# Капитализм. Повесть-комикс

Олег Лукошин

Шорт-лист премии "Национальный бестселлер". Повесть-комикс "Капитализм" – сатиричное и саркастичное погружение в современную действительность.

## На хер

За столом сидели мать, отец и четверо детей. Дед валялся на кровати, его не кормили. Ожидали, что скоро помрёт.

Электрическая лампочка едва светила и по всем признакам собиралась погаснуть.

Телевизор «Изумруд» не включали. Мало того, что был он чёрно-белым, но ко всему прочему никто не помнил, работал ли он когда-нибудь.

Стулья шатались.

Чёрствый хлеб скрипел под ножом.

Бегали тараканы.

Три брата в семье: Максим, Денис, Владимир. И сестра Настенька. Младшенькая.

Отец разливал суп по тарелкам. Максиму не хватило.

– Тяжёлые времена пришли, – сел батя на своё место. – Жуткие. Двадцать первый год тебе уже, Максимка, – это ему. – Хоть бы в армию тебя сбыть, да не берут из-за плоскостопия. Беда, да и только. Короче, не медаль ты, чтоб на шее моей болтаться. Не пойти ли тебе, друг любезный, на хер?

– На хер, – поддержал батю Дениска.

– На хер, – утвердительно кивнул Вовка.

Мать вздохнула, но тоже согласилась:

– На хер.

Лишь Настёна всплакнула. Ну да кто её мнение слушал?

– Только «Капитал» Маркса заберу, – буркнул Максим в ответ.

Семья не возражала.

Дверь скрипнула, кривая дорожка повела в даль туманную.


И пошёл он на хер.

## Дети могил

«А ну и пусть, – думал. – Один жить буду, как взрослый».

– Молодец, пацанчик! – поддержал его шкет лет двенадцати. – Пять лет один живу, сплошной кайф каждый день и никаких забот. Айда в нашу бригаду деньгу заколачивать!

– И много заколачиваете?

– Да немеренно! Считаем – не пересчитаем.

Бригада на кладбище базировалась. Руководил ей Черепан – известный в городе преступник. В свои двадцать он уже три раза отсидел, причем один раз – в настоящей взрослой зоне. Злые языки болтали, что была это чмошная «химия», но сам Черепан божился, что неправда это. Что в строгаче он лямку тянул. Короче, уважали его.

– Годишься, – окинул он Максима взглядом. – Телосложение компактное, а плечи широкие. Силушка должна иметься. Первое время на шухере постоишь, потом сам копейку добывать научишься. Учись у наших, здесь мастера знатные. Ставлю на довольствие. Чего в котомке?

– Книги.

– Небось какие новомодные? Не Брет Истон Элис случаем? Ладно, на раскурку пустим.

– «Капитал», Карл Маркс. Однотомное сокращенное издание.

– Нет, эту храни. Не читал, но уважаю. За этой книгой будущее.


Вечер Максим с пацанами провел.

Разожгли костерок, похлебку сварганили, водочку по жестяным кружкам разлили. В знак ли особого уважения, то ли просто всех новичков так приветствовали, Черепан ему коньяка плеснул. Четырехзвездочный, производство Калининградской области, спирт французский. Добрый напиток.

Немало пацанвы у могил сидит. Кто на гитарке трынькает, кто гуся дёргает. Все усталые, говорят мало. Атмосфера этакая кисло-уважительная: вроде бы надоели ваши морды, но соблюдаем паритет. Один Максим бодрячком сидит.

– А что, друзья, – спрашивает, – какие вы взгляды имеете на социально-экономическое развитие государства? Не кажется ли вам, что не вполне гладко реформы протекают? Что перегибов с избытком?

Молчат, обдумывают сказанное.

– Не вполне я понимаю, – один говорит, Прыщом его звали, карманник-профессионал, – суть происходящих явлений. Не хватает мне эмоционального и интеллектуального диапазона для осознания того, что произошло после распада Союза. Как не стало СССР – замкнулся я в себе, погрузился в мирок свой убогий, и даже палец высунуть наружу не пытаюсь. Ты не провоцируй нас такими опасными вопросами. Не к добру это.

– Нет тут никакой провокации, – поддержал Максима Черепан. – Надо о таких вещах задумываться, потому что они позволяют намечать дорогу в будущее. Тому, кто осознает настоящее состояние мировой экономики во всех аспектах, кто истине в мозг заползти позволит, тому все двери откроются.

Звучало убедительно. И полностью совпадало с точкой зрения Максима. Он Черепана перестал бояться.

– Да уж, – подал голос профессиональный нищий Доходяга, кривой и страшный, как чёрт, – ни ума у нас нет, ни образования получить не дают. Куда не кинь, всюду клин. Только выть от горя, да людей обирать и остаётся. Может, соберём бабло, да отправим кого в университет учиться? Он человеком станет, и нас за собой потянет.

– Да думал я об этом, – сплюнул Черепан. – Не потянем. Мы же крохами перебиваемся, а там бабла дохера надо. Да и кого посылать? Не годимся мы по образу мыслей для приятия в душу капиталистического сознания. Отрыжка мы коммунистическая, и ничто нас кроме могилы не исправит.

– Так давай вон Максимку отправим, – предложил Доходяга. – Он Маркса читал, он примет капитализм.

– Не до конца он его читал, – буркнул Черепан, – да и немногое понял. И не примет он никакой капитализм, потому что после чтения Маркса на него больше не встаёт. К тому же он конченый босяк, как и мы. Нет у него шансов.

Взял он у соседа гитару, поднастроил и запел на английском:

– Revolution in their minds – the children start to march…

Все подхватили дружно. Максим тоже. “Black Sabbath” он с младенчества любил, а песню “Children Of The Grave” – в особенности. Есть в ней что-то, что по душе скребётся ластиком. Голос Оззи Озборна в ранние годы творчества совершенно явно обладал психосоматической иллюзией выхода в запредельность. Кому-то даже кажется, что выход этот – не просто иллюзия, но с этой антинаучной теорией Максим категорически не согласен.

Оживились пацаны. Хорошая песня – всегда в тему.


Сразу на квартирное дело его взяли. Большая честь.

Зной и Сидишник – так мастеров из могильной братвы звали. По замкам там, по засовам – нет им равных. К ним его приставили.

Побродили по городу, квартиру выбирали. Максим по неопытности со стеклопакетом предлагал, со спутниковой антенной, но пацаны его осекли.

– Не, – отклонили предложение, – не фиг надо на сигнализацию напарываться. Залезем к трудягам, пара тыщ да дивидишник у них всегда найдётся.

Наконец выбрали одну, на четвёртом этаже. Максим в подъезде остался. Мастера дверь открыли, внутрь завалились. Недолго там пробыли, минут пять, но ему всё же чересчур показалось. А потом даже свистеть пришлось, потому что в подъезд пенсионерка завалилась.


Опытные коллеги дверь квартиры приоткрыли и Максима внутрь затащили. Пенсионерка поднялась на пятый. Как только скрылась в своей хате, наружу вылезли.

– Держи, – протянул ему Зной сотенку, – Черепану не отдавай, это твой заработок. Спрячь куда-нибудь, или на книжку положи. Так надёжнее.

– Да стрёмно со стольником по банкам ходить, – ответил он.

– Зря так думаешь, – не согласился с ним Сидишник. – Я даже червонец не стесняюсь на счёт положить. Надо думать о чёрном дне.

– Тем более, – авторитетно вякнул Зной, – что он рано или поздно наступит.


В тот день они ещё две квартиры вскрыли. Работа непыльная, творческая. По душе пришлась Максиму.

Вечерком он счёт в «Сбербанке» открыл. Первые отложенные деньги. Дай бог, не последние.

## Бурлаки на Каме

Выдался у Максима выходной.

Вот уже почти целый год как он квартиры шерстил: то с напарниками, то в однёху. Ему уже позволялось, талантливым учеником оказался.

Тут главное что понять: что дверь – она тебе обязательно подчинится, если ты захочешь. Это настоящий поединок: кто кого. У дверей тоже разум есть, он это сразу уяснил. Она вроде неживая, вроде застыла, но нет, в ней однозначно пульсирует душа. Вот ты проигнорируешь её, наплевать захочешь, пренебрежение выскажешь – и она тебе ни в жизнь не подчинится. А проявишь уважение, проникнешь в её переливы, подчинишь своей воле – и она отдастся. Отмычки, приспособления всякие – фигня это. Главное волю подчинить.

Опытные пацаны, послушав Максима, похвалили за такой подход.

– Неожиданно быстро проник ты в тайную суть процесса, – вот так сказали.


Пошёл он на пляж. Сока взял персикового, пирожное.

Лето.

Открыл томик «Капитала».

«Совокупность физических и духовных способностей есть рабочая сила, – писал Маркс. – Эти способности пускаются человеком в ход всякий раз, когда он производит какие-либо потребительные стоимости. Рабочая сила может выступать в качестве товара, когда она выносится на рынок или продаётся её собственным владельцем».

Вокруг люди булки перекатывают. Женщины загорают. Какие-то без лифтонов. Дети у берега плещутся. Он в воду не лез – слишком грязная.

По Каме лодки плавали, яхты. Скутера водную поверхность рассекали. Неторопливо, вальяжно приближался белый теплоход «Академик Капица». Максим его не в первый раз видел. С палубы доносилась музыка, пьяненькие люди веселились.

В упряжке – с двадцаток бурлаков. Жилы напряжены, ногами в песок и камни упираются, вот-вот повалиться норовят. Купальщики им дорогу уступали.

– Куда путь держите? – с берега крикнули.

Молчали бурлаки. Один наконец ответил мигом, чтобы дыхание не сбить:

– До Раифы.

– А-а-а… Да, туда часто туристы ездят.

Прямо мимо Максима тянулась бурлацкая колонна, когда затянули они «Дубинушку».

– Э-эх, дубинушка, ухнем!.. – гортанно, надрывно.

– Э-эх, зелёная, сама пойдёт… – в землю смотрят, сквозь зубы поют.

С теплохода тут же расфуфыренная бабенция в мегафон закричала:

– Уважаемые бурлаки, согласно инструкции, с которой вы все ознакомлены, вам не разрешается исполнять песню «Дубинушка». Администрация теплохода предлагает спеть вам песню “We will rock you”. Она зажигательная, темповая и удивительно удачно ложится на тягово-потужные движения. Отдыхающие с удовольствием подпоют вам. Валера, включи пожалуйста минусовочку.

Забили барабаны, зазвучала музыка. Туристы на корме вскинули руки кверху и завопили:

– We will, we will rock you!!!

С воодушевлением пели, жизнерадостно.

А бурлаки молчали. Ни звука не издали.

– Блин, в бурлаки что ль податься, – мечтательно и одновременно горестно высказался мужичок в трёх метрах от Максима. – Говорят, они хорошие деньги гребут.

– Я пытался, – определённо горестно ответил ему товарищ, – не взяли. Туда без блата не устроиться.

Максим сидел и молча смотрел бурлакам вслед. Восхитило его их молчаливое упорство. Суровая стойкость этих людей поражала.

Волна горячего стыда вдруг и крепко объяла его с головы до пят.

«Мужики трудятся, их уважают, – закрутились в голове мысли, – а ты людей обираешь. Скользкая мерзкая пиявка, вот ты кто».

## На газовые прииски

В жаркую летнюю ночь скончался дед.

Семья была рада: все и так удивлялись, почему он так долго не умирал. Ну наконец-то кровать освободится, обрадовались родители Максима. Дети хоть узнают, что это такое – не на полу спать.

На гроб денег не нашлось. Хитрый Дениска предложил завернуть деда в старую рваную простыню, да так и похоронить.

– Скажем, что он ислам перед смертью принял.

Родителям предложение понравилось. Мать отца в бок локтём пихнула: смотри, мол, какой башковитый растёт! Я всегда говорила, что если кто и станет человеком, так это Денис.

Отец только крякнул в ответ: разве спорю я.

Так и сделали. Вырыли могилку в пятьдесят сантиметров глубины, спихнули туда дедушку, да быстренько закидали грунтом. В холм палку воткнули, чтобы не забыть, где он лежит.


Счастье, как и несчастье, одно в дом не приходит.

На следующий день поступило письмо от старого отцовского друга. Тот звал его в Сибирь, на газовые прииски – деньгу заколачивать. Сам уже три года как там работал. Было в письме сказано: «В роскоши купаюсь».

Ну, отец, само собой, засобирался.

– Всё, Вер, – сжимал он кулаки и сотрясал ими воздух, – закончилась чёрная полоса в моей горемычной жизни. Сейчас я им всем кузькину мать покажу!

Мать ему молчаливо улыбалась.

– Скоро Денис бурсу закончит – работать пойдёт, – продолжал отец. – Вовку после девятого сразу на работу гони – всё равно толка из него не выйдет, он тупой. Ну, и я присылать буду. Мы ещё поживём!

Настёна засомневалась, что бывают такие газовые прииски.

– Газовые – месторождения, а прииски – золотые, – влезла она в разговор старших.

Умный Денис возразил ей:

– Папин друг использовал образное сравнение, чтобы подчеркнуть высокие заработки в этой отрасли.

– Вот так-то! – врезал ей подзатыльник брат его Вовка.

Настя заплакала и убежала.

А отец поехал в Сибирь.

– «Газпром», – шептал всю дорогу, – «Газпром»…

## Пенсионерская правда

– Отец, – подсел Максим к седому ветерану в коричневом пиджаке и шляпе с полями, – вот ты объясни мне: почему народ добровольно согласился сменить справедливое общественное устройство на несправедливое?

Ветеран сидел на скамейке, держал в руках трость, на затертом пиджаке покачивались желтые кругляшки медалей. Испуганно вскинул на Максима слезящиеся глаза.

– Раскумекай мне, батя, – вопрошал Максим, – что есть такого в этом капитализме, что так вот сразу обезоружил он целую страну?

Ветеран крякнул.

– Ну, – начал он сдавленным голосом, – тяжело живётся пенсионерам. Но с другой стороны, и президент, и губернатор свои прибавки к пенсии делают. Спасибо им за это.

– Ведь это не просто экономическая формация, – поражался Максим. – Изменились люди, в худшую сторону изменились. Скурвились, озлобились. Нет сейчас человека настоящего.

– Тут главное, – шамкал губами ветеран, – главное, чтобы молодые о стариках не забывали. Вот я в магазин прихожу, молоко покупаю, а продавщице бы взять и сказать: «Дедушка, давай я тебе пакет этот в авоську положу». А какая и до дверей бы проводила. Вот бы нам приятно было.

– Вот так представишь, как дальше будут развиваться капиталистические реалии, и ужас охватывает. Опустошение и озлобление – ничего иного простому народу не оставлено.

– Или вот скамейки взять, – бормотал пенсионер. – За три дома отойти пришлось, чтобы свободную найти. А что, домоуправление больше не работает что ли? Тяжело им два камня да деревянную перекладину у подъезда поставить? Не хотят работать! Вот она где, загвоздка!

– Да как работать-то, как, объясни мне! Даже бурлаком без блата не устроиться. Я не представляю, что надо сделать, чтобы стать инженером. Только людей грабить остаётся. Но не хочется мне грабить, пойми!

– Я о лекарствах и не говорю, – входил в раж дед. – Мне как инвалиду льготные полагаются. Так ведь днём с огнём их не сыщешь! Где вот они, настоящие капиталисты, чтобы стариков лекарством обеспечить? Капитализм – ничего, пусть будет капитализм, раз ничего другого нет, только не хотят у нас люди работать. Не хотят.

Максим осёкся. Взглянул на старика пристальнее.

«Так, значит, принимаешь ты капитализм?»

Лихорадочно вгляделся он в медали: «40 лет Победы», «50 лет Победы», «60 лет Победы». Одни юбилейные.

«А где же боевые, батя?»

Поднялся он на ноги.

– Да не ветеран ты никакой! Потому и капитализм в душу запустил! Поэтому и не крепки идеалы твои! Поэтому и рад ты губернаторским подачкам!

– Или вот транспорт, – произносил старик. – Разве пенсионеры не заслужили сидений с подогревом…

Не то, понимал Максим, не то. Не опора эти люди, не стержень. Нельзя их больше в расчёт принимать.

## Денежка

На дело они с Сидишником пошли. Тяжело, нутро ноет, мыслям неспокойно. Вспомнились слова из «Капитала»: «Труд – это процесс, который совершается между человеком и природой. В этом процессе человек своей деятельностью опосредует, регулирует, контролирует обмен веществ между собой и природой».

Вскрыли дверь. Вошли.

Сидишник в зале орудовал, Максим в спальню полез. Сидишник – любитель техники, всегда её забирает. У него и свои каналы сбыта есть. Технику любит, а музыку отстойную слушает. Лохопоп какой-то.

В шкафу Максим ковыряется. Нихитрый тайничок в белье отыскался быстро, но оказалась там всего пятисотрублевая купюра. Тухлая хата.

– Дяденька! – услышал вдруг сзади.

Вздрогнул. Обомлел даже.

За спиной стояла девочка лет пяти. И кулачок к нему тянула.

– Возьми денежку! – ладошкой маячит. – Денежка хорошая, круглая.

Совсем что-то плохо Максиму стало.

– Что там? – подскочил на звуки Сидишник. – Эге, откуда она вылезла?

– Не заметил, – отозвался он. – Может, на кухне была.

– Денежка, – повернулась девчушка к Сидишнику. – Ты хотел денежку? Одна всего, но не жалко.

– Ну-ка, ну-ка, – присел тот на корточки. – Сколько тут у тебя?

Девочка разжала ладошку и опустила в ладонь Сидишника двухрублёвую монету.

– О, как раз двух рублей на трамвайный билет не хватало! – обрадовался тот.

А Максима злость вперемешку со стыдом взяла.

– Отдай ей деньги, – выдавил он.

– Зачем? – вскинул на него глаза Сидишник.

– Отдай! – заорал Максим и бросился на напарника с кулаками.

И бил его, и бил ещё, и хотелось бить его целую вечность, и удовольствие от этого избиения было единственным, чего просила душа.

Сидишник сбросил его на пол и принялся молотить в ответ.

– А ещё я польку-бабочку танцую, – доносился писклявый голосок девочки.

## Каюк банде

– Так, – мрачно выслушал отчёт Сидишника Черепан. – Значит, вот как всё повернулось. Значит, такой вот праведник в наших грешных рядах завёлся. Из-за двух рублей товарища избил.

Испытующе взглянул на Максима, тот взгляду не поддался и продолжал смотреть гордо.

– Он мне больше надавал, – ответил.

– Правильно сделал. Что это вообще за жалость в тебе проснулась? Если хочешь выжить в капиталистическом мире – никакой жалости!

И уже удаляясь, добавил:

– Месяц на хлебе и воде. Ни копейки с дел не получишь.

Понял Максим в тот момент, что заблуждался и в нём, и в других пацанах, и вообще во всей лихой бандитской жизни.


Ночью видение ему было. Видимо, сон, но очень явственный.

Пришёл к нему Великий Капиталист. Он не представился, но Максим как-то сразу вдруг понял: это и есть он самый, Великий Капиталист. В чёрном фраке, в цилиндре, с тростью, страшный и омерзительный.

– Пока я с тобой хорошо буду говорить, – забубнил он высокомерно и неприятно. – Не уяснишь сказанное – пеняй на себя.

– Недовольны мы тобой, – продолжал, – все адепты рыночной экономики недовольны. Чувствуем, что вызревает в тебе сила, которая может быть направлена против нас.

– Это огорчительно, – головой качает. – Попытка изменить естественный ход истории – преступление, пойми это. Капитализм – естественное развитие общественных формаций. Усмири в себе недовольство, возрадуйся окружающей действительности. Неужели ты не замечаешь, как прекрасен этот мир?

А Максим в этом сне не испугался.

– Что, сволочь, боишься! – закричал он прямо в морду Великому Капиталисту. – Вижу, что боишься. Чувствуешь, вражина, что конец твой близок! В агонии ты сдохнешь вместе со всей своей рыночной экономикой. Не подчинить вам меня!

И, выставив вперёд «Капитал», храбро выдал страшному призраку:

– Изыди, нечисть!


Проснулся тотчас.

Ночь. Братва спит между могил. И – какое-то шевеление по кустам и деревьям. Нет, показалось.

Снова прислушался. Сердце ноет, тревога вокруг витает. Что же это такое? Почему тревожно так?

Всё же есть кто-то поблизости. Вот ветка качнулась, и шёпот слышится.

Стал он по-пластунски отползать в сторону. Не забыл про котомку с «Капиталом» и своим немногочисленным скарбом. Вот так и стучит в висках, что сейчас что-то произойдёт.

Вдруг видит – за деревьями машина стоит. Грузовая. И люди вокруг – одни тени мрачные, стоят, выжидают, готовятся.

– Оглушайте и в машину их грузите, – шепотом отдаёт один распоряжения. – Каюк настал этой банде.

Зажигалкой на мгновенье фигуры осветились. Менты!

«Кричать надо!» – озарило.

«Или не надо?» – сомнения закрались при воспоминании о несправедливости Черепана.

«Надо!» – решился, потому что не мог иначе.

– Братва!!! – завопил дурью. – Облава!!!

И сам – к кукурузному полю подался, благо поблизости.

Вскочили пацаны, закричали. Тут же сирена завыла, и фары ментовских машин пронзили кладбищенскую темноту. Беготня, вопли. Мечутся человеческие фигуры, вскидывают менты дубинки и на головы пацанов опускают.

Максим полз на четвереньках по кукурузному полю и лихорадочно оглядывался. Когда удалился на приличное расстояние, вскочил на ноги и дёру дал.

## К югу

Первый поезд, который ранним утром остановился на железнодорожном вокзале города, шёл на Краснодар.

«Значит, мне туда дорога», – протянул он в окошко кассы мятые рубли.

Место оказалось боковым, верхним. Максим забрался на полку и попытался заснуть.

Не спалось.

Открыл «Капитал».

«Чрезмерный труд несомненно ведёт к преждевременному истощению рабочей силы, – говорилось в книге. – Понадобились века для того, чтобы «свободный» рабочий был вынужден общественными условиями продавать за цену привычных жизненных средств всё активное время своей жизни, свою работоспособность».

В предрассветной дымке за окном бежали деревья и поля. Грустно на душе было.

## Шэдоумен и неудачники

Вот уж несколько месяцев прошло, как отец в Сибирь подался, а от него – ни слуха, ни духа. И спросить не у кого, что с ним.

– Работает, небось, в три смены, – тоскливо смотрела в стену мать, – и написать нет времени. Бедняжка…

– А может, подъёмные получил и забухал по чёрному, – выдал версию Денис.

– Ой, господи! – всплеснула мать руками. – Типун тебе на язык.

– Очень вероятно, – согласился с братом Вовка.

– Нельзя исключать версию, что он другую женщину встретил, – подала голос Настя.

У матери глаза на лоб полезли.

– Вдруг письмо не от друга было, – продолжала Настёна, – а от тайной жены.

– А не шибко ли ты умной стала, доченька?! – пришла в себя мать. – Ремень всё ещё на старом месте висит, ты не думай, что у меня на тебя рука не поднимется.

Взглянув на ремень, что болтался на гвозде, парни поёжились. Ремнём, конечно, больше Максиму перепадало, но и им порой доставалось. Впрочем, тут же они дух перевели: мать-инвалид с ними не справится.

А мать всё не унималась.

– Как жить будем?! Если так дело пойдёт, придётся ещё кого-нибудь на хер посылать. Денис, ты на работу-то думаешь устраиваться?

– Я слесарем погожу, – отозвался Денис. – Вариант один подвернулся.

– Ты смотри у меня! Знаю я твои варианты…

«Э-э, быдло! – думал Денис. – И угораздило меня родиться в семье неудачников…»


На следующий день он пришёл домой до неприличия гордый. Устроился на работу потому что. На завод, но не слесарем. А самим шэдоуменом к самому директору!

Все так и выпали в осадок! Такой крутизны от Дениса никто не ожидал. Шэдоумен – это в прямом смысле правая рука директора. Зажигалку поднести, плащ на плечи накинуть, ботинки снять, если у директора ноги устали – всё его работа. Ответственная – до ужаса! Даже представить невозможно, какое жёсткое собеседование он прошёл, чтобы получить её.

– Дениска, ястребок! – трепала сына за волосы счастливая мать. – Я всегда знала, что один ты у нас человеком станешь… Когда первая зарплата?

## От рассвета до заката

– Рабочий день у нас определяется просто, – объяснял рабочим надсмотрщик с хлыстом. – От рассвета до заката. Попрошу не путать с фильмом Роберта Родригеса по сценарию Квентина Тарантино. Там всё было наоборот. Да и фильм, несмотря на его коммерческий успех, удачным я бы всё же не назвал… Как первый луч солнца опускается на грешную краснодарскую землю, мы, свободные люди труда, выходим на работу. Как солнце отправляется баиньки, так и мы на бочок.

– В соответствии с трудовым кодексом Российской Федерации, – не сдержался Максим, – трудовой день не может превышать восьми часов, трудовая неделя – сорока. На все часы переработки должны дополнительно заключаться соответствующие договора.

Надсмотрщик чуть не подавился слюной. Подскочил к парню, окинул его бешеным взглядом и процедил, кривя рот:

– Это кто тут у нас такой грамотный, а, сопляк?! На твоё место пятьдесят желающих, ты знаешь об этом? Не хочешь трудиться – подыхай под забором, как падаль.

Максим прикусил язык. Ладно, подумал, перетерпеть надо. Ничего просто так в руки не даётся.

До того как подвернулся вариант с плантациями, он целую неделю обитал на вокзале. Милостыню просить гордость не позволила, а снимать деньги с книжки сам себе не позволял. Не пришло ещё время, говорил. Так и бродил по окрестностям вокзала в полуобморочном состоянии. Ладно мусорных баков в достатке. Где банан недоеденный перехватит, где пирожок. Так и держался.

А потом вербовщик встретился. Всех желающих прямо на вокзале он зазывал работать сборщиками урожая на томатные плантации. Здесь недалеко, под Краснодаром. Да, питание, да, проживание. Где жить? В палатках – у нас же тепло. Оплата сдельная. Сколько раз кормят? Эх, какие вы интересные! А вам сколько надо: пять или десять? Ещё ни одной помидорины не собрали, а уже корми их по двадцать раз на дню… Питание одноразовое, но калорийное. Какой заработок? Всё они о меркантильном… Машины люди покупают с этого заработка, и на машинах домой едут! Сейчас, сейчас, не торопитесь, всех запишу.

Корзину Максиму с дырой выдали. На самом дне дыра. Он к тому же надсмотрщику торкнулся, но тот совсем в бешенство пришёл:

– Нет, ну это вообще уже переходит все границы! Чувак, ты сюда работать приехал, или что? Ты думаешь, Генри Форд плакался: почему мне дырявую корзину выдали? Ты думаешь, Билл Гейтс плакался? Они проявляли фантазию, находчивость, чинили свои корзины и зарабатывали миллиарды! Ещё раз ко мне подвалишь – плетью выпорю и работы лишу. Руки в ноги и пахать!

Пришлось дыру футболкой заткнуть. Максим растянул её по всей поверхности дна, а уголки подвязал за переплетения прутьев. Ничего, держалось.

Встал на свой ряд. Стал помидоры собирать. Корзину собрал, вторую, третью. Относит к грузовикам. Пятую, восьмую… Совсем со счёта сбился. С утречка неплохо работалось, а вот когда солнце в зенит вошло – тут тяжело пришлось.

Ну да ладно, до обеда дотянул. Приехала полевая кухня, стали народ кормить. Выдают по половничку гречневой каши и по пол-кружки воды.

– А у меня посуды нет, – говорит Максим, когда до него очередь дошла. – Её где-то дают?

– Не мои проблемы, – повар в ответ. – Ищи посуду где хочешь. Следующий!

– Хорошо, хорошо, – поспешил он повара смилостивить. – Я кашу в ладонь возьму, а воду… Воду вот в лопух налейте.

Сорвал лопух с земли, скрутил его в кулёк. Поел таки.

Вечером надсмотрщики принялись с поля оттаскивать тех, кто потерял сознание. Немало их на грядках валялось. Кого за руку, кого за ногу, тащат матерящиеся надсмотрщики людей в тень.

– Вот и нанимай этих хлюпиков! – возмущается один. – Ну какие из них рабочие? То ли дело отцы наши, деды. Пахали, как черти! Вот люди были, а эти…

– Похоже кое-кто копыта откинул, – осматривает тела другой. – Ну и слабаки. В первый же день окочурились.

Максим додумался из травы что-то наподобие шапчонки сплести. Но тело от солнца изнывает: липкий пот бежит по коже, мухи кружат, слепни. В соседнем ряду женщина свалилась.

– Эй! – закричал он надсмотрщикам. – Тут тётка упала. Отнесите её в тень.

– Не учи нас, щенок! – огрызаются они. – Сами всё видим. Дойдёт до неё очередь – отнесём.

Люди едва на ногах держатся. Корзины уже не полные несут. Баба-учётчица орёт:

– Неполные не принимаю! Неполные можете не нести! Заколебёшься тут каждый раз по три килограмма взвешивать.

Скрылось наконец солнце за горизонтом. Словно зомби плетутся люди к палаткам.

– А на реку сходить можно? – спросил Максим у надсмотрщика.

– Что, смотаться хочешь?

– Да нет, окунуться бы.

– Если найдёшь ещё четверых – свожу вас. Одному нельзя.

Нашёл он четверых. Сходили они на реку, искупнулись. Вода – тёплая до омерзения, но и такая хороша. Хоть освежились чуток.

Ночью соседи по палатке Максима в бок толкают.

– Парень, мы ноги отсюда рисуем. Ты с нами?

– Так ведь ещё не заплатили ни копейки.

– Да хрен с этими копейками! Живым бы остаться. Ещё пару дней такой работы – и сдохнем. Видишь, сколько трупов сегодня собрали.

– Не, я остаюсь.

– Ну, как знаешь.

На следующее утро на половину число рабочих сократилось. Кто сбежал, а кто умер. Тех, кто остался, на поле погнали, а за новыми в город да по деревням вербовщиков послали. А они что – работа есть работа. Дело привычное.

## Первая зарплата

Доработал Максим до первой зарплаты. Единственный из всех. Надсмотрщики и табельщицы неделю в шоке ходили. Ещё бы: первый случай за все годы, чтобы рабочий до зарплаты дожил. Делать нечего: послали в Краснодар человека за зарплатой для Максима. Там, в офисе, тоже все в осадок выпали. Сам младший заместитель третьего помощника генерального директора на плантацию выехал, чтобы посмотреть на живого рабочего, которому надо деньги платить.

Посмотрел и смутился.

– Поздравляю, – опустив глаза, потной ладошкой потряс руку Максима. – Вы далеко пойдёте.

И вручил конверт с деньгами.

А в конверте – ой-ой! – целых две тысячи триста двадцать рублей.

Даже кое-кто из надсмотрщиков гуманизм проявил и Максиму руку пожал.

– Ну всё, – говорят они ему, – наверно с такими деньжищами свалишь отсюда?

– Да нет, – Максим отвечает, – до конца сезона доработаю.

Надсмотрщики лишь поёжились. Один поперхнулся даже – целый час ему по спине стучали.

Ночами Максим находил время для чтения.

«Прибавочную стоимость, производимую путём удлинения рабочего дня называют абсолютной прибавочной стоимостью, – гласил «Капитал». – Ту прибавочную стоимость, которая возникает вследствие сокращения необходимого рабочего времени и соответствующего изменения соотношения величин обеих составных частей рабочего дня называется относительной прибавочной стоимостью».

«Пойму, – шептал себе Максим, – непременно постигну сущность этой системы отношений. И то, как с ней бороться».

## Праздник труда

На плантациях – большой переполох. Сам губернатор в ежегодной поездке по сельхозугодиям решил посмотреть на сбор томатов. В поездке его сопровождает генеральный директор агропромышленной фирмы, в которой Максиму посчастливилось трудиться. Такой нервотрёпки здесь ещё не видели. Какие-то шишки из центрального офиса в костюмах и галстуках один за другим высаживались на плантациях. Готовилось нечто умопомрачительное.

На целых три дня рабочих освободили от труда! Было организовано трёхразовое питание! Ну там чтобы отоспались немного, отъелись. Чтобы более-менее прилично перед губернатором смотреться. А кроме этого – выдали относительно свежую и относительно чистую одежду. Мужчинам – косоворотки, женщинам – сарафаны. И тем, и другим – лапти. Чтобы как в старых добрых фильмах выглядели и глаз радовали.

Режиссёр массовых мероприятий, которого привезли для постановки шоу, так и сказал:

– Чтобы все радостные и довольные были, как в «Кубанских казаках».

– Передовики нужны, передовики! – шумел он. – Где у вас передовики?

– Где у нас передовики? – заорали друг на друга люди в костюмах. – Где?

– Есть! Есть один! – кто-то торжествующе выкрикнул.

Привели Максима.

– Вот он, передовик! Единственный, кто второй месяц здесь работает.

– Так, – окинул его взглядом режиссёр, – мрачноватый какой-то. И глаза злые. Ну да ладно, какой есть. Ну что, парень, большая ответственность на тебя ложится. Именно ты с ответным словом от людей труда к губернатору обратишься. Пойдём текст разучивать.


И вот настал этот праздничный день. Томатные плантации в праздничном убранстве. На дрынах, в землю воткнутых, разноцветные шарики на ветру болтаются. Радостные, слегка пьяненькие труженики величаво собирают томаты. Ах, как же в усладу работать на земле! Песню, песню душа просит от труда благородного! А что, хлопцы, а что, девчата, споём нашу любимую?

– I am a woman in love, – затянула одна гарна дивчина, – and I'd do anything, – подхватили другие знаменитую песню Барбры Стрейзанд, – to get you into my world and hold you within…

Молодцы, кивает им издалека режиссёр, а теперь вступают парни.

Парни вступили. И в это же время – вот они, гости, подъезжают. Губернатор выползает из машины, генеральный директор агропромышленной фирмы, прочая челядь. Хлеб-соль им несут.

– Благодать-то какая! – набирает губернатор воздуха в лёгкие.

– Ой, и не говорите-ка, – лебезит рядом гендиректор. – Вкусите, так сказать, хлеба и соли, так сказать, по старой русской традиции…

Вкусили небожители хлеба, обмакнули его в солонки.

– А что, – недоверчиво интересуется губернатор, – неужто каждый день у тебя так люди работают: задорно, с песнями?

– Обижаете, вседержатель, обижаете, – хихикает гендиректор. – Каждый божий день. Труд для нашей фирмы – праздник.

– Добре, – кивает губернатор, – добре.

Начался праздничный митинг.

– Так сказать… – гендиректор мычит, – в труде благо, так сказать… Повышаем, так сказать, улучшаем… Передаю, так сказать, слово губернатору.

Тот витиеватее выразился:

– Вот еду я сейчас по нашей земле Краснодарской, – светится он у микрофона, – по богатой нашей земле, по плодородной. Смотрю на поля, на людей, что с песнями труду отдаются, и ма-а-аленькая такая думка в черепушку закрадывается: «А ведь как прекрасна страна наша бескрайняя! А ведь как сильны да мужественны люди наши трудолюбивые! Так что же мы, други, не сможем сделать её лучше, краше не сможем сделать? Да кто ж мы будем после этого?!»

Бурные аплодисменты, переходящие в овации.

– С ответным словом, – объявляют, – передовик труда выступит…

Вывели к микрофону Максима.

– Господин губернатор, – начал он хриплым голосом.

А голос в динамиках причудливо разносится, словно не сам говоришь, а за тебя кто-то слова выдаёт.

– То, что вы видите перед собой, – продолжает, – гнусная показуха. Изощрённая потёмкинская деревня, которой алчный лэндлорд пытается прикрыть вопиющую эксплуатацию беззащитного народа, что приезжает, подгоняемый свирепой нуждой, на заработки в тёплые южные края. Люди здесь трудятся по восемнадцать часов в день, питаясь в буквальном смысле крохами, десятками умирают, сотнями сбегают, не в силах мириться с античеловеческими условиями. Я – единственный, кто за весь уборочный сезон получил зарплату, ничтожные две тысячи рублей с копейками. Если осталась в вас совесть и сострадание к трудовому народу, искренне прошу вас разобраться во всём этом вопиющем унижении человека и попрании всех принципов труда. Не будет вам покоя ни в этой жизни, ни в той, если не станете вы народу помощником.

Тишина опустилась на плантации. Слышно, как мухи летают. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.

Ну а потом все резко задвигались, зашевелились, гендиректор какие-то вопли издавать стал, про клевету что-то канючить, но губернатор на его слова не реагировал. Обмяк он вдруг как-то, взором потух, словно из него батарейки достали, словно вера в окружающую действительность разом испарилась и, не в силах переварить услышанное, безвольно позволил посадить себя в автомобиль и увезти.

– Четвертовать тебя, гниду, будем!!! – рычат в лицо Максиму псы-менеджеры. – Упьёмся кровью твоей, Иуда!!!

## Бег с препятствиями

Бежит Максим по Краснодарской степи. Задорно бежит, с чувством. Через рытвины перескакивает, над кочками воспаряет. Высока трава в степи, солнце в небе палит нещадно, остановиться бы парню, отдохнуть, водицы испить, но нельзя. Гонятся за ним люди в галстуках и костюмах. В руках у людей пистолеты и обрезы, шмаляют из них люди без сострадания и жалости, да всё в Максимку целят.

Бежит он, свистят вокруг пули, стучит в висках кровушка, на боку котомка с «Капиталом» болтается.