той Искре, которая мне хорошо знакома – с моим Виталиком это можно будет сделать.

И когда протрезвею – в переносном смысле – спокойно уже все обдумать.

Многоэтажка с серыми проплешины старого снега вокруг – и ни одной елки –  выглядит настолько привычно, что я начинаю успокаиваться уже на подъезде. Из машины выхожу, догадавшись, наконец, застегнуться и ботинки застегнуть. Воротник пальто поднимаю повыше –  шапки у меня не оказалось. Уж не знаю, когда обронила – может бежала когда… Будет лежать теперь там, на снегу, пока не истлеет.  Или по весне её не найдёт Поздняковский садовник. Дворецкого у него может и нет, а вот садовник такому саду точно нужен. Или он сам копается в земле?

Так, хватит думать о нем.

Задираю голову и натужно улыбаюсь, безошибочно находя светящиеся окна Виталика

Код на двери набираю, поднимаюсь на кряхтящем лифте. Жму на кнопку звонка. Думаю, что пора мне ключами обзавестись. Но мой парень не предлагал особо,  не самой же выпрашивать? Инициатива от мужчины должна исходить. Хотя, после всех этих событий, на счет инициативных мужчин я уже не уверена.

Снова звоню. Настойчиво. Он если фильмом или игрушкой какой увлекся, может и не услышать сразу.

Распахивает с недовольным:

– Да что вы тут…

Взъерошенный. Милый. В штанах домашних. Родной почти… Выдыхаю с облегчением и в тепло маленькой прихожей шагаю. Здесь, кстати, и вешалка есть, и полочка для обуви.

К Виталику  обращаюсь с улыбкой:

– Я раньше освободилась.

И только в этот момент понимаю – что то не то.

На крючке – розовая дутая женская куртка. С искусственным мехом вокруг капюшона. Мне всегда такие куртки жуткой пошлостью казались, а уж если в сочетании со сползающими обтягивающими джинсами… Но так половина города ходит.

Ботиночки на полу стоят. На каблуках.

И был бы шанс, что это просто вечеринка какая, или друзья Виталика, которые как бы и мои друзья, кино собрались посмотреть, винишка выпить посреди недели. Только вот одна эта курточка болтается –  не считая Виталиковой. И выражение страха и вины на лице у моего парня тоже присутствует. Одно и всеобъемлющее.

В горле пересыхает, а руки-ноги холодеют.

Вот это и есть измена, да? Мне рассказывали. Мы даже обсуждали как-то с девчонками, хохотали, что все мужики кобели. Всегда ходят налево. И случись с нами такое – достанем дробовики и расстреляем изменников. А потом, задув дымок на дуле, пойдем напьемся в ближайший бар и подцепим там красавчика для сладкой мести…

Во рту сделалось горько.

Дробовик я вряд ли бы удержала в ослабевших руках.

А мести, бара и красавчика сейчас хотелось меньше всего. Хотелось сжаться, стать невидимой. Спрятаться от всего происходящего, и чтобы никто меня не нашел. Чтобы можно было сделать вид, что меня здесь не было. И я ничего не видела и не знаю…

Не разуваясь прохожу в комнату – эта разулась и хватит…

Квартира у Виталика однокомнатная и с мебелью старой. Но уютная довольно… я помогала. Вот эти шторы ему подарила, очень мне орнамент понравился. Ковер круглый мы вместе покупали. Подушки на раскладывающийся диван… Сейчас на этих подушках незнакомая девица сидит. Глаза круглые, а лицо пытается сделать наглым и уверенным. Сидит на моих подушках, в одной только блузочке – юбка с колготками шерстяными рядом валяются.  И вино рядом стоит. В моих бокалах…

Разворачиваюсь и пощечину Виталику влепляю. Так, что рука загорается, а голова у него откидывается. Ни звука не произношу – нет у меня внутри звуков. Да и что тут скажешь? В горле ком, в ушах – вата. Мой… бывший парень говорит что-то, а мне не слышно. Гудит. В голове, в груди, в руке отбитой…

Как зашла, так и ухожу – дверь ведь даже закрыть не успели. На автомате в лифт сажусь, который не успел уехать на другой этаж. Телефон достаю и вношу Виталика в черный список. И восхищаюсь как-то отстраненно, какая я быстрая. Метеор просто. Всего две минуты позора – и парня у меня нет.

И у Позднякова тоже быстро получилось.

Может и на работу так сходить? А что, зашла, все высказала начальству – или все узнала о себе – и вышла. Девочка-супер-скорость. Научит, как похерить свою жизнь быстро и результативно.

На автомате, не особо различая, что там у меня под ногами и почему периодически мокро, добредаю до метро. Всего девять часов вечера – а я как девять жизней своих уже потратила. Вот, девятая вообще бесполезная оказалась. В вагон сажусь и усмехаюсь недобро. Мы же с Виталиком так радовались, как удобно у нас станции расположены – на одной ветке. И до работы всем удобно было.

Удобная ветка. Удобная детка.

Хорошая дочка. Холодная ночка…

Дома тоже холодно. Что-то с батареями, наверное… или может это у меня изнутри лед? Воду погорячее включаю и затыкаю пробку в старенькой ванне.

Квартирка мне от бабушки досталась. Точнее, от бабушки нам досталась большая хорошая квартира – мне и моей сестре – и родители здраво рассудили, что два жилья лучше чем одно. И вообще это хороший старт для девчонок. Помогли разменять и разъехаться. Так что я неплохо устроилась  – и жилье свое, и работа в престижном месте. И парень…

И нет его.

В углу исходящей паром ванны приткнулась и коленки свои с выступающими косточками обняла. Глаза закрыла. И позволила, наконец, слезам стечь в воду. Ну не на людях же плакать и переживать?

Вода долго остывала. Как совсем остыла, халат надела огромный, махровый, выползла на кухню. Несмотря на то, что я почти не ела сегодня, есть не хотелось. А хотелось…

Открыла морозилку и достала ведерко с мороженым. На кресло возле кровати уселась и мрачно начала выковыривать перемерзшую массу, глядя в одну точку.

Телефонный рингтон – какой-то встроенный, я ведь его даже не меняла – заставил очнуться. Даже не сомневалась, кто это. Марьяна. Почему-то сестра считала нормальным звонить так поздно. Она вела полуночный образ жизни и как бы я ни пыталась ее приучить к тому, что люди после девяти могут спать, не приучалась. Не хотела ни с кем разговаривать… но трубку взяла.

– Как дела? – жизнерадостно пропела Марьяна.

Покосилась на ведерко.

Никогда. Никогда не спрашивайте у женщины, которая ест мороженное из ведерка, как у нее дела.

– Нормально.

“Мой бывший уже парень мне изменял, а кумир едва не трахнул. И я сижу и не могу понять – может зря не позволила ему сделать это?”

– Ну и отлично. Слушай, меня в пятницу позвали на мероприятие, а надеть нечего. Дай мне то свое длинное платье, синее которое…

– Конечно, заезжай.

“У тебя полный шкаф шмоток. А тебе зачем-то единственное мое приличное платье понадобилось”.

– До тебя та-ак неудобно ехать, – проныла сестра, как будто я жила в соседней области,  – Возьми его с собой на работу, а? А я завтра или послезавтра заскочу.

– Хорошо.

“Хотя меньше всего мне хочется с утра толкаться в метро с неудобным чехлом”.

– Спасибо милая, пока-пока.

– Пока.

А жить-то больно…

***

Виталик с букетом в восемь тридцать утра выглядел экзотично. И достаточно несчастно, чтобы спешащие на работу простые клерки, заходящие в наше здание, оборачивались на него.

А я не спала почти. Всю ночь провела, сжавшись в комок под одеялом. Вяло гоняла мысли по поводу собственной жизни, и насколько все в ней тухло, аж попахивает.

Останавливаюсь молча. Букетом в меня тычет. Смешно – потому что букет роскошный. Мне дарили цветы на три святых женских праздника, но самый лучший я получаю в качестве извинений за чужие шерстяные колготки на моем – уже не моем – ковре. И правда смешно. А еще очень грустно. В этой роскоши напоследок я подтверждение вижу, что всё плохо уже давно было, а я и не замечала. И снова в комок сворачиваюсь мысленно. Вот такая вот Искра… не боец. Мне привычно прятаться от опасностей этого мира в коконе из вялого “Все проходит – и это пройдет”. Как в детстве, когда играешь в прятки, глаза закрыл и все, типа спрятался. И никто не видит.  Детство ушло, а привычка осталась.

Руки оттягивает сумка и чехол с платьем. Память услужливо подсовывает мысли из прошлого о нашей возможной свадьбе и двух детях. А внутренний голос, защищая меня от боли, сообщает, что нам, вообще-то, плевать. Виталик – проходной вариант был. Временный, пока нормального принца не встречу.  Так что пусть катится, он нам никто и ничего не должен.

Внутри же крошево изо льда и острых осколков. И странно, и холодно, и все равно больно. Но состояние это длится уже так долго, что все чувства притупились. Весь этот показательный букет и слова Виталиковы – как через вату. Особенно те слова, что ничего такого он не хотел. Тиндер злой попутал. И что он никогда и ни с кем, а меня – любит. Просто так получилось…

Просто так получилось, что после твоего звонка я лайкнул кого-то в Тиндере. И она тут же согласилась на свидание, а потом и ко мне домой пойти. Просто так получилось, что нам было настолько то ли грустно, то ли весело, что мы решили погрустить голыми…

Тьфу.

В голове – вспышка совсем другого “так получилось”.

Мои руки, связанные за спиной, прерывистое дыхание, оставляющее на идеально чистом стекле  след, мужское тело, прижимающееся ко мне сзади…

Вздрогнула. Глаза на Виталика подняла. И он на меня смотрит. Так скорбно, словно уже понимает – его присутствие рядом закончилось. Вышло выданное в кредит время. Вот странно, я даже не думала, что могу рвать с другим человеком одним махом… Это хорошо или плохо, что могу?

Вздохнула, букет, который едва ли не приморозился ко мне, забрала и сказала:

– Просто так получилось, что нам больше не по пути.

И в теплое нутро здания шагнула. Даже если он за мной пойдет – не пустят. Через турникеты и охрану без пропуска не пройти.

– День рождения? – кивнул на мою ношу один из представителей службы безопасности. День рождения? Ах да, цветы, платье, макияж сегодня поярче, чтобы замазать зеленоватый цвет лица и круги под глазами…

Фактически, начало новой жизни… было бы в каком-нибудь голливудском фильме. Где героиня таким букетом сначала метелит изменника, выкидывает в мусорку платье, которое она должна отдать сестре, и пишет заявление об увольнении. А потом,  показывая "фак" всем и каждому – в том числе неожиданно появившемуся в офисе главному обидчику в сером костюме – уходит в счастливое будущее. С гордо поднятой головой.

В реальности… в реальности я поднимаюсь в офис. Криво улыбаюсь сотрудникам, аккуратно ставлю букет в найденную вазу и почти под стол, и вешаю в шкаф не только пальто, но и любимое платье. Кофе растворимый заливаю кипятком. И вместо заявления об увольнении пишу комментарий к отчету, который вчера написать не успела. Потому что меня отправили прогуляться по лесу…

– Как все прошло? – шипит восторженно моя “подружка”, нависая над низкой перегородкой.

– Что? – хмурюсь и поворачиваюсь к ней.

– Ходят слухи, – она почти растекается по пластиковой преграде в намерении выпытать у меня все подробности, – Что тебя вчера отправили кое-куда к кое-кому… О-о, какие цветы! А это откуда?

Открываю рот и закрываю.

Потому что первый порыв начать оправдываться – то ли за то, что не имею право рассказывать, то ли за то, что все прошло так кошмарно, что я в жизни не расскажу – выглядит жалко даже для меня.

Собираю все силы, чтобы посмотреть на Катерину спокойно:

– Не понимаю, о чем ты. Я вчера отвезла документы в одну контору, по пробкам долго получилось.

И над отчетом склоняюсь, давая понять, что разговор окончен. Мне кажется пол здания слышит, как она воздух в легкие набирает, чтобы сказать что-то эдакое, но в этот момент к нам подходит еще одна моя коллега.

– Искра, тебя там главный вызывает.

Встаю.

Даже не поспешно.

Делаю лицо еще спокойней. Не знаю, как смотрится со стороны, по моим ощущениям у меня там  железная маска прикипела. Отчет беру и свои записи – ну а мало ли зачем меня вызвали? И придумать пытаюсь, что скажу. Так и не решила за эту мучительную ночь и не менее мучительное утро.

Правду сказать? Сгустить краски и предъявить им все, в чем они и в самом деле виноваты? Ведь меня подставили. И разгребают пусть сами. Тем более, что Поздняков, если соизволил прочитать бумаги, уже в курсе, что я действительно от издательства. Пригрозить начальству каким-нибудь иском? Правда я не знаю, каким,  хоть и дочь юриста… Но их действия явно противоправны.  Расплакаться и надавить на жалость? Послать и уйти, громко хлопнув дверью? Неужели я не найду такую же работу:  бесперспективную, где меня все считают “никакой” и спокойно посылают в пасть ко льву, не рискуя другими сотрудниками?

Передернулась внутренне. Тоже мне христианская великомученица. И в дверь  постучала.

НЕРАДИВАЯ СОТРУДНИЦА

– Вас подождать?

– Не знаю сколько там пробуду. Я позвоню.

Киваю водителю и выхожу. Серо, стыло. Псевдо-суета вокруг и минимум зелени. Ни то, ни другое мне не нравится. Потому почти не бываю в городе, только если меня вынудили. И это нравится мне еще меньше.

Закуриваю.

Терпеть не могу курить на холоде. Но мне нужен еще один триггер, чтобы окончательно разочароваться в этом утре и тех людях, из-за которых я вынужден покинуть свой дом.

Захожу в здание и набираю нужный номер. Мои приезды обычно связаны  с фотосессиями или интервью и много раз согласованы. И встречать меня выходят заранее, толпой с караваем. С лицами напряженным и гордыми…

Ну это я так, утрирую. Фантазия у писателей дорисовывает картины происходящего в режиме нон-стоп. Тренируется. Дайте мне ситуацию – да хотя бы вчерашнюю – и я придумаю десять финалов такому началу.

Финал, который я выбрал для этой истории, издательству вряд ли понравится.

Интересно, сколько мне ждать? Я время засек… шесть минут. Бежит неуклюже незнакомая девица. Пропуском машет, пищит что-то полузадушенно-восторженно, провожает к лифту, создавая вокруг ненужную суету. Окружающие теперь напрягаются и вглядываются в мое лицо, пытаясь понять, ради чего все это.  Меня можно назвать медийным персонажем, но не настолько, чтобы на улице останавливали и просили на груди расписаться.  Хотя эта особа, похоже, не возражает. Смотрит почти влюбленно и шумно дышит все то время, пока поднимается лифт. И делает еще сотню лишних движений, провожая меня по боковому коридору к нужному кабинету.

Как-то обходимся без повсеместного опенспейс и удивленных взглядов.  Хотя я не отказался бы найти среди одинаково склоненных над столами макушек одну конкретную. Или вчерашняя девочка работает не здесь? Интересно, она уже рассказала о нашей встрече… или не успела? И что рассказала, если ей дали слово?  Что я попытался над ней надругаться? Сожет, наоборот, не отреагировал на ее прелести, потому документы не подписаны? А может вообще устроила скандал и  послала их самих…  в лес? Если эта Красная Шапочка действительно хорошая девочка, она должна была возмутиться произошедшим. Или побоялась?

Странно, но вот эта сюжетная линия с незнакомой девицей вызывает у меня интерес. Может потому, что я не могу пока просчитать её. Не хватает вводных данных. А все что вызывает мой интерес… интересно. Наверное, я допустил вчера ошибку. Не нужно было расслабляться и позволять ей уйти. Надо было взять и потрясти её за шкирку. Не потеряла бы сознание от ужаса – выложила бы, насколько она замешана во всем этом. А так придется узнавать самостоятельно.

Но я не собирался спрашивать. Когда не спрашиваешь напрямую,  у людей, зачастую, дар красноречия и  прочие чакры открываются. Всего-то и надо смотреть на них пристально с отстраненным лицом. Как убийца. Это мои друзья так подначивают. Но это и правда действенный способ – люди начинают нервничать и говорить. Иногда даже правду, а мне она и нужна. Потому что если произошедшее – большая глупость и недальновидность парочки зарвавшихся редакторов –  это одно. А вот если пытались меня использовать…

– Так что скажете по поводу вчерашнего? – откидываюсь на кресло на колесиках – что за манера ставить такие для посетителей? – и смотрю без улыбок на главного. Даже не собираюсь конкретизировать вопрос – не хочу дать ему и шанса избежать ответов.

Он начинает вещать про то, что наше сотрудничество всегда было для всех сторон очень выгодным. Но под моим взглядом замолкает. И переключается уже на бумаги.  Подробно рассказывает, что и почему там было написано, уверяет, что, на самом деле, это лишь предложения…

– Предложения? – перебиваю его.  – Мне показалось, что это были ультиматумы. И еще парочка совершенно безграмотных попыток переписать мою книгу. Причем я, при разговоре по телефону, сразу сказал, что это невозможно. Что там еще было? Ах да, ощущение, что издательство вообще перестало справляться со своей работой.

Главный горло прочищает. Выбегает куда-то на минуту – может за подмогой к своему секретарю – возвращается и говорит уже не так уверенно.

Осторожничать начал.

– Возможно, если бы наша Искра – сотрудница, которая привезла документы –  смогла вам объяснить все более подробно, не возникло бы недоразумений… – сам же замолкает.

Мнется.

Осознает, что и в этом был не прав. Полностью. Адрес мой дал  кому-то, хотя это запрещено, отправил девчонку без предупреждения… Самое странное, что я не о том сейчас думаю. О другом – Красную Шапочку  действительно Искра зовут. Это удивляет, но, почему-то, радует. Красивое имя, я не стал бы писателем, если бы не любил слово.

Но что-то и не нравится мне в его предложении… Понятно, что мне в принципе не может нравиться происходящее и их танцы с бубнами. Только слух режет не это.

“Наша Искра”.

С хера бы ваша?

Я не успеваю понять, что за странные инстинкты. В ответ на мое все еще многозначительное молчание  главный редактор вываливает, наконец, информацию. Что телефон у меня не работал. И потому решили все привезти лично –  не курьера же отправлять – кстати, было бы уместней. Их вина, конечно, что сотрудница оказалась нерадивой и не смогла толково объяснить, но они не имели в виду ничего плохого…

"Нерадивая сотрудница"?

Тяжёлый шёлк волос. Сбитое дыхание. Тонкие запястья, стянутые моим ремнем. Сладость, с которой я успел соприкоснуться, но слишком мимолетно.

Наверное у меня взгляд меняется. Потому что редактор опять опасливо замолкает. И вдруг с облегчением взгляд на дверь переводит, в которую стучат. И  раздается тихое:

– Вы звали?

Девчонка в свете дня кажется бледной. И несуразной какой-то… Вчера на ней был бездарный костюмчик, но хотя бы с юбкой. Сегодня – слишком бесформенные брюки, ботинки грубые и широкий серый свитер. И очки на тонком носике, кончик которого вздрагивает, когда она замирает в проеме.

Неловкая – едва не споткнулась и на пол не полетела. Меня увидела. И еще больше побледнела. Держать лицо она не может… в отличие от меня.

Я неоднократно встречался в обществе с женщинами, с которыми спал – порой не один раз. Внутри ничего не дергалось. А от этой, с которой ничего не вышло – пусть начало было столь многообещающим – дернулось. Может потому, что не вышло?

И зачем ее позвали? Серьезно решили, что меня устроит такая… коза отпущения? Они полагают, что я идиот? А может Искра – способ вызвать во мне жалость или отвлечь? Я не собираюсь отвлекаться на женские прелести. И вообще, если всмотреться в нее, не сказать, что она  “прелесть”.  И не думаю я о женщинах в этом ключе. Женщины либо цепляют – либо нет. Вчера она меня зацепила. Привлекала самой возможностью делать все, что я захочу… Но сегодня, при свете дня, я чувствую лишь недоумение и вспышку ярости на главного. За то, что прикрывает свои ошибки девчонкой.

А Искру еще и потряхивать начинает. Как будто она меня боится или терпеть не может. Не смотрит прямо – на мои ботинки уставилась. И это тоже, неожиданно, злит. Да так, что вся муть с глубины души поднимается и хочется сделать что-то такое, чтобы всех здесь тряхнуло. Например, поставить ее на колени прямо сейчас. И челюсти разжать, трахнуть этот рот. Я же помню, какими мягкими были ее губы. Бля… Какого я об этом думаю?

– Ну здравствуй, Ис-скр-ра… – протягиваю многозначительно.

Глаза на меня вскидывает моментально. И тут я понимаю, что цепляет в ней. Вот этот взгляд, в котором сразу столько всего намешано, что хочется взять десертную ложку и смаковать по крошке. До-олго.

Сзади меня  снова начинает свою песнь главный. Пытается внимание на Шапочку переключить, а той привить чувство вины.  За то, что она такая бестолковая, и "уважаемый писатель" вынужден был сам приехать в издательство за разъяснениями. А я смотрю на то, как она поджимает тревожно губы, как стискивает тонкие пальчики в кулаки, и ловлю себя на мысли, что даже рад этому шоу. Потому что её реакция означает, что нифига она не в сговоре с идиотами. Девчонка оказалась у меня по глупости. Меня Серым Волком назначила и убежала. И сейчас сбежать мечтает, не от меня – из кабинета. Хотя, кто уж здесь не прав, так это точно не она.

Я не нанимался ее адвокатом. А вот своим – да. Разворачиваюсь в бесячем своем кресле и следующие полчаса наслаждаюсь публичной поркой. И главного, и неглавного, и забежавшего “на огонек” менеджера по связям с общественностью, и юриста – хотя не садист ни разу. Наверное, столько слов, сколько я высказал за это утро, я не произносил и весь последний месяц. Но идиотская ситуация просто вынуждает меня говорить.

К тому же точно знаю – я могу работать с ними, а могу не работать. Последнее мне, в свете происходящего, предпочтительней. Понимают это, от того и пытаются спасти ситуацию.

Я давно взял на вооружение один принцип. Если вспомнить историю, Достоевскому намного  меньше платили за книги, чем Толстому. Потому что Толстой мог писать, а мог не писать. У графа были свои деньги, был титул, поместье. Он не жил с продажи рукописей, мог выставлять свои условия. А Достоевский, каторжник и игрок, не был свободен. Он нуждался в деньгах, издателе, продажах, всячески демонстрировал отчаянное свое положение. Потому ему доставались гроши – при том, что писать на износ приходилось.

Нельзя выпрашивать и слабость свою показывать, что ты в бедственной ситуации. Этим обязательно будут пользоваться.

– Печататься у нас не только выгодно, но и престижно! – продолжает делать хорошую мину при плохой игре главный, промокая лоб. Раскраснелся весь, его помощники не лучше выглядят…

Могу я считать, что уже отыгрался? Пожалуй, нет. Не хватает финальной росписи кнутом.

– Престиж и адекватность издательства сильно упали в моих глазах, – качаю головой и поднимаюсь. Все, цирк уехал.

– Но мы как-то можем это исправить? – подается мужчина вперед.

– Никак, – сообщаю с огромным удовольствием. – Мне не интересно… больше.

И хочу добавить, что планирую разорвать контракт, но снова взглядом за Искру цепляюсь.  Которая тоже здесь сидит все это время. На самом краешке стула. Молчаливая и бледная. И даже жаль ее становится – я-то уйду, а ей остаться придется.

Хотя какая жалость? Мне это не свойственно.

Как и то, что я выдаю дальше.

ЧЕРТОВ ЭГОИСТ

Он – чертов эгоист. Самодовольный. Чужой.

Не то чтобы я раньше его знала - думала, что знала. И вообще слишком много о нем думала… Сейчас до меня окончательно доходит. Самоуверенная сволочь, вот кто этот Поздняков. Но размышлять об этом не стоит.  Где-то я читала – и согласилась ведь тогда – что если ты не можешь человеку в лицо сказать гадости,  не думай их. Это трусость. Хотя я кто? Трусиха. Разве рассказала, что произошло вчера? Возмутилась тем, что на меня всех собак пытаются повесить? Хоть кому-то возразила? Нет.  И от этого тошно.  А еще от того, что я невольно продолжаю любоваться Поздняковым.

Привет, я Искра, и я идиотка.

Но он такой… острый. Уверенный. Глаза сталью поблескивают. А все те, кто ходит по издательству задрав нос, сейчас едва ли не на задних лапах перед ним отплясывают.

Поздняков наотмашь бьет словами не только в своих книгах, но и вслух  может. Колет до кровавых отметин – а сам при этом будто не пачкается. И я не могу не восхищаться. И не могу не хотеть его…  Да-да, как обычная человеческая самка, которая из всех присутствующих мужиков старается выбрать самого сильного и статусного. Таков биологический закон. Чем больше силы, выше статус у самца, тем вероятнее, что он сможет прокормить и защитить будущих детей.

А кто здесь самый главный самец, понятно даже без розовых очков.

Отвращение к себе самой чувствую. Весь цивилизованный налет куда-то девается в присутствии Позднякова. Ужасно это. А еще возбуждение чувствую. Что-то стреляет внизу живота – нош-па не поможет. Щеки горят, ладони потеют, а коленки до одури сжать хочется. Или раздвинуть…

Черт. Я с ума схожу. Думала, меня вся эта биология не касается. Что помани какой-нибудь миллионер-принц-знаменитость, я только недоуменно бровь вздерну. Я же видела привлекательных богачей, даже общалась с ними – по работе, через отца, у которого были разные клиенты. Но никогда не вела себя как… животное.

Получается, если бы Поздняков меня поманил, я бы согласилась?

“А  ты и согласилась”, – ехидно напомнил про вчерашнее внутренний голос.

Я так погрузилась в размышления о  том, какая я пропащая, что едва не пропустила самую главную фразу. С нажимом сказанную.

“Мне не интересно больше”.

И пауза театральная… Злит меня. И будоражит. А потом – как морозом окатывает. Потому что чертов гений продолжает:

– Я не хочу больше работать с такими сотрудниками.

Взгляд потрясенно поднимаю – он что, и правда разорвет контракт? – и натыкаюсь на его. Насмешливый.

Он что, меня имеет в виду?!

На главного редактора смотрю, на стоящих рядом редакторов. Ищу помощи. А на лицах чуть ли не облегчение. Что не про них это.

Аж зубы стискиваю, представляя, как кусаю кого-нибудь. Ненавижу. Всех здесь ненавижу, Позднякова особенно. За то, что вообще явился, за вчерашнее. За Виталика. За мои очки розовые. За то, что тоже меня решил во всех грехах обвинить. Хоть он больше чем кто-либо знает, что никакого отношения к наезда издательства я не имею. Я всего лишь была гонцом, принесшим дурные вести – но он не правитель древнего мира, чтобы голову мне рубить!

Открываю рот, чтобы сообщить об этом, но первым успевает главный:

– Да-да, я понимаю, Искра не справилась со своими обязанностями…

И еще одна театральная пауза. От второй сволочи.

Взглядом в стол впиваюсь. Делать то что? Брыкаться? Соглашаться? Продолжать молчать? Задыхаюсь пока только… и как сквозь вату, ленивое:

– Причем здесь Искра? Я про вас, вообще-то.

Вот тут задохнулись все. Буквально поперхнулись воздухом. И снова Поздняков в центре внимания – смотрит свысока на окружающих, хотя сидит. И продолжает:

– Искра вообще единственная здесь, с кем я готов продолжать общение. Вы сами это придумали, передавать через нее информацию. Вот пусть и будет так дальше. Подготовьте все, что дОлжно – исходя из моих замечаний – и пусть ваша сотрудница ко мне приедет… скажем так, на какое-то время. Мне все равно помощница нужна была, чтобы закончить разные дела, так почему бы не взять своего человека. Который знает уже, где я живу. Конечно, если девушка согласится…

Девушка против!

Да он маньяк какой-то! Как я могу после того как мы… как я… после вчерашней сцены и вот этого всего к нему снова ехать, а?! Он же не просто так меня зовет, как сотрудницу издательства… Или просто так? Не знаю. Но проверять не собираюсь! Вчера один только шаг внутрь его дома превратил мою устоявшуюся жизнь в какой-то сюрреалистический кошмар, а что будет, если я в том доме весь день проведу? А вдруг и целую неделю? Это ненормально… спрашивать о таком. Я же сотрудник издательства, а не девочка по вызову!

Вскидываюсь и натыкаюсь на взгляд главного редактора. В котором – неумело спрятанная ненависть. И понимаю вдруг, что он мне не простит. Не простит того, что я увидела и услышала в его кабинете. Всей этой ситуации. В его иерархии даже знаменитые писатели не имеют права так с ним разговаривать. И о том, что он позволил это, никто не должен был знать. Ладно непосредственные подчиненные – они в бар вместе постоянно ходят, наоборот, обсудят там, какой Поздняков мудак. Порычат вместе. Но вот я…

Кажется, мне не работать здесь больше. При любом раскладе.

– Может оставите нас наедине с Искрой, обсудить… детали? – и снова мне не дают додумать. Или возразить.

С каким-то даже облегчением встают все и уходят.

И правда наедине оставляют.

В кабинете, который вдруг делается ужасно тесным…

Вцепляюсь в подлокотники идиотского кресла – они у нас везде, и в кабинетах, и в переговорных. Замираю. Не дышу наверное – а то вдруг этот вдох последним будет? Ведь все выходят… а Поздняков встает и ко мне идет.

Не смотрю. Но мне слышать и видеть не надо –  чувствую каждое его движение.  И мысли все более странные. Что вот сейчас, когда закрылась дверь за последним участником “переговоров”, он меня из кресла выдернет. И поцелует. Ужас как хочется ощутить вкус его поцелуя. Узнать, какие у него губы. Плотные и твердые, наверное, как он сам.

Вчера мне так этого хотелось....

Поцелует, а потом снова спиной к себе развернет. Прижмется. На стол может швырнет  и брюки вниз дернет. А у меня там трусы ужасные… Ему же все равно? Или пусть трусы тоже сразу сдергивает, вместе со штанами, чтобы не успел разглядеть…

Господи, я вот сейчас фантазирую или боюсь этого?

И правда разворачивает – вместе с креслом. Только к себе. На соседний стул садится, напротив. Теперь я не могу не смотреть. Не имею права прятаться.

У Позднякова насмешка в глазах. А у меня, наверное, уже все лицо красное. Мне кажется, что он понял, о чем я думаю. По моему лицу увидел, что именно я представила, увидел и смеется надо мной. Сколько у него этих баб, которые текут в его присутствии?

Собственная грубость отрезвляет. И заставляет, наконец, открыть рот.

– Я не могу к вам ехать, – после долгого молчания голос сиплый.

– Почему? – а у него – негромкий, но уверенный.

– Как вообще вам такое в голову пришло? Какая помощница? Что я могу… Да и я на издательство  работаю, не на вас, чтобы вот так мною… управлять, – прорывает меня взволнованным.

– Мне в голову много чего приходит, – он тонко улыбается. А меня вдруг шарашит мыслью, что если не одна я здесь фантазирую? – И я никогда не делаю ничего, что не нужно именно мне. Помощница действительно нужна – работы много, не только с новыми текстами.

А вот в это верю. Что всегда и всё для себя любимого. И что нужен кто-то в помощь – я вообще полагала, что  помощник или секретарь у него были. Поздняков не только книги писал, но и критические статьи, рецензии, лекции записывал. Бизнес, кажется, вел какой-то. Вряд ли он мог обходиться совсем уж без сотрудников при всей его гениальности. Только в доме у него никто не жил…

– Но от меня какой прок? – получается горько. Крик души почти. И не относится этот крик к Позднякову. Хуже всего – он и это понимает. Медлит чуть. И с уже привычной насмешкой уточняет:

– Ты же редактор?

– Д-да… то есть нет. Я училась, но пока что эта должность…

– Вот и всё.

– Что?

– Всё. Сними очки.

– Ч-что?

– И волосы распусти.

Кажется, я только и могу, что глупо открывать и закрывать рот, и в такт этому хлопать глазами. Странный диалог, странное требование без какого-либо перехода… Одно не странно, что я, как завороженная, резинку с волос стягиваю. И очки. У меня нормальное зрение, они просто солидности придают. И чувство защищенности. А так… Я как ладони. Обнажена. Оголена. Прикоснись кто ко мне – больно будет. Обоим.

Не прикасается.

И у меня вырывается жалобное:

– З-зачем вы это все?

– Тебе знать надо?

– Да!

– Чтобы спокойней было, чтобы не бояться, чтобы безопасно? Обязательно нужны все причины и следствия? Может тебе еще и отчитаться о моих планах?

– Д-да… То есть нет! То есть я хотела бы понимать точно…

– Так не будет. Решай, исходя из того что есть. Но дважды не предлагаю. И кстати…

Он придвигается еще. Наклоняется. Глаза его близко-близко – как вчера были. И снова с нечитаемым выражением.

– Не выдумывай лишнего. Если мне понадобятся сексуальные услуги, я получу их другим образом.

Черт. Это хорошо или плохо? Что меня он не рассматривает как сексуальный объект?

Все-таки я неисправима.

Поздняков встает. Больше не смотрит на меня, из кабинета выходит.

Сижу оглушенная. Что это было? И что делать? Я точно понимаю – меня уволят. Найдут за что. Если я откажусь от этой поездки к Позднякову – уволят за отказ. Не откажусь и поеду – потом, когда снова вернусь в офис, сделают все, чтобы я не работала здесь. Чтобы забыть об этом шоу. О том, что какую-то Искру противопоставили всему издательству. Но раз результат один, зачем тогда мне ехать куда-то? В тот волшебный дом? В котором все так быстро становится с ног на голову?

Не поеду. Нельзя мне. Я и так ненормальная становлюсь, когда его вижу, а если буду видеть часто, потом никто уже не вылечит. Он как яд – принимать стоит в гомеопатических дозах и, желательно, только через книги.

Не вживую, нет.

Я еще какое-то время сижу. Жду, наверное, что вернется главный и что-нибудь мне скажет… определенности жду, да.

Но не дожидаюсь.

Возвращаюсь на свое рабочее место и достаю чистый лист бумаги…

– Искра, я приехала! – радостный возглас сестры настолько не совпадает с угнетающим словом “Заявление” на белоснежном листе, что я какое-то время пыталась соединить две реальности. Голос в телефонной трубке и мое намерение свалить подальше из этого дурдома. И плевать, что декабрь месяц. Что скоро Новый год, корпоратив с беспроигрышной лотереей. Премию вроде обещали, которая мне точно не грозит с таким вот словом на листе…

Ну и что. Во мне поднялось достаточно столь редкой злости. На глупость свою и беззащитность перед обстоятельствами.  Зато все еще оставалось надежда, что я была хорошая девочка и Дед Мороз довезет таки мой подарок. Разрулит все эти неприятности, и в Новый Год я войду уверенно и с улыбкой, а не безработной, одинокой и потухшей…

– Ты там уснула, что ли? – продолжал звенеть в ухе Марьянин голос, – Я говорю, что стою на другой улице, ты же знаешь, у вас там не припарковаться, а внутрь заезжать дорого. Добежишь ведь?

Вздрогнула, припоминая, как ветрено и холодно сегодня. На часы глянула – уже обеденный перерыв заканчивается. Я и не заметила. И оделась быстренько. Приволокла чехол – значит отнесу. Не переломлюсь…

Что-то было в этой мысли, что-то, уколовшее прямо в грудь. Туда, где и так болело со вчерашнего дня. Оседало мутью. Но я решила потом ее додумать, мысль эту. В спокойной обстановке.

На улице и правда мрак. Всегда удивляюсь: почему в Европе зима – это красивые пушистые снежинки, огонечки и радостные лица, обрамленные яркими шерстяными шарфами и шапками? А у нас все стылое, серое и черное… здания, дороги, машины, одежда. Мысли у людей. Хотя чему удивляться? Сама такая. С мыслями так особенно. Зато ничем не выделяюсь, да. Прям часть социума. Маленький винтик в большом механизме, пока что достаточно новенький, ладный и блестящий, чтобы его не отправляли на свалку. Неплохо же?

Марьянка сидела в прогретой машине и курила, едва-едва приоткрыв окно. С идеально уложенными волосами, накрашенная, в распахнутой шубке. Машина и шубка досталась ей от бывшего мужа. Сестра на два года была меня старше, но замуж уже сходила. И развелась. Последнее все комментировали, что “время сейчас такое”. Первое “ну конечно, к Марьянке очередь выстрается, не упустит своего женского счастья”. Мне доставалось только “Искра, а ты вообще собираешься на личную жизнь внимание обратить? Часики тик-так”.

Мы обе сейчас одиноки, но отношение к этому одиночеству будет ой какое разное, когда узнают, что я с Виталиком рассталась. Тоску внезапно почувствовала. А потом и раздражение на удовлетворенное Марьянино:

– Растрепа. Кто ж ходит так с распущенными волосами? Ты их собирай хоть…

Собирай. Рука дернулась рефлекторно и коснулась спутанных и каких-то влажных прядок, торчащих из-под шапки. Они и были собраны, только Поздняков сказал распустить. А я такая послушная девочка…

Снова укололо в районе груди.

Я руку медленно опустила, ничего так и не сделав.

– Так, платье давай мне, а то некогда сегодня. Суета весь день. А туфли не догадалась положить, да? Надо было тебе сразу сказать… Ладно уж, найду. Как у тебя дела, кстати? – спросила совершенно равнодушно, уже поворотник включая.

– Нормально, – ответила, сглатывая ком в горле.

– Ну беги, пока-пока.

Беги. Собирай. Сделай. Расскажи. Дай.

Как давно люди разговаривают со мной исключительно в повелительном наклонении? И как давно это стало нормой жизни?

Я не бегу назад. Не иду даже. Просто ноги переставляю.

Я будто в аквариум погрузилась глубоководный и теперь каждый шаг и вдох с трудом дается. Или  я давно так?

– Искра, тебя зачем звали-то? – и не заметила, что вернулась в издательство. К своему столу. На автомате. И Катька тут как тут. Похожа, кстати, на сестру мою. Не внешне – манерами. Этого я тоже не замечала. – О чем вы там с редакторами так долго общались. О… – она взгляд на лист бросает и округляет глаза. И рот. И от удивления, и от предвкушения, что вот, сейчас, ей что-то жареное подадут, – Ты что-то не то сделала? Они тебя увольняют, да? О-о… Ну ты правильно, что решила заявление “по собственному” написать, легче будет объяснить следующему работодателю…

И лист мой подхватывает, вдруг еще там что прочитает кроме единственного слова.

– Отдай. Это не твое.

– Чего?

Я выдергиваю лист из рук коллеги, хотя он мне и не нужен особо, таких сотню за час напишу. Но он – мой. А она… она вдруг начинает все символизировать, что я в своей жизни уже ненавижу почти. И не хочу. Не хочу, чтобы Катька к моим вещам прикасалась. Ко мне лезла со своей псевдо-доброжелательностью. Я же уходить отсюда собралась – так какая теперь разница, в каких отношениях с ней останусь?

– Не твое, говорю.

На лист смотрю, а на слегка опешившию Катьку – нет. Демонстративно сминаю его. И в мусорку вышвыриваю. А потом букет вытаскиваю из воды и в несколько движений стряхиваю капли. Так что они попадают и на отшатнувшуюся коллегу, и на мой стул, стол.

Хорошо что не разделась – одеваться не придется.

– Я плохо себя чувствую. К врачу поеду. Справку принесу, – сообщаю непосредственной начальнице, которая по соседству сидит. Не слушаю даже, что она начинает говорить. Нет у меня сил еще и ее слушать. Или с заявлением сейчас об увольнении возиться. Силы остались только на то, чтобы вниз спуститься, на улицу. Снова. И позвонить Гельке, которая терапевтом работала.

– Помнишь ты говорила, что если мне справка понадобится, ты нарисуешь?

– Конечно, – радостно подтверждает подруга,  – и ты, кстати, единственная, кто этой возможностью не воспользовался.

– Неудобно было…

– Неудобно ей, – проворчала Ангелина, – Тут уж выбирать надо – или стыд с совестью, или все остальное. Искр… а чего голос такой? Что-то случилось? Не просто так же ты справку просишь…

Помедлила. И вздохнула:

– Не просто.

– Тогда, как врач, я тебе прописываю вечер в нашем доме и пару-тройку рюмочек, – совершенно серьезно говорит подруга. – У меня как раз укороченный день. Хочешь вместе заберем мелкого из сада пораньше и ко мне?

– Очень хочу, – смаргиваю подступившие слезы. И чувствую, что в этом бесконечном московском мраке хоть какой-то появляется просвет.

***

Никогда не буду больше пить. С врачами – особенно. И верить, что “у меня такая ядреная смесь есть на утро – похмелья не будет” тоже не буду. И соглашаться. Например с "отличной идеей" – уложить ребенка и достать еще одну бутылочку. Ма-аленькую совсем, зато коллекционную. На юбилей свадьбы подарок, который не состоялся и не состоится уже.

И о позоре с бывшим  рассказывать тоже не буду. Или позоре бывшего? Запуталась. Ну да,  и осознавать среди ночи, что номер Виталика пусть не у меня, но у подруги сохранился тоже не стоило. Как и проводить параллель с Ангелининым бывшим мужем.

Теперь остается только мрачно сидеть за столом, давясь горячим сладким чаем. И воспоминаниями о том, что мы делали. И друг на друга поглядывать – кто тут бОльшая дура? Хорошо что Антошка этих переглядываний не видит. Его уже соседка увела, с которой детей в сад по очереди водят.

– А я считаю, что если ты можешь после расставания не следить за своим бывшим в соцсетях, если не звонишь ему больше никогда и не пишешь, то ты круче супергероев Марвел, – бахнула в итоге размышлений Геля по столу. Кулаком, – Но мы с тобой обычные русские бабы. Так что…

Так что мы отследили. И позвонили. И написали. Я покосилась на ее телефон, на котором было минимум двенадцать звонков Степе, Антошиному отцу.  Вспомнила все выражения, которыми этого Степу припечатали ночью. Хотя он неплох в общем-то был, там просто своя история… Перечитала несколько простыней в сообщениях Виталику, в которых острая на язык Ангелина вообще не стеснялась – и его напуганные, а потом и раздраженные ответы.

Застонала и глаза руками закрыла.

Стон отозвался тупой головной болью – ядреная смесь от похмелья все еще не действовала. Может и не подействует.  А закрытые глаза хоть и ограждали меня от компрометирующих записей и стопки смятых листов, на которых мы тренировали мое заявление об увольнении – с подробным перечислением всех причин – и то, что я должна сказать Позднякову о его предложении – с подробными пояснениями тоже –  но никак не могли стереть память.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.