Ксения Казакова
Долгая дорога к себе

В диалоге с жизнью важен

не ее вопрос, а наш ответ.

Марина Цветаева

Глава 1

Очередь в окошко выдачи рентгеновских снимков продвигалась медленно. Наташу раздражал шелест бумажек, типичные разговоры в больничной очереди. И вообще, она не понимала, почему, для того, чтобы устроиться на работу бухгалтером, нужно проходить медкомиссию.

– Савельева?

Медсестра в третий раз прошуршала бумажками. Полное веснушчатое лицо отражало крайнее неудовольствие.

– Что-то нет ваших результатов….

– Она с осуждением посмотрела на Наташу.

– А, вспомнила! Это вас просили зайти к рентгенологу в шестнадцатый кабинет. Что-то у вас там не все в порядке.

– Что это у меня не в порядке может быть? Опять что-то напутали…

– Следующий, ваша фамилия?

Наташа раздраженно открыла дверь кабинета рентгенолога.

– Можно, доктор? Моя фамилия Савельева. Меня из регистратуры направили к вам.

Глава 2

Возле окна на тумбочке стоял роскошный букет. В кабинете присутствовал запах какого-то торжества. Из под белого колпака женщины выглядывали локоны, жестко закрепленные лаком. Яркий макияж на фоне белого одеяния указывал на то, что именно она является виновником этого торжества.

– Присаживайтесь, Наталья Борисовна.      Доктор смотрела то в карточку, то на Наташу. Словно сравнивала изображение на рентгеновском снимке с оригиналом. Наташе хотелось разрядить обстановку спросить – ну как, похоже? Но выражение лица доктора, как-то не располагало к шутке. Необъяснимая тревога повисла в воздухе.

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально…

– У вас обнаружена опухоль в области перикарда. Не пугайтесь. Скорее доброкачественная. Необходимо понаблюдать за динамикой развития образования. Сейчас оно размером с куриное яйцо. Если остановится в таком состоянии и не будет вас беспокоить, то ничего страшного в этом нет. В моей практике был подобный случай.

Доктор, мельком взглянув на Наталью, еще раз оценивающе посмотрела на снимок и задумчиво продолжила:

– Женщина прожила еще семь лет, – она отложила снимок в сторону.

– Да что с вами? В самом деле?! На вас лица нет!

– Доктор, мне мало семь лет. У меня дочка во втором классе.

Глава 3

Наташа говорила как во сне. От неожиданности ей казалось, что она стоит в стороне и наблюдает за разговором врача и пациентки, что это не о ней идет речь.

Дорога домой в полном автобусе показалась бесконечной. Вернувшемуся со службы мужу так и сказала:

– Мне пообещали семь лет жизни. Представляешь, целых семь лет! Она считает, что это просто очень даже много.

Глава 4

Неестественный нервный смех смешивался со слезами. Она ходила по комнате, сжимала пальцы рук, как будто не знала, куда ей девать столько времени.

– Что ты слушаешь этих коновалов! Выбрось из головы. И нечего ходить туда облучаться без толку. Наблюдать они будут! Наблюдатели хреновы. В Семипалатинске облучились. Хватит! Оно тебя не трогает и ты им не давай себя трогать. Нужно жить и радоваться каждому дню, тогда любая болячка отстанет. Он крепко прижал жену к себе.

– Пошли ужинать!

Нарочито бодрый тон выдавал тревогу. И от этого ей стало еще тоскливее.

«Господи, ну почему? Зачем? Я не хочу! Пусть все останется как прежде», – мысленно просила Наташа.

Глава 5

Было ощущение, что она куда-то шла, шла и вдруг стена. Стоп! Дальше без тебя. Человеку свойственно жить, не задумываясь о том, сколько ему отведено. А тут – семь лет…

Как бы слыша ее мысли, Артем задумчиво произнес:

– Откуда мы знаем кому сколько? Вон идет здоровый человек по дороге, машиной шибануло – и все. А он планировал жить долго. Забудь, чушь все это. Не ходила бы на медкомиссию и знать не знала бы ни о какой опухоли. Что изменилось в твоем самочувствии?

Заснула под утро. А, проснувшись, поняла – вчерашний день разделил ее жизнь на две части. Чем бы не закончилась история ее болезни, отныне изменилась для нее цена каждого прожитого дня. Ей всегда казалось, что главное где-то там, впереди. А пока все было как будто подготовкой к настоящей жизни. Только вдруг сжалось время, и все чувства стали ярче, сильнее.

«Чтобы идти вперед, оглянись». Когда-то услышанное выражение обрело в ее жизни реальный смысл.

Глава 6

Запах цветущих садов, окутав небольшой горняцкий поселок, создавал иллюзию покоя и тихой радости. Борис шел по улице в новом костюме с модными широкими брюками и в такого же серого цвета фуражке и чувствовал себя женихом при полном параде. Старухи на завалинках провожали его взглядами и непонятно почему, покачивали головами. То ли любуясь на ладного Катерининого сына, то ли осуждая его франтоватость. Выйдя из поселка, Борис перескочил через мосток небольшой речушки Грушовки, отделявшей Поповку от железнодорожного поселка, где жила его Клавочка.

Глава 7

Когда-то, говорят, по Грушовке проплывал сам царь Петр первый. А теперь ее и вброд перейти ничего не стоит. Историю Борис любил. Он вообще зачитывался книгами. Готов был не расставаться с ними, чем досаждал матери, требовавшей от сына помощи по хозяйству. Но кучи «буряка», пучки «рядиски», «пятрушечка» и укропчик, которые ей нужно было поутру нести на базар, вызывали в нем тоску и отвращение. Борис с радостью сбегал из дома пораньше в автоколонну, где работал шофером и возвращался под вечер, только для того, чтобы снова исчезнуть.

Глава 8

Перебирая в уме разговор с матерью, он мерил торопливыми шагами улицу за улицей. Их общение трудно было назвать разговором. Мать была казачкой властной и злопамятной. Она без устали нанизывала на свой язык его недостатки, а достоинств у него не было по определению. Борис молчал и, хлопнув калиткой, уходил из дома.

Отца он видел редко, а слышал еще реже. Между сменами в шахте, его место было на крылечке хаты с цигаркой во рту и блеском в прищуренном от выпитой браги взгляде.

Два года они встречались с Клавой, но о свадьбе Борис только мечтал. Он не мог представить себе, как приведет в родительский дом любимую. Ему хотелось оградить ее от этой перспективы. Но при его зарплате мечтать о собственной крыше не имело смысла.

От этих тоскливых мыслей его отвлек силуэт у калитки, к которой он так спешил.

Глава 9

Клава ждала его. Но не радость мелькнула в ее глазах при виде любимого, а горькие слезы покатились по нежным щекам девушки.

– Клавочка, что с тобой? – бросился к ней Борис.

Едва выговаривая слова, стыдясь и краснея, она рассказала, что мать, затеяв разговор тихо и ласково о жизни, о Бореньке, выслушав, что все-то у них ладно да хорошо, вдруг высказалась твердо и категорично:       – Два года значить ходить, любить, а жениться не собирается? Если не скажешь ему, что хватить гулять! Женись! Пущай к хате не подходить! Веником до Поповки гнать буду.

«Ну, вот и дождались…», – подумал Борис, а вслух сказал, сам не зная как:

– Завтра же пришлю сватов. Не плачь родная. Ни одной слезинке не дам упасть из твоих глаз.

На совет собралась вся родня. Весь совет состоял из материных «Ох» и «Ах». Сын «отобрал» ее и без того подорванное здоровье своим решением жениться на воронежской русачке. «Охо-хох» от одной тетки плавно втекало в ухо другой и выходило изо рта таким же «охо-хох», пока молчавший все это время отец, не подал голос:

– Та хай жениться, мать, тебе подмога будить.

Все повернулись в его сторону, вспомнив, что он здесь. И вдруг поняли, что он один знает, зачем нужна Борисова невеста.

А отец, сказав это, пожалел чужую ему девушку, грубым отцовским сердцем чуя, что не в радость ей будет здесь житье.

Кстати пришелся новый костюм, купленный Борисом с последней получки. А у Клавы давно уж было припасено платье, фата и все, что нужно было невесте. Она не ждала богатого жениха и потихонечку со своей зарплаты стрелочницы обзавелась нарядом. Даже кое-какую мебель сумела прикупить.

Клава не помнила свадьбу. Все осталось в памяти как обрывки киноленты, которую привозила раз в месяц кинобудка и показывала на стене какой-нибудь беленой хаты.

Вот откуда-то издалека голос батюшки:

– Да убоится жена мужа…

– Да не дюже…, – шепчет Борис в ухо любимой.

Какая-то отчаянная уверенность и счастье светятся в его глазах. Ему кажется, что самое страшное позади, гора свалилась с плеч. Они теперь навсегда вместе. И только смерть может разлучить их.

«Что стоишь, качаясь, красная рябина? Головой склонилась до самого тына…» – тоскливо затянули в одном краю стола.

«Ивушка зеленая над рекой склоненная, ты скажи, скажи, не тая, где любовь моя?» – перебивали с другого края. А с улицы доносилось: «Шумел камыш, деревья гнулись». Это подвернувшиеся шахтерские мужики, приняв на грудь, подключились к Борисову счастью.

Глава 10

Свекровь «села» на ноги сразу на свадьбе, чтобы все расставить по местам. Она даже поздравить молодых не поднялась, ссылаясь на больные ноги, которые в самый не подходящий момент, тем не менее, донесли ее в «залу», куда положили молодых.

– Сымайте кольца, – проворчала, – людям вернуть нада.

И вдруг встрепенулась:

– А ты шожь, Клавдя, к стене увалилась? Твоя места у края. Утром подымишься, да побань цветы. Вода в кадушке.

Наверное, так рождаются одинаковые мысли. Они посмотрели друг на друга и прочли в глазах одно и тоже – бежать отсюда.

Ночью снилась какая-то темная глубокая пропасть, через которую они с Борисом переходили по мосту, крепко держась за руки. И вдруг на середине пути, мост оборвался. И Борис сорвался в темную пучину. Вокруг грохотал гром, сверкала молния. Клава вырвалась из кошмара брачной ночи. Грохот грома изображала свекровь, расставляя тазики у них в комнате и водружая туда свои фикусы и герани. Привычным взмахом перекрестившись на образа, голосом, не терпящим возражений, сообщила:

– День на дворе!

Когда на дворе наступил «вечор», Клава в корыте терла шахтерскую робу свекра и не могла понять, почему ей, выросшей без отца, так хотелось попасть в семью, где за стол вечером садятся родители, и вся семья дружно пьет чай из блюдца, макая оладьи в вишневое варенье.

Глава 25

Сейчас она чувствовала себя обманутой и несчастной. Свекровь, притащившись с базара, действительно смачно дула в блюдце и наевшись, напившись, уходила «дозоревать». А на долю невестки выпадали все хлопоты по дому и огороду. Отпуск, который Клава приурочила к свадьбе, показался ей каторгой. Борис, привыкший молчать, только смотрел ей с любовью в глаза и просил:

– Ну, потерпи, родная, немного.

И только живот, который стал мешать ей наклоняться над грядкой и корытом, вернул свекровь на ноги.

Глава 11

Борис подпрыгивал к окну роддома и пытался разглядеть то новое, что появилось в их с Клавой жизни. Это новое оказалось дочкой.

Когда невестка вернулась домой, свекор ласково заглянул под конвертик одеялка и умиленно произнес:

– Беленькая-то, какая!

– Бледна и тоща, – констатировала свекровь, – дай Бог, чтобы выжила.

– И она, привычно перекрестившись на образа, почему-то сплюнула в другой угол и запричитала:

– Та ж обуза на мою головушку!

– Замолчи, мать, – впервые повысил голос свекор и сам испугался.

И, чтобы не дать ей в ответ открыть рот, еще громче урезонил:

– Людей постыдись! Сын родной ведь. Меньшой. Нам с ним доживать.

– Нет, отец, дом буду строить, – решительно сказал Борис, – поеду на заработки. Завтра на целину колонна идет.

Он подскочил к жене, у которой из опустившихся вдруг рук, чуть было не выпала маленькая Наталка.

Наверное, нет болезней, которые бы миновали малышку. Корь сменяла ветрянку, коклюш корь. Слабенькая, искусственница, она приняла на себя всю нелюбовь свекрови к матери. Бессонные ночи бедной женщины сменялись столь же беспокойными днями.

Однажды, когда она была дома одна, в дверь постучали. Клава отдернула занавеску веранды и увидела на пороге элегантную девушку. Это была сестра Бориса, Нина. Ее приезда с Дальнего Востока ждали со дня на день. Нина окончила институт рыбного хозяйства и работала на каком-то рыбозаводе. Это была любимая тема Бориcовых родителей. Это был пьедестал их жизни.

– Ну и здравствуй, – томно произнесла она. – Так вот ты какая?

Она бесцеремонно разглядывала красивую молодую женщину. Белые кудри Клавы и кроткий смущенный взгляд почему-то вызвали в ней смех. Клава тоже улыбнулась и неожиданно гордо вскинув голову, дерзко ответила:

– Какая есть!

Нина внимательно посмотрела на встопорщившуюся невестку и снова громко рассмеялась. Только что заснувшая Наталка позвала мать громким испуганным криком.

– Как будем жить? – спросила Нина, заглядывая в комнату, где Клава, прижав дочь к груди, пыталась успокоить малышку.

К приходу матери с базара заиграл старенький проигрыватель. Входя во двор, по музыке, доносившейся вперемешку с детским плачем, мать поняла, что дождалась, наконец, дочь.

В своей радости от встречи, они не заметили, как ушла из дома невестка.

Глава 12

Золотым волнам пшеницы не видно конца. С раннего утра и до заката солнца машины снуют от поля к току. До дождей нужно успеть убрать поля. «Целина, целинники, трудовой подвиг» – эти слова без устали твердило радио. Набившие оскому призывы «догнать и перегнать», «выполнить и перевыполнить», «социалистическое соревнование» и пр. и пр. выходили соленым потом на рубашки шоферов и комбайнеров.

«Как они там?», – думал Борис и сам себе отвечал: «Плохо».

И, почувствовав однажды, что совсем плохо, сдал начальнику путевой лист и вскочил в грузовик.

– Борис, ты куда?

– Да пошли вы со своим урожаем! Я его не сажал и убирать не буду! Хватит!

И погнал, не разбирая дороги. На одном дыхании распахнул калитку и все понял по забегавшим глазам матери.

– Сбегла твоя.

Повернувшись к сыну спиной, принялась тереть полотенцем стекла горки. На голоса вышла из залы заспанная сестра.

– Ну, здравствуй, братик! Что не рад?

Глава 13

До лучших времен решили пожить у Клавиной тетки, Титовны. Борис наведывался к родителям редко, а возвращался грустный и молчаливый. Мать с отцом не могли смириться с тем, что сын оставил родительский дом, а значит доживать им одним.

Нина, погостив, уехала к себе на Дальний Восток. Средняя дочь с мужем достраивали дом в конце отцовской усадьбы и растили двух пацанов. Младшая дочь, Зина, уже два года как построила с мужем, Степкой, добротный дом из кирпича. Также на родительской усадьбе. Только сын, как отрезанный ломоть, ушел жить к чужим людям.

То было время, когда большие наделы земли нарезали на куски и раздавали для застройки. Поэтому-то, зная, что рано или поздно землей придется делиться с чужими, посадили на своем участке дочерей, не особо стеснив себя при этом.

Подумав, что нехорошо бросать родителей, а жизни с ними не получиться, Борис решил просить и себе разрешение построиться между сестрами. Но видно, если уж пошла коса на камень в казачьей семье, то не жди добра. Отказали.

По иронии судьбы в земельной конторе решили по-своему.

– У ваших родителей земли хоть отбавляй. Там вам отрежем участок и стройтесь.

Тяжело было на душе от такого решения, но подумалось – перемелется, мука будет. Свои же ведь.

В день, на который обещал прийти землемер, Бориса отправили в рейс. Клава открыла знакомую калитку и пропустила крепкого парня в матросской тельняшке. Родителей дома не было.

– Ну что ж, приступим, – улыбнулся землемер и пошел по огороду.

От прогретой весенним солнышком земли шел пар и невероятный запах частной собственности. Клаве чудился небольшой с белеными стенами домик. Свой, родной, где они с Борисом будут растить детей в любви и согласии. Она помогала, чем могла. Подавала колышки, держала рулетку и была так счастлива, как будто этот клочок земли обещал укрыть их с Борисом от всех бед.

– Не замай!!! – вдруг раздался злобный крик.

Клава, обернувшись, увидела бежавшего на нее с поднятым топором свекра. Землемер вскочил между ними.

– Отец, ты в тюрьме сидел?!

– Не сидел…, – сиплым от злобы голосом прошипел свекор.

– Так сядешь. Уходи. Не мешай. Не твоя земля, а государственная. А тебе ее скоро мало понадобиться.

– Убью…, – выдавил свекор.

Но, встретив твердый взгляд парня, опустив топор, пошел прочь.

Куда-то улетучилась красивая мечта о спокойной жизни, и невидимые темные высокие стены поднялись от колышков вверх.

Вернувшись из рейса, Борис ходил по комнате взад и вперед, как маятник. Желваки бегали на осунувшихся щеках. Он много работал в последнее время. И, казалось, даже во сне не выпускал баранку из рук.

– Ничего, Роднулька, все будет хорошо. Они все поймут. Еще как заживем!

Глава 14

Строились, как муравьи. По крохе, по дощечке, по песчинке тащили на участок. Ногами месили глину и набивали стены. Домик получился маленький и уютный. Спаленка, где помещалась только их кровать с блестящими хромированными спинками и фикус в углу на табуретке. Зал, в котором стоял шифоньер с зеркальной дверцей, трюмо. Диван со слониками на полочке и даже стол посередине, вокруг которого Борис ходил, укачивая дочурку и напевая: «Куплю чемодан и замуж отдам».

Маленькая кухонька, в которой от печки до стола возле окна было два шага, и крохотная детская, все казалось необыкновенно просторным и дорогим сердцу.

Борис старался, чтобы семья ни в чем не нуждалась. В автоколонне числился в лучших. Его работа на селе, куда направляли в командировки, давала возможность снабдить свою молодую хозяйку фруктами, овощами, речной рыбкой.

Зачастили к ним гости. Клавина старшая сестра с мужем. Приезжали с ночевкой на выходные.

Мария была непутевой взбалмошной бабенкой. Детей им с Виктором Бог не дал, потому и жили они весело и беззаботно. Потому и не понять ей было, что не всегда Клава была рада гостям. Что работа, заботы о Наталке и муже отнимали много времени и сил. К тому же Клава ждала второго ребенка. В этом состоянии она не могла тягаться с сестрой беззаботностью и веселостью. Да и по характеру они были такие же разные, как и по внешности.

Лишенная всякой застенчивости Мария, расхаживала по двору в купальнике, подставляя молодое, загорелое тело солнцу, соседям и Борису. В душе она завидовала младшей сестре. Виктор был податливым, мягким и послушным, отчего быстро перестал восприниматься ею как мужчина. Ни добытчик, ни хозяин. Борис – другое дело.

«Почему так повезло сестре, а не ей?» – думала Мария. Жгучая бабья зависть не давала покоя и выходила наружу беспардонными замечаниями сестре о промахах в ведении хозяйства, критикой ее кулинарных способностей, откровенным заигрыванием с Борисом. Клава, не желая при муже оправдываться, уходила в спальню и прятала там покрасневшие от обиды глаза. А Борис за выпитым в компании невестки и зятя пивом, ничего не замечал. Но однажды, даже ему стало не по себе от того, в какое положение Мария пыталась загнать сестру. Он подошел к ней, грубо взял за локоть и сдержанно произнес:

– Загостевались вы что-то, ребятки. Не пора ли по домам?

Родные Бориса относились к ним холодно. Чужие среди своих. Так можно было сказать о них с Клавой. Но зато были друзья и соседи, с которыми им действительно повезло.

Глава 15

Две девчушки, с разницей в возрасте четыре года, сидя на диванчике, слушали истории бабушки Вари, пока мать с отцом были на работе. Все было интересно восьмилетней Наташе. И как растили хлеб в бабушкиной деревне, и как немцы увели последнюю корову со двора, а четверо детей остались голодными.       Но самой любимой темой бабушки были ее рассказы о Боге. В комнате воцарялась какая-то таинственная тишина и бабушка, рассказывая внучкам о милосердии и неземной доброте Иисуса Христа, вдруг начинала петь псалмы тонким вибрирующим голосом.

Почему-то сжималось сердце Наталки, как будто она уличила взрослого человека в недозволенном поступке, но сказать ему об этом не смеет. Ведь слово «верующие» в школе даже произносить было стыдно. Как-то Николай Дмитриевич, их учитель, тихо так, доверительно спросил:

– А что, ребята, у вас в семье есть верующие?

Все опустили глаза, вспомнив недавний случай. Всю школу собрали в актовом зале и провели беседу о том, что верить в Бога стыдно. Это пережиток нашего темного прошлого. Но бросать дымовуху баптистам в молельный дом, как это сделали недавно мальчишки, нельзя. Это не красит советских ребят.

Бабушка была хорошей, доброй. И Наталка не могла понять, кто же прав? И кому надо верить? Так есть все-таки Бог или нет? На эту тему любил поспорить с бабушкой отец.

– Мать, а куда твой Бог смотрит, когда столько зла твориться на земле?

– Люди несут наказание, Боря, за дела свои, за мысли злые. Вот ты обижаешься на своих родителей, а они на тебя. А ведь нам прощать заповедано. С любовью прощать. Ведь ты посуди сам, разве не верно сказано: «Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними».

Эти беседы могли продолжаться долго. Вопросов у отца к Богу было так же много, как и претензий. Бабушка защищалась тихо, кротко, но твердо и уверенно, убеждая отца в греховности рода людского, в слабости его духовной и беспредельной доброте и всепрощении Господнем. А отец все спрашивал и спрашивал, как будто хотел настоять на своем. Если Бог так милосерден, почему он допускает зло?

– Бог дает нам уроки, Боренька. А иначе как мы станем лучше? Ты по своим детям знаешь, если во всем им потакать, что получится из них?

Стоя в магазине за хлебом, Наталка услышала разговоры взрослых о каком-то затмении. Одни говорили полное, другие – неполное. Схватив свою буханку по шестнадцать копеек и откусывая на ходу хрустящую корочку, она поспешила домой. Что-то страшное показалось ей в этом слове.

– Бабушка, – закричала она с порога, – в магазине сказали, какое-то затмение будет. Что это?

– Иди сюда, детка, – позвала бабушка, – садись к Ларочке на диванчик и смотри в окошко.

На столе стояла керосиновая лампа и рядом лежали спички. Бабушка была в каком-то таинственном настроении.

– Это, детки, Господь покажет сейчас свою власть над светилами небесными. Среди бела дня сокроет солнышко и сделает темную ночь.

Маленькая Лариса, оттопырив губу, тихо заплакала, а Наталка вдруг увидела на стене комнаты тени от листьев тополя, что стоял возле дома. Она подбежала к окну. Зловещий отсвет лежал на земле перед домом. Везде были тени крупных серых листьев. Стояла жуткая тишина. Она тихонько попятилась от окна и прижалась к бабушке.

– Не бойся, детка, с нами Господь, – и бабушка снова стала молиться и петь свои псалмы. От этого было еще тоскливее и показалось, что больше уже никогда не станет светло и радостно. Она почти не слышала, что там шепчет бабушка. Стало совсем темно, как ночью. Глядя на огонек керосиновой лампы, Наталка думала: «А как же мама с папой? Как они в такой тьме? Они же не найдут дорогу домой. И вернется ли солнышко?» Из оцепенения ее вывел голос бабушки:

– А самый страшный враг людей, внученька, который против Бога, это Ленин, – продолжала свой, прослушанный Наталкой рассказ, бабушка.

Девочка медленно отстранилась от нее и, забыв про затмение, вскрикнула:

– Ты что такое говоришь? «Этого же нельзя говорить! Это же Владимир Ильич! Он же нам счастливую жизнь дал! Он нас от богатых избавил, бабушка, ты что! Ты что!!! Ты все говоришь неправду! Значит, и про Бога ты говоришь неправду! Я тебе не верю! – кричала она.

А бабушка, испугавшись такой реакции внучки, ее слов, крестилась и просила у Бога прощения за несмышленого ребенка.

Солнышко вернулось. Но в жизнь Наталки с этого дня прочно вошла печаль.

В этот день с работы не вернулся отец. Мама, рыдая, читала бабушке телеграмму из города, куда отец уехал в командировку. Писали, что он в больнице. В тяжелом состоянии.

После инсульта отец прожил два года. С бабушкой он спорил еще более ожесточенно.

А она, с болью глядя на молодого человека, ставшего инвалидом в возрасте Христа, пыталась объяснить, что не Бог несправедлив с ним, а люди. Что не прошли даром ссоры с родителями, тяжелая работа, бессонные ночи. Что не прошло даром его неверие и кощунственные разговоры. А Наталка слушала, вспоминая то затмение, в которое она тоже усомнилась в бабушкином Боге, и все больше ей казалось, что это и ее вина в отцовом горе.

Как могла, жалела она отца. На праздник 8 марта, посвященный мамам, Наташа пригласила его в школу. Он долго отказывался, объясняя, что там будут только мамы. А потом, уступив, нарвал цветов в саду и, взяв в одну руку букет и палочку, с которой он ходил теперь, пошел с ней. Там были удивлены гостю, но с благодарностью приняв поздравления от имени мужчин, пригласили на маленький концерт, подготовленный детьми.

Наташа как будто чувствовала близкую разлуку и не отходила от отца. А он складывал стопкой свои любимые книги и говорил дочери:

– Это тебе. Подрастешь, читать будешь.

Диккенс и Конандойль, Вальтер Скотт и Хемингуэй. Они уводили его в эти дни от осознания нагрянувшей беды.

Однажды ночью девочка проснулась от грохота. Мама спустилась в погреб и ахнула. Там оборвалась полка с зимними заготовками и стекло вперемешку с повидлом, томатами, салатами и прочими заготовками оказалось на полу. Полочку смастерил отец одной здоровой рукой. Как смог. Мама тихо плакала, а отец, сжав челюсти до боли, произнес:

– Это не горе, Клава. Горе – это когда человек умрет.

В комнате, где приехавший врач оставил отца умирать, горели свечи.

– Мы здесь уже ничем не можем помочь, – сказал он матери. – Это тромб. И жить ему осталось несколько часов.

Отец никого не узнавал, не мог говорить. И только увидев бабушку, как будто хотел ее о чем-то попросить, умоляюще глядел в глаза.

– Боренька, сынок, – шептала бабушка, наклоняясь к нему, – что, мой родненький, ты мне хочешь сказать?

Но отец обессилено закрыл глаза и тяжело задышал, захватывая воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег.

– Священника нужно к нему призвать, – сказала бабушка.

Отец вдруг открыл глаза и с благодарностью посмотрел на нее. Из его глаз покатились слезы.

– Да где ж его взять-то, ночью? – загалдели собравшиеся у постели умирающего родственники.

– Я за пастором нашим схожу, – сказала бабушка.

– Вот еще баптистов здесь не хватало!

– Бог один для всех, – Клава, заплаканными от горя глазами, с укором посмотрела на свекровь. – Вы бы хоть сейчас не скандалили. Сын ведь ваш помирает.

Вскоре бабушка привела пожилого мужчину, который, устроившись возле постели умирающего, принялся читать молитву. Наташа, сжавшись от ужаса и горя, всеми забытая сидела возле печки. Ее знобило, несмотря на раскаленную печь. Она не спускала глаз с отца и все не могла поверить в то, что он умирает. Время от времени он вдруг открывал глаза и смотрел в потолок.

– Ой, да на кого же ты нас покидаешь! – пытались до него докричаться женщины. Ой, да у тебя же деточки! Ой, да как же они без тебя то бу–у–дут?

– Боренька, да на кого же ты меня покидаешь? – Клава упала ему на грудь и залилась слезами.

Но, было видно, что ему уже все на этой земле безразлично. Он уже даже не боролся со смертью, просто тихо лежал, глядя в потолок. Вдруг по его телу пробежала судорога он глубоко вздохнул и закрыл глаза.

– Все отошел, – прошептал пастор. – Сейчас душа вылетит, смотрите. Вон белый дымок видите?

И он указал пальцем в пространство между головой отца и низким потолком комнаты. Наташе и вправду показалось маленькое белое облачко, плавно поднимающееся вверх.

Женщины заголосили. А бабушка подошла к Наташе сняла ее с табурета и подвела к отцу.

– Попрощайся, детка.

Наташа смотрела на бездыханное тело отца и боялась его. Это уже был не он.

– Бабушка, я боюсь, – она заплакала и спряталась за ее спину.

– Пойдем, я тебя отведу к Ларочке спать. Завтра у нас будет трудный день.

Глава 16

Когда отца несли из дома на кладбище, Наташа в душе поклялась себе, что никогда она не будет веселой. Нельзя быть веселой, когда нет больше отца.

Через две с небольшим недели ей исполнилось 10 лет. Клава с матерью, чтобы как-то сгладить горе дочки, накрыли небогатый стол и предложили Наташе позвать подружек на день рождения.

В доме еще завешены были зеркала. Из всех углов выглядывала беда, сдавливая грудь своим удушливым дыханием, колыхала воздух тревогой. И, вошедшие в дом подружки, вдруг выпорхнули обратно. Запинаясь и оправдываясь, спешно разошлись по домам. Горькая обида на подружек смешивалась с чувством обездоленности. Теперь все учителя и соседи будут ее жалеть. Теперь ее мама «одиночка», а они с Ларисой сироты. И, как бы в ответ на свои мысли, услышала голос бабушки:

– Ничего, детка, отца нет, говорят, пол сироты. Берегите мамку, ой как ей тяжело с вами будет!

Глава 17

Работала Клава в локомотивном депо стрелочницей. День да ночь – дежурство. А двое суток дома с детьми. А летом вместо выходных ездила в колхоз подрабатывать. Старшая дочь за няньку и за хозяйку. И в школе не нахвалятся.

В середине учебного года, в Наташин класс пришла новенькая девочка. Ее отец получил назначение горным инженером на их шахту.

Лена была очень миловидным ребенком. Кудрявые черные волосы, большие карие глаза, веселый характер позволили ей быстро завладеть симпатией одноклассников. В Наташе она видела свою соперницу и в учебе и в количестве подружек. С присущей детям непосредственностью иногда переходящей в жестокость, Лена всячески старалась уколоть Наташу. Однажды они оказались вдвоем возле магазина, куда их отправили за хлебом.

Старое бревенчатое здание с покосившимися дверями было все исчерчено надписями. В шахтерском поселке не было других развлечений, кроме как потолкаться возле магазина, рядом с которым был такой же посеревший от времени бревенчатый клуб. Кто гвоздем, кто просто острым камешком, дети выковыривали надписи, не отличающиеся особой замысловатостью. «Коля дурак», «Вася дуб», «Катька сволочь» – было увековечено просто так. От скуки.

Накрапывал дождь. Наташа прислонилась к двери магазина под небольшим козырьком, дожидаясь окончания перерыва. Туда же заскочила и Лена, прячась от дождя. С минуту она молча разглядывала Наташу. Затем, пренебрежительно скривив губы, сказала:

– Ну, какая же ты все-таки моль! Какая-то бледная, худая! Тебя что не кормят дома? А пальцы-то, пальцы! Грязь под ногтями!

– Это не грязь, – покраснев от обиды, ответила Наташа. Я помогала маме забор подкрасить.

– Забор подкрасить…, – передразнила Лена. Разве женское это дело? Ой, да я ж забыла! Ты ж у нас безотцовщина! – выпалила она.

Холодный дождь разошелся не на шутку и Лена, чувствуя свою безнаказанность, продолжала издеваться над соперницей.

– Подумаешь, Снегурочкой ее назначили на Новый год! Это Николаю Дмитриевичу со слепа, кажется, что ты красивая. Это тебя из жалости выбрали!

– А ты цыганка черномазая! – бросила ей Наташа, едва сдерживая слезы, и выскочив на дождь, побежала домой.

– Что, хлеб разобрали? – спросила мать. – А намокла-то как! Наташенька, да ты плачешь? Что случилось?

И Наташа, рыдая, рассказала матери про Ленкину выходку.

– Ничего, дочка. Бог ей судья. Глупая еще. Главное ты старайся никогда не обидеть человека.

Вдова в тридцать лет, Клава за хлопотами забывала о себе. Помогали Борины сослуживцы. Пригласили детей на новогоднюю елку, а летом Наташе выделили путевку в пионерский лагерь.

Широкой колонной вели детей на железнодорожный вокзал. Кто с рюкзачками, кто с чемоданчиком. Шум, гомон, веселый смех. Провожающие родители семенили рядом с колонной, боясь потерять из виду своих чад. Маленькая светловолосая Наталка с папиной «балеткой», с которой он ездил в командировки, выделялась из толпы своими грустными, полными слез глазами.

– Наташенька, доченька, – уговаривала Клава у поезда, – ты же отдыхать едешь. Поправишься. Там режим, воздух. К школе сил наберешься.

А сама готова была забрать дочку обратно, глядя на ее заплаканное личико.

– Конверты в тетрадке. Пиши мне чаще. Вот возьми на дорогу. Что-нибудь в поезде купишь.

И она вложила в маленькую ручонку две бумажки по рублю и рубль, разменянный на мелкие монеты.

Подошли знакомые с Бориной автоколонны, провожавшие свою дочку постарше Наташи. И Клава с радостью познакомила девочек, в надежде, что старшая присмотрит за ней.

Затянувшиеся проводы утомили и детей и родителей. Но, наконец, поезд тронулся. Наташа прильнула к окну и провожала глазами мать, бежавшую по перрону. Танюха, так звали новую подругу, потянула ее за рукав.

– Пошли место занимать, раззява.

Раздали постели, за которые нужно было заплатить. Танюха выхватила у Наташи рубль, отдала проводнице, заявив удивленной спутнице, что она заплатит на обратном пути. И принялась потрошить пакетик сладостей, припасенных родителями в дорогу. Наташа достала мамин пакетик, в котором была молодая картошка с огурцом и пара яичек.

– Ты бы еще борща взяла, безотцовщина, – ехидно скривилась Танюха.

Но, глядя, как Наташа с аппетитом хрустит маминым огурчиком, потянулась к ее пакетику:

– Ну-ка, дай попробовать…

Засыпая под мерный стук колес, Наташа думала о маме. Как она без нее? И когда пролетит этот долгий месяц?

Утро ворвалось в окошко вагона шумом колес и запахом моря. Все прильнули к окнам.

Море. Его невозможно было охватить взглядом. Оно было таким голубым, отливало таким нежным светом, что Наташа замерла от восторга. Из этого состояния ее вывели голоса с противоположной стороны вагона:

Ой, смотрите горы, горы, лес!

Глава 18

Стирая пыль с окон старого дома, в котором располагался детский садик, Наташа заметила запрятанный за занавеску коробок спичек.

«Наверное, опять тетя Соня курила», – подумала девушка и швырнула коробок в окошко. «Кашляет как мужик, а все не отвадиться от курева».

– Простите, это не вы уронили? – услышала она за спиной.

В дверях стоял курсант мореходки и, улыбаясь, смотрел на девушку.

Да, это был явно не «ракушечник». Так называла учащихся речного училища их квартирная хозяйка. А прямо настоящий мореход.

Наташа покраснела от неожиданности. Сколько раз они с девчонками, гуляя по набережной после работы, встречались с гурьбой ребят в морской форме. Но в поведении морячков всегда сквозила развязность или высокомерие. И все-таки каждая мечтала о таком парне.

Вдруг она увидела себя со стороны и зарделась еще сильнее. Белый халатик санитарки, косыночка и тряпка в руках. Это совсем не то, что может украсить девушку восемнадцати лет.

За спиной морячка появилась старшая медсестра их садика, Нина Павловна.

– Сережа, хорошо, что ты зашел за мной. Пойдем. Я буду готова через минуту.

И, повернувшись к Наташе, как будто что-то вспомнив, томно произнесла:

– Наташенька это мой сын.

С этого дня Сережа стал частенько заходить за своей мамой. Самой Нине Павловне, по всему видно, это не очень нравилось. Ее женская интуиция подсказывала ей истинную причину таких визитов.

Муж Нины Павловны был капитаном дальнего плавания. Не стесненная в средствах женщина сорока пяти лет отличалась от других сотрудниц высокомерием и циничностью. Она очень любила себя и старалась это чувство культивировать в других. Часами могла рассказывать о своих портнихах, нарядах, покупках. Была у Нины Павловны заветная мечта – приобрести шиньон из натуральных волос. Для осуществления этой мечты, она растила волосы на голове своей соседки-восьмиклассницы. Лучшие шампуни, привезенные из-за границы мужем, направлялись для «волос Нины Павловны».

И вот однажды старшая медсестра явилась на работу, гордо покачивая «конским хвостом» до пояса. В этот день никто не получал замечаний по поводу санитарного состояния в садике. Нина Павловна любила себя и всех окружающих.

К концу рабочего дня выразить свое восхищение «хвостом» успели все, кроме воспитателя ясельной группы Татьяны Семеновны. И лучше ей было бы этого не делать. Когда она вернулась в группу, Наташа и тетя Соня подумали, что случилось что-то непоправимое.

– Наташенька, иди к ней, – трясущимися губами попросила Татьяна Семеновна, указывая рукой на дверь кабинета медсестры, откуда доносились горькие рыдания.

Наташа, почуяв неладное, вбежала к Нине Павловне и едва удержалась от смеха, от представшей перед ней картиной. Медсестра сидела с кисточкой собственных волос на голове, а в руках держала что-то взъерошенное, похожее на парик клоуна и громко причитала:

– Видишь, как она мне его подправила? Додельница хренова! Она мне жизнь испортила! Столько лет, столько лет и все зря…

Слова прерывались рыданиями, в которых слышалось неподдельное горе. Наташе стало жаль «свекруху», как в шутку в садике стали называть за глаза Нину Павловну, имея в виду Сережкины ухаживания.

Она взяла шиньон, повертела его в руках, расправляя ниточки, потом встряхнула и стала потихоньку расчесывать. Вскоре каким-то чудесным образом от путаницы не осталось и следа. Нина Павловна, не веря в свое счастье, вертелась перед зеркалом, водружая «хвост» на затылок. И все еще продолжая всхлипывать, вещала о том, как эта нехорошая Татьяна Семеновна испортила такую вещь!

Наконец, успокоившись и искренне расчувствовавшись, она присела рядом с Наташей.

– Чем мне тебя отблагодарить, зайчик? Ты меня так выручила!

– Да что вы, Нина Павловна, – смутилась девушка, – мне ничего от вас не нужно.

– Вот как? Хочу тебе сказать, а ты запомни мои слова. Не надо бояться обращаться к людям с просьбой. Без помощи людей прожить трудно вообще, а в наше время особенно. Ни купить, ни пробиться. А у меня есть связи. Так что, не стесняйся.

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул Сергей.

– Мам, мне тут предложили три билета на концерт во Дворец спорта. Один могу подарить тебе.

–У меня не возникает сомнения по поводу того, кому предназначены два других, – благосклонно улыбаясь, проговорила Нина Павловна.

Сергей подмигнул покрасневшей Наташе.

– Ну, тогда до завтрашнего вечера, а то я в самоволке. Пока!

И он исчез так же внезапно, как и появился.

– Наташенька, а ведь я о тебе ничегошеньки не знаю. Расскажи мне о себе.

Доверительный тон медсестры, попахивал анкетой. Но девушка чувствовала, что рано или поздно заполнить ее придется. Нина Павловна как платье будет подбирать себе невестку. Чтобы и качеством и фирмой и фасоном соответствовала.

Тем не менее, как бы бросая вызов этой устроенной в жизни даме, Наташа стала рассказывать о себе. О том, что рано осталась без отца. О том, что у них с сестренкой появился отчим. Который, в общем-то, был неплохим человеком и по-своему любил их и растил как своих. О том, что у нее появилась еще одна сестренка. Поздний и единственный ребенок отчима. К несчастью всей семьи, страдающая церебральным параличом. О том, что Наташа, по просьбе матери, ищет по аптекам города, необходимое для лечения лекарство, но пока его нигде нет.

– Вот видишь, – грустно произнесла Нина Павловна, – а ты говоришь, что тебе ничего не нужно. Я достану тебе это лекарство.

На завтра Сергей не пришел. И вообще он не приходил больше никогда. Нина Павловна избегала общаться с Наташей. Но обещанное лекарство все-таки достала. Муж привез из плаванья.

Через три месяца пришло время сдавать вступительные экзамены в пединститут. Для чего собственно и нужно было поработать и заработать стаж. Наташа уволилась и уехала в свой родной город.

При увольнении воспитательница ее группы Татьяна Семеновна и санитарка тетя Соня подписали акт инвентаризации, согласно которому была выявлена недостача одеял, простыней, посуды. Что благополучно перекрылось заработной платой девушки и оставило в ее неокрепшей душе осадок горечи и несправедливости.

Глава 19

Вечером, узнав о приезде подруги, прибежала Вера и уговорила ее пойти на танцы. Девчонки стайкой собрались в уголке площадки и бурно обменивались новостями после долгой разлуки.

К ним подошел парень в солдатской форме с лычками сержанта и пригласил Наташу на танец. Танцевать не хотелось. Но, взглянув в глаза парню, она не смогла отказаться. Было ощущение, что этот взгляд ей давно знаком, что была долгая разлука, такая долгая, что она забыла его. И вот он вернулся.       О чем говорили, когда заканчивался один танец и начинался другой, как Артем пошел ее провожать…. Все смешалось. Ощущение покоя и одновременно тоски и тревоги не покидало ее.

Неделя до экзаменов пролетела как во сне. Днем Наташа зубрила билеты, а вечером прибегал в самоволку Артем. И, как в песне, «опять от него сбегала последняя электричка». Они все не могли расстаться. А потом пятнадцать километров пешком и на попутках в свою воинскую часть. А через неделю он спросил:

– Мы ведь с тобой поженимся, правда?

Они стояли возле Наташиного двора меж двух молодых кленов. Луна проглядывала сквозь деревья, освещая лицо Артема, застывшее в ожидании ответа. «Зачем он спрашивает? Ведь все и так ясно», – подумала она и тихо прижалась к его плечу.

Глава 20

Возле литературного факультета пединститута гомон перекрывал шум электричек, снующих туда-сюда вдоль вокзала, расположенного неподалеку. К Наташе подошла Алена. Как всегда в сопровождении отца. С Аленой они познакомились перед первым экзаменом. Она подошла первая и заговорила просто и как-то по взрослому. Алена была уверена на сто процентов в том, что поступит в институт. Она действительно свободно ориентировалась по всей программе. Казалось, что уверенность исходит оттого, что рядом с ней всегда был ее отец. Статный полковник просто стоял неподалеку, никогда не вмешиваясь в разговор девушек.

Наташа сдала два экзамена на пятерки, сочинение на четверку. Сегодня был последний, решающий. История. Алена сжала руку новой подруги и прошептала:

– Когда подойдешь к двери, про себя попроси Господа о помощи. Я всегда так делаю.

Совет был неожиданным, и Наташа оглянулась вокруг, не слышал ли кто. Но когда подошла ее очередь перешагнуть порог аудитории, ее внутренний голос робко попросил:

«Господи, пожалуйста…»

Видно Бог услышал ее мольбу. Билет достался легкий, и Наташа смело направилась к экзаменатору. Отвечая на вопросы, она отметила про себя, что преподаватель как будто совсем ее не слушает.

– Давайте экзаменационный лист, достаточно. Хорошо, – прозвучало будто приговор.

«Четверки» было мало, чтобы пройти по конкурсу.

– Почему «хорошо»? Я ведь ответила на вопрос. Задайте мне, пожалуйста, дополнительный вопрос, – попросила девушка.

Преподаватель удивленно подняла, наконец, глаза.

– Чем вы недовольны? Я поставила вам хорошую отметку. А если вас это не устраивает, вон за тем столом находится председатель конфликтной комиссии. Подойдите к нему.

Наташа направилась туда, куда ей указала экзаменатор. Навстречу ей поднялась из-за стола пожилая женщина.

– Присаживайся, деточка. Ты, я вижу, не хочешь сдаваться без боя,– доброжелательно улыбнулась она.       – Ну, давай с тобой побеседуем.

Возле аудитории сияющую подругу встретила Алена. Наташа чувствовала себя победительницей. В экзаменационном листе поверх перечеркнутого «хорошо» стояло «отлично».

Вечером пришел Артем. Но к великому удивлению он совершенно не обрадовался ее успеху. Наташа поняла, что ему совсем не хочется, чтобы она уехала учиться в другой город. В нем смешалось чувство гордости за нее и боязнь разлуки.

Глава 21

Но жизнь распорядилась по-своему. На собеседовании преподаватель, поставившая Наташе четверку по истории, оказалась членом комиссии. Наклонившись к рядом сидевшему старичку в очках с толстенными стеклами, она что-то стала быстро и возмущенно ему объяснять при виде вошедшей по вызову Наташи. Ей задали один-два незначительных вопроса и, поблагодарив, вызвали следующего абитуриента. А в списке прошедших по конкурсу, вывешенном на двери института, Наташиной фамилии не оказалось.

Изогнутая подковой трамвайная линия упиралась в площадь железнодорожного вокзала. Наташа шла по ней, не разбирая дороги. Глаза. полные слез, плохо видели, а в ушах стучало: «можете жаловаться в конфликтную комиссию, можете жаловаться в конфликтную комиссию». Резкий перезвон трамвая за спиной вернул ее в реальность.

Мама дежурила в ночную смену и Наташа прямо с электрички пошла к ней на работу.

– Не прошла?! – горестно всплеснула руками Клава, увидев заплаканное лицо дочери. – Не грусти дочка. Может и к лучшему. Ну не будешь ты учительницей, будешь кем-нибудь другим. Нервы целее будут.

– Мама, те, кто не прошел и не согласен с решением, завтра приедут с родителями на конфликтную комиссию. Поедешь со мной?

Мать тихо прижала дочку к себе.

– Утром сменюсь и съездим.

В фойе института народу было не много. Но те, кто приехал «добиваться правды», громко ругались, кричали о взятках, знакомствах и прочих способах достижения поставленной цели. Чья-то мама слезно уговаривала выделить для ее чада дополнительное место. Не важно на каком факультете, лишь бы он учился. Она была согласна на любые суммы, лишь бы не забрали сына в армию.

– Я на вас в суд подам! – грозился чей-то дедушка.

– Мама, поехали отсюда.

Наташа потянула мать за рукав к выходу.

– Прости, дочка. Я не знаю, что мне нужно сделать, чтобы тебе помочь.

– Ничего не нужно. Зря я тебя потащила сюда. Не будем унижаться. Видно у меня другая судьба.

Глава 22

Регулярные Артемкины самоволки и гуляние Наташи до двенадцати ночи под луной не остались без внимания отчима.

У них с Наташей сложились доверительные отношения. Он уважал ее за серьезность, здравомыслие и за то, что та нянчилась с его больной дочкой с самого раннего детства. Вот уже пять лет. Наташа выросла на его глазах. И относился он к Клавиным девочкам, как к своим.

– Что за парень к нам повадился, мать, – поинтересовался однажды.

– Да как будто неплохой парнишка. С Украины.

– Хохол, значит. То ли дело вон у Ивана дочка. Поступила в политехнический. Там с парнем познакомилась из Болгарии. Свадьбу собираются играть. А с этим я разговаривал как-то. Наташку ждал. Спрашиваю кто да что. Да никто и ничто выходит. Из армии сейчас уволится. И все. Ни образования, ни за душой ничего. В Харьков собрался в институт поступать. Авиационный вроде. Да ведь это одни разговоры. Вон наша уже напоступалась.

– Володь, ты бы не лез в их дела. Устала она от нас. Что ж ей всю жизнь Мариночку нянчить?

– А ты чего хочешь? – вдруг сорвался он. – Чтобы они поженились и с нами тут жили? Чтобы нарожали тебе внуков, которые не успев родиться, уже топали здесь. А Маринка смотрела на них и завидовала!

– Да ты что? Спятил, отец?! Ты же вырастил девчонок. Ты им за отца. Как же ты так можешь говорить? Разве они виноваты в нашем горе? Побойся Бога. Радовался бы, что замуж дочку возьмут.

– Чью дочку возьмут? Твою?! Какой я им отец? Никакой я им не отец!

Наташа еще с порога услышала скандал.

– Что это он развоевался?

– Пап, что за шум, а драки нет? – шутливо спросила она, войдя в дом.

– Какой я тебе пап? – закричал ей в лицо отчим. Вон моя дочка, в инвалидном кресле.

Наташу обдало ледяным холодом. Она привыкла называть отчима папой, как хотела того мать. Чтобы тот чувствовал себя отцом, чтобы была семья. Она по-своему любила его и уважала. Но всегда чувствовала неловкость, обращаясь к нему, как к отцу. Она испытывала постоянное чувство вины перед памятью своего отца. И сейчас слова отчима прозвучали, как пощечина. Казалось, время остановилось, застыло. Наташа медленно вышла вон.

Возле калитки дожидался Артем.

– Что-то случилось?

– Да нет, все нормально.

Ей не хотелось говорить об этом. Подумалось: поделом. Так и должно было случиться. Отец может быть только один. А я забыла об этом.

Прогулка не удалась. Разговор не получался. Артем понимал, что произошло что-то неприятное, но с расспросами не лез. Когда подходили к дому, заметили «скорую». Наташа сорвалась с места и метнулась к дому с криком:

– Мамочка!

Мать стояла на коленях на полу возле лежащего белого как мел отчима. Врач слушал его сердце.

– Давайте быстренько простынь. Его нельзя шевелить. Это инфаркт.

– Наташа выскочила во двор, позвала Артема и водителя «скорой» и они все вместе с трудом донесли отчима до машины.

Забыв обиду, девушка сиделкой была для него все два месяца, пока он был в больнице. Но отцом уже больше никогда не назвала.

Напрасно отчим старался загладить вину и вернуть прежние отношения. Для Наташи он стал просто Александрычем.

Глава 23

Дотянувшись до края стола ручонками, Антошка смотрел на маму с папой. А они, уткнувшись каждый в свой конспект, готовились к зачетам. Ему исполнилось три годика. Родители, занятые учебой, никак не находили времени поиграть с ним.

– Вы бы мне дружочка купили, что ли…, – грустно протянул он и снова сполз под стол к своим игрушкам.

Мама с папой громко рассмеялись.

– Антон, нам бы с тобой справиться. А тебе еще дружочка подавай!

– Ну мне же ведь скучно! – резонно заметил малыш.

– А ведь он прав!

Артем подхватил сына на руки и они принялись так визжать и барахтаться на диване, что Наташа отложила конспекты и присоединилась к ним.

Артем окончил школу прапорщиков в Самарканде, куда уехал учиться через два месяца после рождения сына. Послужив немного, поступил в военное училище. Выбор был небольшой. На гражданке жилье им неоткуда было ждать. Хотя особого желания навсегда связать свою жизнь с военной службой не было. Настояла Наташа. Она поняла, что никто не расстелет перед ними скатерь-самобранку. Можно скитаться всю жизнь по чужим углам. И, может быть, к пенсии твоя очередь на квартиру подойдет. Наташа для себя сделала вывод, что не обязательно, что твое место там, где тебе кажется, что оно твое. У жизни на этот счет свое мнение. И правила игры диктует она. Поэтому заставила себя сменить мечту стать педагогом на цель получить высшее образование. Поступила на заочное отделение экономического факультета института и уже со второго курса работала главным бухгалтером на небольшом кирпичном заводе.

Впервые войдя в бухгалтерию завода, она увидела горы бумаги, какие-то папки, счеты, дыроколы. За столами, не поднимая головы, шуршали бумагами женщины разного возраста, чем-то похожие друг на друга.

На Наташу никто не обратил внимания.

– Вера Семеновна, подскажите, пожалуйста, где у нас подшив авансовых отчетов за прошлый год?

– У Тани спросите. Она их в архив относила.

– Что Таня? Я только с больничного вышла. Все лежало и меня ждало?

– А кто за тебя что-то будет делать, милая? Ты знаешь, что наша работа не признает больничных и отпусков.

Глава 126

Атмосфера коллектива, да, по-видимому, и сама работа не выглядела творческой. От нее веяло пылью и скукой. Девушке стало ужасно жаль себя.

– Владимир Иванович, это к вам девушка. По поводу работы, видимо.

Та, которую называли Таней, кивнула в сторону Наташи, обращаясь к вошедшему мужчине.

Владимир Иванович, маленький, лысоватый с заплывшими глазами мужчина, почему-то очень обрадовался, увидев Наташу.

– Проходите, пожалуйста! Присаживайтесь.

Главный бухгалтер явно излишне суетился. Когда девушка села на предложенный стул, то почувствовала запах перегара, исходивший от Владимира Ивановича. Трясущиеся руки выдавали в нем натуру увлекающуюся, но явно не бухгалтерией.      – Мне нужен заместитель, – перешел он сразу к делу.

Наташа, не ожидавшая такого поворота событий, собралась уходить.

– Простите, но я думала, что вам нужен рядовой бухгалтер. Я ведь только на втором курсе.

– Ну и что с того? Все когда-то начинали. Не Боги горшки обжигают. У нас хороший коллектив. Научим, подскажем.

Ситуация складывалась интересная. Наташа готовилась упрашивать, чтобы ее без опыта, практически не имеющую понятия о бухгалтерии, взяли на работу. На самом же деле уговаривали ее.

– Может быть, у вас есть кандидатура на помощника главного бухгалтера среди своих сотрудников? А я бы поработала рядовым, – попыталась она направить Владимира Ивановича на путь здравого смысла.

– Видите ли…, – он скосил глаза на ее паспорт, лежавший перед ним,– Наташенька, у нас очень опытный, хороший коллектив. Но каждый привык к своему рабочему месту. И каждый хорош на своем месте. И я хорош на своем месте, – увлекся Владимир Иванович, – но, бывают ситуации, когда мне одному трудно справляться с большой нагрузкой. И для этого мне нужен помощник. Почему вы не хотите попробовать свои силы? Ведь для вас это хорошая практика. И может быть даже большая удача.

При этих словах, женщины откровенно рассмеялись.

– Да…, это уж точно, – заметила одна из них, сидевшая спиной в дальнем углу бухгалтерии.

А Наташа, почувствовав насмешку, и приняв ее на свой счет, неожиданно произнесла:

– Может быть вы и правы. Я, пожалуй, попробую.      Выйдя на работу на следующий день, девушка пожалела о своем решении. Она не представляла с чего начать. А Владимир Иванович не пришел на работу. Заболел. Казалось, что у всех работников завода были какие-то вопросы к главному бухгалтеру. Кому-то подписать накладную, кому-то ордер на выдачу денег в подотчет. Наташа не понимала, чем она может помочь. А бухгалтерия смотрела на нее одним большим глазом и, затаив дыхание, ждала развязки.

Буквально через полчаса после начала рабочего дня позвонила секретарь и сообщила, что директор завода приглашает главного бухгалтера к себе. На что Наташа ответила, что Владимир Иванович заболел.

– Что ж теперь заводу остановиться? – съехидничали в трубке. Зайди сама.

– А мы что с вами на «ты»? – ледяным голосом парировала замглавбуха.

Бухгалтерия замерла. Стал слышен рев грузовиков за окном и колоритная перебранка грузчиков.

Дверь распахнулась, и в бухгалтерию влетело нечто. Вероятно, оно и было секретаршей. Маленькая пигалица лет сорока с неописуемо некрасивым лицом. Что-то между китайцем и неандертальцем. Узкие брюки обтягивали костлявый зад, а декольте кричало о хроническом недоедании.

– Боже мой! И эта мышка у нас теперь заместитель главного бухгалтера? – обмахиваясь отпечатанным приказом о назначении Наташи на должность, – желчно произнесла она.

– Распишись! Нет, вы только посмотрите! Она меня даже не слышит!

Но Наташа уже выходила из бухгалтерии. Войдя в кабинет директора, и поздоровавшись, спросила:

– Вызывали?

Директор, сухощавый мужчина лет пятидесяти, был явно очень озабочен. Он одновременно кричал на кого-то в трубку и что-то искал среди бумаг.

– Я же вам русским языком сказал, пока самосвалы не пройдут техосмотр, никого за ворота не выпускать. Вы что штрафы хотите мне обеспечить?! Не проплачено? А почему не проплачено? Так, понял. Все! Это давно нужно было сделать, а не в последний день! Бухгалтер у них заболел!

– Давайте познакомимся, – разочарованно глядя на совсем юную девушку, предложил бросив телефонную трубку. – Присаживайтесь, пожалуйста. Я и сам здесь человек новый. Поэтому будем осваиваться вместе. Меня зовут Денис Матвеевич. А Владимир Иванович не сказал мне, что вы так молоды.

– Вы знаете, Денис Матвеевич, я не настаивала на этой должности. А сейчас мне кажется, что мне сюда вообще не стоило приходить.

– Уже испугались?

– Не то чтобы испугалась, но коллектив тут странный.

– Вы, наверное, о Галине? Да, она человек своеобразный. Работает на заводе чуть ли не со дня его основания. Прежний директор поощрял ее бестактность, а коллектив привык. Но это поправимо. Я поговорю с ней. А сейчас, принесите мне, пожалуйста, сводку по отгрузке за вчерашний день. И проплатите вот эти счета. Это нужно срочно сделать.

Вернувшись на свое место, Наташа почувствовала на себе взгляд бухгалтерии.

– Кто готовит сводку по отгрузке продукции? – громко спросила она. Бухгалтерия сморгнула Татьяниным глазом и ее же голосом заверещала.

– Я на больничном была!

– Ну и что из того? Уже час как вы на рабочем месте. В чем проблема?

Проблема рассосалась как-то сама собой. Тайком друг от друга женщины стали посвящать новое начальство в тайны «кирпичного двора».

Владимир Иванович, оказывается, ушел в запой. Это теперь недели на две. Работать главным бухгалтером сюда никто не хочет идти, поэтому его и держат. Галина – старая дева, злая на весь свет. В особенности на молодых и хорошеньких женщин. Что сами они работают здесь, в основном, потому, что живут поблизости и ни одна из них не имеет специального образования. Работают уже много лет      Владимир Иванович действительно появился через две недели в разгар квартального отчета. На все вопросы, накопившиеся у нового заместителя, ответил коротко:

– Учись сама разбираться. Что и откуда. Найдешь сама – запомнишь навсегда. Подскажу я – до следующего отчета.

Через два месяца он ушел в отпуск по состоянию здоровья и больше не вернулся. Замену ему не нашли ни до полугодового отчета, ни до годового.                  Наташа дома до глубокой ночи читала учебники, а на работе составляла отчет.

– С тобой я живу или с твоей себестоимостью, – возмущался Артем.

Однажды в бухгалтерию вошел секретарь парторганизации, Ковалев. Он галантно поздоровался и тоном прокурора произнес:

– Как всем нам известно, половина года бухгалтерия завода работает, по-существу, без главного бухгалтера. Молодой наш сотрудник, – он повернулся лицом к Наташе, – старалась, не отрицаю. Но недостаток опыта не позволил ей навести надлежащий порядок на этом участке нашего предприятия. Городской комитет партии направил к нам специалиста высокой квалификации, который возглавит бухгалтерию с сегодняшнего дня.

– Валентина Михайловна, войдите, пожалуйста, – крикнул он в открытую дверь.

В двери появилась сияющая физиономия Галины, а за ней бюст Валентины Михайловны. Став посреди бухгалтерии, она долгим взглядом ощупала каждого. На Наташе ее взгляд даже не остановился.

– Ну что ж, – сказала она. Как не сложна моя задача, но решение партии для меня закон. Так что товарищи, попрошу принять во внимание, что поблажек не будет. Учет, учет и еще раз учет! В бухгалтерии нужно будет провести субботник. Вычистить всю грязь и пыль. Она брезгливо смахнула с лацкана пиджака воображаемую соринку и, повернувшись к Ковалеву, спросила:

– А где мой кабинет?

– А вот ваш стол, – услужливо указала на стол главного бухгалтера кассир Мария Федоровна.

– Я спросила кабинет, а не стол. Взглядом Валентина Михайловна поставила кассира на место.

Вопрос с отдельным кабинетом был решен в течение получаса. Валентина Михайловна оказалась неплохим психологом. Она позволила Марии Федоровне реабилитировать себя, вызвав на ковер и получив от нее полный отчет про «кто есть кто».

Следующую вызвала Наташу.

– Ты, милочка, не переживай. Как работала, так и будешь работать за главного бухгалтера. А я буду тебя контролировать. Между нами говоря, – Валентина Михайловна сменила тон на подкупающе доверительный, – я здесь не надолго. Я работала в бюджетной организации. Производства не знаю. Очень рассчитываю на твою поддержку. А сейчас иди.

В присутствии посторонних «посланник партии» вела себя по отношению к Наташе пренебрежительно. А, вызвав в кабинет, становилась родной матерью. Политика кнута и пряника не помогла. Девушка написала заявление на увольнение и ушла с завода.

Дома ее ждала неожиданная радость. Артем сообщил, что им дают квартиру.

– Как это? – удивилась Наташа – ведь наша очередь еще очень далеко.

– Понимаешь, ко мне подошел полковник с кафедры и попросил провернуть комбинацию. У него есть квартира полуторная в старом доме. А училище сдает новую девятиэтажку. У полковника есть связи в комиссии по распределению. Вот он и предлагает впихнуть меня в список поближе. Мне выделяют квартиру, и мы с ним обмениваемся.

– Вот сволочь! – люди годами ждут квартиры, а он аферы проворачивает.

– Наташа, что мы с тобой воспитывать их будем? Или все-таки используем свой шанс?

– Ты прав. Но все равно противно.

– Зато у нас будет своя крыша. Представляешь?

Когда через неделю список на квартиры был утвержден, полковник вдруг передумал переезжать в девятиэтажку. Только вычеркнуть из очереди Артема уже не рискнули. Ограничились однокомнатной квартирой. И даже это было для молодой семьи нежданным счастьем.

Глава 24

Наташа устроилась на работу в техникум. После завода с ней произошла какая-то метаморфоза. Она поняла, что при желании может справиться с любой работой. Директор техникума предложила параллельно с бухгалтерией несколько часов в неделю преподавательской работы.

Войдя впервые в аудиторию в качестве преподавателя, девушка поначалу растерялась. Вместе с вчерашними выпускниками школ за столами сидели ребята, отслужившие армию. Ее ровесники.

– У–у–у–у у! – Раздалось вместо приветствия.

– Здравствуйте, – ответила она негромко.

– Хи–хи–хи–хи–хи, – послышался идиотский смех механической игрушки, видимо принесенный кем-то для такого случая. Студенты радостно подхватили его. Наташа посмотрела на доброжелательные, счастливые от солнечного дня, осознания своей молодости и беззаботности лица и тоже рассмеялась.

Контакт был налажен. И ребята за все время их занятий ни разу ее не подвели. К немалому удивлению и зависти бывалых преподавателей, бесконечно жаловавшихся на зарвавшуюся молодежь.

Однажды в аудиторию заглянула директор и позвала Наташу:

– Звонила ваша мама, Наташенька. Просила передать, чтобы вы приехали. Умерла ваша бабушка. Вы ее очень любили?

Как гром среди ясного неба прозвучали эти слова. Бабушка была всегда. Была неслышной, незаметной. Она просто была, как воздух, как вода, как теплое солнышко.

Никто и никогда не уделял ей особого внимания, потому что у всех было море своих проблем. А она, вытесненная Марией и Виктором в маленькую комнатку своего дома, молилась за них своему Богу день и ночь. Старшей дочери просила у Бога разума, а младшей сил вынести ее горе с больным ребенком.

Сколько помнила Наташа, бабушка собирала себе на смерть копейки с небольшой пенсии и всегда держала несколько метров марли для похорон. Но вот подходил Новый год, и она отдавала марлю Клаве, для дочек. Девочкам на «снежинки». А когда подходило лето, зашитые и запрятанные в матрац деньги, исчезали вместе с Марией и Виктором на Черноморском побережье. И все повторялось снова.

Когда бабушка приходила к Клаве и ставила свою палочку в угол небольшой кухоньки, всегда оказывалось, что пришла она не вовремя. То зять злой, то Клава вся в заботах. Не до разговоров с матерью. И она уходила так же тихо как приходила.

Наташу пугала мысль о том, что увидит бабушку мертвой. Было ощущение непоправимости вины перед ней за невнимание, за долгую разлуку.

Родилась бабушка под Воронежем. В молодости Варвара была красавицей. Все деревенские парни не прочь были жениться на такой.

Знатной певуньей была. Ее даже в хор Пятницкого приглашали. Но в это время она уже была вдовой местного священника и растила двух дочек и двух сыновей.

В войну всей деревней собрали зерна, погрузили на телегу и отправили Варвару, как самую пробивную бабенку, в Воронеж. Сменять зерно на другие продукты. По дороге сердобольная Варвара подобрала попутчика.

Мужчина казался серьезным и при средствах. Всю дорогу развлекал женщину байками. Попросив остановить лошадь возле магазина у дороги, предложил зайти.

– Выбирай шляпку, отблагодарю тебя за транспорт. Я пока покурю.

Обрадовавшись, Варвара увлеклась выбором наряда. Только вдруг забеспокоилась, что-то больно долго попутчик курит. Вышла из магазина. Попутчика и, к великому ее ужасу, лошади след простыл.

Деревенские женщины, обозленные голодом и горем, кляли Варвару, на чем свет стоит. На следующий день пришла похоронка на старшего сына, Федора. Затонул при переправе через Днепр на танке. Варвара собрала детей и уехала на Дон, где жила ее родная тетка, Титовна.

Электричка, в поселок, где жила бабушка, отправлялась через час. Наташа сбегала в садик за Антошкой, позвонила Артему в училище. Ноги не шли к бабушкиному дому. Но, когда Наташа заметила по дороге разбросанные цветы, то бросилась бегом. Во дворе суетились соседки, расставляя тарелки для поминок.

– Ее что, уже похоронили?!

– Да, детка, – грустно проговорила баба Даша, бабушкина подруга.

– Как же так, ведь еще и часу дня нет, почему меня не дождались?

– Так Мария решила, Наташенька. У нее спроси. Все пулей оформила. Даже мать твоя толком не попрощалась. Благо у Вари все готово было. И деньги шлында, прости меня Господи, не успела истратить.

Наташа прошла мимо накрытых столов в бабушкину комнату. На стене висел старенький голубой в крапинку плащик. Под ним стояла палочка.

– Бабушка, родная прости меня, – повисла Наташа на плаще. – Бабушка, я ведь не успела ничего тебе сказать хорошего за всю жизнь. Я не успела для тебя ничего сделать. Зачем ты не дождалась меня? Как же ты там без своей палочки. Бабушка, прости!

Она билась в истерике, осознав непоправимость смерти во второй раз. И, как в детстве, когда хоронили отца, ей казалось, что мир не может остаться прежним, когда уходит человек.

– Успокойся, доченька, – мать обняла ее за плечи. Мы все перед ней виноваты, мы перед Богом виноваты. Она тебя слышит и простит. А мы помолимся, чтобы Бог принял ее. Ведь она так его любила.

Старушки тихо перешептывались за столом. Клава горестно вздыхала:

– Как же так? Я ведь только на минуточку выскочила домой. Мариночка у меня одна дома. Посмотрела – не упала ли с коляски? Не оставляем мы ее одну надолго. Мама была в памяти, когда я уходила. Разговаривала со мной. Только просила не отходить от нее. Боялась остаться одна. Но ведь Мария рядом. Я и отбежала на минутку. А вернулась, ее уже не стало.

– Дай Бог нам столько пожить, – возразила Мария какой-то соседке, – сама мучилась и меня намучила. Памяти никакой. Все вечно перепутает. Сто раз на дню спросит одно и то же. Семьдесят два года прожила и за то спасибо.

– Мария, ты же о матери говоришь, – урезонили ее.

– Ну и что же? Я ничего плохого не сказала. Я правду говорю. Всему свое время.

Наташа встала из-за стола и пошла в бабушкину комнату. Бабушка смотрела на нее с фотографии на стене. Вдруг девушка как будто услышала внутренний голос:

«Не печалься обо мне, внучка. Я вернулась к Отцу своему небесному. Здесь все по-другому. Нет болезней, нет обид и печалей. Я прошла длинный путь по земле, чтобы оказаться здесь. Но душою я всегда буду с вами».

Наташа выскочила из комнаты. Подумала, – «надо взять себя в руки. И жить дальше. Ведь могла же я не вспоминать о ней все это время, занятая своими делами. Лицемерка! Обозвала она себя».

Но легче не стало.

Глава 25

Александрыч не намного пережил бабушку. Через год после ее смерти Артем помог ему устроиться слесарем в домоуправление и получить служебную квартиру в их девятиэтажке. Стало легче ухаживать за больной дочерью в квартире с удобствами. Отпала необходимость топить печь. Клава была безумно рада этому. Но через два месяца с Александрычем случился второй инфаркт. Когда они с Артемом вбежали в квартиру к матери, узнав о несчастье, она сидела с отрешенным видом. Бледная, как полотно.

– Дочка, ты знаешь, какое сегодня число?

– 17 октября, мама, – произнесла Наташа и схватилась рукой за голову.

В такой же день умер ее отец.

– Значит цыганка была права, когда говорила, что сделано мне что-то злым человеком.

– Мамочка, это совпадение. Всякое бывает.

– Как же я теперь с Мариночкой одна? Я же не подниму ее одна, без отца? И она горько зарыдала:

– Что же ты, Володя, так поступил со мной несправедливо? Ты оставил меня одну с нашим горем.

Глава 26

Жизнь шла своим чередом. Артем закончил училище. Получил распределение в столицу Казахстана Алма-Ата. Он хорошо подготовился, чтобы объявить об этом Наташе. Выписал в библиотеке все об этом городе и начал издалека. Что это город с миллионным населением, что там много высших учебных заведений. Есть аэропорт, фабрики и заводы, знаменитый каток. Население этого города на семьдесят пять процентов состоит из русских.

Ей не хотелось уезжать из родного города, оставлять мать и Ларису одних с больной сестрой. Но, выбирать не приходилось. Поэтому все вышеперечисленное не вызвало в ней каких-либо эмоций. Пока Артем не дошел до сейсмических характеристик.

– Азия, – догадалась жена.

– Ну да. Азия. Но зато столица.

Под пение Розы Рэмбаевой, самолет приземлился в аэропорту Алма-Ата. Получив свой багаж, Артем с женой и сыном вышли на привокзальную площадь. Вслед за ними вышел Андрей, сокурсник Артема, получивший распределение сюда же.

Наташа с сыном сидели в небольшом скверике перед штабом округа, дожидаясь ребят, которые пошли представляться командованию. Как прибывшие для прохождения службы. Заразительный смех Андрея отвлек ее от печальных мыслей об оставленном доме. Артем не выглядел веселым.

– Вот козлы! Выругался он, подходя.

– Что случилось? Чем это вас так обрадовали?

– Понимаешь ли, Наташа, оказывается Алма-Ата это еще не конечный пункт нашего путешествия. Из пункта «А» нам следует теперь попасть в пункт «Ч». А если точнее, в Чингильды, – кривлялся Андрей.

– Что это такое, Артем? У нас же ребенку через месяц в первый класс идти. Ты хочешь сказать, что он будет учиться в казахской школе?

– Да подожди ты! Нужно еще добраться до этого Чингильды, чтобы успеть устроиться на ночь.

Небольшой автобус, на боку которого красовалась табличка «Алма-Ата-Чингильды», был переполнен. Незнакомая речь раздражала Наташу. И вообще с этой минуты ее раздражало все. Нарочитая невозмутимость обоих новоиспеченных офицеров, излишнее внимание Артема, которым он пытался загладить положение. Два казаха поднялись со своих мест и на русском языке предложили сесть Наташе с сыном. Во взгляде остальных пассажиров чувствовалось уважение. Через полтора часа путешествия, во время которого за окном автобуса, кроме сухой степи в колючках, ничего живого живого не было видно, автобус притормозил.

– Военные! – закричал водитель, – вам здесь выйти нужно.

Пробираясь меж мешков и корзин с дынями, молодые люди вышли из автобуса.

– Ну вот! Картина Репина «Приплыли»! – прокомментировал Андрей.

На фоне голой степи стояло двухэтажное кирпичное здание, похожее на тюрьму. Впечатление закреплял забор, обтянутый колючей проволокой. Напротив здания, через дорогу еще не остывшую после автобуса, виднелось что-то между юртой и сараем с вывеской «Ресторан».

Слов не было ни у кого. Не глядя в глаза жене, Артем махнул рукой товарищу, и они направились в сторону «тюрьмы».

– Я не останусь здесь одна, – возмутилась Наташа.

– Пошли, – согласился Артем

Когда приблизились к проходной, навстречу вышел солдат. Посмотрев документы, пропустил их в часть, оставив Наташу с ребенком за воротами. Ожидать пришлось недолго.

– Нас здесь не ждали. Свободных вакансий в этой части нет. Направили в Капчагай. Капчагай, Капчагай, кого хочешь, выбирай! – ухохатывался Андрей.

Пришлось вернуться в столицу и оттуда снова на рейсовом автобусе ехать в этот самый Капчагай.

Город отличался от Чингильды большим количеством песка и четырехэтажными зданиями. Здесь, как оказалось, их тоже не ждали. Но, посмотрев на вконец измученных ребят, оставили переночевать в гостинице при воинской части.

Хотелось элементарного – покушать и упасть спать. В магазинчике неподалеку, кроме рыбных консервов и бутылок со спиртным, почти ничего не было. Продавщица посоветовала зайти в столовую напротив.

Поужинав, вернулись в гостиницу. Ребята вывернули карманы, и Наташа с изумлением увидела, что они прихватили с собой по ложке, вилке и стакану.

– Вы что, сдурели? Вот бы опозорились!

– А из чего пить? – удивился Андрей, – а закусывать чем?

И он вынул из-за пазухи бутылку какой-то бормотухи и две банки кильки.

– Ну, должны же мы отметить приезд, в конце концов.

– Он вышел на балкон гостиницы посмотрел на луну, освещающую эту Богом забытую землю, и завыл – уууууууууууууу.

Наташе захотелось сделать то же.

Наутро вернулись в столицу. В штаб округа. Не пристроив молодых лейтенантов на периферии, нашли-таки для них место в одной из воинских частей в Алма-Ата. Но не надолго. Через год Артема направили к новому месту службы под Семипалатинск. В большой военный городок на берегу Иртыша.

Там была хорошая большая школа, Дом культуры, свой госпиталь и даже гостиница, в которой и застрял он со своей семьей почти на год. Им выделили номер. Комнату с четырьмя кроватями. Две из них использовались по прямому назначению. Третья была в роли шкафа для одежды, где рядами были разложены вещи папины, мамины и Антона. А четвертая заменяла всякую другую мебель. Питались в столовой.

Возвращаясь, домой после ужина, смотрели на окна домов, где жили со своими семьями офицеры и мечтали о том, когда же и им так повезет. Артем почти сутками находился в части. И почти через ночь в гостиницу прибегал посыльный и барабанил во все двери, вызывая офицеров по тревоге.

Работы не было. Наташа целыми днями сидела в гостинице, скучая. После школы ходили с Антоном смотреть на замерзший Иртыш. Она чувствовала себя так, как будто жизнь проходит где-то мимо нее. По

полночи в гостинице стоял гомон. Из разных комнат доносилась музыка на разные вкусы. Подвыпившие холостяки кричали и матерились, уже не обращая внимания на то, что рядом жили две семьи с детишками. Однажды Наташа не выдержала:

– Сколько это может продолжаться? Когда нам, в конце концов, дадут жилье? Артем попытался поговорить об этом с командиром. Тот предложил им комнату в санчасти. Подумали и решили, что это лучше, чем гостиница. К вечеру, после отбоя в части, забрал из гостиницы семью. Наутро Наташа, вся, как ей казалось, пропахшая тушеной капустой, которой кормили солдат в санчасти, собралась в магазин. Подходя к КПП, услышала за спиной грубый окрик.

– Эй, стоять! Ты что это здесь делала?

Перед ней возник, как из-под земли колобок в военной форме с красным заплывшим лицом и погонами майора.

– Ночевала, – ответила Наташа, с презрением глядя в лицо хаму.

– Ха! Ночевала тучка золотая на груди утеса великана! Ну и кто у нас этот великан?

– Старший лейтенант Савельев.

– Оба на! – колобок нагло оглядывал молодую женщину, явно принимая ее за ночную гостью воинской части.

В это время через КПП вошли командир части и замполит.

– Доброе утро! – обратился замполит к Наташе. Ну как вы? Устроились на новом месте?

– Вы знаете, хамов здесь не меньше, чем в гостинице, – едва сдерживая слезы, проговорила молодая женщина и бросилась к выходу.

– Ваш пропуск, – преградил дорогу дежурный.

– Да пошел ты, – Наташа оттолкнула солдата и выскочила за территорию части.

Она шла, не видя перед собой дороги. Слезы обиды душили ее.

– Господи, и ты называешь это жизнью? За что мне это? Я хочу жить, я не хочу существовать!

Она развернулась и пошла обратно в часть. Антон

собирался в школу.

– Где папа, Антон?

– Его вызвали.

Минут через двадцать пришел Артем. Не поднимая глаз, произнес:

– Командир просил передать извинения за этого придурка и обещал в скором времени квартиру. Тут у нас один офицер переводится.

Глава 27

Квартиру действительно в скором времени выделили. Когда-то это была трехкомнатная квартира. Но городок жил обычной земной жизнью. Семьи распадались. Мужья росли по службе, переводились в другие места, а их бывшие жены, в большинстве случаев оставались жить и работать в гарнизоне.

Свободных служебных квартир становилось все меньше, а холостячек в городке все больше. Что в свою очередь вело к новым разводам.

Квартиры стали делить пополам, чтобы как-то выйти из положения. И трехкомнатная становилась двумя полуторными. При этом казалось, что семейные пары спали на одной кровати вчетвером. Трудно было выбрать место для кровати в такой квартире, кроме как возле общей фанерной стены. Старались не ссориться громко, чтобы не слышали соседи. И с интересом слушали, когда шла перепалка за стеной. В праздники, когда музыка в одной квартире заглушала музыку в другой, включали свою на всю громкость или танцевали под чужую.

Семипалатинский полигон оправдывал свое существование. Несколько раз в месяц производились подземные взрывы. В определенное время всем предписывалось покинуть дома. Но к этому все привыкли и ограничивались лишь тем, что убирали хрусталь из сервантов, чтобы не побился. То, что качалась сама мебель уже никого не пугало. Об остальном старались не думать. Да и не осознавали всей серьезности своего здесь существования.

Все уже привыкли и к тому, что если резко испортилась погода, заболела голова или начинаешь задыхаться, словно астматик, значит, в вечерних новостях сообщат об очередном запуске ракеты с космодрома Байконур.

Однажды, возвращаясь вечером из магазина, Наташа обратила внимание на толпу, изучающую звездное небо. Она тоже посмотрела вверх и увидела нечто мерцающее, стремительно летящее к земле.

– Ступень ракеты, – услышала она голос за спиной.

Глава 28

Майор, нахамивший Наташе, оказался непосредственным командиром Артема. Их отношения дали глубокую трещину. Артем с трудом терпел армию. В большинстве случаев, ощущая грубое давление и неоправданную требовательность.

– Наступила ночь и в стране дураков закипела работа, – говорил он, собираясь в двенадцать часов ночи по вызову дежурного по части.

А Наташа, надев на себя все, что только было теплого, шла дежурить к магазину. В городке жили так же, как почти во всей России в середине восьмидесятых. На мясо талоны, на масло талоны, на сгущенку талоны. Возле магазина с вечера составляли список очередников. А для того, чтобы не возникла вторая очередь, двадцать человек первых со списком дежурили сутки до самого привоза. По часу на сорокаградусном морозе. А когда начиналась торговля, жены брали магазин приступом. Они напоминали рой пчел, способный мгновенно сорваться с места и тучей из одного магазина переметнуться в другой. При известии, что туда завезли колбасу к Новому году.

Стоя как часовой на посту со списком, освещенная фонарем магазина, Наташа вспоминала поездку на Украину к родителям мужа. Тогда она почувствовала себя так, словно попала за границу. Продукты, какие только захочешь! От изобилия вещей глаза разбегаются.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.