# Адам Протопласт

Олег Лукошин

Избранный появился внезапно. Избранного называют Адамом Протопластом. Избранный поглощает человеческие души, чтобы выплавить из них единую субстанцию жизни. Избранный одержит победу.

## Ноль

Я начну постепенно, не спеша… Это ведь не столько роман, сколько разговор по душам. Пусть и с самим с собой.

Все мы, в конце концов, только с собой и общаемся по-настоящему, а подчас даже искренне. С окружающими – периодически и с фигой в кармане. Даже с близкими. Человек – экзистенция, это ещё деструктивные философы доказали.

С ними трудно не согласиться, потому что в те пятнадцать минут перед сном, на границе бодрствования и отключки, ощущение собственной потерянности и никчемности становится всеобъемлющим и истинным.

В эти тошнотворные минуты отчётливо понимаешь, что ни единому атому в этой равнодушной вселенной ты совершенно не нужен. Тебя слепили из какого-то сомнительного материала, бросили в водоворот времени, и когда бурление воды в унитазе стихнет, ты тихо растворишься в пустотах бесконечной канализации.

Абсолютно и бесповоротно…

Знаю, начинать так романы не стоит. Особенно в наше время, когда никому нельзя демонстрировать сомнения и слабость.

Хоть и нет здесь никакой слабости и уж тем более сомнений, но агрессивные бодрячки, которые окружают меня, да и вас тоже, причём со всех сторон, обязательно отыщут в подобных мыслях неприятный для себя упаднический момент.

Литература считается ими придатком к педагогике, а значит должна воспитывать и ободрять – и даже в самом возвышенном творческом угаре мне не найти ни одного веского аргумента против.

Всё правильно: если ты вышел со своей писаниной на люди, то надо рождать для них вдохновляющие мифы, а не прибивать к земле холодными истинами, которые все они уже давным-давно пережили и впитали в каждый из своих ежедневных пятнадцатиминутных трипов на границе бодрствования и сна.

Искусство – общественное занятие, не надо превращать его в индивидуальную психопатологическую терапию. Она никому не интересна.

Таким похоронным началом практически на сто процентов сокращаешь собственные шансы быть опубликованным в литературных журналах и солидных издательствах.

В несолидных тоже.

Ну да меня это уже не волнует. Мне сорок три года, я злой и упрямый неврастеник, я себе на уме, у меня нет никакой литературной славы, лишь умеренная известность в очень узких кругах, крайне сомнительная репутация, а оттого терять мне совершенно нечего.

Зато выговорюсь. Уравновешу биение злости в груди с мировой энтропией. Это необходимо, чтобы немного продлить себе жизнь.

Я каждой повестью и романом продлял её. Заставлял себя поверить в то, что осталось незаконченное дело – и это понимание создавало платформу для сотворения жизненных смыслов, пространство для движения. Заканчивал одну вещь, потом заставлял себя родить другую – так и пыхтел.

Думал, до сорока не дотяну со своей испорченной нервной системой и гулкими патологиями сознаниями, абсолютно несовместимыми с жизнью, но нет же – вот уже пятый десяток проносится за окнами плацкарта, а я ещё квакаю.

Это, знаете ли, рождает некое подобие гордости. Типа, не сломался. Типа, стоек. Полная чушь, но временами приятно.

Всё-таки из того миллиона сперматозоидов, которые вырвались из папиной пиписьки и атаковали мамину матку, я был самым сильным и ловким. Я победил ещё на старте – и не вправе отказываться от той победы в угоду сиюминутной депрессии.


Это роман, потому что за этим жанром стоит масштабность и вескость.

Роман – потому что за ним прячется приятная книжная пухлость.

Роман – потому что совсем немногим по силам написать подряд столь много букв и далеко не каждому по силам терпеливо их прочесть.

В конце концов, роман – это показатель недюжинного ума, большого терпения и скрытой внутренней силы.

Так считает наш брат бумагомаратель, потому что ему, как и всем, тоже необходимо тешить себя какими-то иллюзиями.

В предыдущие годы материального существования мной было написано семь или восемь романов, в которых я до известной степени освоил ряд литературных приёмов, в основном модернистского и постмодернистского толка.

Самый базовый из них, основа всех основ – старый добрый defeated expectancy, поверженное ожидание.

В этом я хочу полностью отказаться от выкрутасов и вернуться к истокам романного творчества. Текст как он есть. Никакой завлекательности, интриги и дробления смыслов. Стандарт даже не девятнадцатого, а скорее семнадцатого века. Нудный, дидактичный трындёж. Жизнеописание индивида, его физических и духовных практик – по сути замаскированный под литературное произведение философский трактат.

Представляться не буду. Вы уже прочли моё имя на первой странице рукописи. Или даже на обложке книги. Хе-хе, я настолько наивен, что всё ещё верю в возможность появления этого труда в старом и добром книжно-фарисейском формате.

Представляться не буду, потому что никому по большому счёту дела до меня нет. Я – экзистенция, вы – экзистенции, какое нам дело друг до друга? Я могу быть немного интересен лишь тем, кто переживает похожую болезнь – все эти возвышенные симптомы болезненного литературного творчества с его красивыми психопатологическими ломками.

Что ж, пусть будут хоть они. Никаким читателем брезговать нельзя…


Начинаю я как-то рассеянно, чувствую себя неважно.

Понимаю, что нахожусь на границе противоречий, но так будет продолжаться все четыреста с лишним вордовских страниц. А я уже знаю, что их будет не менее четырёхсот. Каждый настоящий писатель обязан чувствовать объём произведения, на которое замахивается.

И с этим ничего не поделаешь. Противоречия – пища беспокойного ума.

Впрочем, несколько коротких фактов общего плана взявшемуся впервые за чтение моих вещей не помешают.

Я живу в Нижнекамске, городе на двести с небольшим тысяч жителей, что расположен в Республике Татарстан. Это в Российской Федерации, поясняю я для читателей заграничных, потому что и они могут забрести на мой тусклый огонёк.

Моё географическое пребывание имеет достаточно большое значение для понимания моего внутреннего мира, потому что по национальности я русский – как по отцовской, так и по материнской линии (лишь с небольшим, отдалённым по времени и не вполне доказанным документально вливанием цыганской крови) – а в республике проживаю национальной. Это, хочу я того или нет, накладывает целый сонм оттенков и комплексов на моё мировоззрение и оптику восприятия действительности.

Плюс ко всему, Нижнекамск – город предельно пролетарский. Он чужд искусству в абсолютной и бесповоротной степени. Он заставляет стесняться своих творческих устремлений, превращая их в нелепость и какой-то статистический казус.

Писатель из Нижнекамска – это звучит смешно и глупо, не правда ли? Я всю жизнь ощущаю на себе отчаянное давление пролетарского Нижнекамска, собственное несоответствие его природе, потихоньку научился ему противостоять и даже мириться с ним.

Что ещё необходимо добавить?

Пожалуй, лишь то, что я женат и у меня двое детей, которые для человека на пятом десятке лет совсем юны – старшая дочь пошла в четвёртый класс, а младшая посещает детский сад.

Это совершенно отчётливо свидетельствует о том, что женился я поздно. Сам этот факт, однако, не говорит по большому счёту ни о чём, особенно в наше время тотального бегства от ответственности и ненарочного, но совершенного явного увеличения периода молодости.

Я – тихий семьянин и вполне счастлив в браке.

По образованию я учитель английского языка, но вот уже тринадцатый год работаю корреспондентом в местной газете.

Журналистику я не люблю, в газету попал совершенно случайно, но понимаю, что нахожусь на своём месте. Нижнекамск – специфический город и социальная стратификация в нём особая. Можно даже сказать, что мне с ней повезло.

При этом категорически хочу подчеркнуть, что роман вовсе не обо мне.

Писать о самом себе – самая нелепая и ничтожная форма жалости из всех возможных в этом мире.

Нет-нет, не обо мне.

Хотя меня, вот этого субъекта, имя которого вы прочли на титульном листе, здесь будет много. В рассуждениях, в биографических фактах, в обидах на жизнь, в подлом выставлении напоказ своего эго и подобия ума – много.

Но, тем не менее, роман не обо мне. Ни в коем случае.

Я в принципе не люблю автобиографические произведения, у меня их попросту нет. Даже некоторые факты собственной жизни, подло пролезающие на бумагу, обычно смещаются мной немного в другую ось координат – если не фактологическую, то эмоциональную.

Здесь такие выкрутасы вряд ли получатся, потому что подобных произведений никогда раньше я не писал, но я постараюсь сдерживаться и не особо грузить вас едким пространством своей личности.

Конечно, если у меня это получится.


Несколько слов о названии.

Как известно, в оккультной космологии сотворение человека имело четыре стадии.

Адам Кадмон – человек первоначальный, равный вселенной и сопоставимый с ней по значимости.

Адам Белиал – человек зла, существования и одновременного отсутствия, искажённая фаза творения.

Адам Протопласт – духовное начало, прародитель человеческих душ.

Адам Адами – человек земной и воплощённый.

Нетрудно понять, что под Адамом Протопластом я собираюсь воплотить в реальность героя, который вознамерился подняться на ступень выше своей земной и материальной сущности.

## Один

Один. Он совершенно один. Сидит на диване перед работающим телевизором и стрижёт ногти изогнутыми маникюрными ножницами. Изогнутыми – потому что так легче стричь.

Вы представить себе не можете, как я мучился месяца два, а то и три, когда у нас в квартире пропали изогнутые маникюрные ножницы. Оставались прямые, но стричь ими ногти – сущая пытка.

Я всхлипывал как ребёнок, пытаясь подцепить ими все свои заусенцы.

Они, сволочи, так и норовят напомнить о себе после каждой некачественной стрижки. Всю жизнь от них мучаюсь – то в одном, а то и сразу в двух местах постоянно вылезают гадкие нарывы, и как ни состригай врезающиеся в мясо кусочки ногтей, они всё равно проявят себя.

Изогнутые ножницы потом нашлись – это старшая дочка Женя по своей девичьей беспечности упрятала их куда-то в ящики стола. А папа страдал.

Почему я не купил за это время новые?

Хороший вопрос. Очень хороший.

Ответ на него откроет вам частичку моей личности.

Я тяжёл на подъём и сходить в магазин для меня великая мука. Там людская толкотня, там неврастенички-продавщицы, которые бесплатно раздают окружающему миру свою сублимированную от несчастной жизни злобу.

Я сам шесть лет работал в торговле презренным продавцом, я прекрасно разбираюсь в психологии торгашей. Ничтожная покупка ножниц может обойтись вам в чрезвычайно гадкое воспоминание.

К тому же они денег стоят!

Покарай меня Господи, но я не единственный в этом мире с подобным комплексом! Нам миллиарды. Именно поэтому сейчас процветают интернет-магазины. Они избавляют человечество от презрительно-кислых физиономий продавцов и их неконтролируемой злобы.

Итак, мой герой стрижёт перед работающим телевизором ногти. Надеюсь, вы уже догадались, что речь идёт о нём. Стрижёт изогнутыми маникюрными ножницами, потому что я ему не враг и не желаю мучить его прямыми. Стрижёт на руках и ногах, аккуратно складывая состриженные частицы на клочок старой газеты.

Закончив со всеми двадцатью пальцами, он достаёт из маникюрного набора (в тёмно-синей коробочке, стильный – видимо он эстет, но мы ещё успеем в этом разобраться) элегантную пилочку и, палец за пальцем, обрабатывает ими все ногти.

Именно так, как это делаю я, только у меня маникюрные принадлежности хранятся не в голубой коробочке, а в картонной упаковке из-под каких-то лекарств.


Для справки. Вплоть до окончания школы я не умел стричь ногти на правой руке.

Потому что совершенно не владел левой. Не то чтобы вообще, но с ножницами справиться категорически не получалось. Ногти на правой руке стригли мне родители. Представляете: мне семнадцать лет, я здоровенный лоб с почти оформившимися усами, а мать стрижёт мне ногти на правой руке!

Мне эта деталь представляется важной, потому что создаёт вдохновенный диссонанс между реальным и воображаемым. Прочитав это замечание, вы можете решить, что я разнеженный отпрыск благородного семейства, советский барчук-выкормыш, мальчик-мажор, но всё ровно наоборот.

Я происхожу из такого простого крестьянского рода, что проще не придумать и не сыскать. Это сущая голь, беднота и голытьба. В Америке таких называют white trash, белая рвань. Крепостное крестьянство, порабощённое до глубины нервных окончаний, и что самое ужасное – остающееся в таком состоянии до сих пор.

Деревня Вилейка Сосновского района Нижегородской области – вот точка проявления этого рода на поверхность земли. Предки моего отца, Лукошины, и моей матери, Зудины, происходят именно оттуда. Из одной деревни.

Неграмотные, нехваткие и бестолковые деревенщины с тяжелейшим замесом векового крепостничества на собственных горбах, которое полностью их парализовало – вот краткие, но вполне достоверные характеристики моих предков и моих современных родственников.

Впрочем, надеюсь, вы понимаете, что приведены они мной с некоторой долей зловещего любования. Я не собираюсь отказываться от своего рода. Предков не выбирают.

Среди моих родственников нет не одного мало-мальски состоятельного и влиятельного человека. Сантехники, сварщики, подсобные рабочие – вот перечень профессий, свалившихся на них в этой жизни.

Я, невольно ставший журналистом, и мой брат Сергей, вполне осознанно выучившийся на инженера, смотрятся едва ли не глыбами социальной стратификации во всей моей многочисленной родне как по материнской, так и по отцовской линии.

Лишь в институте, в силу благословенной оторванности от родительских чакр, смог я выучиться более-менее сносно орудовать левой рукой и стричь ей ногти на правой. Но до сих пор стрижка ногтей вызывает во мне некоторое внутренне напряжение.


Анекдот в тему. Не могу удержаться, чтобы не рассказать его, хоть это и утяжеляет развитие сюжета.

Впрочем, никакого сюжета в этом произведении нет, так что я чувствую в себе разрешение пороть всё что угодно.

Поэтому анекдот. Я услышал его в студенческие годы и долго над ним смеялся. Видимо, таким хорошим был рассказчик. Я не столь хорош, особенно по части анекдотов, но тем не менее. Анекдот остроумен и в чём-то даже изящен.

Великая Отечественная война, год этак сорок третий. В советском окопе сидит молодой лейтенантик и пилочкой обрабатывает ногти. «Эй, рядовой!» – подзывает он солдата. – «Глянь-ка в бинокль, нет ли там у фашистов блондина с голубыми глазами?» Рядовой вскидывает бинокль и обозревает сквозь него вражескую линию окопов. «Нет, товарищ лейтенант!» – отвечает бодро. Лейтенантик меняется в лице. «Тогда огонь!» – вопит он высоким истеричным голосом, оттопыривая мизинцы на белых ладошках. – «Беспощадный огонь!»

Не смешно?.. А я смеялся от души. Просто ухахатывался…

В девяностые годы дело было – может, поэтому. Тогда нравы были посвободнее, а цинизма в людях больше. Спасительного цинизма…

Сейчас – повсюду агрессивный патриотизм. За подобный анекдот, гляди того, и посадить могут. Или как минимум устроить массовую обструкцию в социальных сетях.

А-а, чего вы не поняли?.. Был ли лейтенант голубым?

Ну, получается, что был… Откуда такие взялись в Красной Армии? Да ещё с белыми ладошками?.. Ей-богу, не знаю. На этом контрасте здесь и строится юмор. Так мне кажется.

Впрочем, не исключаю, что анекдот неудачный и рассказан мной совершенно не в тему.


К тому же мой герой уже пять минут как постриг ногти, выбросил все отходы вместе с клочком бумаги, помыл изогнутые ножницы вместе с пилочкой, снова уселся на диван перед работающим телевизором, а я так вам его и не представил.

Ну что же, знакомьтесь: Павел Сергеевич Тимохин, простой российский гражданин сорока пяти лет. Индивидуальный предприниматель – по крайней мере, именно так он представляет себя, когда на то случается необходимость.

Подождите, не напрягайтесь! Я понимаю, что среди моих читателей в основном примерно такие же циничные и отравленные ядом повседневной лжи неврастеники, как и я, которых воротит от словосочетания индивидуальный предприниматель.

Я и сам категорически уверен, что никому в целом мире не интересно читать роман о российском индивидуальном предпринимателе, причём мелкого пошиба.

Уверяю вас заранее и совершенно категорично: никакой он на самом деле не предприниматель и ничего общего с этим тошнотворным средним классом, который пытаются вывести на грешной российской земле, не имеет.

Это всего лишь прикрытие. Для анкет и прочих бумаг, которые иногда даже ему приходится заполнять.

На самом деле он – человек-невидимка.

Мало кто знает о его существовании, даже среди соседей по лестничной клетке.

Почему он стал невидимкой, станет понятно по ходу повествования.

По частям и паззлам, развёрнутым описаниям и скрытым смысловым вбросам – хотя, верьте мне, никаких долгосрочных загадок выстраивать перед вами я не собираюсь. Говорю искренне, что обязуюсь раскрывать их все по мере возникновения и в самой кратчайшей перспективе.


Немного об имени.

Я никогда не заморачивался на именах. Простые среднестатистические русские имена – их всегда мне хватало для рождения и существования героев.

Никаких говорящих фамилий – они ни к чему. Никаких зашифрованных смыслов.

Русские – потому что я сам русский и считаю своим долгом освещать физическую и духовную жизнь нашего горемычного народа. Никакой другой народ помимо русского я по большому счёту не знаю.

Признаюсь, было бы интересно написать роман о еврее или татарине, но, боюсь, из него получится исключительно лажа.

Нет, я согласен, что называть героев Ивановыми, Петровыми и Сидоровыми – это пошло и глупо. К тому же среди носителей этих фамилий сейчас на самом деле мало русских. А вот Ложкин, Коромыслова, Серов – это вполне нормально и естественно.

Признаюсь, порой, помимо моей воли, фамилии и в самом деле становятся говорящими.

Так, например, стало с Вадимом Серовым из романа «Владелец тревожности».

Всё серо, уныло – и вот вам, пожалуйста, Серов! Хотя, насколько помню, я вовсе не желал придумывать ничего говорящего.

Или Ложкин из «Человека-недоразумения», в котором вдруг я сам по ходу развития романа обнаружил вдруг не Ложку в качестве слова-образователя, а Ложь.

Или Коромыслова – такая тугая, скрипучая, многозначная фамилия получилась для одного из персонажей романа «Проникновенная история взлёта и падения ВИА «Слепые». Хочу я того или нет, но она кишит смыслами.

Ну да мы с вами понимаем: всё это игра элементов, на которой строится литературное произведение и вообще искусство как таковое.

Быть может, и в фамилии Тимохин мной или вами обнаружится страниц через сто пятьдесят нечто сакральное и загадочное – и я сам, противореча своим теперешним заявлениям, признаю в этом великую задумку.

Но пока я выдаю в свет простую, но не слишком заезженную русскую фамилию, чтобы обозначить ей обыкновенное снаружи, но весьма нестандартное внутри человеческое существо.

– Тимохин! – бросаю я в вечность свой призыв.

– Тимохин! – перевариваю я на вкус звуковые воплощения этой фамилии.

– Тимохин! – заклинаю я своего героя проявиться в материальном обличье и вонзиться в ваше сознание своим небанальным существованием.

Я придумал эту фамилию пять минут назад и совершенно не пытался быть оригинальным.

Живи, Паша Тимохин, и не пытайся радовать своим существованием окружающих!

Ты создан не для этого.

И да пусть возьмёт великая оторопь каждого, кто дочитает сие произведение до конца и узнает историю твоей жизни, мой Адам Протопласт!


А по телевизору идёт футбол.

Чемпионат мира в России.

Четвертьфинал: Бразилия – Бельгия.

Бельгийцы уже открыли счёт после автогола Фернандиньо и продолжают давить. Похоже, у хвалёных бразильцев нет никаких шансов на проход в следующий раунд.

Впрочем, Павел не болельщик в полном смысле этого слова. Сами по себе победы той или иной сборной или клуба ему не столь интересны, он не переживает за них.

Он – профессиональный игрок. Ставочник.

Я даже больше скажу: он живёт от футбола. Вот уже три года.

Он поставил на победу Бельгии десять тысяч рублей и готовится получить навар с коэффициентом, превышающим тройку – то есть двадцать с лишним тысяч в плюс.

Дело это сложное, рисковое, но пока у него получается. Более подробно о его дорожке к букмекерским конторам я расскажу в одной из следующих глав, а пока несколько слов о футболе как таковом.

Футбол, надо заметить, к благородным и благодатным темам искусства не относится.

Хоть за ним и стоят большие деньги, но, по сути, он остаётся пролетарской забавой. Мировое искусство так и не выработало притягательных для себя маячков в освещении на страницах книг и в рулонах киноплёнок темы футбола.

Нет, фильмов и книг на самом деле хватает, но возвышенности и экзальтированности, как при сближении с той же классической музыкой, в них нет. Фильмы про футбол одномерны и поверхностны, книги – туповаты. К тому же в большинстве это биографии, а не художественные произведения.

Я не собираюсь в этом романе подробно погружаться в футбольные перипетии и уж тем более выводить тему футбола на какой-то невиданный, вдохновенный уровень, но краешком по ней придётся пройтись, потому что мой Адам большой в этом дока.

Нет, он не занимался футболом, просто он умеет связывать воедино причинно-следственные связи.

И производить из этого определённую материальную выгоду.

Некоторое отношение к футболу имел и я. Причём самое непосредственное.

Я выступал в раннем детстве за дворовую команду «Затейник».

Да, была такая командочка в нашем микрорайоне. Зимой хоккей, летом футбол, в межсезонье – хоккей с мячом.

В какой-то момент там лучше пошёл хоккей, потому что Нижнекамск сам по себе хоккейный город. «Затейник» занял третье место в своей возрастной группе на знаменитой всесоюзной советской «Золотой шайбе» и его премировали поездкой на товарищеский турнир в Финляндию.

По тем временам, в середине 80-х, это было очень круто для маленького и убогого промышленного татарского города.

В той команде в основном играли мои одноклассники, многие из них выросли в профессиональных хоккеистов, но большими звёздами не стал никто.

Меня там не было, потому что в хоккей я так и не научился играть, да и кататься на коньках умею еле-еле.

А вот на одном из изводов существования того «Затейника», с теми же одноклассниками-хоккеистами мы какое-то время поиграли в футбол в городском чемпионате дворовых команд.

Признаться, в футболе я был неплох. Пожалуй, даже лучше, чем большинство одноклассников-хоккеистов.

Я чувствовал игру, умел контролировать мяч и делать точные передачи, много забивал.

Но дела в футболе у меня не пошли, прежде всего – из-за плохого зрения.

Я почти слеп с рождения на правый глаз, левый тоже стал терять остроту в школьные годы, а в любой спортивной секции требовали справку от врачей, которую эти презренные личности категорически отказывались мне выдавать. Так что футболом и прочими видами спорта я занимался подпольно, до первых непоняток и неприятностей.

Позже я подарил свою близорукость и историю детства герою романа «Проникновенная история взлёта и падения ВИА «Слепые» Саше Макарову (обратите внимание – ещё одна простая и нейтральная русская фамилия): он подделывает справки, ходит на кучу секций и кружков, стремится выбиться из круга повседневности.

И выбивается, в конце концов.

Правда, с трагическими для себя последствиями, но они были необходимы для драматического развития и завершения сюжета.

Павел Тимохин никогда футболистом стать не мечтал, прекрасно понимая, что ничего, кроме очередного уровня порабощения он бы ему не принёс, а футболом интересовался постольку поскольку, лишь как одной из ячеек в стене человеческого шума.

Видимо, поэтому, в отличие от меня, он умеет гораздо успешнее делать ставки на футбольные матчи.

С порабощением он борется всю свою сознательную жизнь. Его идеал и жизненная цель – абсолютная, неподвластная никому и ничему свобода.

Свобода не только индивидуальная, но и общечеловеческая.

Верьте мне, он к ней близок.


Я столь подробен в представлении героя, потому что читатель должен чувствовать его местонахождение во времени и пространстве. Откуда он родом, каково его окружение, в каком городе и в какое время он проживает. Каков его возраст и отношение к актуальным политическим событиям.

Впрочем, последнее можно опустить.

Все условности работают не на пользу автору и его произведению.

Надо обрисовывать героя – однако, художественными мазками, а это означает, что некоторые детали должны оставаться в тени и создавать объём.

Итак, возраст.

Как я сказал, ему сорок пять.

Эта цифра одновременно и случайна, и нет.

Ну, во-первых, мне проще писать о человеке примерно моих лет. В общем и целом я представляю, из какого теста он сделан.

Человек – биоробот, он сформирован из набора перфокарт, которые прокручивались сквозь извилины его личности, а весь перечень этих перфокарт за последние четыре десятка с лишним лет мне хорошо известен.

Вот он в кратком пересказе.

Советская действительность. Брежнев, Андропов, Черненко. Гонка вооружений и борьба за мир. Анжела Дэвис и Дин Рид. Алла Пугачёва и «Бони М». «Утренняя почта» и «Сельский час». «Семнадцать мгновений весны», «Любовь и голуби» и квас из общей кружки.

Горбачёвская перестройка. Депутатские съезды и шахтёрские забастовки. Рок-фестивали и брейк-данс. Чернобыль и «Адмирал Нахимов». Пустые полки магазинов и штаны-бананы. «Маленькая Вера» и «Асса». «Кино» и «Алиса». Серебро на чемпионат Европы по футболу и футбольное золото на Олимпийских играх.

Ельциновский макабр. ГКЧП и танки в Москве. Ваучеры и красные пиджаки. «Голубая луна» и беззубый Шура. «Loosing My Religion» и «Smells Like Teen Spirit». Криминальные разборки и первая чеченская. Компакт-диски. «Брат» и «Утомлённые солнцем».

Путинское безвременье. Взрывы домов и усмирение Чечни. «Бумер» и «Ночной дозор». Бритни Спирс и Леди Гага. Григорий Лепс и Елена Ваенга. Социальные сети. Присоединение Крыма и Новороссия. Маразматичный патриотизм и антироссийские санкции. Обманчивая сытость и вопиющая нищета.

И никуда, никуда нам не деться от этого. Даже если очень захочется.

Павлу сорок пять оттого, что он почти мой альтер-эго.

При этом мне хочется держать его на расстоянии. Вроде бы мой ровесник, но чуть постарше. Вроде бы я, но на самом деле категорически не я.


С городом местопребывания посложнее.

Помещать его в Нижнекамск я точно не буду, потому что это не город для героев.

Кстати, меня изредка спрашивают: есть ли у меня произведения, в которых действие развивается в Нижнекамске? Городе, в котором я живу сорок с лишним лет и который знаю лучше всех на этой планете?

Нет, отвечаю я.

На то несколько причин.

И самая главная из них – Нижнекамск никому не интересен. На условный среднестатистический российский город он не тянет, здесь слишком много национальной и промышленной специфики, а погружаться в описание его особенностей – значит, утяжелять и портить произведение.

Нижнекамск – значит, нужно поднимать татарскую тему, а я к этому не готов. Во мне нет необходимых для неё мудрости и спокойствия – боюсь, я просто захлебнусь в цинизме при столкновении с ней.

Нижнекамск – значит интеллектуальная ограниченность и криминальный базис, а мне нужны города с присутствием мало-мальски сообразительных и неординарных людей.

Нижнекамск – значит погружение в ничтожную городскую географию, ничтожную историю и не менее ничтожные особенности быта, которые никто за пределами этого города знать не желает.

В Нижнекамск я попал случайно и не по своей воле. Пусть для него родится другой певец. Я отказываюсь им быть.

Условный город – вот выход из положения.

Мне, должен заметить, понравился эксперимент с условным Травяновольском Дивноглядовской области из предыдущего моего романа «Проникновенная история взлёта и падения ВИА «Слепые».

Но возрождать этот город в других произведениях я вряд ли буду.

Фолкнер действие всех своих вещей поместил в условный округ Йокнапатофа и не парился. А я не хочу терзать из раза в раз условный Травяновольск. Он засветился однажды – и больше не стоит.

Признаться, я отчасти верю в теорию Даниила Андреева о том, что все литературные герои проживают свои жизни в некой параллельной реальности, и мне не хочется, чтобы в том же Травяновольске существовал кто-то ещё помимо моего вокально-инструментального ансамбля.

Поначалу я думал определить Тимохина в Набережные Челны. Нижнекамск соотносится с Челнами примерно как я с моим героем. Очень близко, но не одно и то же.

Но сейчас понимаю, что не стоит этого делать. Набережные Челны – это всё та же татарско-гопническая аура, а я не хочу её затрагивать.

На самом деле, прихожу я к пониманию, обыкновенный русский среднестатистический город тыщ на двести-триста жителей из средней полосы европейской части страны обладает всеми признаками города условного и одновременно обобщённого.

При этом мне не хочется конкретики. Не хочется узнаваемости. Она сопряжена с рисками.

Я знаю, что взяв в обиход город конкретный, опишу его достаточно достоверно: жизнь, по большому счёту, везде одинаковая.

При этом у каждого конкретного города есть свои особенности, свои вкусности, свои выпуклости. Они украшают текст. Без них он куда более пресный.

Так произошло с Воронежом из моего романа «Человек-Недоразумение». Там развивается детство и юность главного героя, Володи Ложкина. Воронежом, где я ни разу не был.

Так произошло с Владивостоком из другого моего романа – «Варварские строки». Владивостоком, где я тоже ни разу не был.

Города были выбраны конкретные, а описаны как условные. И это, как мне кажется, заметно. Это привносит пресность. Не хватает парочки вкусных штрихов, каких-то неброских, сделанных походя, замечаний о его географии и прочих особенностях.

Конечно, это не приговор. Воронеж с Владивостоком моей фантазии тоже получились знатными городами. Да и в целом я не любитель подробных географически-предметных описаний.

Но штрихов недостаёт.

При этом – вот ведь странное дело! – помещать героя в город, который я более-менее знаю (например, в Нижний Новгород) мне тоже не хочется. Наверное, потому, что я не вижу и не понимаю, чем по большому счёту Нижний Новгород отличается от тех же Набережных Челнов.

Ну, Кремль. Ну, метро.

В остальном – всё то же неприкаянно-пролетарское существование в узкой и шершавой матрице обыденности.

Хороший ход на будущее. Творческий ход. Назвать город Нижним Новгородом, потом, где-то во второй четверти текста, превратить его в Набережные Челны. В третьей – в Тольятти. В завершающей – в Дзержинск.

И никаких объяснений. Будто всё это само собой разумеется.

Город – как безликий фон ограниченной (а она только такой и бывает) жизни. Географическое смешение как концептуальная задача. Неопределённость места действия как философия.

И самое главное – в этом не будет никакой ошибки, потому что все российские города (а уж перечисленные выше и подавно) абсолютно похожи друг на друга.

Но это задача не для текущего романа.

Здесь я намереваюсь пойти испробованным способом с условно-придуманным городом. Но городом новым, «не засвеченным».

Пусть он называется Пирогов. Этакое русское, абсолютно условное и предельно всеядное название.

Город Пирогов где-то в европейской части России.

Средняя полоса.

Суровая зима, прохладное лето, дождливая осень, неприметная весна.

Самое то.


Итак, Тимохину сорок пять, он профессиональный ставочник из Пирогова. То есть официально безработный («официально» следует взять в кавычки, на пособие по безработице он никогда не вставал), неофициально – индивидуальный предприниматель. Живёт один в однокомнатной квартире, которая досталась ему после смерти матери.

Мать… Да, это многоликая и базовая тема моего творчества. У моих героев почти всегда мелькает где-то в стороне мать, и чаще всего она исполняет роль этакой фурии или как минимум персонажа сомнительного и несколько неприятного.

Я в очередной раз замечаю, что помещаю своего героя в уже опробованные семейные реалии: жизнь с матерью при отсутствии отца. Они то и дело проявляются у меня, раз за разом.

Видимо, это что-то фрейдисткое и вылезает из меня подсознательно. Должно быть, именно так я сам ощущал себя в окружающих обстоятельствах: доминирующая мать и чувство безотцовщины при формальном присутствии отца.

Я чувствую, что повторяюсь, но ничего менять не намерен. Раз эта тема вылезает – значит, он ещё болит и пока не обрела успокоение. Значит, надо пережить её в очередной раз.

Литература – лучшая в мире индивидуальная терапия и верный способ похоронить свои комплексы. Увы, приобретая взамен другие, но с этим уже ничего не поделаешь. Избавляясь от чего-то, неизбежно что-то приобретаешь.


У меня большие претензии к моим родителям. Большие обиды на них.

Во-первых, они подарили мне физический недостаток – врождённую миопию высокой степени на правом глазе, которая отсекла меня от кучи тропинок в жизни. От того же футбола, например.

Ну да чёрт с ним, с этим футболом! В конце концов, у меня две руки, две ноги и есть левый глаз, которым, прищуриваясь, я смотрю на мир.

Не в физическом недостатке кроется скорбь.

Во-вторых, и это гораздо важнее, они жили друг с другом ужасно.

Я даже не представляю, можно ли жить ещё хуже, чем они.

Всё моё детство – это дикие родительские вопли и ругань. Пьяный отец, валяющийся у порога, и визжащая до умопомрачения мать. Чудовищная нищета. У нас не было автомобиля, мы ни разу не ездили отдыхать на юг, денег едва хватало, чтобы оплатить коммунальные счета и питание.

Что из меня могло получиться с такими родителями?

Мечтательный неврастеничный тип с кучей комплексов и горячей ненавистью к людям. И это ещё не самый худший вариант.

Обычно из таких семей выходят забитые уголовники, которые отбрасывают коньки до сорока лет – либо от туберкулёза, либо от размозжённой в уличной драке черепушки.

В-третьих, они завезли меня в татарскую тьмутаракань, из которой я до сих пор не могу выбраться. Это чужая среда, чужой жизненный уклад – хоть и разбавленные русскостью, но всё равно остающиеся враждебными ей – они угнетают меня.

В-четвёртых, всеми своими недостатками они наградили и меня.

Я живу чуть лучше в плане материального достатка, но всё же недалеко от нищеты. У меня расшатанная до невозможности психика и абсолютная социопатия. На меня регулярно накатывают приливы дичайшей депрессии, от которой не существует никаких лекарств и терапевтических выходов.

Всё это сполна отображается на моём литературном творчестве, поэтому я считаюсь маргиналом и придурком.

Собственно говоря, я и есть маргинал и придурок… Высокой литературе нужны более позитивные авторы.

В-пятых…

В-шестых…

Я долго могу перечислять свои обиды на родителей.

На самом деле, я пытаюсь быть сильным, не выпячивать их и даже задавить без остатка, но куда я без этих персональных перфокарт жизни? Записанная на извилинах личности информация не подлежит стиранию, от неё некуда не убежать и не спрятаться.

Она всё равно тебя настигнет.

Впрочем, проклятое детство, в котором эмоции особенно горячи, давно миновало. Пылкая юность тоже канула в лету. Я взрослый дядька, которому в целом удаётся справляться с детскими обидами.

Сейчас я гораздо спокойнее. Я удачно женился – у меня непростая, но очень чистая, светлая и порядочная жена, две замечательные дочери; и относительное семейное благополучие немного уравновесило семейные ожоги детства.

Относительное…

В моей семье случается всякое, но в целом нам удаётся придерживаться правильного курса.

На собственные желания и стремления я фактически наплевал, живу исключительно ради детей и вижу в этом осмысленный и оправданный стержень, который удерживает на плаву здравого смысла и психической стабильности.


Помнится, я не испытал ни малейшего сожаления, когда узнал о смерти отца. Он умер в 51 год где-то на улице, пьяным. Под забором, как говорят в народе. То ли от холода, то ли от остановки сердца – врачи даже не смогли установить причину смерти.

Мы пришли с матерью в морг на опознание. Вразнобой – кто в железных выдвижных контейнерах, а кто просто на столах и лавках – валялись там пять-шесть трупов. Нам выкатили предполагаемое тело отца. Мы вглядывались в это почему-то раздувшееся, посиневшее лицо – и не узнавали.

– Вроде не он, – бормотала мать.

– Он, – выдал я. – Мочки уха нет и фаланги на мизинце.

Лишь так, по физическим последствиям давних производственных травм горемычного работяги-отца определили мы его личность.

Стоял январь. Я с двумя какими-то парнями, найденными для помощи, и странным мужичком, прицепившимся к нам в ритуальном агентстве, не смог закопать могилу, куда мы торопливо и почти без прощания опустили гроб.

На морозе куча грунта, выкопанная экскаватором, превратилась в ледяной курган. К счастью, кладбище в Нижнекамске современное и технически обеспеченное. Пыхтевший неподалёку бульдозер завалил могилу своим могучим и спасительным отвалом.

Сейчас с матерью у меня ровные, но достаточно холодные отношения.

Спасительным моментом стал для нас разъезд по разным квартирам – мы помогли купить ей однокомнатную, а она оставила мне нашу старую семейную трёхкомнатную квартиру, которой так недовольна, несмотря на осуществлённый мной капитальный ремонт, моя жена.

Ничего не поделаешь, дорогая Оля, это был лучший вариант из всех возможных.

Я регулярно прихожу к матери на обед, благо редакция газеты «Нижнекамская правда», где я тружусь, переехала пару лет назад по новому адресу – и это совсем недалеко от неё. Она привозит нам из огорода ягоды и овощи. Мы приглашаем её на день рождения детей, она нас – на свои. Всё благообразно, цивильно, но сдержанно-равнодушно.

С братом Сергеем у меня точно такие же ровно-прохладные отношения. В материальном плане мы не зависим друг от друга – и это освободило нас от всего излишнего церемониала и тягостно-плотных семейных уз.

Взрослым быть всё-таки лучше, чем ребёнком.


Я не хочу наделять Павла Тимохина похожими фактами биографии. К чему это? У моего произведения нет задач погрузиться в семейные неврозы и их последствия. Это не сюжетный роман в полном смысле слова, это роман воспитания. Воспитания чувств и взглядов на жизнь. Трактат о том, как лучше и как хуже.

Самое главное, что мать с отцом у него были – этого не избежать никому. Паша – единственный ребёнок в пролетарско-интеллигентской, типично советской семье. Отец, водитель по профессии, ушёл из неё рано, сыну было тогда пять лет. После этого он видел отца только раз, да и то как-то мельком, скомкано – в десятилетнем возрасте.

Павел помнит его очень плохо и не испытывает сейчас ни малейшего желания встретиться с ним. Хотя вроде бы отец жив и обосновался в каком-то южном российском городе – то ли Краснодаре, то ли Ростове.

Сведений о его смерти к нему не поступало. Впрочем, откуда им поступать? С новой семьёй (или сколько их там?) ни Павел, ни его мать никогда отношения не поддерживали. Знакомиться со сводными братьями и сёстрами – а они определённо есть – он не испытывает ни малейшего желания. Разыскать их ему даже в голову не приходит.


Забавный момент: у моего отца тоже был внебрачный ребёнок. Якобы он сделал его во время службы армии – а служил он в стройбате где-то под Красноярском в конце шестидесятых – начале семидесятых.

Моего бедового отца даже в нормальный вид войск не взяли – лишь в стройбат.

Узнал я об этом совсем недавно, от сестры отца тёти Оли. Даже не знаю, стоит ли воспринимать эти слова всерьёз. Тётка могла нафантазировать что угодно.

Он должен быть года на три-четыре старше меня. Мужчина эта или женщина – я не знаю. И не хочу знать. Мне это существо не интересно.


Всю свою жизнь Павел прожил с матерью, воспитательницей детского сада. В советское время она успела получить однокомнатную квартиру, что им двоим вполне хватало. Второй раз замуж мать не выходила и даже ни с кем не встречалась – по крайней мере, Павлу о таких случаях не известно. Его мать была тихой, неразговорчивой женщиной, которая молча тянула свою лямку и не ждала от жизни никаких откровений.

С Павлом меня роднит только одно – семейная нищета. Никаких автомобилей и даже велосипедов. Никакого отдыха в Крыму, на Кавказе и уж тем более за границей. Скромнейший выбор одежды и питания.

А вот детство было у него поспокойнее. Без пьяного отца и семейных скандалов. Так что психика у Тимохина, рискну предположить, более устойчивая.

Мать умерла три года назад. Павлу было уже за сорок, это не тот возраст, чтобы впадать в горькие терзания.

И вправду, он пережил кончину родительницы достаточно спокойно, хотя что-то такое жутковатое однажды накатило. Всё-таки, помимо своей воли, он был очень привязан к ней. От личностных перфокарт никуда не деться и ему, хотя всю свою жизнь он построил на избавлении от них.

После смерти матери Павел нашёл в одном из ящиков серванта тетрадку с её стихами. Наивная, глуповатая графомания с есенинскими переливами об ивушке под окном, лиловом деревенском рассвете и святой, благословенной Руси.

Находка привнесла какие-то новые смыслы в понимание этой женщины. Впрочем, радикально они не выходили за рамки того представления о ней, что гнездились в нём с раннего детства.

Пожалуй, смерть матери принесла больше облегчения, чем печали. Именно с этого момента он остался абсолютно один в этом мире – и это обстоятельство наконец-то позволило ускоренными шагами двинуться в сторону заветного и вожделенного освобождения.

Кое-какие родственники у Павла остались. Помимо отца-перебежчика и его незримых детей, это дядька и тётка – брат и сестра матери. С ними, правда, он никогда особо не роднился.

Павел никогда не был женат. И детей у него нет – даже случайных.

Собственно говоря – мне непросто ввести в повествование этот пикантный момент, но я обязан – он никогда не вступал с женщиной в сексуальную связь.

Смею надеяться, это не последствия жизненной пришибленности (которой на самом деле в нём нет и в помине). Это сознательный выбор сильного человека, который строит свою жизнь по особому сценарию. Ради особой цели.

Что это за цель, вы узнаете по ходу повествования.

Именно после смерти матери он, менявший места работы чуть ли не каждый год, окончательно решился уйти на вольные хлеба – в зыбкую реальность спортивных ставок.

Впрочем, ставки – не самоцель. Он с лёгкостью обошёлся бы без них, если б появился другой источник дохода. Ставки нужны исключительно для того, чтобы поддерживать в жизненных кондициях физическое тело и оплачивать коммунальные счета.

Плоскость его устремлений – намного шире и величественнее.

Внешность?

Она обыкновенная, ничем не примечательная. Пройди он мимо вас, вы даже не обратите на него внимания. Рыхлый, седеющий, какой-то разобранный мужичок с блуждающим взглядом.

Лишь самые внимательные и проницательные, более обстоятельно и бедово погружённые в рефлексию, заметят в его телодвижениях и мимике некоторую нетипичность, характеризующую его постоянную внутреннюю сосредоточенность. Он куда серьёзнее, чем обыкновенный среднестатистический человек, почти не улыбается – и это невольно настораживает окружающих. Он из тех, в присутствии кого невольно напрягаешься, сам не понимая почему.

Что касается цвета его волос и глаз – то вы сами додумаете их. Описывать их – совершенно пустое занятие. Я никогда не понимал авторов, которые тщательно и скрупулёзно передают в тексте детали внешности своих героев.

Читатель всё равно придумает свой собственный образ.

## Два

Я чувствую. Я всё чувствую… Эту скрытую неприязнь и брезгливость, которая успела зародиться у вас к Тимохину.

Поверьте мне, я ощущаю то же самое.

И вправду, кого могут вдохновить все эти придурки, имя которым легион, а перечень девиаций настолько широк, что не поддаётся каталогизации? Я сам перевидал их столько за свою жизнь, что не одну книгу можно написать. И никто из них не вызвал во не ни малейшей симпатии.

Обычно во всех этих душевных подвигах и попытках возвышения над бренностью нет ничего волнительного, праведного, истинного. Обычное бегство от жизни ограниченных людей.

Ну вот куда, как правило, пытается вырваться такой среднестатистический беглец?

Правильно, в религию! Или её подобие.

Мир ужасен, осознание его зыбкости и собственного неизбежного распада способно расплющить многих.

Собственно говоря, душевное здоровье удаётся сохранить людям не склонным к размышлениям и переживаниям. Здоровым, туповатым самцам и самкам, зацикленным на простых жизненных проявлениях. Семье, работе. Работе, семье. Семье и работе – на этом коротком списке перечень здоровых проявлений заканчивается.

Вот они трудятся, детей рожают, снова трудятся, ну там отдых где-то между, парочка невзрачных увлечений – что-то вроде рыбалки у мужчин и шитья у женщин – из этого полотна и формируется прочная, насыщенная, лишённая сомнений и каверзных терзаний жизнь.

И не дай вам Бог сорваться в сомнения. В мыслительную деятельность. В переживания.

Почему я живу в это время, в этом месте, с этими людьми? Почему я то, чем являюсь? Были ли какие-то шансы стать иным? А, быть может, они остаются до сих пор? Почему мне нехорошо и что нужно сделать, чтобы изменить это гадкое ощущение в груди?

Я далеко не первый, кто задался этими вопросами. И вы тоже. Собственно говоря, до нас с вами существовало несколько сот миллионов и даже миллиардов доморощенных философов, которые не только погружались в зыбкую трясину неудовлетворённости и сомнений, но и искали из неё благородные выходы.

Все религии созданы из неудовлетворённости и сомнений. Созданы из страха. И все дают некие умозрительные выходы.

Самый лучший пример для отслеживания религиозных погружений и зигзагов – я сам.

Итак…


Советский период прошёл у меня в благочестивом и праведном атеизме.

Советский атеизм я считаю наилучшей формой коллективной философии и организации общества.

Он честен, он ориентирован на науку, которая, как ни крути, единственный объективный метод постижения реальности, он спокоен, в конце концов. Да, все мы смертны. Да, все мы однажды превратимся в прах. Да, ничего после смерти не будет и не надо обманывать себя лживыми надеждами.

Но зато есть объективная жизнь, есть земная действительность, в которой ты человек, гражданин и профессионал своего дела. Отбрось страхи и нытьё, живи полноценной жизнью человека труда, люби и совершенствуйся. Жизнь коротка, но этим и прекрасна. Есть настоящее – и ничего более.

Ясное, отчётливое понимание своего места и роли. Никаких отслоений и надстроек. Никаких иллюзий.

Советский атеизм могуч и величественен. Он устранил Бога и поставил на его место человека – ни одной вшивой религии даже близко не удалось достигнуть таких высот.

Он правдив с человеком, он рассматривает его как равного партнёра. Как сильного и ответственного индивида, который не позволяет себе погрузиться в лживые переживания и неврастеничные страхи.

Советский атеизм прекрасен, потому что он освобождал для человека божественную власть. Он освобождал человека от рабства.

Никто не стоит над тобой, говорил он. Ты никому не обязан подчиняться в своём жизненном выборе. Ничего скрытого не существует, жизнь – вот она: то, что ты видишь перед собой!

Я ни секунду не сомневаюсь, что рано или поздно, под каким угодно названием и соусом советский атеизм возродится, потому что для смелого и ответственного человечества нет ничего лучше в качестве коллективной умственной и психологической ориентации.

Только убеждённые атеисты могут покорить дальний космос и найти человеку убежище на других планетах при неизбежном капуте Матери-Земли.

Есть ещё атеизм индивидуальный, но это несколько другое. Это смелый и ответственный выбор, но эта некая обособленность, а по нынешним временам даже бунт. В нём нет могучей коллективной организации, а потому по большому счёту он не приносит утешения.

Ныне я индивидуальный атеист, но чтобы прийти к этому состоянию, мне пришлось преодолеть несколько самых полярных стадий.

Советский атеизм был возвышен и правдив, а потому он не пытался избавить человека от страха смерти. Наоборот, он старался примирить его с неизбежным концом. Он хорош для сознания взрослого, но детское – моё ранимое сознание – он не защитил. Где-то в семь лет осознание смерти накрыло и расплющило меня.

Я отчётливо помню те сумасшедшие истерики, тот дикий страх смерти, которые переживал наедине с самим собой.


Лето 1982 года, через два месяца мне в школу, а из детского сада я уже выпустился. Стоит лето, самая нехорошая пора для крепости нервов, я один в нашей однокомнатной квартире на проспекте Химиков, 70г. Она на первом этаже и угловая – только моему бестолковому папашке могли дать такую. Потом появился второй ребёнок, мой брат, и жизнь в микроскопической однокомнатной квартире вчетвером стала совсем весёлой – но речь сейчас не о том.

Просто я понял, что однажды умру. Что меня когда-то не станет.

И не сам факт смерти страшит больше всего, а осознание времени, его продолжительности и неизбежности.

Вот оно бежит, это паскудное время, год сменятся годом, эпоха эпохой – а тебя уже нет. Вселенная бурлит, в ней рождаются новые звёзды и планеты – а тебя уже нет. Ты уже сгнил в какой-то заброшенной могиле, превратился в труху, в грязь.

И самое бурлящее, самое острое, самое пронзительное осознание заключается в том, что тебя уже никогда не будет.

Сейчас, в сорок три года я вполне спокойно рассуждаю об этой неизбежности, вполне спокойно пишу о ней и далёк от погружения в зыбкую неврастению.

Но тогда, тридцать шесть лет назад мой мозг был не в состоянии справиться с накатами жуткой истины, главной правды жизни. Я погружался в ослепительно пронзительную черноту осознания, я рыдал навзрыд, я бился в истерике, я кричал в потолок:

– Никогда!!!

Наивный, я пытался сопротивляться. Победить свой страх и саму смерть. Пытался успокоить себя мыслью о том, что к тому моменту, когда я вырасту, будет изобретено бессмертие.

Или – вот ещё вариант, на тот случай, если бессмертие не найдут – меня заморозят в криогенной камере до тех пор, пока оно не будет изобретено окончательно. И я целую вечность, всю праведную и неотмеренную бесконечность буду жить на этой земле в этом благословенном теле.

Тогда мне было ещё неведомо, что бессмертие и бесконечность страшнее любой смерти, любого конца.

Даже если бессмертие и вправду будет мне предложено, даже если его и в самом деле изобретут – я никогда не соглашусь на него. Я хочу тихо умереть в один из благословенных дней своего существования и больше никогда не появляться ни в этом, ни в каком из других миров.

Надо понимать собственное предназначение и не пытаться бунтовать против него. Человек создан смертным, потому что так надо. Потому что он ничто в этом мире, потому что он всего лишь биологический объект, временное сцепление костей и мяса, на которой Великой Причинности абсолютно наплевать.

Но тогда, в 1982-м, всё было иначе.

Шёл чемпионат мира по футболу в Испании – первое событие этого мира, за которым я внимательно следил и которое понимал. Сборная СССР в дебютном матче проиграла Бразилии 1:2, хотя открыла счёт и вообще играла прилично.

Я смотрел этот матч в утреннем повторе на нашем чёрно-белом телевизоре «Изумруд» (господи, сколько же раз он ломался!), смотрел и не верил в происходящую несправедливость.

Сборная СССР, величайшего и справедливейшего в мире государства, может проиграть? На самом деле!?

Так, значит, и смерть существует взаправду.

Я был неимоверно расстроен этим проигрышем, я плакал. А потом пришло осознание своей конечности вместе с гулким и липким страхом.


Много позже, уже в зрелом возрасте, я понял, что образ смерти и сопутствующий ему страх был навязан мне раньше времени моей неврастеничной матерью, которая прожила всю жизнь не только в жутком страхе собственного распада, но и самой жизни.

Это она, заглядывая мне в глаза, проверяла на моём детском сознании биение жутких истин, нашёптывая что-то про смерть и похороны.

Множество детей, если не большинство, не сталкиваются со страхом смерти до четырнадцати-пятнадцати лет. Рэй Бредбери писал – и почему я должен ему не верить? – что осознание смерти накрыло его в пятнадцать лет.

А меня – в семь.

Вся моя жизнь исходит из этой точки бифуркации, из этого откровения 1982 года.

Желание стать писателем – оно явно оттуда. Ибо что такое писательство, если не стремление сотворить себе вечность?

И хоть не существует вечности и даже подобия её в этом мире, падут города и цивилизации, и сама жизнь растворится в бесконечности мира, но человек подсознательно ищет выход. Творчество видится ему борьбой за вечность. Или, по крайней мере, продлением жизни, хоть и в нетелесной форме.

Уже через пару месяцев я взялся за написание своего первого литературного произведения – фантастической повести. Она внезапно завершилась на третьей или четвёртой странице ученической тетрадки и до настоящих дней не дожила (о чём я нисколько не жалею), но первый графоманский опыт мне полюбился. С тех пор я регулярно повторяю его – не только как способ выражения собственной личности, но и душевной терапии ради.

Помимо писательства моя личность стала искать выход и утешение в других формах и конструкциях. Естественно, рано или поздно она добрела до идеи о бессмертии души.

Пожалуй, все добираются до неё в какой-то момент своей жизни и, думаю, что большинство – явно или неявно – принимает. Что и говорить, она удобна и до определённой степени успокаивает.

Ну да, ты умрёшь, но не весь, а лишь твоя телесная, материальная оболочка. Самое главное, что внутри тебя имеется нечто бурлящее, нечто вечное, нечто неосязаемое и нематериальное – твоя душа. А она, дружок, вечна, она всегда была и всегда будет, а потому, по большому счёту, тебе нечего бояться.

Скитания души выглядят чуток страшновато, переселяется ли она в другое тело или же возносится в вечную обитель, но в целом успокаивают – самое главное, что моё Я не прервётся. Самое главное, что так или иначе я сохранюсь.

Ощущение своего Я – ключевой момент в истории человечества и каждого отдельного человеческого существа. Именно из-за него оно коллективно и индивидуально сошло с ума. Именно из-за него рождены все религии и философские теории, именно оно испортило трезвый и беспристрастный взгляд на мир.

Я осознаю себя – значит, я существую. Вот философский базис человека. Он верен по сути, но ведёт к неверным выводам.

В осознании себя нет ничего сверхъестественного и уж тем более божественного. С чего мы взяли, что осознание самих себя ставит нас выше всех во вселенной?

Ощущение своего Я – это наш тупик, которым мы измеряем этот мир и от которого строим все научные и философские теории. Мы считаем его, это ощущение, признаком высшей формации, а на самом деле всё наоборот – это показатель нашей ущербности и нижайшего положения во вселенской иерархии.

Человеческому сознанию, задавленному тисками собственного Я, тяжело вместить мысль о том, что в этом мире возможны какие-то иные формы существования. Но я уверен, что создания высшего порядка, если имеются они, живут по другим законам. Собственное Я либо вовсе отсутствует в них, либо присутствует в пёстрой комбинации с другими надчувственными плоскостями сознания – Мы, Оно, или что-то совсем иное.

Нечто, что умом и представить невозможно.

Человеческое сознание – столь ограниченный, кривой и посредственный отражатель мира, что доверять ему категорически нельзя. Плен сознания, в особенности чужого – самое ужасное, что может случиться с нами.

Но именно это непременно и случается – постоянно и неизбежно, потому что развиваться по-другому просто не получается. Наше представление о мире – это тугой и жестокий клубок наслоений, в котором проблески истинного хоронятся под тоннами шелухи, бездумной и безумной кривды.

Дерзкие, но наивные безумцы – о, их немало! – пытаются сотворить человеку вечность, но с тем набором мыслительных функций и искривлений сознания, что имеются у нас, она неумолимо превратится в кромешный ад.

Сказать по правде, я не считаю идею вечности утопией. На определённом витке технического прогресса мне видится вполне реальным выделение человеческого сознания в цифровую матрицу и помещение его в виртуальную реальность для вечной жизни.

Но что потом? Жить, жить, жить со всем этим бременем мыслей и эмоций, которые останутся на уровне мясной человеческой физиологии, жить бесконечно и бестрепетно, жить и жить.

Да это кошмар, сущий кошмар!

Или та убаюкивающая картинка, что рисуют нам некоторые религии. Всё та же благословенная жизнь на пажитях вечности, где всё абсолютно размеренно и спокойно – и так миллиарды триллионов лет.

Да от такой благости хочется броситься в петлю!

Нет, смерть придумана для человека не просто так. В ней высшая правда и высшая справедливость, она великий уравнитель и великий освободитель. Богач и нищий, мудрец и сумасшедший, властитель и падшая проститутка – всех она приведёт к единому знаменателю и всех наделит непреложной отмеренностью.

Нельзя опровергать смерть, не понимая законов этого мира. Кто знает, не создана ли она в утешение всем живущим?


Классический индуизм прошёлся по мне косвенно, а вот один из его изводов – кришнаизм – оказал большое внимание.

Шёл конец восьмидесятых. Страна, и я вместе с ней, отчаянно погружалась в глубины эзотерики и духовных истин. Кришнаизм наряду с ещё кучкой учений был на коне.

Я заказал в каком-то кришнаитском издательстве дорогущий (особенно для подростка) том «Бхагават-гиты», прочёл его от начала до конца и вскоре волшебным образом сумел убедить себя в том, что душа действительно вечна и что она проходит через цикл бесконечных реинкарнаций в различных телах – от насекомого до бегемота.

Так начался достаточно продолжительный религиозный период моей жизни, он длился лет десять-двенадцать. Под него попали старшие классы, институт и ещё кусочек после.

Я абсолютно серьёзно верил в то, что я вечен. Что прожил миллионы жизней в червях, бабочках и муравьедах, а затем, поднявшись в развитии до человека, – ещё несколько тысяч жизней в человеческих телах различных исторических эпох.

В те годы я стал вегетарианцем. Я считал, что поедаемое мясо отнимает у меня истинное зрение души и превращает в обыкновенное животное. Без мяса во мне должны открыться скрытые душевные качества, которые избавят от страха и принесут в жизнь гармонию.

Вегетарианство облегчения не принесло. Вера в бессмертие души – тоже. Жизнь всё так же казалась паскудной и бессмысленной.

И постепенно, годам к двадцати пяти, я опять скатился в атеизм, но уже индивидуальный и достаточно нервный. В те годы я переживал непростой отрезок, по несколько раз в год меняя работу и никак не находя себе место в жизни.

События жизни в гораздо большей степени влияют на мировоззрение, чем какие-то застывшие теории. Мозг отражает жизненные перипетии и находит на них адекватные, по его разумению, объяснения.

Меня снова накрыли липкие нашествия страха от осознания собственной конечности. Польза кришнаизма, надо заметить, состояла в том, что на несколько лет я от них избавился. А тут снова, как в детстве: ложишься спать – и тебя атакует чернота на фоне бесконечного бега времени. Чернота, в которой тебя уже нет, ты умер.

И всё-таки были те приливы страха уже не так остры. С возрастом мозг приноравливается к идее смерти, находит ей какие-то объяснения – а, попросту говоря, смиряется.

Человек в возрасте воспринимает смерть гораздо обыденнее. Практичнее даже. Накопить денег на похороны, переписать на детей квартиру и огород, наиграться напоследок с внуками…

Я ещё не достиг этой мудрой умиротворённой практичности – моё восприятие неизбежного конца всё ещё нервное – но уже приближаюсь к ней. Видимо, с появлением внуков достигну окончательного и бесповоротного смирения.


Человек религиозный вызывает скорее подозрение, чем симпатию и сочувствие.

Исключение – кино.

Там люди показаны гораздо более умными и ответственными, чем они есть на самом деле. Там снимаются красивые актёры с выразительными глазами, они изящно передают весь спектр человеческих эмоций – и даже самые низменные из них по-своему очаровательны.

В жизни всё по-другому.

Сходите в ближайшую церковь, и там, скорее всего, вам встретятся люди неопрятные и придурковатые.

Рассеянные старушки-одуванчики, которые в молодости задорно плясали и трахались, а с годами были испорчены неодолимым бегом времени и его тлетворным влиянием на плоть.

Полупьяные босяки-колдыри, которым просто податься некуда.

Пережившие душевные и физические трагедии люди средних лет – они прислоняются к вере в силу вековых традиций, это самый удобный и доступный способ прислониться хоть к какому-то стержню, когда тебя ломает жизнь.

Встречается и молодёжь, дисциплинированно следующая за наставлениями старших.

Да, есть и благородные спокойные интеллигенты, мудро и здраво рассуждающие о явлениях и процессах жизни. Слишком мудро и слишком здраво, потому что каждая их фраза есть повторение столетних трюизмов и глупостей.

Человек религиозный – опасный человек.

Его настроили на определённую программу, он видит массу недостатков в окружающих и невольно (а кто-то и вольно) пытается их изменить.

Человек религиозный при всём своём демонстративном смирении – агрессивный человек.

Любая религия и само религиозное чувство так устроены, что требуют экспансии, максимального распространения и приобщения к себе как можно больше паствы.

Человек религиозный, и это самый лучший из них, мудро вас выслушает, блеснёт огоньками понимания и сочувствия, а затем мало-помалу начнёт втягивать в своё братство.

Человек вместе со своим смертным телом и якобы бессмертной душой – всего лишь материал в борьбе за идеи.

Все мы служим какой-то идее, сонму идей, чаще всего даже не осознавая этого.

При капиталистах клерикалам дали определённую власть – так сколько дури из них полезло!

Чуть ли не каждый божий день в новостных лентах проскальзывают поучения какого-нибудь попа, имама, раввина на темы семьи, образования, государства. Поучения мудрые, божеские, но ужасно липкие и назойливые.

Нейро-лингвистическое программирование масс в действии.

Очертания выгодной кому-то действительности закладываются на уровне богоугодных истин. Не убий, не прелюбодействуй, не укради, голосуй сердцем, поддержи кандидата от правящей партии. Люби президента и капитал, стоящий за ним.


Есть ещё одна неприятная субстанция человеческого бытования – имя ей творческое сумасшествие.

Я заговорил о ней не за тем, чтобы вновь привести себя в пример – хоть без этого и не обойтись – а исключительно ради того, чтобы просветить и убедить: Павел Тимохин совсем не из числа перечисленных выше сомнительных группировок.

Он другой.

Он отошёл от стандартной сердцевины, на которую, как на шампур, нанизано большинство, но и не припал к дозволительным отклонениям и апокрифам.

У него всё радикальнее и весомее.

Что такое творчество по сути своей? Да всё тот же старый и добрый ритуал религиозного беснования.

Отход от серых стандартов ради воспарения над обыденностью и тщетой? Да, но это возвышенная, благородно-гуманистическая формулировка. А по сути, по правде?..

Всё то же самое подчинение окружающих, всё та же самое стремление к власти.

Пусть несколько опосредованное, поданное в симпатичном профиле, с возвышением вдохновляющих волн лучезарного вдохновения и как бы лучших человеческих проявлений, но ради чего оно и куда ведёт?

Ведёт (точнее, должно вести, потому что редко кого выводит) к хорошим деньгам. Не большим, но хорошим.

Ведёт к повышенному статусу.

Ведёт к поклонению. Пусть чаще всего посмертному, но и при жизни, бывает, кое-кому получается взобраться на иконоподобный пьедестал.

Ведёт к созданию племени почитателей.

Что же в этом плохого, спросите вы? Так жизнь устроена. Все мы ищем возвышения и все подчиняемся возвысившимся – по-другому просто нельзя. Это антропология. Таков человек.

Если вы действительно так думаете, то немедленно прекращайте чтение этого романа и переключайтесь на Пауло Коэльо! Или хотя бы на Стига Ларссона.

Потому что это роман о финальной битве против классической антропологии и против человека как такового со всеми его мудростями и слабостями. Это роман о сражении за человека первородного, за человека в его небесной интерпретации.

За Адама Протопласта.

Потому что человек, которого вы видите рядом с собой – это не человек, а животное.

Это скот.

Это обезьяна.

Это тварь дрожащая и пердящая.

Это ничтожество и мразь.

Это существо, не достойное жизни.

Я торжественно проклинаю человека земного, человека современного и вдохновенно творю человека небесного!

Человека возвышенного!

Человека истинного!

Человека, каким он должен быть по своему замыслу.


Я несчастен, я грешен…

Я творю человека небесного земными методами.

Творю паскудным литературным творчеством, которое по сути своей великая ложь и великий грех.

Творю в гордыне и тщете.

На что я надеюсь? Во что верую?

На то же самое возвышение? На когорту почитателей и последователей? На рождение собственной религии?

Быть может.

Но – видит придуманный Бог и истинная аморфность жизни – я готов отдать себя в заклание, в гулкую и беспросветную безвестность, лишь бы мой Адам Протопласт или слабое его подобие взаправду, на самом деле, проявился в этом мире.

Вначале было слово. И слово было у Бога и слово было Бог…

Из слова создаётся жизнь. Из слова рождается человек.

Новый человек. Человек будущего.

Мой Адам Протопласт.


Ну а что творчество? Оно – всего лишь дорога. Оно – метод к достижению цели.

Что вы выберете, гласил вопрос в каком-то зарубежном психологическом тесте, успех в деле (читай – в творчестве) или тихую счастливую жизнь с любимой женой?

Я без раздумий выбрал второе. Потому что творчество – дорога, а любимая жена – конечный результат.

Надо различать итоговое пристанище и тропинку к нему. Мне так кажется.

Адекватных творцов немного. Творчество – это прямой путь к душевному неспокойствию. Потому-то Павел Тимохин и отказался от него на самых ранних стадиях осмысления этого мира. Потому что ещё ребёнком понял тщетность и неэффективность этого метода постижения истины.

Иногда в моих произведениях кто-то из героев пишет. Случайный стишок или собрание сочинений. Мой третий по счёту роман «Варварские строки» целиком и полностью посвящён поединку двух писателей, один из которых – или сразу оба, точно не знаю – является творческим отражением, фантазией другого.

Так было нужно. В сюжете о писателях нет ничего постыдного. Любой сюжет хорош, если доносит до читателей идею.

Но в этом романе ничего подобного не будет. Павел Тимохин никогда и ничего не писал. Ни единого рассказа, ни малюсенькой миниатюры, ни малейшей поэтической строчки.

Это стоило ему некоторого усилия, потому что человек он от природы талантливый и запросто мог бы освоить тот нехитрый набор приёмов, на которых строится художественная литература. Он даже мог бы стать талантливым писателем – гораздо талантливее, чем я, потому что он мудрее и спокойнее, но не стал.

Он выбрал тихую, незаметную безликость ради более великого дела – сотворения из себя существа высшего порядка.

Согласитесь, это куда более величественная творческая работа, чем написание романа. Роман может создать каждый сотый. Ну, каждый десятитысячный. Сотворить же из себя Бога может только избранный.

В творчестве заключена великая иллюзия и великая ловушка духа. Ты считываешь его в своём искреннем детстве как бескрайнюю дорогу, как безбрежное пространство для манёвров мысли, как волшебное таинство соприкосновения с реалиями мира. Но едва ты делаешь шаг в сторону этой чудесной страны, как тут же неведомые руки пытаются накинуть на тебя удавку и заставить пастись на чужом лугу.

Всё отмерено и зациклено. Чаще всего и сам не замечаешь, как попадаешь в подготовленные для тебя капканы. Самый грандиозный из них – гуманизм.

«Гуманизм – это слишком медленно», – гласит девиз маргинального издательства Kollona Publications, рассылки которого время от времени приходят мне на почту. Красивое и изящное высказывание, не правда ли? Быть может, изящества в нём гораздо больше, чем смысла, но я не могу не отметить его как одну из редких попыток замахнуться на гуманизм. На его медвежьи капканы.

И вправду, вот для чего ты взялся за перо (пусть будет возвышенно, хотя какие сейчас к чёртовой матери перья!), человек пишущий?..

Ну, как бы для того, чтобы описать человека, его жизнь, терзания и сомнения, и…

Ну-ну, смелее!..

Ну, и путь в нечто светлое. Какое-то преодоление, выход из тупика.

Торжество жизни?..

Да-да, торжество жизни! Непреложность её и вечную правду.

А не знаешь ли ты, человек пишущий, что вас таких, гуманистов херовых, что всё про жизнь да про торжество, вагон и маленькая тележка? По экватору пять раз раком не переставишь? Тошнит уже от вашего торжества жизни.

Ну а как ещё иначе, скажите на милость? Смерть воспевать? Извращения и пороки?

А-а, так вот как у вас, у гуманистов, мысль работает! Если не про жизнь – то, значит, про смерть. Если не про чистую любовь – то обязательно про извращения.

Или искусство – не бескрайняя дорога? Или оно – не безбрежное пространство? Или – не волшебное таинство, где всё позволено?

Нет, позволено не всё. Для себя, или для кучки гиков в интернете – пожалуйста, строчи. Но дальше гетто тебя не выпустят. Если хочешь на просторы, в массы – прими обязательство. Работай на чужую идею. Продвигай группировку, братство, орден.

Там, в принципе, и какие-то сомнения позволить могут. И наезды на треклятый гуманизм – почему бы нет? Но Великого Отрицания всего и всех – человечества, жизни самой – никто и никогда.

Человечеству – а именно оно единица жизни в царстве Природы, забудьте о каких-то там личностях – необходимо выживание. У него в генах это заложено. Человечество – запущенная во времени идея.

Чего? Да кто ж его знает! Поэтому в качестве пограничных проявлений, в виде этакого шлейфа сомнения и проклятия в свой адрес оно примет. Как генеральную идею – никогда.

Я наивен, строя этот роман как великий поклёп на человечество и жизнь, как тотальное их отрицание. Человечество даже в самом ничтожном количестве никогда не приблизит подобные идеи к сердцевине своего существа. Оно не может поступить по-другому.

Что там терзания и жизненная неустроенность какого-то придурка из Нижнекамска? Человечество прокатится по времени и даже не поморщится от его потери. Уж сколько их было потеряно, подобных неврастеников и фантазёров, уж сколько их сорвалось в бездну!

Миллионы? Миллиарды?

Собственно, я уже вроде бы упоминал, что этот текст – скорее терапия для личного пользования. Высру на бумагу личные комплексы – и немного успокоюсь. Продлю жизнь. А другой цели придумать для него сложно.

Нет, конечно, она есть. Она величественна и красива. Она тревожна и крылата. Она чиста особой чистотой искренности и породившей её энергии то ли распада, то ли всё-таки жизни.

Отрицание!

Ниспровержение!

Отказ!

Так что буду придерживаться этой линии, потому что метаться от берега до берега невозможно. У придурка из Нижнекамска нет шансов закрепиться в истории человеческой мысли, а у его создания, могучего и бестрепетного Адама Протопласта – есть.

Идеи сильнее людей. Сильнее серебра и злата.

Только идеи ведут нас.


Сколько творческих существ доводилось видеть вам, мои дорогие немногочисленные читатели?

Наверняка хоть парочку пришлось, верно!?

Неприятные люди, правда?

И я ничуть не лукавлю, заигрывая тут с вами на эту тему. Я их сам жуть как не люблю.

В столицах они смотрятся ещё более-менее органично и раздражают не сильно, потому что для них отведены специальные ниши и зоны. Есть экономическая подоплёка к их существованию. Быть человеком пишущим в столице – это, в общем-то, означает быть человеком статусным и не совсем бедным.

Другое дело – провинция. Провинция индустриальная, где даже на уровне экономики пишущим (снимающим, рисующим и т.д.) людям никаких ниш не отведено. Они здесь находятся в статусе городских сумасшедших, над которыми можно лишь посмеиваться в кулачок.

Я никогда никому не рассказываю в родном (чёрт побери, уже родном!) Нижнекамске о том, что пишу. Почтительных удивлений хватит ровно на пять минут.

По истечении этого короткого промежутка времени добрые самаритяне тут же начнут накидывать на тебя удавки собственного бытования и опускать тебя до плоскостей своего нехитрого, но правильного существования. Они чётко знают, что все писатели, поэты и художники – душевнобольные люди, бегущие от реальности и ответственности за жизнь.

Как ни удивительно, сердцевина этой мысли верна. Наедине с самим с собой я чётко осознаю, что хочу убежать от этой гнусной, чужой реальности. Да и ответственности ни за собственную жизнь, ни за жизнь кого-то ещё мне брать категорически не хочется.

Всё так. Всё правда.

Но меня оскорбляет такое отношение. Почему меня равняют с каким-то бездарным поэтом? Ведь я многократно талантливее и глубже.

Им наплевать.

Почему меня считают извращенцем, если я употребил нецензурное слово или описал самое естественное человеческое действо – совокупление?

Почему я должен стыдиться своих мыслей и ощущений? Ведь я всего лишь частица большого человеческого организма. Во мне нет никакой неправильности, никакого порока и отклонений.

Если я появился на свет со всеми своими мыслями и образами – значит, так задумывалось Природой. Значит, ничего противоестественного в этом нет. Значит, я выполняю какую-то миссию, как и любой на этой планете.

Почему же в таком случае вы отрицаете мой мир, мой образ мыслей, мою сущность? Отрицаете с самого рождения, с первых часов моей жизни, отрицаете вот уже четыре с лишним десятилетия, отрицаете непрерывно и яростно?!

Чтобы сделать меня сильнее?

Что же, это удачное объяснение. Оно может успокоить. Я в него не верю, но приму его за основную версию. Надо же как-то примирять себя с действительностью.

Проблема всех сдвинутых на религии, творчестве или науке состоит в том, что им не хватает выдержки и чувства такта. Они отчаянно стремятся доказать окружающим их неправоту и ограниченность. Прямо как я вам сейчас.

Собственно, к чему все эти долгие рассуждения о творчестве и его девиациях? Они отслаиваются от меня и моей злости как некое оправдание и объяснение самого себя – не иначе. Павел Тимохин успешно их преодолел, за что честь ему и хвала.

Однако с раннего детства его накрыли другие ощущения.

Именно ощущения, потому что о мыслях в его отношении я поостерегусь говорить. Мне он представляется человеком уникальным, его мыслительная деятельность построена особым образом. Мне видится, что в его сознании вовсе не рождается цепочка тех слов и понятий, которыми оперируют обычные люди. Он рассуждает блоками образов, в каждом из которых находит некую правильную сторону и понимание, как лучше использовать их в этой реальности.

Моё желание сделать человека особенного, небесного, возвышенного существом абсолютно неприметным гнездится на твёрдом, едва ли не базовом понимании, что самые великие люди этого мира так и укрылись от глаз большинства.

Та картина, что мы наблюдаем в окружающей действительности, обманчива. Все эти мелькающие в телевизионных передачах и газетных статьях политики, финансисты, кинозвёзды и спортсмены – это лишь показная сторона жизни, которая призвана одурачить и замутить сознание простачка.

И я сейчас вовсе не намекаю на то, что за этими публичными людьми стоят более значимые кукловоды, дёргающие ниточки этой жизни. Быть может, и стоят, но не в этом дело. Не они соль земли, не в них гнездится истинное понимание мира и его законов.

Я убеждён, что самые великие люди в истории человечества – а было их, должно быть, немало – скромно трудились в каких-то затерянных городках и посёлках на самых неприметных и даже ничтожных должностях, но свойства их сознания, структура мысли и способы отражения реальности были наиболее чисты, прозрачны и органичны.

Они глядели на этот мир простым взглядом простого человека – и понимали его весь без остатка со всем его величием и ничтожностью. И понимание это заставляло их удерживаться от выпячивания, потому что любое возвышение, любое стремление к материальному богатству и людской славе – суть глупость и ничтожный эгоизм.

Павел Тимохин – из их числа.

Мне трудно сказать, отличается ли он в чём-то от тех величественных исторических безвестностей, но в своём роде он, безусловно, уникален. Как не существует в мире двух одинаковых бездарностей, так не могло существовать и двух одинаковых сверхлюдей.

Да простят меня читатели, вздрагивающие от этого пошлого ницшеанского термина, но употребить какой-то другой рука не поднимается.


С младенчества, если не с первых дней жизни, Паша понял, что с окружающей действительностью нужно быть настороже.

Она тревожна и опасна. Она наполнена агрессивными существами разнообразного строения, которые не прочь напитаться его соками. Не прочь поглотить и уничтожить.

И люди – самые опасные из них.

Все мы приходим в этот мир не просто так, а для удовлетворения чьих-то потребностей. Для чего появился на свет Павел?

Чтобы его тихой и пришибленной матери не так тяжело жилось в этом мире.

Чтобы вместе с рождением ребёнка в её жизни появился какой-то смысл. Или его подобие.

Чтобы быть как все, потому что давление общества велико и человека, не похожего на большинство, оно выталкивает на обочину.

Стандарт человеческой жизни – брачный союз и дети. Быть незамужней в молодости простительно, а вот затем становится тяжелее. Человечество – стая хищников, оно не любит одиночек. Особь, не нашедшая пару, для них девиация, угроза. Можно быть некрасивым на лицо, вовсе уродливым в телесном строении, но это куда более простительно, чем быть одиноким.

Не замечали ли вы, что ребёнок, который отсаживается от одноклассников за отдельный стол, чтобы молча проглотить свои макароны с киселём, вызывает у вас наибольшее внимание и беспокойство?

Что он, выше всех себя ставит? Или у него какие-то проблемы? Почему он такой серьёзный и насупившийся, когда все смеются? Не болен ли он?

Человечество трижды право, проявляя столь трепетную заботу о ближнем. Стая не может мириться с чужаком. С тем, кто разрушит её целостность. С тем, кто заразит её болезненными сомнениями в правоте вожаков.

Я даже не особо злюсь за это на человечество, хотя всегда ощущал себя именно таким одиночкой и гадким утёнком.

Я даже предполагаю, что подобным образом время от времени ощущают себя все без исключения люди.

Собственное Я неизбежно родит такое чувство, потому что Я всегда отторгает коллективную целостность. Но вынуждено с ней мириться ради общего блага и спокойствия.

На самом деле я тоже не Бог весть какой бунтарь, я тоже мирюсь с коллективной необходимостью. А как иначе?

Я вскочил если и не на последний вагон общечеловеческой правильности, то на предпоследний, женившись в тридцать с лишним и заведя на четвёртом десятке детей. В этом отношении мы с женой похожи – она тоже подзадержалась с выбором спутника.

Зато сейчас мы предельно правильная и образцово симпатичная семья: не потерявшие друг к другу уважение родители и две умные, красивые дочери. Мы вписались в парадигму и, хотя семейная жизнь порой накрывает своей монотонностью и назойливо-прозаическим бытом, мы с супругой понимаем, что так всё-таки лучше, чем барахтаться по отдельности.

На нас никто не смотрит косо и – что гораздо хуже – настороженно и жалостливо. Мы стандартные, среднестатистические, обычные – и в этой обычности истинное спасение и успокоение.

Мать Павла, а звали её Марией Анатольевной (в девичестве – Колтунова), тоже удовлетворила базовые потребности в семье и ребёнке, без любви выйдя замуж за Серёгу-водилу, парня из соседнего микрорайона, которого по большому счёту и не знала как следует.

Встреча на танцах, пара свиданий, скорая регистрация в загсе и большой подарок небес, розовощёкий карапуз. Ещё несколько десятков миллионов советских семейных пар могут описать историю своего вступления в брак и появления на свет детей именно так.

Жили поначалу у родителей мужа, всё честь по чести. Да, жилплощадь маловата, но у кого она в семидесятые годы прошлого века была большой?

Ну, ссоры с последующими милованиями, ну, определённые напряги со свекровью и свёкром, ну, пелёнки-распашонки и бессонные ночи – через это все проходят. Не все удачно, но здоровое, терпеливое и вдохновенно среднестатистическое большинство преодолевает трудности первых лет семейной жизни вполне сносно.

Мы с женой преодолели, хотя много чего можно вспомнить – три места жительства сменили как-никак.

Но по большому счёту всё это мелочи, которые только закаляют. Точнее, делают терпеливее, что самое главное в этой нервной и беспокойной жизни. Без терпения в ней никуда.

А вот Тимохины чего-то не вытерпели. И вроде Сергей не очень-то выпивал, и вроде родители его не больно-то докучали, а ребёнок, сынишка Пашенька, так и вовсе молчун редкостный и жуть какой дисциплинированный – ни разу не пискнул за всё младенчество – а всё равно не сложилось.

Собрала Маша как-то раз вещички, взяла в охапку сына – да и переехала к папе с мамой. Аккурат на соседнюю улицу, что в пятнадцати минутах ходьбы.

И Сергей потом за ней приходил не раз, а уж его родители так чуть ли не каждый день наведывались. Возвращайся, кивают ей, чего ты?

А она сидит в углу, в окно смотрит и не отвечает.

Постоят родственнички в коридоре, порой и чай попить не откажутся, снова бросят снохе – ну чего ты там вся из себя какая!? – и домой потопают.

А Мария всё молчит и молчит. Даже собственным родителям двух слов не молвила.

Теснота у Колтуновых не выразительнее, чем у Тимохиных. Там пять человек на двушку, и здесь. У Маши старшая сестра Анна уже замужем, оперилась, отдельное жильё и твёрдая почва под ногами, зато младший брат Валерка ещё школьник. Пространство занимает.

Но у мужа теснота естественнее и с перспективой – молодая семья рано или поздно вырвется на простор. А здесь – надрывнее и глуше.

Но она – ни в какую. Не вернусь – и всё. Нажилась. Хватит.

Впоследствии Павел понял: вот эта тихая, но принципиальная гордость, что вынудила его отвергнуть человечество и возвыситься над ним ради его спасения, она у него от матери.

Та тоже себе на уме была. Если словит на что обиду – никогда не забудет и не простит. С сестрой Аней двадцать лет не общалась буквально из-за одного брошенного той слова – а какого, уже и не вспомнить – до собственной смерти.

Анна Анатольевна так потом толком и объяснить Павлу не смогла, из-за чего она с его матерью столько лет на ножах жила, без единой весточки и доброго слова. Сложилось так – вот и всё.

При всей своей рассудительности и проницательности за всю жизнь Павел так и не сформировал определённого отношения в матери. Сказать, что он её не любил – нельзя. Ничего плохого она ему не делала. Заботилась, как могла, растила. Сказать, что любил – тоже неправда. Потому что за всю жизнь они толком и не общались.

Чтобы вот так сесть, и час-другой проговорить о чём-либо, пусть о ерунде последней – такого не бывало. И пятнадцати минут не беседовали. Слово, два, три – что она ему, что он ей – и не более.

При этом он искренне уважает её за это невмешательство в собственную оболочку. За это величественное равнодушие.

Из-за чего мы так суетны и беспокойны о настоящем и будущем собственных детей? Да потому что они – мы сами. И каждый их взлёт – наш взлёт, и каждое их падение – наше падение. Их радости – наши радости, их боли – наши боли, причём многократно усиленные и помноженные.

Чёрт с нами, рассуждаем мы не вполне проявлено и косноязычно, плевать на наши ошибки и тупики, но пусть хоть дети без них обойдутся. И нервничаем, и суетимся, и на стены кидаемся от плохих новостей и невозможности подлатать жизнь своих чад, подштриховать её и сделать лучше.

А вот Мария Анатольевна имела то ли мужество, то ли просто природную глупость, чтобы держать единственного сына на расстояние. И об окровавленных коленках вроде как не особо переживала, и о двойках в дневнике. Посмотрит, подумает, не торопясь перевяжет ссадину, не торопясь закроет дневник – и единого слова не молвит.

То ли притворялась такой, то ли на самом деле была.

А, быть может, видела в сыне то, чего не замечали остальные? Мудрости, расчётливой обособленности, твёрдости духа и крепкого внутреннего стержня. Видела, понимала и не вмешивалась, опасаясь испортить.

Павел и сам не ответит на это наверняка: то ли ум и тактичность стояли за ней, то ли просто пришибленность, испуг перед жизнью и нежелание в неё вмешиваться.


Дядя Валера, в то время школьник, вот кто стал для Паши главным наставником и другом. Невольным наставником и необязательным другом. Именно благодаря ему Павел осознал необходимость сопротивления как основной жизненной парадигмы. Сопротивления людям, обстоятельствам, природным явлениям, научным и философским идеям, времени, пространству и каждому чужеродному атому в этом абсурдном мире.

Нет, дядя Валера не был злодеем и садистом. Обыкновенный пацан с самыми ординарными потребностями и развлечениями.

Простой. Туповатый.

Ну, накормил как-то раз Пашу какашкой – так ведь не своей собственной, а пашиной же. Это нормально. Некоторые всю жизнь говно хлебают – и ничего. Ладно бы собственное, так ведь чужое. Жуют и не морщатся. Ну а что – выживать надо как-то.

Ну, разрисовал Паше фломастерами физиономию – да так густо, многоцветно, размашисто, что потом три дня отмыть ребёнка не могли. Но это тоже рядовое детское баловство, не заслуживающее внимания и осуждения. Что-то подобное неизбежно происходит.

Зато отец, Пашин дед, знатно Валеру за тот случай выдрал.

Ну, ещё там разные ситуации были. Тумаки, пендали, подзатыльники. Но это тоже абсолютно естественно укладывается в горизонт событий многогранной семейной жизни в её детских отделениях.

Зато во дворе Валерка Павла защищал.

Семидесятые – время тотального гопничества. Криминальные авторитеты насаждают зоновские понятия на пацанву. А десятилетие спустя уже и на само государство покушаются, умело расшатав его устои, чтобы в девяностые окончательно подмять под себя все сферы жизни.

Те уличные гопники из семидесятых – они сейчас уважаемые бизнесмены и политики. Уголовный базар льётся с экранов телевизоров, зоновский кодекс – нравственные скрепы общества.

Ну а чему тут удивляться: мы живём в мире хищников. Мораль – для сосунков.

Валерка – он именно таким юным гопником и был. Маловат, чтобы большие дела творить, но достаточно взрослый, чтобы за племянника постоять. Пашка тогда совсем сопляк ещё, но и на таких свои дворовые паханочки найдутся – так Валерка молодец, в обиду его не давал. Даже дрался пару раз за Павла.

Правда, стратификация общества в последующие два десятилетия его подвела. Ни бизнесменом, ни политиком он не стал. Не тот замес, видать. Даже настоящий уголовник из него не получился, хотя по молодости одну условку он всё же словил. Мелкое воровство – ерунда.

Вырос дядя Валера в обыкновенного среднестатистического мужичка-работягу, каких миллионы. Трудится сварщиком в какой-то строительной конторе. Жалуется на здоровье. С тревогой следит за новостями о возможном повышении пенсионного возраста.

Дождался-таки! Подсунул ему президент сюрприз.

Двое детей, всё как положено. Максим и Настя – двоюродные брат и сестра Павла.

С дядей Валерой Паша видится сейчас крайне редко. Последний раз – лет пять назад. Да и то какая-то необходимость возникла, а так бы – ни в какую. С детьми его связь вообще не поддерживает и даже не знает никаких деталей их жизни.

Порой и родные братья-сёстры никакого интереса не представляют, а уж двоюродные – и подавно.

Так вот, хоть и была у Паши с дядей Валерой, школьником и балбесом, в те годы обыкновенная пацанская дружба по необходимости – в одной квартире жили, как-никак – Павел ей как-то не особо дорожил. Даже тяготился.

Он вообще странным ребёнком был. Другой к матери ручонки тянет, плачет, если та скрылась из вида. А Паша – никогда. Нет мамки рядом – так и не надо. Будет молча сидеть, как и прежде.

Ласковы обыкновенные дети и с окружающими – на предложение поиграть всегда отзовутся радостным бульканьем и экспрессивными телодвижениями. Но только не Паша.

Вот тебе, внучок, гостинец, придёт с работы деда Толя, и конфетку протягивает, а вместе с ней надувной шарик. Конфетку Пашенька из вежливости съест, а шарик потрогает – серьёзно, оценивающе – и потеряет к нему интерес.

А то баба Варя какую внуснятинку сготовит – подсовывает внуку, улыбаясь. А тот присмотрится, понюхает – да отодвинет ладошкой равнодушно. Или съест ровно так же, из вежливости, без малейшего удовольствия и благодарности. Ты смотри какой привередливый, злится бабка. И в кого только?

Неудивительно, что очень быстро у Пашиной родни зародились сомнения в его умственных способностях. Баба Варя, так та без обиняков, вслух на кухне дочери шептала: дурачок он у тебя, к врачу бы его! Деда Толя махал на неё рукой раздражённо, но частично с женой был согласен. А мать родительские шёпоты воспринимала стойко, без видимой реакции, но давлению семьи вынуждена была подчиниться.

Водили его к врачам, и неоднократно. Но – никаких отклонений те не выявили. Обыкновенный здоровый ребёнок. Несколько заторможенная реакция, но это ни о чём таком не свидетельствует. Говорить научился рано, цвета различает, времена года знает. Уже считает до десяти и выучил чуть ли не весь алфавит.

Читать Павел действительно научился рано. Задолго до школы.

Едва ему стукнуло пять, родители официально развелись и посещения родственников со стороны отца резко сократились. Лишь бабка с дедкой, папины родители, навещали его какое-то время – а затем, встречая холодный приём не только снохи и её родни, но и самого Паши, свели эти визиты на нет.

Отец и вовсе свалил куда-то за длинным рублём, новыми убогими впечатлениями и очередными молчаливыми бабёнками, одна из которых спустя какое-то время стала его женой. Павел воспринял это с облегчением. Люди его уже тогда тяготили, а родственники в особенности.

Вот ему лет шесть, он сидит на полу с какой-то толстенной книгой. Никак Анатоль Франс!

Тогда все советские граждане покупали толстенные книги – потому что это было модно и считалось проявлением не только высокой культуры, но и определённого достатка.

Покупать-то покупали, все полки в серванте были ими заставлены, а кто и отдельные книжные шкафы держал, но читали редко. Деда Толя открывал разок этого Франса, пробежал две страницы – и снова закрыл. Не пошло.

А Пашка сидит, вглядывается, страницы перелистывает. А то встанет, залезет на табуретку и другую книгу с полку снимет.

Неужели читает? Да не, вроде так только, листает.

Со стороны и вправду трудно понять, читает Павел или всего лишь делает вид.

У него странная манера чтения, сохранившаяся и по сей день: рассеянный взгляд, видимое отсутствие концентрации. Он специально её не вырабатывал, но в жизни она пригодилась. По крайней мере, в школе за умника-зубрилу не принимали, что сразу же вывело его из этой проблемной социальной роли и освободило от некоторого связанного с ней церемониала.

А читал он действительно много. Большей частью в детстве. Сейчас – если справочное только. Терминологию вспомнить и понятийные свойства.

К чему человеку, сформировавшему своё отношение к жизни книги, правильно? Они для тех, кто ищет свой путь, пытается разобраться в мире и его законах.

Цельным личностям книги ни к чему.

Я вот тоже резко снизил с возрастом потребление печатных знаков.

Самый бурный и любвеобильный период пришёлся на школьные годы, особенно на вторую их половину. Брал в библиотеке стопку из четырёх-пяти томов и за пятнадцать календарных дней, как положено по библиотечным условиям, даже без продления успевал всё прочитать.

Чего только не проглочено за эти годы! Большинство, говорю это со всей непосредственной искренностью, на какую способен, – хрень собачья! Мутные человечьи переживания и жалости, не достойные ни малейшего внимания.

Но немало и осело на стенках сознания. Боюсь, что даже больше, чем нужно.

Боюсь, как личность я целиком и полностью соткан из всех этих книг и царящих в них образах.

Боюсь вдвойне, а порой и просто ужасаюсь, что ничего своего, настоящего во мне и вовсе нет.


Конечно, это большой диалектический вопрос – что есть в нас настоящего, а не наносного?

И может ли вообще быть что-либо настоящее, если человек формируется исключительно под воздействием потоков информации извне?

Что записано на подкорку – из того ты и соткан.

Все черпают познания о жизни и окружающем мире из одной и той же информационной базы. Да, кто-то подходит к ней требовательнее, избирательнее и сумеет набрать сумму знаний на академика. Другой остаётся на уровне троечника-школьника.

Но далеко не всё от самого человека зависит.

Я никогда не смогу принять циничное буржуазное положение о том, что все мы творцы собственной жизни. Что получаем от неё по заслугам и усердию.

Во всех своих бедах вини себя сам!

Если ты такой умный, то почему такой бедный?

Эти и прочие похожие сентенции сброшены на несчастных людей исключительно для того, чтобы они сами себя поедали от своих неудач, нищеты и жизненной неустроенности. Чтобы принимали несправедливость жизни и кротко смирялись с ней.

Люди ни в чём не виноваты. Они входят в эту жизнь через определённые коридоры, и сменить рванину нищего на парчу короля невозможно. Слишком многое должно для этого сойтись.

В институте, видимо от необходимости погружения в многочисленные тома специальной учебной литературы, мой интерес к чтению достиг минимума. А чуть позже и вовсе обозначился период лет в десять-двенадцать, когда чтение вызывало во мне лишь агрессивную неприязнь. Выпадали целые года, когда я не читал ни единой строчки.

При этом я продолжал писать и превратился в довольно странный человеческий субъект – ненавидящего литературу писателя.

Противоречие здесь только видимое, на самом деле ничего противоестественного в этом нет. В литературе, пожалуй, более всего меня угнетало присутствие и давление чужого (чужой мысли, личности, жизни) и неспособность обнаружить в этих чужих реалиях самого себя.

Угнетала необходимость подчинения.

Прошу зафиксировать эту мысль более цепко, потому что у Павла Тимохина похожие ощущения и побуждения станут основой для его личностной трансформации.

При этом ещё раз подчёркиваю, что мой герой вовсе не является проекцией моей собственной личности и, смею надеяться, мы с ним совершенно разные.

Лет в сорок, как ни странно, я почти успокоился и уже совсем не так агрессивен к литературе. Я снова получаю от чтения удовольствие, как в годы детства, о чём даже и не думал мечтать.

Может быть, дело не столько в чтении как таковом, сколько в выборе авторов, к чему я отношусь сейчас гораздо требовательнее, чем раньше. Практически полностью исчезла с моей личной книжной полки сырая и неврастеничная современная отечественная проза с её неглубокой и малоталантливой фиксацией реальности. Читаю в основном авторов прошлого, большей частью зарубежных, и регулярно получаю от них успокоение и прилив сил.

Наверняка это сугубо психологические преломления, связанные с возрастом. Всё-таки прошла молодость, явилась зрелость. Хочешь того или нет, но мозг повзрослел, реакции притупились, пылкость вперемежку с эмоциональностью отходят на покой. Хочется внятности.

Собственно говоря, из книг можно вытащить куда более ценную информацию о мире, чем из повседневного проживания жизни. Именно поэтому они привлекли к себе Павла.

Именно поэтому продолжают привлекать меня.

Любая пытливая натура обязательно припадёт к чтению, потому что в письменности заключён самый простой и доступный способ передачи информации. В любой сфере жизни текст продолжает оставаться доминирующей формой распространения мысли.

Однако у Тимохина выбор чтения и сортировка авторов существенно отличались от моих. Я даже не уверен, была ли в них какая-то система.

Принципиальное отличие: Тимохина никогда не занимали сюжеты как таковые. Сама история, её развитие, особенно приключенческое, были ему малоинтересны. Более всего его занимала реакция автора и его персонажей на раздражители.

Вот встречает главный герой некоего человека или некое обстоятельство жизни (наследство, известие о смерти родственника, нищету) и принимает какое-то решение. К чему, ради чего? Почему воздействие чужого сгустка сознания или жизненных реалий оказывает на героя такое влияние? Убедителен ли автор в мотивации поступков?

Впрочем, это вопрос второстепенный. С мотивацией в литературе всегда имелись проблемы.

Скорее, так: что побуждает человека совершать жизненный выбор, что ведёт его за собой – внутренняя идея или всего лишь внешнее давление?

И даже острее, тоньше: что вообще такое человек?


Окружающая действительность тоже заставляла юного Пашу задуматься о раздражителях извне и сохранении внутренней целостности.

Вот вытащил его дядя Валера во двор, шарахается с ним по детской площадке и яростно, с неслышным, но явным урчанием разыскивает себе и племяннику развлечение. Павлу то ли пять лет, то ли шесть, но он отчётливо ощущает это дядино стремление ввязаться в историю.

Эту ясность понимания человеческих стремлений он сохранит и впредь.

Понимание это беспокоит малыша. Он чувствует, что сейчас, вот-вот, буквально через несколько секунд, дядя Валера начнёт не просто действовать, но подчинять своими стремлениями его, невинного ребёнка. Как, каким образом, пока непонятно – но это будет.

Стараясь избавиться от приближающегося воздействия извне, Павел бежит к песочнице, чтобы изобразить увлечённую возню с воображаемыми пирогами, но Валера ловит его за руку.

– Видишь ту девчонку? – шепчет он с кривой усмешкой, показывая взглядом на играющую в отдалении с куклами девочку пашиного возраста.

Павел выдёргивает руку, отбивается, ему не хочется выполнять пакостное поручение дяди, которое неизбежно последует через мгновение. Он освобождается и отбегает в отдаление, где тут же присаживается на корточки и пытается заинтересоваться торчащими из земли цветами – ромашки, одуванчики, они такие милые.

Валера срывается за ним: глупый племяш, ему бы всё возня да цветочки. Он не понимает, как весело может стать, выполни он поручение дяди.

– Подойди к ней сзади, – шепчет, настигнув Пашу Валера, – только так, чтобы она не заметила…

– Э-э-э, – издаёт Павел нечто нечленораздельное, вскакивает на ноги и вновь отбегает от дяди, уже к горке, заржавевшей и покорёженной.

Валера злится: развлечение ускользает. Некому задрать девочке подол платьишка и стянуть трусы.

Он мчится за племянником, настигает его на лестнице, снова хватает за локоть. Павел понимает: необходимо предпринять нечто более существенное и выразительное, чтобы не попасться в капкан чужеродных желаний. Он вдруг замахивается ладошкой, где виднеются полосы прилипшего песка, и лупит ей Валерку по лицу.

Пощёчина получается удивительно точной и сильной для столь крохотного ребёнка. Пятиклассник-дядя невольно отшатывается и даже вскрикивает. Паша, так и не взобравшись на горку, спрыгивает с лестницы и бежит куда-то вдаль со двора. Ему категорически, просто до ужаса не хочется подчиняться – ни Валере с его пошлыми шалостями, ни кому-то ещё.

Убегает он так далеко, что его приходится искать по микрорайону всей семьёй.

Успела опуститься ночь. Разгорячённые и раздосадованные известием о пропаже внука, деда Толя и баба Варя, схватив вялую и равнодушную дочь, которая, казалось, была готова ко всему, хоть и к погибели сына, надавав торопливых тумаков Валерке («Он сам сбежал! Я не виноват!»), бросились рыскать по округе.

Ребёнок нашёлся чуть ли не к полуночи – далеко от дома, аж за три автобусные остановки. Он стоял у бойлерной и ковырялся пальцами в шероховатостях кирпичей.

Каких-то особых выводов после того случая пашины родственники не сделали. Кто из детей не убегает со двора? А Валерка, получивший вслед за тумаками и хорошую порку, уже на следующий день обо всём забыл и вновь испытывал к племяннику самое добродушное расположение, приготовляясь к новым безобразиям.

Но для самого Павла это рядовое и малозначительное событие стало во многом определяющим. Природный талант понимания человеческих стремлений принёс вместе с собой огорчение. Ему стало вдруг со всей отчётливостью ясно, что за все краткие десятилетия топтания земли его именно так и будут использовать – кто для мелких, а кто для крупных пакостей.

Все последующие годы жизни только подтверждали этот постулат.

Но!

Примерно в этом возрасте и даже не исключено, что в этот самый день, дуновениями не мыслей, а каких-то душевных колебаний к нему пришло вдохновенное понимание: мир, который жесток, зол и агрессивен, может быть либо обманом, либо испытанием.

Ибо любое живое существо обязано не только стремиться к благости, но и находить её.

Более того, благость и успокоение, осознал Паша Тимохин, взаправду доступны ему, потому что в нём присутствует необходимое стремление к ним и силы для достижения.

Только ради этого и стоит жить в этой негостеприимной и обманчивой реальности.

Это ощущение, с которым рождаются все религии мира, заронило в нём его собственную веру и собственные методы достижения желаемого благословенного мира, в котором не будет ни боли, ни горести, ни разочарования.

Религии этого мира в качестве выхода из тупика предлагают образ подчинения чужой идее и смирения с её узами. Павел же – и это был для него единственный настоящий и воистину решительный метод – решил создать свой собственный мир и стать его божеством.

Для этого необходимо всего лишь избавиться от реалий этого мира. Его иллюзий.


Я столь подробно и столь внятно описываю философские выводы пятилетнего малыша, что, разумеется, в вас зародилось сомнение: да возможны ли столь сложные сентенции в неразвитом детском мозгу?

Не спорю – вряд ли.

Пожалуй, в качестве жизненных ориентиров накатившие на него в этом возрасте ощущения оформились существенно позже. Но талант Павла заключался в том, что каждое из этих дуновений он сохранил в целости и сохранности в тайниках памяти, не потерял ни одной искры из их очагов и сделал из них диковатые для рядового человеческого существа, но крайне логичные для просторов собственной незаурядной личности выводы.

А ещё он остро почувствовал в этом нежном возрасте структуру, из которой состоит мир и в которую вовлечена его собственная личность. Все эти миллиарды причинно-следственных нитей, из которых соткана реальность и её восприятие людьми.

И шаг невозможно совершить без напряжения этих бесчисленных струн.

А ещё реальность сплетена из человеческих отслоений, мыслительных и чувственных чешуек, что отваливаются от людей постоянно. Одна чешуйка падает на другую, за ними торопится третья – и вокруг уже не реальность объективности, а реальность отслоений, реальность кривых отражений и тупиков.

У каждой мысли, идеи и образа есть начало. Мы ежедневно используем в повседневной жизни миллионы паттернов, связанных с поведенческими функциями, мировоззренческими конструкциями, свойствами сознания, сумма которых сводится к формированию картины мира и представлений о собственном Я.

Но каждый элемент этого бурлящего сплава имеет свою собственную историю. Историю своего появления на свет и внедрения в человеческое сознание.

При желании, системном подходе и фанатичной усидчивости можно определить происхождение этих паттернов.

Вот ты ходишь в детский сад, потому что на самом очевидном уровне, оплетённом тугими нитями всеобъемлющих смыслов, это этап социализации и подготовки к вхождению в Общество.

На частном, семейном уровне – это возможность родительницы избавиться от тебя на время рабочего дня, отвлечься от обязанностей твоего воспитания и присмотра за тобой.

А есть ещё несколько личностных уровней, к которым ты тоже оказываешься привязан.

Уровень злости, в котором существует мальчик-забияка Антон, который постоянно отнимает у тебя машинку.

Уровень нежности, в котором живёт девочка-тихоня Вероника. Она умеет приятно улыбаться и никогда не отвергает твою компанию.

Уровень беспокойства с воспитательницей-злюкой Тамарой Евгеньевной, которая при объятиях любит просовывать ладонь в трусы и гладить тебя за попу, а в другое время неизменно нервничает и кричит.

И ты обязан реагировать на любое натяжение каждой из этих нитей – быть прилежным, послушным, исполнительным. Любой, даже самый ничтожный протест против власти этой паутины вызывает у неё – или у кого-то, кто стоит за ней – праведное недовольство: тебя укоряют, стыдят, наказывают.


От тебя требуют подчинения и исполнения воли паутины, пусть даже в каких-то действиях логика одной нити и её натяжения может радикально противоречить логике другой. Но никого это не волнует: будь изворотлив, научись сохранять баланс.

А что если, закрадывается к Паше дуновение, что если порвать одну из этих нитей?

Или все разом?

Станет мне лучше или хуже?

Ведь могу я если и не полностью развязать нить с забиякой Антоном, то хотя бы ослабить её. Игнорировать его, перестать общаться.

Ведь могу?

Так и с другими нитями – надо найти противодействие, точку сопротивления к ослаблению их влияния. А возможно – и к полному освобождению.

И тогда я стану самим собой.

Истинным.

Настоящим.

Стану ли?

Ну так кто помешает это проверить?


Через год, или даже раньше, Паша был избавлен от повседневного воздействия хулиганистого дяди. Мать получила однокомнатную квартиру.

Советские времена. Тогда даже воспитательницы детского сада имели право на отдельное благоустроенное жильё.

Переезд оказался ближним – в соседний район. Общение с родственниками матери полностью не прервалось, но существенно сократилось.

Все праздники и дни рождения всё равно приходилось проводить в кругу большой маминой семьи, но собственный угол, куда можно забиться и ни от кого не зависеть, родил что в Марии Анатольевне, что в её сыне наивное ощущение защищённости и почти идиотского счастья.

Тугие нити трепетной семейной вовлечённости значительно ослабли. Все вздохнули с облегчением и стали смотреть друг на друга с уважительной отдалённостью.


Разумеется, помимо той практически невинной истории с дядей Валерой, отыщутся десятки других случаев, происходивших с Пашей ежедневно и даже ежечасно, что повлияли на образ мыслей впечатлительного (так и есть, иначе не скажешь) ребёнка и сформировали его отношение к действительности.

Случай – это же не только столкновение с другим человеческим субъектом. Это внезапная мысль или стихийно нахлынувшее чувство, это совершенно неожиданное впечатление от просмотра мультфильма или странный вывод, сделанный от прочитанной детской книжонки.

Например, огромное воздействие на Пашу произвёл многосерийный советский мультфильм «Маугли» с неврастеничной и сумасшедшей музыкой Софьи Губайдуллиной.

Я пересматривал его недавно с детьми и поразился тому культу жестокости, который вложили в него создатели – и это в благословенные-то социалистические времена! Фильм чрезвычайно талантливый, он сообщает о жизни гораздо больше, чем любой философский труд.

Или кинокартина «Всадник без головы» с Олегом Видовым в главной роли. Она тоже оказалась в хит-параде культурных впечатлений, что находились в общедоступном режиме.

В светлые и рациональные советские времена она заполнила собой большую нишу простой человеческой жажды мистики, куда люди готовы свалиться по поводу и без, просто в силу своей душевной организации.

Его я тоже пересмотрел недавно – и был категорически разочарован той плоскостью и убогостью, с какой была подана зрителю эта история. И что только мы находили в этом посредственном кинишке в годы детства?

Стоит ещё упомянуть роман Клиффорда Саймака «Город». Он был прочитан Павлом то ли в первом, то ли во втором классе и надолго отложил в сознании если не сюжет (его я тоже вспоминаю с трудом), то гнетущее и одновременно светлое ощущение множественности коробок, в которых ты находишься.

Именно так: Тимохин представлял при просмотре фильмов и прочтении книг не героев и ситуации, а самого себя в рамках предложенных структур.

«Маугли» – это зигзагообразные коридоры. По ним долго приходится плутать, но выход неизбежно находится. Более того, стены не прочны и при желании можно расковырять то ли пластмассовые, то ли вовсе картонные заграждения ногтями и вырваться на простор из наброшенной на тебя структуры.

«Всадник без головы» – это и вовсе какой-то рыхлый заборчик из ржавой арматуры. Через него и перелезть можно, и протиснуться между прутьев.

А «Город» – это именно коробки. Строение более причудливое, чем обычно, но тоже решаемое. Надо всего лишь понять метод. Он не в постепенном преодолении пространств, а в стремительном опровержении их силой мысли. После пяти-шести коробок становится ясно, что они не бесконечны, не всесильны и рано или поздно закончатся.

Или вот песня «Трава у дома» группы «Земляне» – суперпопулярнейшее по тем временам произведение эстрадной музыки.

Не стоит обращать внимание на космос и виды Земли из окон иллюминатора космического корабля, о которых поётся в ней – песня совсем о другом. Она – череда металлических пластин, которые подвешены в безвоздушном пространстве (и только это роднит её с космосом) – пластин, на которых надо удержаться за те неполные пять минут, что длятся потоки звуков. Пластины колышутся, устоять на них непросто и необходимо перепрыгивать с одной на другую. Задача трудна, но выполнима, потому, преодолев все пластины, выходишь в свет и успокоенность.


Музыка, книги и фильмы рассказывали Тимохину гораздо больше об окружающей действительности, чем общение с людьми.

Человечество не просто так изобрело искусство. Непосредственное общение человека с человеком слишком трудоёмкий и малорезультативный процесс. А вот опосредованная передача информации через коды, заложенные в образах и звуках – это верный путь к пониманию.

Рискну предположить, что люди никогда не смогли бы организовать свою жизнь по определённым принципам и законам, если бы общались друг с другом исключительно вербальным путём. Им потребовалась музыка, живопись и литература, чтобы говорить о более сложных субстанциях, которые невозможно считать из уст ближнего.

При этом я не могу сказать, что Павел стал с юных лет изощрённым интеллектуалом. С некоторой гордостью сообщу вам, что я гораздо эрудированнее его в вопросах литературы, кинематографа и музыкального искусства. Даже в науке я имею больше познаний, чем он.

Так и должно быть: создатели всегда умнее своих творений.

Но в точности считывания образов он даст мне сто очков форы. Это касается даже не детективных фильмов, в которых он безошибочно угадывал преступника через пятнадцать минут просмотра (я – через полчаса, да и то не каждый раз), а понимания самих элементов, из которых соткано то ли иное явление.

Будь то человеческая мысль, будь то произведение науки или искусства, будь то событие жизни – у каждого явления есть структура, есть область происхождения, есть сфера применения и есть конечная, пусть и далеко не всегда различимая цель. Различать их и считывать – величайший талант. Именно им и наделён Павел Тимохин.

Причём сами участники явления обо всех окружающих его факторах могут не подозревать.

На песне это показать проще. Кажется, что она о космосе, а на самом деле – о преодолении внутренних шор. О том, что умирать рано, что детство не ушло, и всю жизнь будет управлять тобой, как безумный гонщик на ржавом, раздолбанном автомобиле.

В этом позитив, но и немалое огорчение – ты повязан с этим счастливым детством, в котором трава у дома, мама будит на рассвете сочным поцелуем в щёку, а солнце во всё небо – но при этом чётко понимаешь, что от липкого счастья нужно избавляться. Потому что оно от лукавого, оно из сферы обмана. Паскудная чернота, за которой перерождение и погружение в иное, уже объяла собой всю бесконечную причинность. С ней предстоит битва не на жизнь, а на смерть. Битва ради того чтобы время от времени вспоминать мамин поцелуй и огромное солнце за скромными тюлевыми занавесками.

С общественными явлениями чуть сложнее. Разобрать их порой не столь просто. Но возможно.

Классический пример двойного дна в значимом общественно-политическом событии. Первый попавшийся из череды: приснопамятный референдум о сохранении Советского Союза.

Вроде бы честное и объективное высказывание граждан всей страны о том, нужно ли сохранять СССР, или нет. А на самом деле – изощрённый вброс, внедрение истины о неизбежности распада.

И вправду, изящно: подавляющее большинство граждан в едином порыве высказывается за сохранение СССР, а страна через восемь месяцев прекращает своё существование.

Потому что сам вопрос, все эти «да» и «нет» не важны. Важно то, что в голову каждого человека и в единое коллективное сознание страны впрыснута идея о том, что Союз может распасться, чего до этого не представлял никто.

Идея впрыснута, внедрена – жнецы собирают урожай и радуются взращенным плодам. Гнилым и мерзопакостным, но именно такие они и ожидали вырастить.

Никто из людей не в состоянии считывать все без исключения явления и процессы окружающей действительности. Даже в той её части, что касается какой-то там банальной общественно-политической жизни. На это просто не хватит нервных окончаний в головном мозге.

Но подойти к их пониманию на более-менее относительную близость кое-кому удаётся. Павел Тимохин – один из таких счастливчиков…

Хотя что это я, каких счастливчиков!

Несчастнейший из людей, потому что знание преумножает скорбь – а это одно из наиболее мудрых высказываний, запечатлённых в нашей материальной действительности.

Единственное, что он способен делать со своим талантом – огораживаться им от воздействия мира. Ничего другого просто не остаётся.

Ежедневная, постоянная оборона от людей, событий, явлений, научных истин и художественных достижений.

Оборона ради того, чтобы создать внутри самого себя царство гармонии и умиротворения.

Оборона ради последующей экспансии. Ради завоевания мира. Ради его радикального переформатирования.

Тревожный путь стоит конечного результата.


Пожалуй, мне скажут сейчас, что я описываю некое психическое отклонение. Невроз, у которого наверняка есть название и подробная квалификация.

Даже не сомневаюсь, что именно так оно и есть.

Но тут же возражу: если человек чем-то и интересен, то именно своими неврозами. Своей неправильностью. Здоровые и позитивные человеческие образцы невыносимо скучны. Бестолковые куски мяса – не более.

Бурление мыслей, столкновение эмоций, вулканическое рождение выводов – вот те процессы, с которыми человек обретает хоть какую-то ценность и привлекательность.

Ну и потом надо заметить, что Павел совершенно здоровая в психическом отношении личность, а те беспокойные выводы об окружающей действительности и, в особенности, о людях, что явились к нему в раннем детстве, не сделали из него замкнутого дебила со слюной на подбородке.

Знаете ли вы, что человеконенавистничество – ведущий стимул жизни?

Мы прячем свою натуру за добротой к ближнему, потому что постоянная демонстрация неприязни приведёт к существенным повседневным проблемам, но ткань наших личностей соткана именно из них, побуждений и стремлений хищнического порядка.

При советском строе, во главе которого стояли декларации о равенстве и взаимопомощи, ещё можно было довольно успешно не только казаться, но и быть человеком добросердечным, хотя и тогда злобы хватало с лихвой, но нагрянувший на нашу страну капитализм не оставил от добросердечия и подобия тени.

Оттого и низводит в такое уныние весь этот окружающий цинизм: на поверхности тотальный позитив, а в глубине, в сердцевине – буйство тьмы. Как спасаться от неё, куда бежать?

А некуда, потому что никаких спасительных ниш в общественных плоскостях не осталось.

Ну, дети могут порадовать, пока маленькие.

Ну, какие-то сохранившиеся воспоминания.

А в остальном – стискиваешь зубы и продираешься сквозь жизнь ради каких-то высших биологических целей, в которые не осталось ни веры, ни понимания.

Павел сильная и здоровая личность, он напоён природными соками жизни и талантами, он силён. Он просто понял, что надо сопротивляться и выстраивать из себя – да, из себя самого – существо иного порядка.

Возможно и не высшего – традиционная геометрия жизни подсказывает мне образы с существами высшего и низшего порядков, богами и монстрами – но определённо иного.

Вместе с огорчениями от осознания природы человеческих отношений, Павел понял, что можно сотворить из себя существо, которое будет вне их парадигм и векторов подчинения, вне их высоковольтных линий побуждений и эмоций.

Существо, которое будет защищено он воздействия жизни и вместе с тем целостно и органично в своей внутренней природе.

Существо, которое рано или поздно притянет к себе все остальные человеческие существа.


Почти сразу – сначала в неосознанном виде, а по мере взросления и вполне осмысленном – пришло и понимание методов борьбы. Практических техник, которые приведут его к победе.

Если обозначить их наиболее кратко и точно, то видится только одно словосочетание: отказ от иллюзий. Только с ним, с тотальным и всеобъемлющим отказом от окружающих человека иллюзий, понял он (а вслед за ним и я), можно выйти за пределы этой плоской жизни.

Секрет успеха заключается в ограничении. В обособленности от толпы.

Я сейчас говорю не о материальном успехе, потому что даже среди миллиардеров куча лузеров, а об успехе метафизическом.

Его, я убеждён, так или иначе ощущает каждый. Он приходит с чувством удовлетворения. С пониманием того, что ты чего-то добился в этой жизни и на тот свет можешь уходить с чувством выполненного долга.

(Если, конечно, это чувство возникает в полной мере. Проверю перед уходом в запредельность).

Успех, по большому счёту, – это ощущение внутренней гармонии. Когда в душе умиротворение и целостность. Или хотя бы их подобие.

Наверное, он приходит в первую очередь к людям ограниченным. Примитивным. Тем, кто не требует от жизни многого.

У человека деятельного, человека ищущего непременно останется недовольство собой и достигнутыми результатами. Но даже у него возникает понимание, что какой-то рубеж взят, а какой-то нет.

Впрочем, воздержусь от погружения в пошлую градацию между умными и тупыми, ибо всё в этом мире настолько относительно, что любые рассуждения на эту тему становятся жалкими и неверными. Ведь не считаем же мы взаправду, что ум – это знание кучи формул и способность рассчитывать интегралы?

У тупого человека определённо имеется масса преимуществ перед условным умником. Приспособленность к жизни, например. Правильный выбор линии поведения.

Что стоит за дешёвой демонстрацией умственных способностей? Желание удивить окружающих? Скрытая потребность в любви?

А тупой неброско, но верно совершает движение по реке жизни без явных огорчений и разочарований. Это ли не истинная мудрость? Пусть он неимоверно раздражает кого-то (меня – в особенности), но он последовательно движется в сторону своего дурацкого успокоения, а я, умный, всё дальше от него отодвигаюсь.

Поэтому я категорически воздерживаюсь от умственных определений в отношении моего Адама.

Я даже думаю отчего-то, что он счёл бы называться дураком с более глубоким удовлетворением, чем мудрецом. Да и встреть я его в реальности, то затруднился бы назвать его умным. По крайней мере, уверен, что впечатления такого он на меня бы не произвёл.

Тимохин никогда не пытается произвести впечатление. Он отделил себя от этого желания, чётко уяснив, что оно бесполезно. Он тихо, медленно и настойчиво строит внутри себя свой идеальный образ – и это воистину грандиозная работа.

В мировом искусстве образ замкнутого и отделившегося от общества человека, как правило, производит неприятное впечатление. Ему как минимум сочувствуют, но чаще осуждают. Человек в футляре… Жалкий, ничтожный тип, который не смог найти себя из-за собственной слабости…

А что, если всё ровно наоборот? Не слабость тому причиной, а могучая внутренняя сила. Умение удержать себя в себе, не позволить размыть окружающим силам и обстоятельствам.

Нетрудно заметить, что самые великие люди – чаще всего одиночки. Тотальные одиночки.

Гениальные учёные в людском презрении и отчуждении придумывали свои грандиозные идеи. Великие художники творили во всеобщем забытье. Могучие композиторы сочиняли великую музыку наедине с собственным одиночеством и тем, что агрессивное большинство предпочитает называть безумием.

Коллектив – это для посредственностей. Общение – для троечников. Ибо если желаешь создать что-то значимое и долговечное, если жаждешь победить смерть, если стремишься выйти за пределы – то необходимо отделять себя от человечества.

Это гордыня, да. И пусть все религии этого мира твердят, что гордыня – зло, но только она поможет тебе на дороге к божественной уникальности.

Это не просто гордыня, но и стремление прожить жизнь не напрасно. Всего лишь не напрасно, но и в этом ничтожном желании заключён могучий вызов всем силам Природы и всем царящим в ней законам.

Эти строки пишет человек в футляре. Ни в коем случае не сочтите моё признание как намёк на исключительность. Я знаю все свои особенности, грани безумия и пиксели соприкосновения с гениальностью. Как и с банальностью, увы. Это не подводка к дальнейшим глубокомысленным выводам, это констатация факта. Не очень-то для меня приятного.


Не было существа более общительного и открытого миру, чем я в светлые годы раннего детства. Я не знал, что такое страх, я был готов воспринимать жизнь во всех её проявлениях, а за проявлениями этими видел исключительно радость познания мира.

В младенчестве я был готов посидеть на коленях у любого, и даже самого гнусного педофила обратил бы в чистоту и осмысленность помыслов.

В детстве я был пытлив светлой жаждой истины и излучал лучи вдохновенного бурления формирующегося и необыкновенно требовательного ума.

В подростковом возрасте я был не по годам рассудителен и говорлив. С любым прохожим я жаждал затеять философский и творческий спор о свойствах жизни, материи и грандиозных тайнах запредельности.

Я сиял, я лучился, я извергал в эфир свечение, а быть может и сам огонь. Я не видел в этом мире никаких препятствий и даже не сомневался, что превращусь в абсолютную, ключевую, центральную фигуру современности.

Потом меня сломали.

Сломало всё это козье племя: окружающее человечество.

Впрочем, нет, это неправильное определение. Окружающее человечество – слишком размытое понятие.

Люди живут слоями. И есть слои, в которых позволяется сиять, светить и удивлять первых встречных философскими рассуждениями. Слой, в котором оказался я, под эти параметры не подходил: люмпен-пролетариат в национальной республике с полностью отключенными выходами в творческую запредельность и даже подобие её.

«Мудрый Аллегро» – так дразнили меня во дворе простачки-гопники, будущие водители фур и слесари-ремонтники нефтехимических предприятий.

Мудрый – понятно почему, Аллегро – производное от Олег.

Откуда взялось это словосочетание, особенно его вторая часть, мне трудно понять. Какое-то преломление раздающихся с экранов телевизоров высокопарных выражений ограниченным умом низового слоя общества.

Я был тогда слишком силён и слишком открыт миру, чтобы реагировать на подобные выпады. Более того, они мне льстили.

Должен тут же пояснить – ибо обо мне может сложиться впечатление как о рафинированном аристократе, затыкающем нос при малейшем дуновении с полей простого народа – что я целиком и полностью за пролетариат.

За бедноту и гопоту. За незатейливых человечков из глубин с их ограниченным мирком и убогими представлениями о жизни. Они – соль земли.

Я кость от кости такой же, просто меня захватили чужеродные демоны и обратили в свою обманчивую религию – искусство, красота, гармония. Они терзают меня всю жизнь, а я, уродливая гадина, оторвался от корней и потому не принадлежу больше своему простому и естественному слою, но и в свою секту демоны отказываются меня принимать. Оттого нахожусь в подвешенном состоянии, где видится лишь одно преимущество – свобода.

В детстве и юности заботливые окружающие с беспокойством следили за мной при чтении мудрёных книг и пытливо интересовались, не тронулся ли я с них умом. Нет, ещё не тронулся? Ну а уж зрение-то точно сгубил…

Верно, зрение сгубил! Одним глазом смотрю, да и тем через линзу.

Заботливые окружающие вскидывали ручонки, замечая во мне интерес к подозрительным фильмам. Как-как? Господи, да и пяти минут просмотреть эту мерзость невозможно! А тебе что, прямо нравится что ли?

Заботливые окружающие устало качали недовольными головами, вслушиваясь в ту музыку, что я слушал. И что, тебе вся эта дрянь симпатична?

И даже не в музыке, фильмах и книгах дело. Собственно, мало кто знает, что ты там по вечерам слушаешь и смотришь. Самое гадкое – это тотальное неприятие твоего образа мыслей, твоей личности.

Других, этих хранителей усреднённости и благочинности, пугает твоя непохожесть, твой азарт, твоя энергия, твоя ярость. Они понимают какими-то отложениями и дуновениями, что ты можешь разрушить их привычный мир и сладостную негу непричастности к жизни, её сердцевине, центру принятия решений.

Тревожные умы где-то там, за пределами досягаемости – это нормально. Но рядом с нами, в непосредственной близости – это мучительно неприятно и страшно.

Вместо того чтобы изучать двигатель внутреннего сгорания, сварочный аппарат или хотя бы математику – всё то, что может обеспечить стабильный кусок в жизни – я интересовался абсолютно непрактичным творчеством Уильяма Фолкнера, Пьера-Паоло Пазолини и Роберта Фриппа.

Ну, впрочем, выучился и кое-чему практичному – английскому языку.

Так вот ведь напасть – он мне ни разу в жизни не пригодился. Он меня не кормит.

Потому что для того, чтобы применять его на практике и при этом не в качестве школьного учителя, нужно переместиться в другой слой, но сделать это в моём случае не получалось.

Потому что мой, родной и заклятый слой бессловесного крепостного люмпен-пролетариата – он цепко проник своими щупальцами под кожу и не желает меня отпускать. И я не обладаю ни силами, ни гибкостью, чтобы измениться, подстроиться или хотя бы притвориться, что могу быть полезен другому слою.

Все мои проблемы – они от этого. От несоответствия моей личной жизненной целеустремлённости с моей социальной ролью, которая всегда оказывается выше и сильнее личности.

Вроде бы писатель, но при этом практически за бортом солидной публикабельной литературы.

Вроде бы интеллектуал, но при этом не приемлю интеллектуальные церемониалы.

Меня дико раздражают все эти сладенькие учёные, литераторы и прочие представители высокой культуры и истеблишмента. Почему-то я ощущаю в них угрозу. Мне неприятно с ними, некомфортно.

При этом ещё больше меня раздражают дубы из народа, работяги-гопники с их трёхкопеечным мировоззрением и копеечной правотой. Я отчётливо понимаю, что они внизу социальной пирамиды, что их имеют, и мне категорически неприятно уподобляться им.

Я горжусь своей неприкаянностью и независимостью, странным образом страдая от невозможности идентифицировать себя с какой-либо социальной прослойкой и стать полноценной её частью.


Наверное, я немного истерично сгустил здесь краски, выплакав разом какие-то обиды на жизнь. Однако это полезно – именно так, истерично, именно с плачем. Потом легче становится.

Наверное, нечто похожее ощущает множество людей в этом мире. Неприкаянность, оторванность от корней, потерянность и отсутствие чётких ориентиров.

При этом не бывает двух похожих историй и двух одинаковых плачей. Прошу зафиксировать это в своих протоколах.

Я много раз пытался превратить свою жизнь в нечто второстепенное, проходящее по борту, расширив сознание до границ хладнокровного понимания великих жизненных колебаний, но так и не смог обрести в этом осмыслении маломальского успокоения.

Горячая, метущаяся и обидчивая личность всё равно вылезает наружу и подаёт голос, как новорожденный ребёнок. С ней бесполезно бороться и бесполезно её усмирять.

Я нацепил футляр лишь как средство самозащиты. Он необходим для выживания. Для продления рода. Для сохранения собственной исключительности, потому что меня страшит коллективное единение и коллективное сознание.

Это какой-то сбой в системе, потому что живёт не личность, живёт вид, я знаю это наверняка, но по какому-то странному наитию отказываюсь подчиняться этой объективной истине.

Я банальная жертва ощущения собственного Я и меня тревожит это понимание. Почему я не могу возвыситься над этим чёртовым Я, почему не могу его преодолеть?

Быть может, корень зла и всей неправильности, что гнездится во мне – именно в этом?

Но я отказываюсь подчиняться логическим построениям и отдаваться во власть высоким и объективно правильным истинам, если и не произведённым мной самим, то принятым как данность. Я тихо пребываю в собственном футляре и наивно надеюсь на что-то лучшее.

На взрыв вселенной. На стук с другой стороны футляра. На признание.

У кого его нет, скажите на милость? У кого нет своего футляра?

Покажите мне открытого и искреннего человека, живущего без страха? Просто живущего, а не выживающего?

Поэтому, друзья (я полагаю, вы простите мне столь возвышенное и не слишком правдивое обращение)!.. Три-четыре: просовываем свои носы сквозь щёлки футляров и внимаем скучноватой, но поучительной истории.

Я искренне надеюсь, что она в состоянии кого-то обогатить и даже изменить. Как обогащает и меняет меня – с каждым новым предложением, словом и буквой.


Павел Тимохин – он спокойнее и сильнее. У него тоже достаточно обид на жизнь, на отдельных представителей рода людского и на человечество в целом, но он сумел сохранить их в середине лодки и не позволяет им перевешиваться за борт.

Поэтому, в отличие от меня, его сознание породило вполне отчётливую программу действий и сопротивления реальности, которая обязана – а иначе никак – вывести его в новую субстанцию жизни.

Благородная и величественная задача. Мне она видится именно такой.

Буду следить за ней пристально и вдумчиво. И вам предлагаю, если вы ещё дотерпели до этого момента.

Итак, первая иллюзия, от которой начал избавляться мой Адам – это семья.

## Три

Павел шагает по улице. Его путь лежит в ближайший продуктовый магазин – тот буквально в пяти минутах ходьбы от дома.

Время – полдень, лето в самом разгаре, день солнечный и тёплый. Приятно прогуливаться, смотреть на небо и просто дышать. Быть может, думает Павел, стоит пройтись чуть более долгим маршрутом, который займёт не пять, а десять или даже пятнадцать минут.

Столкновение с миром людей неизменно готово принести какие-то огорчения. Если и не фундаментальные, то частные.

У магазина обязательно встретится небритый колдырь с ввалившимися глазами и грязно-пепельной щетиной, который с жалостливо-омерзительным выражением лица и соответствующей интонацией попросит пять рублей.

При расчёте на кассе какой-либо из товаров обязательно не будет считан лазерной машинкой, и кассирша начнёт метаться по магазину, выясняя, сколько стоит булочка с маком.

Или случится что-то другое. Не найдётся сдачи – если ты рассчитываешься наличными. Произойдёт сбой при считывании пластикой карты – потребуется три раза вводить пин-код, а потом компьютерный агрегат задумается на пять минут, прежде чем провести операцию.

Я неизменно нервничаю на подобные ежедневные сбои и погружаюсь в тяжёлые раздумья о трагическом несовершенстве этого мира.

А Павел – сам верх спокойствия, он практически не реагирует на раздражители.

Колдырю, если в кармане находится мелочь, отсчитывает не пять, а десять-пятнадцать рублей. Если мелочи нет – молча проходит мимо.

Терпеливо ждёт, когда выяснится цена на булочку с маком и никогда не удивляется тому, что она оказывается дороже указанной на ценнике.

Стоически набирает три раза пин-код и не поддаётся на агрессивные выпады очереди, когда нетерпеливые граждане начинают набрасываться на него с упрёками:

– Мужчина, нельзя ли побыстрее!

Причём он здесь, разве он влияет на процессы?

Это я впадаю в беспокойство – мнусь, огрызаюсь. Порой и матерком могу бросить пару фраз кассирше или зарвавшемуся гражданину в очереди.

А Павел стоек. Он не поддаётся на провокации и иллюзии. После очередной заминки он лишь фиксирует в памяти обстоятельства неприятной коллизии, чтобы занести их в книгу памяти и сделать соответствующие выводы с необходимой корректировкой.

Он абсолютно одинок и нисколько не опечален этим фактом. Он благополучно избавился от многочисленных уз, навязанных миром, и не собирает связывать себя новыми.


Во время прогулки в магазин Адам выпил четверых людей.

Двое из них были детьми. Первый – карапуз не то трёх, не то четырёх лет, который убегал от мамы на детской площадке. Павел считал его почти мгновенно: по телодвижениям, по выражению лица, по возгласам и крикам.

Маленьких детей легко считывать и выпивать. В них нет никаких тайн, их внутренний мир – набор из пяти-шести эмоций и желаний. Пространство личности очерчено предельно выпукло и объёмно. Душа беззащитна.

Мать его выпить не удалось. Адаму показалось, что он близок к этому – молодая женщина имела грустное лицо с печатью усталости и раздражения, такие типажи считываются легче. Но структура личности оказалась куда более сложной, чем показалось на первый взгляд. Слишком много ответвлений и тупиков. Душа сокрыта в потёмках.

Он мог бы расколоть её за час. Может быть, за два. При разговоре – минут за десять. Но так, с ходу, мимолётно – нет.

Эта неудача вызвала в нём волну глухого раздражения.

Был ещё подросток лет четырнадцати, который сидел на скамейке у автобусной остановки, погружённый в смартфон. С таким возрастом зачастую бывают проблемы, но на этот раз Адам раскусил его за несколько секунд. Буквально за три стремительных взгляд.

Его внутренний мир оказался удивительно податливым и послушным. Почти никаких тайн. Гармоничный и туповатый пацан. Идеальный вариант.

В магазине он наконец-то вскрыл кассиршу, за которой наблюдал давно – и всякий раз ей удавалось ускользнуть из-под его щупалец. Но на этот раз, рассчитываясь на кассе, Адам исследовал её полностью – вдоль, поперёк и во всё глубину её внутреннего мира. Лёгкие затемнения, несколько завихрений, но в целом персонаж понятный.

Покинув магазин и почти добравшись до дома, он выпил старуху, что сидела на скамейке у подъезда.

Со стариками получалось по-разному: некоторые оказывались удивительно сложными личностями, весь объём которых за мимолётные секунды в понятных формах и конструкциях не укладывался. Это вполне объяснимо: старые люди имеют слишком много воспоминаний и слишком длинный список вариативных эмоций. В них трудно разбираться.

Но этот божий одуванчик оказался вполне понятной субстанцией. Чрезвычайно ровная, практически без шероховатостей личность. Крайне понятные мысли, желания и устремления. Он выпил её буквально за несколько секунд.

Адам был крайне недоволен.

– Всего четыре… Плохо! – ругал он себя. – Я не успею спасти их всех…


Некоторые знатоки оккультизма и каббалы наверняка уже костерят автора этого произведения за слишком вольную, если не сказать идиотскую трактовку термина Адам Протопласт.

Костерят и вертят пальцами у виска.

– Адам Протопласт не может быть человеческим существом! – восклицают они.

– Адам Протопласт – это вместилище человеческих душ, – объясняют они сами себе и имеющимся поблизости слушателям.

– Адам Протопласт – это коллективная идея человечества!

– Адам Протопласт – это форма жизни единого человеческого организма до его падения из нематериального мира в материальный.

Подождите, друзья мои, не гоните коней!

До конца романа ещё куча страниц. Здесь ещё много чего произойдёт и надумается.


Скоро, когда все иллюзии отпадут, Павел познает себя и окружающую действительность в истинном обличии.

Важный момент. Избавление от иллюзий не стоит смешивать с бегством от действительности.

На самом деле окружающая действительность никому из нас не нравится. И никого в полной мере не устраивает.

Даже не думайте спорить, это непреложная истина. Все мы в той или иной степени от неё уклоняемся и пытаемся проскочить по жизни в более-менее благополучном коридоре.

Если есть возможность не идти на завод, где придётся работать в три смены, а получать деньги в другом месте с более комфортабельными условиями труда – человек на завод не идёт.

Если есть возможность жить не в городской квартире с проблемными соседями, а в загородном коттедже – человек живёт в коттедже.

Если у девушки есть возможность выйти за состоятельного гражданина, с которым можно называться домохозяйкой и не работать вовсе – она предпочтёт именно его бедному студенту.

Если у парня есть возможность жениться на дочери начальника, который подыщет ему тёплое и денежное место – он предпочтёт её красивой, но бедной простушке.

Никто не хочет связывать свою жизнь с нищим или инвалидом. Никому не нужны чужие проблемы и горести.

Это некрасиво, но нормально.

Ну да, случаются исключения. Которые лишь более выпукло подчёркивают правила.

Есть особая категория граждан и гражданок – имя им розовые идиоты. Они находятся в тепличных условиях в силу рождения или каких-либо жизненных обстоятельств, но принимают их как должное и даже склонны считать, что добились всего своим непосильным трудом и терпением.

Популярный у нынешней буржуазии и её подданных термин человек, который сделал себя сам – он из этой степи.

Себя сам… Кого вы обманываете, клоуны?

Бегство от действительности может принимать радикальные и даже психопатологические формы.

У высшего класса оно легализовано и красиво именуется дауншифтингом. Они типа богатые, деятельные, счастливые, но отказываются от ежедневной круговерти ради жизни на Гоа (или где там они ещё живут?), потому что круговерть эта даже им, счастливым и деятельным, жуть как неприятна.

У низшего класса, к которому принадлежу я, бегство от действительности принимает другие формы, гораздо более трагические.

Уйти в себя мало кому удаётся без последствий для психики – нет для этого пространства даже во внутреннем космосе.

Тюрьма или прыжок с балкона – весьма популярные формы бегства от жизни.

Хорошо если спрыгнул насмерть. А остался калекой – вот тебе новый виток страданий в этом прекрасном и вдохновенном мире.

А ещё можно рожать одного за другим – троих-четверых-пятерых детей. Женщины и сочувствующее им общество представляют производство людей как жизненный подвиг, но на самом деле это ещё одна форма бегства от реальности. Пусть лучше с кипой детей дома, пусть даже в стеснённых условиях, чем на поганой работе в ненавистном коллективе.

Хорошо если есть куда бежать.


Мне – некуда.

Я повязан низкой зарплатой. Повязан браком и семьёй, и избавляться от неё не собираюсь ни при каких условиях. На себя я почти забил, живу исключительно ради детей – семья медленно, но неумолимо убивает меня, потому что я не способен с ней ни на малейший манёвр, в которых и заключено хоть какое-то разнообразие жизни.

Я не могу уволиться с работы, хотя она мне ненавистна: нечем будет кормить детей.

Я не могу сорваться на край света ради каких-то новых невиданных впечатлений: нет на это денег, да и дети без отца загнутся.

Я даже полезные и здоровые хобби не могу завести – отматывать круги на стадионе, ходить на лыжах, играть в футбол или посещать бассейн: нет времени.

Я тешу себя надеждой, что когда дети подрастут, у меня будет больше свободного времени и что-то в моей жизни изменится.

Наверняка напрасно.

Мне всего сорок три, но я чувствую, как во мне зарождаются хронические заболевания, а неврозы, явившиеся в раннем детстве, с каждым годом многократно усиливаются.

Постоянно ноет сердце – и вовсе не от того, что оно нездорово, а от ощущения тяжкой ответственности за будущее своей семьи. Последнее время оно не просто ноет – оно отчаянно болит день за днём, остро отзываясь на каждое огорчение и неприятность. И никакие лекарства ему не помогают.

Впрочем, лекарства я практически не принимаю, потому что убеждён – любая химия чужеродна и вредна.

В последнее время наметились проблемы со спиной. Она постоянно даёт о себе знать. Иногда боли могут длиться непрерывно в течение нескольких недель. А порой прихватывает так, что я не могу разогнуться и пошевелиться.

Во мне сидит какой-то гадкий неистребимый вирус, потому что каждое утро я провожу в пятнадцатиминутной сессии чихотни. Чих накатывает за чихом, я как эпилектик в припадке мечусь по квартире и лишь успеваю подставлять под рот носовой платок. Сопли бегут ручьём, но стоит высморкаться, всё становится только хуже – новая стадия чихотного припадка, красные от непроизвольно выступающих слёз глаза и головокружение. Иногда начихаться можно так, что поднимается температура и начинает мутить.

У меня хронический насморк – я сморкаюсь непрерывно круглый год. Я болезненно реагирую на каждый сквозняк, но как назло жена и коллеги по работе так и норовят открыть нараспашку все окна. Видимо, затем, чтобы сократить мою жизнь, которой и так наверняка суждено длиться недолго.

Я понимаю, что все эти проявления носят не столько физический, сколько ментальный характер. Я категорически не ощущаю себя вписавшимся в этот мир, нашедшим своё место в жизни, обретшим душевный покой. Если сознание ещё порой удаётся обмануть, то тело прекрасно чувствует собственную нереализованность и выдаёт фортели, отыскивая в окружающей безбрежности близкие и доступные заболевания.

Если ещё пять-семь лет назад я осознавал себя крепким и волевым человеком, то сейчас с каждым новым днём растекаюсь всё шире и вольготнее, как кусок сливочного масла на ярком солнце.

Если раньше образ скорой и внезапной смерти был мне абсолютно чужд – я понимал, что это не моё и не для меня – то сейчас он выглядит вполне реальным. Резкий сердечный приступ или что-то ещё в этом роде отнюдь не кажутся сейчас чем-то отдалённым.

Возможно, я всего лишь вступил в новую возрастную фазу, перейдя от молодости к зрелости, и все физические реакции вкупе с душевными переживаниями – необходимые и неизбежные новообразования, которые в той или иной форме посещают всех без исключения в этом возрасте.

Но догадка эта нисколько не радует.

Я понятия не имею, как это объяснить с точки зрения традиционной медицины, потому что целенаправленно уклоняюсь от посещения больниц и свиданий с докторами.

И вовсе не оттого, что меня сопровождает какой-то панический страх по отношению к ним. Просто современная медицина, павшая жертвой червя-капитализма, что был насильственно внедрён в тело нашей страны, превратилась в какую-то дичайшую несуразицу. Она в состоянии лишь подсаживать человека на тревогу, сосать из него деньги, а затем выбрасывать на обочину неизлечимым калекой или оформившимся трупом.

Даже обязательного медицинского осмотра, который я вынужден проходить на работе где-то раз в три года, хватает для того чтобы понять: уровень профессиональной подготовки граждан в белых халатах сейчас настолько низок, что ничего хорошего от общения с ними ждать не приходится.

Я лихорадочно просчитываю, хватит ли мне зарплаты на оплату коммунальных счетов, на детский сад для младшей дочери, на школьное питание и музыкальную школу для старшей.

А недавно свалилось ещё одно счастье. Жена вознамерилась вывести семью на новый уровень и отучилась на водительские права. Мы взяли в кредит народный автомобиль «Лада Гранта» (ну а какой ещё?!), и каждый месяц я возвращаю по четырнадцать с лишним тысяч заёмных средств.

И это я, ярый враг всех мировых банков и кредитных схем!

Я, который всегда с сожалением и долей презрения взирал на простонародье, подсаженное на кредитную иглу.

Я, считавший себя хоть в этом успешно сопротивлявшимся мировому финансовому злу.

И вот – такой печальный и банальный исход.

По пальцам можно пересчитать те эпизоды, когда я ездил с женой на машине. Я всячески уклоняюсь от этой перспективы. Жена крайне неуверенный водитель, и я дико нервничаю, находясь с ней в салоне. Она, чувствуя мою нервозность, нервничает на меня ещё больше.

Сам я не собираюсь получать никаких прав. Я слепой и психованный.

Пока я не вижу в автомобиле ни малейшего послабления от жизненных тягот. Лишь новый геморрой.

Я бы запросто мог обойтись без машины. Я сорок с лишним лет обходился без него.

Но чего не сделаешь ради жены… Ради детей… Ради нового уровня…

Я не до конца понимаю, как буду выплачивать кредит. Моя зарплата – двадцать тысяч. Я нищий провинциальный лох. Искренне прошу прощения у вас, могучие успешные люди, за то, что осмелился выступить со своим мнением о жизни.

Я прикидываю, можно ли отложить на счёт лишнюю тысячу рублей – для того, чтобы встретить Великое Западло, которое неизбежно явится – хоть с какими-то сбережениями. Я не могу не содрогаться при воспоминаниях о тех восьми годах безвременья, которые провёл сторожем по детским садам и продавцом по магазинам. Меня ужасно пугает перспектива вновь оказаться в подобном положении.

Я безумно радуюсь внезапно открывшейся возможности заказать на Дискогсе пару виниловых пластинок или несколько стареньких книг на Озоне, хотя знаю, что жена с осуждением смотрит на подобные траты.

День за днём я, неистовый атеист, повторяю одну и ту же мантру:

Господи, не дай мне упасть!

Не дай мне превратиться в кусок говна!

Не сделай из меня посмешище!

Дай мне сил и терпения!

Не дай навредить своим детям и превратить их жизнь в разочарование!

Господи, пусть я ещё немного продержусь! Каких-то лет пятнадцать, пока дочери повзрослеют и встанут на ноги. Тогда можешь делать со мной всё что хочешь – лишать меня здоровья и даже жизни. О тихом покое на пенсии я уже не мечтаю.

Я хочу лишь самую малость – чтобы дети мои вошли в жизнь легче, чем это сделал я, и были избавлены от тех страхов, которые сопровождают в ней меня.

Пусть они будут счастливы!

Должен добавить, что под Господом я имею в виду не столько Бога Всемогущего На Небесах, а само мироустройство и тяжёлую её поступь.

От иллюзий, в отличие от моего героя, мне избавляться чудовищно страшно, потому что не знаю, найдётся ли что-то вместо них. Что-то совместимое с жизнью.


Павел тоже совершил бегство от действительности, дав стрекача от ежедневной проклятой работы в мир спортивных ставок, который пока кормит его. Но это случилось относительно недавно. А от иллюзий он избавляется с раннего детства.

И это не бегство. Это другое.

Я радикально разошёлся с ним в жизненных векторах. Если мой путь можно определить как движение к семье, то его – наоборот. Это несколько странно, потому что маленькая семья Тимохина в его детские годы существовала относительно спокойно, а моя – настолько нервно и злобно, что погружаться в семейные отношения вновь категорически не хотелось.

Тем не менее, каким-то не вполне объяснимым образом я преодолел скорбь и тягостные впечатления детства, сумел создать собственную семью и вполне доволен этим обстоятельством. По большому счёту у меня в жизни не осталось ничего, кроме семьи. Литературное творчество к достижениям и жизненному стержню отнести я не могу. Это слишком зыбкая субстанция.

Наверное, просто-напросто я не столь силён, чтобы отказаться от семейной иллюзии и сохранить внутреннюю целостность без тепла – пусть порой и обманчивого – близких людей.

У Павла другая дорога. Он целостен и сосредоточен. Он спокоен и целеустремлён. Он отметает иллюзии в сторону, как сор.

Он Адам Протопласт.


– Тварь ёбаная! – лупит меня по лицу пьяный отец.

Да, с такими воспоминаниями тяжело вступить во взрослую жизнь гармоничным человеком. От них никуда не убежать и не спрятаться. Они непременно настигнут и раздавят.

Чёрт возьми, что же такого я, двенадцати или тринадцатилетний пацан (вроде бы столько мне было) мог тогда сделать и сказать, что заслужил в ответ столько ненависти, столько животной ярости?

Как типичная жертва стокгольмского синдрома я пытаюсь отыскать какое-то логическое объяснение этим выходящим за рамки здравомыслия действиям человека, породившего меня, как-то даже оправдать его. Но не нахожу никаких объяснений, никаких оправданий. И не чувствую никакой жалости и никакого прощения.

Быть может, лишь одно: он, мой отец, испытал на своей шкуре гораздо больше побоев и унижений, чем я.

Повседневный обиход русской деревни: нищая многодетность и абсолютная бесцеремонность в отношениях с близкими. Порка до посинения, мат до изнеможения.

Зато из таких простых русских деревень (возражает мне сейчас кто-то сбоку и, по всей видимости, это я сам в какой-то язвительной и изощрённо философствующей своей инкарнации) выходили настоящие богатыри. Неподвластные эмоциям титаны, одолевшие Наполеона и Гитлера. Не то что вы, кисейные цуцики современности, только и умеющие, что высирать на страницы детские обиды.

Ну-ка приободрись, нытик!

Отец поступал так не по наитию, а чтобы сделать тебя сильным! Как сделал его сильным собственный отец.

И отец его отца.

Это жестокая, но крайне действенная традиция – передавать из поколения в поколение силу и терпение. А ещё – самое что ни на есть глубинное понимание жизни и объяснение того мира, куда ты, победитель-сперматазоид, сдуру залез.

Отец просто готовил тебя к настоящей, взрослой жизни. Потому что чужие бьют гораздо больнее.

Всё так. Всё истинно так. Говорю без малейшего жеманства.

Необходимо, спасительно необходимо пройти в детстве или ранней юности короткую (желательно короткую) школу жестокости, чтобы как прививка от полиомиелита, она берегла тебя на протяжении всей оставшейся жизни.

Лучше пройти, потому что разочарования взрослого существования без надлежащей детской инъекции окажутся гораздо страшнее, чудовищно страшнее, чем разбитая родным отцом морда и выплеснутый на тебя ушат матерных помоев.

Чужие бьют сильнее.

Или это я, жертва стокгольмского синдрома, защищаю сейчас свою поруганную целостность, свою безвозвратно потерянную лёгкость восприятия жизни, свою любовь к ней и безрассудное желание погрузиться в неё без остатка? Защищаю напускным цинизмом и бреднями о необходимости жестокой прививки?

Как знать, как знать…


Несколько лет спустя, когда я подрос и окреп, я отплатил отцу сполна за то и многие другие унижения. Я бил его долго и изощрённо, руками и ногами, а он смиренно, словно понимая и принимая все переливы реальности и то наказание, что воздаёт ему Господь Бог в моём лице, кротко и терпеливо их сносил, даже не пытаясь ответить ударом на удар.

Однажды я едва его не убил. Он валялся у порога в луже крови и мать, которая постоянно науськивала меня дать ему отпор, защитить её, бегала по квартире и вопила:

– Олег, у него череп пробит! Он не дышит! Что делать-то, что делать?..

Череп, слава Богу, оказался цел, и способность дышать отец не потерял, так что отцеубийцей я не стал.

Я не знал с ним других отношений, кроме постоянной ненависти, постоянных унижений и злобы, поэтому даже глазом не моргнул, когда узнал о его смерти.

Помнится, мы даже хохотнули с матерью при этом известии.

Я воспринял его смерть как избавление от обузы. От проблем. От гнёта прошлого и настоящего. Смерть отца пусть и не сразу, но всё-таки позволила мне немного расправить крылья.


Когда-то в детстве, после очередного унижения и побоев от родителей (мать тоже любила прикладываться ремнём) я дал себе что-то вроде клятвы, торжественного обещания: никогда не бить собственных детей.

Скорее всего, я просто не был уверен в тот момент, что когда-нибудь у меня появятся собственные дети.

Скорее всего, я на полном серьёзе рассматривал вариант пожизненной холостяцкой жизни как наиболее приемлемый для себя вариант.

Но клятва была произнесена.

И я её не сдержал.

Своих детей я тоже лупил. Порой я прикладываюсь к ним и поныне, хотя сейчас, надо отдать им должное, они дают всё меньше поводов к этому. Я тешу себя надеждой, что лупил и луплю их совсем не так, как это делал со мной мой отец и даже не так, как мать, но факта не изменить – я тоже взошёл на эту зыбкую и сомнительную тропку вакцинации жестокостью.

Особенно часто доставалось старшей дочери, Жене. Младшая, Катя, – она спокойнее и послушнее, а вот старшая себе на уме. Она всё делает назло, словно испытывает мир и меня вместе с ним на прочность.

И я, элемент многовековой биологической цепи со всеми её болезнями и сдвигами, что нисколько меня не оправдывает, терял спокойствие и мудрость, чтобы поркой доказать неразумному ребёнку его заблуждения и собственную правоту.

Но, видит Господь Бог Всемогущий, я никогда не произносил ей подобных слов, что выливал на меня мой отец!

Никогда.

У меня с ней тёплые и дружеские отношения. И мне вовсе не кажется, что я себя обманываю – они действительно такие. Мы друзья и соратники. Однако я не знаю, вынесет ли она обо мне тот светлый образ, что хотелось бы сохранить в ней. Поймёт ли она мои немногочисленные срывы и не затаит ли на меня злобу?

И не напишет ли она спустя тридцать лет роман, повесть или даже эсэмэску, в которой выскажет такие же грозные претензии, какие я высказываю сейчас моему собственному отцу?

Я ко всему готов, всё приму с пониманием и благодарностью. Буду так же кротко и стойко, как делал это мой отец, ловить удар за ударом – реальный и виртуальный. Я абсолютно заслуживаю это.


Мать Павла, безропотное и тихое существо, после избавления от мужа и обретения собственного жилья и вовсе погрузилась в пустынную бестревожность, молчаливую и кроткую. Бестревожность, за которой, на самом деле, стояло полное поражение перед миром и абсолютное смирение с его реалиями.

Таких людей полно. Тихих, с виду спокойных. Безмолвно сидящих в очередях к врачу, смиренно шагающих по самому краю тротуара, молчаливо взирающих на душераздирающие телевизионные новости. Их ничем не удивить, ничем не вывести из себя.

Их невозможно оскорбить, потому что любое оскорбление они воспринимают как данность. Их невозможно обрадовать, потому что они не верят в радость. Они отсекли в этой жизни крайности, как самый верный способ сохранения целостности, и смиренно плывут по течению в ожидании неизбежного распада.

В их скомканности и бестрепетности заключена то ли великая сила – потому что подобная линия поведения очень неплохой вариант сжигания лет – то ли абсолютная слабость. И любая из точек зрения верна, потому что ничто в этом мире не имеет идеала и канона, в нём отсутствует верх и низ, в нём никогда не водилось ни добра, ни зла.

Я не вполне уверен в том, что именно ломает (если это слово допустимо) подобных людей, но думаю, что всё-таки отношение к смерти. Впитав однажды её неизбежный образ и поняв с абсолютной определённостью, что от встречи с ней не укрыться, они сжимаются, насколько это возможно, в пределах своего внутреннего кокона, осознают до кончиков нервных окончаний, что всё в этом мире бессмысленно и добровольно превращаются в биологических роботов, зомби-ходунков с отключенным сознанием и двенадцатиступенчатой защитой от внешних воздействий.

Не у всех получается закрыться полностью. Порой и они срываются в эмоции, в неудовлетворённость и жалость к себе. Но бывают совершенно идеальные экземпляры, которые за всю свою жизнь не допускают ни одного сбоя.

Мария Анатольевна Тимохина, в девичестве Колтунова, была именно такой. Её собственные родители всегда считали её если и не полной дурой, то в значительной степени ограниченным человеком. Учёба и поведение в семье лишь многократно подтверждали это предположение.

В школе Маша была тихой троечницей, дома – тихой невидимкой. Вроде есть она, сидит где-то в углу, а вроде и нет – потому что никого не беспокоит и никому не надоедает. Идеальный ребёнок. Пусть и злит периодически своей вялостью, но зато послушна и исполнительна. Ни от чего не отказывается, слова поперёк не скажет.

Отец Маши, Анатолий Семёнович, так тот и вовсе удивился, узнав, что у дочери завелся жених.

– Да кому она сдалась! – говорил он супруге.

И неизменно добавлял на её «Да ладно ты, не порть дочери жизнь!» какое-либо веское сомнение в крепости машиных отношений с будущим мужем.

– Всё равно разбегутся! – примерно так звучало оно.

И хотя Варвара Ильинична отмахивалась на неуместную проницательность мужа, словно пытаясь отогнать наваждение, ей и самой виделось, что крепкой и полноценной семьи у тихони-Машки никогда не получится.

Так оно и вышло. Совершив несколько визитов к родителям мужа и погоревав какое-то время для приличия, родители Маши тихо смирились с разводом дочери и необходимостью кормить два дополнительных рта, её и маленького Пашку.

Какая-то жалость к пусть взрослой, но ещё бестолковой дочери, у которой не складывается жизнь, в них ещё жила, и они, повинуясь засаленной людской мудрости, решили, что всё к лучшему.

С мужиками не везёт – это да, это на лбу у неё написано, ну да и пусть. Зато теперь у девки есть сын, а значит – смысл жизни.

Однокомнатная квартира, предоставленная справедливым советским правительством матери-одиночке, и вовсе разрешила досадные бытовые напряги, нет-нет да и возникавшие в переполненной людьми и живыми эмоциями родительской обители. Машу торжественно спровадили по новому месту жительства, до которого рукой подать, что не могло не радовать родителей: банки с вареньем и огурцами таскать недалеко.

И началась взрослая, тихая, размеренная жизнь.

Варвара Ильинична роняла порой слезу за дочь, но вслед за мужем прекрасно понимала, что нового мужчину Марии не найти, а то, что есть у неё сейчас – сын с отдельной квартирой – это очень даже приличные жизненные достижения, за которые нужно держаться.


У женщин больше возможностей закрепиться в жизни, чем у мужчин. Пусть на малооплачиваемой работе, зато в не вызывающем сомнений статусе.

Для мужчины даже учительская профессия – повод к жалости. За те два месяца, что провёл я в учительской должности, не было и дня, чтобы какой-нибудь сердобольный человечишка, хоть та же коллега-учителка или какой встречный знакомый, не выражали мне сочувствия и искреннего пожелания «сбежать из этого безденежного болота ко всем чертям собачьим».

Они по-своему правы, но на самом деле говорить такие вещи в лицо – апофеоз бестактности. К сожалению, хочешь ты того или нет, подобные недружелюбные выпады выбивают из колеи и заставляют подстраиваться под общественное мнение, которое априори ложь и насилие.

У Марии Анатольевны, отучившейся в местном педагогическом училище на детсадовского воспитателя, никаких проблем с самоидентификацией и внешним воздействием не возникало. Более того, все подряд, начиная от родителей и заканчивая немногочисленными знакомыми, считали, что профессия эта идеально подходит ей.

Это тот редкий случай, когда люди абсолютно правы. Воспитатель – единственная ниша, куда она могла присунуться. Ни в какой другой профессии она не продержалась бы и недели.

Странное дело: она совершенно не любила детей, даже собственного сына не баловала ни лаской, ни вниманием, но работа за присмотром и воспитанием чужих чад давалась ей на удивление легко. Она с первых месяцев сформировала хорошее о себе мнение и за все последующие годы ни разу не позволила в нём усомниться. Все были ей искренне довольны.

Главное достоинство Марии Анатольевны заключалось в её абсолютном спокойствии и непробиваемости.

Работа воспитателя, как и любая другая, основанная на ежедневном взаимодействии с людьми, колючая и нервная. Дети кричат, пачкаются и писаются, родители упрекают воспитателей в недосмотре и грубом отношении: только раскройся, дай повод – и пойдут качели из истерик и выговоров. Но Маша Тимохина сама кротость, само почтение, сама исполнительность.

Вот вызвала её к себе в кабинет заведующая детсадом после каких-то нелепых родительских жалоб и отчитывает полчаса без перерыва. Мало кто устоит и не вспылит, тем более что обвинения абсурдные и несправедливые, а Маша застыла, понурив голову, и кивает, кивает, кивает на любое замечание начальницы.

И родительницам неврастеничным, что берут на себя смелость поучать её жизни и профессиональным навыкам, о которых не имеют ни малейшего понятия, тоже кивает и кивает. Даже самые злобные тают и смиряются перед таким непротивлением.

Лев Николаич, дружище, ты бы непременно порадовался на этот человеческий экземпляр!

Такое смирение и мудрость такая – они от скорбного понимания, что ничего лучшего в этой жизни её не ждёт. Всё, что сейчас имеется – это максимум.

Ну а что, скажу я вам, далеко не самая худшая жизненная философия. Она формирует невесёлые очертания внутреннего мира, зато в социальном плане создаёт из человека полноценного муравья-труженика. Напоённый функциональностью атом общественного устройства.

Такие индивиды худо-бедно, но всегда выполнят взятые на себя обязательства: и на работе детям попки подмоют, и дома сына на ноги поставят.

Если на работе, скрываясь за служебными полномочиями, Мария Анатольевна довольно успешно строила взаимоотношения с детьми – ей до последних лет жизни звонили благодарные воспитанники и их родители, пусть изредка, но зато искренне – а вот с собственным сыном впадала в совершенный ступор. И поговорить с ним толком не умела, и приласкать никак не получалось.

Да и не хотелось, сказать по правде.

Странноватым он ей казался, сын Павлик, чужим каким-то. В отца, что ли. Серьёзный, отстранённый, высокомерный. Нет, не колтуновская порода.


Вот пришёл он из школы, сидит на кухне за столом, уроки делает – и косится на мать нехорошо, пока та за плитой ужин варганит. Даже спина горит от его пристального взгляда.

Обернётся Мария – так и есть: пронзает её Павлик булавками глаз, да так пристально, требовательно, словно претензии за всю жизнь выдвигает, её и свою собственную. Для чего ты на свет произвела меня, женщина? Для чего сама родилась?

И так неуютно от этого взора становится, так тревожно – аж жуть. Господи, за что мне такое наказание?

А у Паши другой взгляд на действительность, другие мысли.

Мать вернулась с работы – и ему ни слова. Ни кивка, ни приветствия, ни ласкового касания по голове. Пришла – и сразу за плиту.

Он всё ждёт, что она сейчас спросит его о чём-нибудь – о школе, о домашнем задании, о дурном физруке, который заставляет наматывать круг за кругом, хотя вся задыхаются, языки высунув – ну разве можно загонять так детей во втором классе-то!

А она молчит. Она в делах и заботах. Она стесняется себя и своего ребёнка.

Он чувствует её буквально, всеобъемлюще. Он внутри неё. Он смотрит на мир её глазами, видит самого себя и с абсолютной точностью ощущает все переливы её эмоций по отношению к нему.

Переливы эти пугают.

Как можно жить с такой пустотой, невольно спрашивает себя Паша, как можно быть такой плоской и одномерной?

Погружения в личность матери нисколько не удивляют его. Ему кажется, что такой способностью обладают все без исключения люди.

С возрастом он начнёт понимать, что это не так.

Что, быть может, он один-единственный на Земле с такой способностью. С такой силой проникновения…

Ага, наконец-то поели, можно отвлечься на телевизор. Многосерийный фильм про композитора Баха. Очень интересно. Даже увлекает.

Мама сидит перед моргающим телевизором – опять сломается вот-вот, снова в ремонт везти! – а Павлик на полу с книжкой. То ли читает, то ли фильм смотрит. Такой же странный, как обычно.

Вдруг он встаёт с пола и делает к ней три шага. Ровно столько, чтобы подойти вплотную – однокомнатная квартира в пятнадцать квадратных метров позволяет совершать очень сдержанные передвижения.

Что с ним? Чего хочет?

Губы шевелятся, глаза сверкают чем-то нехорошим.

Чего задумал, а?

– Мама! – прислоняется он к ней и неумело пытается обнять. – Я так тебя люблю!

Сердце её замирает от стыда и беспокойства.

Ты чего, Паша? Заболел что ли?

Вроде нет. Лоб холодный. Здоров.

Ну так присядь, присядь. Что там за книжка у тебя? Недочитанная? Ну так читай, читай. Или фильм вон смотри. Это полезно – про композитора. А я про посуду забыла. Немытая. Пойду-ка перемою быстренько.


Чувство защищённости, о котором стрекочут праведные психологи, у Паши в юные годы не возникало, да и не могло возникнуть в принципе. Все школьные и уличные неурядицы он сносил стойко, никому не жалуясь.

Отобрали деньги, разбили губу, украли сменную обувь – лишь затаит обиду и волочется домой. Досадно. Удар по самолюбию. Но, в целом, ничего страшного. Мать не заругает. Лишь молча воспримет информацию о потерях, тихо вздохнёт – но не заплачет.

С одной стороны хорошо, никаких домашних истерик. А с другой – никто за тебя не вступится. Не защитит.

Как-то раз, ещё в младших классах, Паша рискнул по старой памяти обратиться за помощью к дяде Валере – какая-никакая дружба с ним ещё поддерживалась – но тот, согласившись поначалу, вдруг резко пошёл на попятную, заметив среди пашиных обидчиков взрослых пацанов.

Вроде бы и не настолько взрослых, чтобы не справиться с ними физически, но каких-то слишком уж крутых по дворовым понятиям.

Этот случай окончательно развеял в юном Павлике остатки иллюзий о взаимовыручке, крепких родственных узах и человечестве в целом.

Каждый за себя, а Бог против всех – сентенция, выраженная в названии одного из фильмов Вернера Херцога, как нельзя лучше подходит к обрамлению тех ощущений, которые посетили Пашу в беспокойные, но всё же относительно счастливые детские годы.

Справедливости ради надо заметить, что приходит эта сентенция ко многим, но выводы из неё делаются разные.

Меня она приплющила и озлобила. А Тимохин, пока непроизвольно, стал вырабатывать средства защиты и преодоления.

Самое первое из них – держаться от людей подальше.

Средство это, надо сказать, сомнительное с точки зрения защиты и уж совсем ненадёжное для преодоления тупиков, как мысленных, так и объективных, жизненных.

Я тоже – впрочем, непроизвольно – ступил на эту тропу и до сих пор не определился, принесла ли она мне хоть какую-то пользу.

На самом деле человек живёт связями и добивается чего-либо в жизни исключительно благодаря им. С другой стороны – эти самые связи могут радикальным образом изменить тебя, потому что отношения здесь двусторонние: ты отдаёшь и ты впитываешь. А это уже риск потери целостности.


Про целостность и её потерю.

Читал недавно в интернете о признаках шизоидного расстройства личности. Страх потери целостности там едва ли не на первом месте. Да и ещё по некоторым пунктам я вполне попадаю под признаки этого заболевания. Например, уход от реальности в мир фантазий.

Никак не собираюсь объяснять для себя эти совпадения. Выводы в обе стороны будут одинаково дёшевы и примитивны.

Признать в себе наличие психического расстройства – значит, в какой-то мере (если не в полной) снять с себя ответственность за собственную личность.

Впрочем, для творческого человека это завлекательно и создаёт определённый мистический шлейф. Но лишь опосредованно: в повседневной жизни соответствующая запись в медицинской карте принесёт исключительно проблемы и настороженное отношение окружающих.

Поэтому никогда не жалуйтесь психиатрам на какие-то свои мысли и ощущения – если они возьмут вас в оборот, мало не покажется. Медицина существует не для того, чтобы излечивать от болезней, а для того, чтобы избавляться от паршивых овец.

Пусть психиатры умирают в бедности. А лучше – идут на завод слесарями.

Оно, к тому же, расстройство, ничего не объясняет и не даёт никаких направлений к движению. Ну и что теперь – лечиться, приобщаться к мировой гармонии, полюбить человечество? Превратиться в добродушное растение, которое со всем согласно и всему радо?

Отрицать в себе расстройство (что очень хочется, потому что меня пока не уверили в существование эталона нормальности) – тоже скользкая дорожка.

Почему я вообще должен вступать в эту придуманную кем-то дихотомию нормальности-ненормальности? Почему должен доказывать, что я не верблюд?

По большому счёту мне вовсе насрать, что обо мне подумают. Я втихаря решаю собственные ребусы. А они, чёрт меня подери, гораздо интереснее, чем какое-то там мифическое спокойствие и гармония с окружающей действительностью.


По ряду признаков Павел Тимохин тоже вполне подойдёт под определение шизоида.

Даже больше скажу: он шизоид и есть. С точки зрения традиционной медицины.

Но вся эта традиционность, что в медицине, что в образе мышления… Она плоть от плоти охранительной окраски.

Соблюсти некую здравую сердцевину в мыслительных операциях. Выработать приемлемую линию в поведенческих функциях. Очертить более-менее разумное пространство, которое устроит большинство.

Точнее, не будет его пугать.

Это правильно, это нужно, это позволяет выращивать подрастающее поколение в устоявшихся коридорах. Формировать единый и понятный для всех людей алгоритм существования.

Высшая идея рода человеческого – продолжить своё существование максимально долго. Значит, надо чем-то жертвовать, отсекать крайности. Чтобы здоровая середина относительно спокойно продвигалась по шкале времени.

В будущее, в будущее!

Но человек думающий, пионер и естествоиспытатель, неизбежно станет перешагивать грани дозволенного. Неизбежно пересекать границы нормальности, искать скрытые тропинки и тайные смыслы. И не только потому, что так интереснее жить.

На самом деле нормальное и здоровое большинство, что относительно спокойно передвигается по времени и крутит пальцем у виска над любой странностью, вполне явно, хоть и не вполне официально санкционирует исследование скрытых троп придурками-одиночками, которых не жалко потерять.

Потому что в один ужасный день может статься, что одна из этих троп окажется самой что ни на есть столбовой дорогой, которую ленивое и капризное большинство выберет для дальнейшего барахтанья во времени.

В мировой истории полным-полно примеров того, как человечество металось, давилось в сомнениях и истериках, но всё же сворачивало на какие-то невзрачные тропы, ещё вчера казавшиеся тупиковыми и безумными, чтобы определить их в качестве генеральной линии развития.

Собственно говоря, вся история человечества и есть один сплошной пример отказа от прежней матрицы существования и перехода в новую реальность.

Порой переход происходил болезненно, как порабощение религиями или же общественно-политические революции. Порой – вполне гладко и даже незаметно, как перемены в музыкальной моде или способах распространения информации.

Человечество, эта безликая, но живая субстанция, на самом деле отрицает любые эталоны и прибивается к тем или иным стержням лишь по мере необходимости. Как способ выживания, разумной усреднённости, продолжения своего существования.

Поэтому нет в этом мире ложных дорог и неверных решений. Всё позволено, всё реально, всё достижимо.

Мир – волшебный ящик Пандоры. Подбери ключик, доставай из него любое чудо и используй по собственному усмотрению. Глядишь, и остальное человечество к тебе подтянется.

Если же нет – тоже не беда. Быть может, творить свой собственный мир в одиночестве ценнее и почётнее.


Павел Тимохин вполне сносно учился в школе, закончил её без троек и, по отзывам учителей, был вполне умным и приличным мальчиком. Он выпустился из школы года на три раньше меня, этак в 1989-м, а потому последним классом для него стал не одиннадцатый, а десятый.

Если мне не изменяет память, именно в 1989-м советские школы перешли на одиннадцатилетний цикл обучения, который на первых порах оставался обманчивым в своей нумерации. Большинство училось всё равно десять лет. Можно было не оправлять ребёнка в школу в шестилетнем возрасте, а сразу пускать во второй класс уже в семь лет. Я же в ту пору из седьмого класса сразу перескочил в девятый, окончив в итоге одиннадцать классов при десятилетнем сроке обучения.

Будет преувеличением сказать, что собственную философию о необходимости превращения в живого Бога Тимохин выработал в школьные годы. Скорее, в детском и подростковом возрасте в нём сформировались лишь зачаточные представления, о том, кем необходимо стать в этом мире, чтобы успешно ему противостоять.

Однако кое-что, выходящее за привычные рамки, с ним всё-таки тогда происходило. Начало этому положило происшествие, случившееся в третьем классе.

Он угадал четыре номера из шести в популярной советской лотерее «6 из 49», одном из двух подвидов знаменитого «Спортлото», в котором хотя бы раз попробовали сыграть все без исключения советские граждане. Да что там раз, наверняка старшие товарищи меня сейчас поправят и скажут, что десяток – это самый предельный минимум.

Не буду особо спотыкаться на том, что это была за штуковина. Все вы её прекрасно помните. Два вида лотерей: «6 из 49», превратившаяся в середине восьмидесятых в «6 из 45» для увеличения вероятности выигрышей, и «5 из 36», которая существовала всё отмеренное ей время без изменений. Лотереи возникли в 1970 году (это я сейчас в Википедии вычитал) и прожили вплоть до постсоветских времён.

Вроде бы, в каком-то извращённом виде они существуют и поныне.

Ну, вы знаете, в «6 из 49» надо было угадать минимум четыре цифры, чтобы выиграть деньги, в «5 из 36» – минимум три. Какое-то время за отгадывание максимума в каждой из лотерей – по шесть и пять номеров соответственно – выплачивали ровно по десять тысяч рублей.

В советские времена это была своего рода магическая цифра, ей определялся уровень настоящего богатства.

В перестроечное безвременье максимальные выигрыши стали варьироваться по суммам. Хотя я этот момент плохо помню, могу и ошибаться.

На выигрышах в меньшем количестве номеров выплаты определялись в зависимости от призового фонда и количества победителей. Иногда за три угаданных номера в «5 из 36» можно было получить максимум полтинник (что вообще-то тоже неплохо по советским временам). Иногда – тысячу с лишком.

В «6 из 49» выигрыши всегда были больше, даже на минимальных четырёх номерах. Однако в ту осень 1981 года выигрыш по четырём номерам лотереи «6 из 49» оказался достаточно скромен – всего по четыреста с чем-то рублей на каждого угадавшего.

Впрочем, должен тут же оговориться: скромен по сравнению с тысячными выигрышами, на которые можно были приобрести автомобиль или хотя бы мотоцикл, но просто огромен по меркам зарплаты воспитательницы детского сада.

Помнится, Мария Анатольевна даже что-то вроде удивления изобразила в тот момент, когда Павлик преподнёс ей самостоятельно купленный и заполненный билет. Он и денег на него не просил у матери. Набрал по микрорайону пустых молочных и пивных бутылок, чем забавлялась тогда вся детвора (и не только), сдал – и вот вам, пожалуйста, получите выигрыш.

Это была одна из немногих прорвавшихся сквозь её броню эмоций. Немногих за всю жизнь.

К удивлению сомневавшихся бабки с дедкой («Э-э, да неправильно что-нибудь Пашка заполнил, вот увидишь!»), деньги Марии в Сберкассе выплатили все разом, до копеечки. А она, чистое советское создание, тут же, не выходя из здания, лишь засунув в сумочку червонец на продукты, положила оставшуюся сумму на книжку.

До Пашиного совершеннолетия.

Червонец благополучно был истрачен в близлежащих магазинах, а оставшуюся сумму, которая к моменту распада СССР выросла на порядок, ни Мария Анатольевна, на сам Павел никогда больше не увидели. Она сгорела в приснопамятный период обесценивания денег.

Но дело не в этом. Дело в том, что Павлик почувствовал тогда за собой нечто особенное. Талант – не талант, дар – не дар, но что-то такое, чем можно ковыряться в пахучей туше вечности и изымать из неё некоторые преимущества вместе с правдивыми определениями реальности.

Вслед за тем успешным случаем внезапного зарабатывания больших денег последовало несколько десятков неуспешных, после чего, разумное и ответственное существо, Павел Тимохин прекратил выбрасывать деньги на ветер.

И даже вовсе не потому, что разочаровался в лотереях. Ему, сказать по правде, уже в том возрасте стала казаться отчаянно глупой функция денег и необходимость строить свою жизнь в порабощённом к ним отношении.

Он попросту не понимал, что будет делать с этими самыми деньгами.

Вот, допустим, не положила бы мать те четыреста с лишним рублей на книжку, а отдала бы ему – и что? Он мучительно прокручивал эту мысль в голове и так и эдак, но с какой-то совершенно отчаянной пустотой осознавал, что потратить ему их совершенно не на что.

Однако сам факт неожиданного выхода за рамки обыденности, подчинения каких-то высших и вроде бы неподвластных сил, засел в его головушке более чем крепко. Смутно и неосознанно, но настойчиво и дерзко пробивались в нём ростки понимания: окружающий мир совсем не так многолик и шумен, как кажется на первый взгляд. В нём есть свои закономерности, свои явные и скрытые правила.

Что ими, этими закономерностями и правилами, при большом желании можно научиться управлять.


Я сейчас описываю мыслительный, а скорее даже подсознательный процесс в достаточно ясных формулировках и сам ощущаю, что некоторым образом противоречу себе. Что можно лишь пожелать своему герою стать особенным – и он непременно им станет. Покорит все стихии мира, разгадает все тайны и перекуёт себе в сверхчеловека.

Разумеется, на самом деле всё происходит не так.

Погружаясь в процесс письменного отслеживания мыслей, эмоций и побуждений ты заведомо начинаешь творить обманчивую матрицу псевдореальности, в которой всё более-менее логично, органично и взаимосвязано.

В действительности мы мыслим и рассуждаем иначе. Вспышка-образ, вспышка-звук, вспышка-ощущение. Относительно правдиво её можно передать технологией потока сознания, чем я сам неоднократно занимался в предыдущих своих произведениях, но лишь относительно. Любое словесное описание мыслительного процесса, пусть даже самое авангардное и вычурное – лишь блеклый оттиск того величественного и изящного бурления, что рождает наш мозг.

Впрочем, мозг ли?

Мне кажется порой, что изобретение речи вовсе не расширило возможности человека, а неимоверно сузило их, ибо даже миллиардами слов не передать все оттенки мыслеформ, которые проносятся по нашему сознанию.

Слово произнесённое есть ложь. Эта не мной придуманная сентенция абсолютно верна не только с философской, но и с медицинской точки зрения.

В рамках этого произведения мне не хотелось бы впадать в авангардные навороты потока сознания, потому что, во-первых, не хочу повторяться, а, во-вторых, они всё равно не выразят и малой доли тех образов, что проносятся в голове столь неординарного человека, как Павел.

Поэтому буду лишь скромно и поверхностно фиксировать некоторые из промежуточных итогов наблюдений, рассуждений и выводов, которые приводили к каким-то либо изменениям в Пашиной жизни.

Быть может, это примитивнее, но зато честнее.

Итак, ежесекундный процесс отражения окружающей реальности и её преломления в детской, но пытливой голове длился неустанно. И в какой-то момент, где-то к средним классам школы, он начал приносить плоды.

В частности, Паша с крайне высокой точностью стал определять, за каким углом его поджидает опасность. Развязные гопники с неумолимым желанием отобрать деньги, безумный и, вероятно, пьяный мотоциклист, отчаянно лающий и кидающийся на прохожих пёс.

В основе своей этот талант развился в нём из способности наблюдать и подмечать. И заострился врождённой харизмой складывать цельную картину из отдельных фрагментов.

Если первая смена в школе заканчивается около часа дня, то, ясное дело, наплыв гопничков у ближайшего магазина произойдёт где-то после часа. Вполне реально определить и места, куда затем они будут рассасываться.

Мотоциклов в микрорайоне немного. При желании их можно запомнить по внешнему виду и по характерному для каждого двигателя шуму, определить места дислокации, прочертить в голове примерный маршрут движения и его время.

С псами то же самое: их можно запомнить, выучить по лаю и внешнему облику, а также приметить, в какое время хозяева выпускают их на улицу.

Другое дело, что неприятности в жизни гопниками, мотоциклами и собаками не ограничиваются. Необходимо фиксировать абсолютно всё происходящее, подмечать любую деталь и что самое главное – делать из неё верные выводы.

Человеческому сознанию это не под силу.

Обыкновенному – да, но только не сознанию Павла Тимохина. Он обнаружил способность вмещать в себя весь мир, целиком и полностью, со всеми его шумами, запахами, мерзостями и приятностями, со всеми его значительными и незначительными деталями.

Причём для этого ему вовсе не требовалось наблюдать за ним двадцать четыре часа в сутки.

По озабоченному выражению лица проходящей мимо женщины он моментально понимал, что у неё семейные проблемы.

В другой раз он фиксировал пьяные крики и подмечал небритого мужика, матерившегося с балкона того самого дома, в котором скрылась три месяца назад та грустная и озабоченная женщина.

А ещё через полгода он встречал её на улице снова: мужчина рядом был трезв и весел, но Павел безошибочно узнавал в нём того самого пьяного буяна, что так витиевато матерился с балкона.

И потому для него не виделось ничего удивительного в том, что ещё через год он встречал у того самого подъезда милицейский «бобик», а рядом карету «скорой помощи».

В карету выносили тело, прикрытое брезентом – лишь выбивавшаяся из-под него женская рука свидетельствовала о половой принадлежности, а на землю стекала струйка крови. В «бобик» в это время сажали едва державшегося на ногах мужчину, вновь небритого и мертвецки пьяного.

Примерно так всё это работало. В общем-то, ничего удивительного и сверхъестественного. Лишь фиксация деталей, правильная их сортировка и приведение к логическим выводам.

Наверняка, каждый из нас производил за свою жизнь не одно похожее мыслительно-дедуктивное путешествие с чертовски правильными выводами. Но для каждого из нас подобная детализация мира с верными предсказаниями будущего становилась лишь краткими эпизодами, а для Паши с определённого момента, лет этак с десяти, она превратилась в полноценный и непрекращающийся процесс.

И давался этот процесс ему легко, непринуждённо, естественно.

Он глядел на человека – и вмиг понимал о нём если не всё, то очень многое. Понимал, устанавливал связь с другими явлениями – от погодных до политических – и формировал чёткое представление если и не о будущем этого существа, то о его внутреннем мире, побуждениях, желаниях и терзаниях.

Впрочем, делать правильные выводы у него получалось не всегда.

Вот он свернул в подворотню, повинуюсь сложной цепочке наблюдений и выводов, замешанных на сильном предчувствии – свернул, чтобы избежать встречи с гопотой – и вдруг эта самая гопота, причём в количестве человек шести, облепляет его как рой назойливых мух, выворачивает все карманы и щедро раздаёт тумаки.

Побитый Павел без денег, а значит и без молока с хлебом, которые ему вменялось приобрести, бредёт домой и отчаянно анализирует обстановку, мучительно отыскивая в реальности фрагмент, который подвёл его. Показался не тем, что есть. Заставил прийти к ложному решению.

Иногда он находит такой фрагмент – и безумно радуется находке. Она делает его опытнее и сильнее.

Иногда фрагмент не находится – и Павел погружается в депрессию. Чёрную и клокочущую, из которой крайне тяжело выбраться. Его отчаянно злит коварство мира, который не желает открывать перед ним все свои стороны.

Тем не менее, к старшим классам Тимохин настолько хорошо развил в себе способность предугадывать агрессивные проявления реальности, что практически не попадался ни гопникам, ни милиции, ни другим злым и неадекватным силам.

Для него это превратилось в некий автоматический определитель маршрута и линии поведения. Какой дорогой пройти, к какому человеку обратиться, какие выбрать слова – всё это рождалось в нём совершенно естественно и почти неосознанно.

При этом наедине с самим собой он понимал, что устраняется от мира, уворачивается от его ударов и потрясений, а потому вроде как грешен и недостоин в нём находиться.

Эта трагическая мысль сопровождает его с тех пор постоянно, и почему-то он не находит в себе сил перебороть её или хотя бы отстранить.


Если разбирать кругозор его суждений, сформированный в школьные годы, с научной, так сказать, точки зрения, которая подразумевает некую обобщённую понятийную пунктирность, то можно отметить следующее.

Первое: в нём сформировались вполне определённые и устоявшиеся представления об окружающей действительности. Носили они в целом, осязательно-защитный характер и призывали относиться к миру с величайшей осторожностью. А на уровне чувств формировали к нему, миру, значительную долю недоверия и неприятия.

Второе: первичные и неизбежные побуждения устраниться от окружающей действительности путём самостоятельного завершения собственной жизни были в нём успешно преодолены. Желание покончить с жизнью посещало его лишь на уровне крайне отстранённой теоретизации и ни разу не вылилось в реальные действия.

Третье: несмотря на некоторые эмоциональные ожоги, как то холодные отношения с матерью, отсутствие отца (степень ожога сомнительная) и полное отсутствие друзей, а также обязательная череда подростковых огорчений, расстройств и обид, в нём присутствовало маленькое, но плотное и цельное ядро понимания, состоявшее в следующем: этот мир ему по силам. Он, Павел Тимохин, выше, шире и больше его. Он вполне может вместить в себя все его истины и не подавиться ими. Он силён и стоек.

Откуда в нём рождалось это умозаключение, мне не вполне понятно. Особенно принимая тот факт, что Тимохин выглядел как крайне тихий и неприметный субъект, который никогда не выпячивался и не стремился понравиться окружающим.

Ну да я и не должен этого понимать. Я лишь наблюдатель его жизни и некоторых мыслительных коллизий.

Сделаю предположение, что степень управления окружающей действительностью лишь возрастала в нём с возрастом, что приводило его к мысли-ощущению-побуждению о способности не подчиняться ей, действительности, а существовать параллельно, как бы на равных.

О подчинении мира собственной воли он тогда не помышлял.

Что касается его взглядов на этот вопрос сейчас, то однажды мы приблизимся к ним.

Ограничусь тремя этими пунктами. Остальные не столь существенны.


Законченная десятилетка подразумевала поступление в институт. Высшее образование и благородная кабинетная работа (так всё это виделось) представлялись для него одним из этапов к ослаблению уз жизни. Ему казалось, что рабочий человек гораздо более несвободен в своих поступках и жизненных суждениях, чем человек интеллигентной профессии.

Но буквально в десятом классе он резко изменил отношение к этому вопросу и вместо вуза поступил в расположенное неподалёку от дома профессионально-техническое училище на специальность «повар».

Помнится, в моём детском сознании тоже присутствовала этакая элегантная иллюзия о собственном бестревожном будущем. Она была внедрена в меня матерью.

Ей, выходцу из деревни и бухгалтеру по профессии, почему-то крайне привлекательной виделась юриспруденция. И она отчаянно внушала мне этот вариант развития событий: ты будешь юристом.

Да-да, юристом! Ну а кем тебе ещё быть, если не юристом, правильно? Юрисконсультом на заводе. Хорошая работа, высокая зарплата. Уважение и почёт.

Она не знала ни одного заводского юрисконсульта, да и просто юриста в любой формации, понятия не имела о его обязанностях и заработной плате, но отчего-то родила в себе эту иллюзию и всеми силами проецировала на меня.

Я так и отвечал на все вопросы о том, кем я хочу стать:

– Юристом! Разумеется, юристом!

Тогда, на приличном отдалении от реального воплощения эта профессия действительно виделась мне спокойной и гармоничной. Но по мере взросления идиллическая картинка меркла.

А однажды и вовсе сморщилась.

– Юристом? – переспросил меня кто-то из одноклассников. – Мусором что ли?

– Ну почему мусором? – непроизвольно сжавшись от вторжения в мой светлый Эдем этой чужеродной бандитско-ментовской реальности, горячо возражал я. – Юрисконсультом на заводе. С документами работать, договора отслеживать.

– Ну, это если возьмут, – хмыкнул одноклассник. – А вообще юристы в ментовке оседают. Или в прокуратуре.

Примерно так жестокими и приземлёнными людьми разбиваются хрупкие мечты фантазёров. Но тот одноклассник молодец, я благодарен ему за урок.

Надо принимать явления во всеобъемлющей полноте – это избавляет от пустот и недопонимания. Недаром говорят: дьявол в деталях. Если упустишь даже незначительную – она тебя накроет.

Он был чертовски прав, этот простой, но мудрый одноклассник, имя которого я не помню. Юриспруденция – вшивое направление жизни, чтобы там ни врали голливудские кинофильмы, где все юристы богаты и надуты. Для него нужна определённая тупость, крайне сдержанная эмоциональность, а лучше и вовсе её отсутствие, и полное смирение с предложенной повесткой жизни.

Да и заводской юрисконсульт – крайне нервная и геморройная профессия. Особенно по нынешним временам.

Я категорически не подходил для этой профессии. Она категорически не подходила мне. Господи, благодарю тебя, что избавился от этого насильственного внедрения ещё до окончания школы и не сломал себе жизнь поступлением на юрфак!

Как бы между делом замечу, что далеко не все мои фантазии были разбиты жестокими и приземлёнными людьми. От самой главной и самой дикой – стать писателем – я не отказался. Хотя в плане реализации и практического воплощения она несоизмеримо труднее, чем превращение в промышленного юрисконсульта.

Со стороны матери в адрес Паши почти никаких внедрений не отмечалось. Даже стоит сказать более определённо: совсем никаких. Она тихо и безропотно тянула свою лямку и, похоже, просто не в состоянии была предложить сыну ни одного варианта будущей жизни.

А вот бабушка с дедушкой, родители матери, которые продолжали играть для Павла достаточно заметную роль, варианты предлагали.

Баба Варя, которая была в этом вопросе более активной, да и более разумной, надо заметить, рисовала ему образ высшего технического образования. Её идеалы тоже были связаны с заводскими гудками и сварочными всполохами, но в более практической плоскости – ей хотелось, чтобы внук стал инженером.

Политехнический институт в Пирогове присутствовал – кстати, это был единственный городской вуз – так что вариант с получением профессии инженера-строителя выглядел очень даже вероятным.

Тем более что бабка с дедкой сами были строителями.

Деду Толе, однако, виделся чуть более экзотический вариант: мастер по ремонту телевизионной аппаратуры. За этим, как и в большинстве случаев нашей жизни, стояло нечто личное.

Всякий раз, вызывая на дом телевизионного мастера для починки своего «Горизонта», он клял себя за то, что никто не подсказал ему в юности о существовании подобной профессии.

Вот он какой чистенький этот телемастер, спокойненький. Пришёл, снял с телевизора заднюю крышку, поработал паяльником – и до свидания. Сейчас зайдёт в пивную, выпьет кружечку перед следующим визитом. А я и в дождь и в снег под чистым небом всю жизнь кирпичи клал. Сколько болезней себе заработал! Спина не разгибается!

Да, профессия телемастера виделась дедушке Толе идеалом.

Новость о поступлении в ПТУ на повара мать восприняла без эмоций, а дедушка с бабушкой, после некоторого первичного удивления, очень даже положительно.

– Ну а что, хорошая профессия! – решили она. – Всегда сыт будет. Э-э, а соображалка-то работает у Пашки!.. Не, нормальная профессия, нормальная…

Павел вполне прилежно отходил в училище год и получил удостоверение повара.


Неожиданным образом этот вроде бы случайный рывок в иную плоскость жизни принёс ему некоторые дивиденды. В сентябре девяностого его забрали в армию, Тимохин даже на работу устроиться не успел. Или просто не стал из разумных рассуждений – не суть важно. Как бы то ни было, человек со специальностью повара советской армии оказался нужен.

Служил Павел на Дальнем Востоке в войсках связи. Поваром. Место службы – приемлемое, род войск – тоже. Другое дело, что время для службы оказалось самым что ни на есть негодным. Уходил он служить в советскую армию, увольнялся в запас – уже из российской.

Перестроечная реальность сотворила из армии ад на земле: такой она представлялась в фильмах и газетных публикациях, примерно такой и была на самом деле.

Явление жизни и наше представление о нём – они теснейшим образом взаимосвязаны. Если вам внушают, что в армии вас ждут кошмары и истязания, именно это вы там и встретите. Потому что хоть сон разума, хоть его бодрствование порождает химер. Миллионы напуганных пареньков погружаются в армейскую реальность и творят из неё именно те образы, которые им были внушены.

Унижения, избиения – через все эти красоты пришлось пройти и Паше. Впрочем, чуть в меньшей степени, чем рядовому солдату тогдашних лет. Постоянная занятость на кухне в значительной степени избавляла от общения с себе подобными. Сейчас, спустя четверть века, он понимает, что пара выбитых зубов и пара сломанных рёбер – далеко не самая страшная плата за два отданных государству года.

На службе он держался обособленно, одиночкой – что, в общем-то, не самый лучший вариант. Одиночек и в повседневной жизни не любят, а в шакальей стае, по образу которой устроен армейский быт, не любят вдвойне. Однако были в том и свои плюсы: например, на втором году службы, когда большинство его сослуживцев из терпил превратились в зверьё, он этого соблазна избежал и не запятнал собственные воспоминания картинами ответных унижений.

На самом деле они, эти ответные выпады насилия, не приносят ни успокоения, ни самоутверждения, они лишь погружают тебя в животный цикл и явственно доказывают, каким говном ты являешься. Каким говном является всё человечество.

Сослуживцы над Пашей посмеивались, он считался среди них слабаком за неспособность подчинить себе кого-либо, но в то время Тимохин решал уже куда более серьёзные задачи своих взаимоотношений с реальностью, чем вся эта подростковая и диковатая бредятина о мужественности.

Служба в армии дала ему прекрасную пищу для размышлений о природе жестокости и методах противостояния ей. Пожалуй, это были лишь пассивные рассуждения и почти столь же пассивное выстраивание линии обороны.

Но осознание явления и источников, из которых оно проистекает, – уже немалое достижение. Большинство человекозверей проживают всю жизнь в беспрекословном подчинении условиям реальности и царящим в ней нравам, беспрекословно принимает их и, более того, выводит из этого подчинения некую жизнеутверждающую философию.

Павел далеко не всегда мог внятно и чётко отреагировать на предлагаемые ему обстоятельства, но он никогда не принимал их как неизбежную данность. Протест – пусть робкий, пусть не вполне осознаваемый им самим – жил в нём постоянно.

Да, пожалуй, это дорога к душевному неспокойствию, но жизнь сама по себе крайне неспокойная вещь: она всё равно выдавит из тебя все соки и всё самоуспокоение, вопрос лишь во времени. Так что лучше ей хоть в чём-то сопротивляться, чем принимать полностью и безоговорочно.

Все явления жизни взаимосвязаны – эту истину Павел уяснил ещё в раннем детстве. Если тебя бьют в туалете ногами два пьяных сержанта, значит за этим стоит долгая – наверняка, вековая – дорога из сонма взаимоотношений, явных и неявных ритуалов, проникновений и внедрений поведенческих инстинктов, стандартов сознания. Этот эпизод рассказывает о человеке гораздо больше, чем все учебники по истории и психологии.

Он даже не вполне удивлялся жестокости как таковой – в конце концов, человек лишь часть животного мира и обязан быть агрессивным ради выживания – но для чего его учат жестокости в такой обильной и концентрированной форме? Вот вопрос, который не давал ему покоя.

Да, я вполне могу стать таким же, рассуждал он, клыкастым и яростным, мне это по силам, я чувствую в глубинах личности осязаемое пространство для принятия подобной поведенческой матрицы. Но при этом я понимаю, что в повседневной жизни она не принесёт мне никакой пользы. В обыкновенной стабильной реальности агрессивность и жестокость смогут привести лишь в тюрьму. Они воспринимаются обществом как угроза, как бунт, как выпадение из нормы. Почему же их столь настойчиво внедряют здесь?

Ответа действительность не давала. Но подтверждение своих сомнений Тимохин находил постоянно, уже после того, как годы службы превратились в воспоминание.

Ни с кем из сослуживцев контактов он не поддерживал, ни на какие совместные встречи не выезжал, но новости то об одном, то о другом вольно или невольно постоянно долетали до него.

Особенно много их стало в нулевые, когда Павел приобрёл компьютер и погрузился в интернет-реальность. В эпоху интернета новости не сдерживает ничто. Вот один сел в тюрьму. Другого убили. Третий повесился. Четвёртый разбился на машине. И все – самые прыткие, самые агрессивные. Принимавшие правила жизни сполна, во всех гулких ответвлениях и жестоких проявлениях.

Лишь тихонькие да неприметные тянут лямку до самой глубокой старости.

Павел уверен, что может протянуть лет до восьмидесяти, а то и до девяноста. Он научился укрываться от реальности, она почти не задевает его. Он сможет.

Вот только перед ним стоят большие задачи, которые он обязан решить за годы материального существования. Решить, не затягивая. И решение может подразумевать в том числе отказ от физического воплощения.

К чему оно, если больше не останется вопросов?


На месте моих личных комментариев к армейской действительности я вынужден оставить небольшую, но всё же звучную лакуну. В армии я не служил.

Весной 1993 года, в восемнадцатилетнем возрасте, после прохождения суровой медицинской комиссии я получил на руки военный билет, в котором чёрным по белому сказано, что такой-то такойтович снят с воинского учёта и не подлежит призыву ни при мирной жизни, ни даже в случае войны.

Вот такое сильное впечатление на призывную комиссию произвело моё полуслепое зрение.

С тех пор я не раз задавался вопросом: смогу ли я претендовать со своим недоразвитым зрением на получение инвалидности?

Согласитесь, стабильный ежемесячный доход для такого жеманного неврастеника как я, у которого всегда имелись большие проблемы с трудоустройством и социализацией как таковой – это, в какой-то мере, выход из положения.

Однако я ни разу не делал никаких практических шагов к приобретению этой самой инвалидности. Что-то подсказывает мне, что статус инвалида не решит мои проблемы, а лишь усугубит их. Он скорее отрежет от целой кучи жизненных дорожек и, вполне вероятно, принесёт сонмы необязательных и тяжёлых психологических переживаний.

Особых комплексов по поводу отсутствия в моей биографии армейской службы и недополученной в связи с этим мужественности я вроде бы не испытывал. По крайней мере, не фиксировал их за собой. Да, в полицию и пожарные уже не возьмут, но не больно-то и хочется. Ну а образ какого-то там братства, армейского или любого иного, вызывает у меня лишь отторжение.


По возвращении на гражданку Тимохин с профессией повара не расстался и поступил на работу в одну из столовых, где вполне прилежно отработал года полтора. Столовая принадлежала городскому автотранспортному предприятию.

На работе к нему в целом относились нормально, да и справлялся он с обязанностями вполне сносно, но, в конце концов, ему пришлось уйти. Его сломали бабы.

Повар – в значительной степени женская профессия. Кроме него самого в патэпэшной столовой мужчины не значились. И хотя в общении с ними Паша нисколько не нуждался, но женский коллектив – формация специфическая, в ней выжить нелегко.

Павел был молчуном и человеком малоэмоциональным (что и позволило ему продержаться целых полтора года), но бабские неврозы вкупе с общей совершенно тяжкой бессмысленностью рабочего процесса всё же вынудили его задуматься о смене обстановки.

В своё время я примерно так же обломался о женский коллектив в школе.

Сказать по правде, я не собирался идти в учителя по окончании педагогического института, прекрасно, отчётливо, всеобъемлюще понимая, что это совершенно не моё и что мне там не выжить.

Но нижнекамская реальность не предоставляла ничего взамен, год я просидел дома в тщетных и наивных попытках устроиться переводчиком, мать пилила и обрабатывала моё всё ещё неокрепшее сознание, никак не помогая в трудоустройстве практически, но в бесчисленных количествах рождая причудливые иллюзии о моём трудовом будущем. И, в конце концов, я сдался, решив попробовать смирение как вероятный жизненный вариант.

Мол, мир мудрее, а жизнь выведет на верную дорожку. Раз у меня есть диплом учителя, то к чему уклоняться от судьбы?

Ага, чёрта с два! Выведет тебя этот грёбаный мир, держи карман шире!

Выведет в смирившееся, но отнюдь не тихое, а даже очень нервное подразделение человеческой расы, которое работает за копейки и делает ближнему своему больно, потому что само получает кучу болезненных уколов со всех сторон.

Все выпускники педагогических вузов так или иначе опасаются детей. Этих жестоких и неразумных варваров. Но гораздо более удручающее впечатление на меня произвели коллеги. Все эти училки-неврастенички, ограниченные и туповатые стервы, готовые затеять скандал по любому поводу. Или, по меньшей мере, по любому поводу готовые залезть тебе в душу с нравоучениями, пояснениями и лживыми жалостями.

Ну и зарплата, конечно. Стыдно работать за те деньги, что платило мне в школе государство. Поверьте мне, в конце девяностых, а именно на этот период приходится моё практическое погружение в школьные реалии, зарплата для новичка без стажа была там поистине смехотворной.

Я продержался в благородной педагогике всего два месяца и никогда не жалел о том, что сбежал из неё. Да, впоследствии в жизни было полно говна, но в школе на мою долю его пришлось бы ничуть не меньше.


Я непроизвольно чувствую, что несколько отклонился от темы этой главы, погрузившись в перипетии трудовых реалий своего героя и свои собственные. Всё-таки эта часть романа посвящена семье и всем аспектам, связанным с ней.

Поэтому, без особого сожаления сворачиваю подробное описание трудового пути Павла Тимохина. Тем более что большого интереса он не представляет.

Замечу лишь, что он сменил ещё семь или восемь мест работы, в числе которых значились такие распространённые среди неквалифицированного населения и поистине вдохновенные профессии как разнорабочий, сторож и агент по продажам.


Жениться Павел так и не сподобился. Как я уже упоминал, он до сих пор девственник.

Кто-то из вас смеётся? Зря. Девственность – самое естественное состояние для десятков миллионов человеческих особей.

Значительная часть населения Земли не в состоянии заниматься сексом из-за врождённых или приобретённых увечий и болезней.

Потом всё-таки ещё сильны традиционные ценности, когда вступление в половую связь без брака осуждается обществом или как минимум воспринимается настороженно. Многие женщины в самых разнообразных странах, не сумев найти вторую половину, так и проживают всю жизнь, ни разу не попробовав плотской любви. И вовсе не склонны стесняться этого факта.

Среди мужчин тоже немало особей, которые так и не вкусили женских прелестей. Комплексы это, психологические сдвиги или жизненные убеждения – не суть важно. Они есть – и это факт.

Так что не печальтесь, милые юноши, если вы не оприходовали ни одной девки. Вы не одни такие в этом мире!

Ну а уж девушкам и вовсе не стоит горевать о нерастраченной девственности. Она вам к лицу и свидетельствует о высоких нравственных устоях!

С ходу могу вспомнить пару произведений искусства, где фигурируют девственники.

Ну, например, фильм Ларса фон Триера «Нимфоманка». Роль пожилого девственника исполнил там Стеллан Скарсгард. Он впускает в дом героиню Шарлотты Генсбур, которая ещё та давалка, терпеливо выслушивает на протяжении двух серий её порнографические исповеди, а в финале кинокартины, раз уж гостья такая доступная, решает посягнуть на её тело. Не умирать же девственником!

Но неожиданно давалка оказывает сопротивление и вроде как убивает старого онаниста из пистолета. Вроде как – потому что не вполне понятно, чем там всё заканчивается.

Старуха-девственница появляется в поэме Демьяна Бедного «Как 14-я дивизия в рай шла». Поэма вкусная, угарная и возвышенно-пошлая. Этого сочетания, надо заметить, мало кому удавалось добиться, особенно в советской литературе.

Умирает старуха. К ней вызывают разбитного попика. Старуха признаётся, что ещё ни разу и ни с кем. Попик утешает старушку и обещает ей моментальное попадание в рай.

Однако на том свете случается загвоздка: очередь в рай переполнена праведниками. Старушонке удаётся прорваться за стены Эдема лишь с помощью обозного кашевара Петрухи, убиенного вместе со всей 14-й дивизией но полях Первой Мировой.

«Ну, неча пущать понапрасну слезу, полезай на передок, я тебя в рай провезу! – утешил кашевар несчастную старуху. – Сойдёшь за полковую потаскуху!»

Смешно. Не, на самом деле смешно.

Отсутствие стремления к женщинам было для Павла самым естественным проявлением его личности. Секс и всё, что скрывается за ним, стали понятны ему ещё в юные годы. Особого возбуждения и даже интереса этот физиологический аспект человеческой жизни в нём не вызывал.

Пожалуй, если разбирать личность Тимохина в психиатрическом аспекте, этот пункт можно истолковать как ещё одно доказательства его шизоидной сущности, но мы уже договорились не реагировать на эти дешёвые и ничего не объясняющие медицинские термины.

Как водится, он прошёл в детстве через все стадии интереса к запретному: фотографии голых женщин, порнофильмы, анекдоты и скабрёзные сальности в разговорах одноклассников. Всё это он уяснил, впитал, сделал определённые отметки на полях восприятия действительности – и двинулся дальше, не посчитав этот аспект заслуживающим большого и пристального внимания.

Человек как таковой настораживал его, а женщина – в особенности. Иная физиология, несколько иной образ мыслей – от этих существ стоило держаться подальше. Быть стойким и не унижать себя стремлением пощупать их тленную плоть, которая состоит из тех же самых веществ, что и твоё тело.

Однако даже в его выдающейся и праведной жизни имелся эпизод, когда к браку он оказался чрезвычайно близок.

Звали его возможную подругу жизни Светланой. Он познакомился с ней в тот период, когда работал агентом по продажам в местной телефонной компании.

В советские годы это было обыкновенное районное управление электрической связи. В постсоветские организацию приватизировали и сделали филиалом какой-то не то федеральной, не то региональной компании. Помимо традиционной телефонии она стала предлагать услуги сотовой связи и кабельного телевидения. Именно продвижением этих направлений призваны заниматься агенты по продажам.

Работа была тупой и нервной, как практически всё, что имеется ныне на трудовых рынках победившего капитализма. Надо было обзванивать горожан и впаривать им сомнительные услуги своей организации. Расписывать сотовую связь и многообразие кабельных каналов. И получать в ответ людское раздражение.

Существует психопатологическая точка зрения, что подсознательно мужчины выбирают в жёны копии своих матерей. А женщины, в свою очередь, – копии своих отцов. И совершенно не важно, нравятся тебе твоя мать или отец, ты можешь и вовсе их ненавидеть, но всё равно будешь искать их образы и подобия.

Такова человеческая участь. Такова программа, записанная на подкорке сознания. Человек в течение жизни не вырабатывает ничего оригинального, он только копирует установки и стандарты окружающей действительности.

Я с этой теорией целиком и полностью согласен. Потому что вижу её отражение в собственной жизни.

На первый взгляд, моя жена – категорический антипод моей матери… Но если приглядеться попристальнее и разобраться в деталях, то окажется, что между ними изрядное количество совпадений. Я вполне верю в предположение, что положительно отреагировал на мою будущую супругу именно из-за того, что обнаружил в ней нечто, что было присуще матери.

Даже не могу облечь в словах что именно это было, но какие-то нити и струны, какой-то душевный настрой определённо совпадали.

Примерно так воспринял Светлану и Павел. Среди агентов телефонной компании она была самым неприметным и самым безропотным сотрудником. Тихо плыла по жизни, не имея в ней никаких целей, да и самого понимания её не имея.

В советские времена такие тихони устраивались бухгалтерами, делопроизводителями или секретарями в многочисленные конторы и спокойно дорабатывали до пенсии без особых душевных терзаний и необходимости делать неприятные жизненные выборы.

Победивший капитализм резко сократил уровень спокойствия у таких особ. Нет, розовых идиотов остаётся предостаточно, но все они как бы блатные. А человеку без связей устроиться на приличную работу с хорошей зарплатой крайне тяжело. Приходиться торкаться во всякие там телефонные компании на нелепые должности, где выплачивают крохотный минимум в качестве оклада, а остальное – проценты с продаж.

Весьма хреновеньких, надо заметить, потому что и возможности у компании объективно ограниченные, и цены завышенные, да и сама должность вызывающе-раздражающая по своей сути. Кто хочет – он и так подключит кабельное телевидение. А того, кто не хочет, уговаривай, не уговаривай – не заставишь.

В этом месте хочется сделать восклицание, которое категорически не согласуется с моими политическими и жизненными убеждениями.

Спасибо тебе, ёбаный капитализм, за то, что ты учишь дураков! И насрать, что среди этих дураков оказался я сам.

Светлана была не просто копией пашиной мамы. Она была её олицетворением на новом уровне развития. В новом поколении и с новым функционалом. Но, по сути – носитель тех же самых жизненных ценностей.

А каковы они? Да в том-то и дело, что их нет. Безропотное подчинение реалиям жизни, полное их приятие и тихое скольжение к могильной яме.

Павел мог взять её без всякого сопротивления. И физически, и морально. Просто позвать за собой – и бедная Светочка, которая уже отчаялась в свои тридцать три найти мужа, без малейших раздумий отправилась бы за ним.

Подавляющее большинство семей создаются именно таким образом – случайно. Любовь, похожая на сон, испепеляющие страсти, невозможность существования без любимого человека – это всё бабкины сказки.

Их поддерживают в живом состоянии по двум причинам. Первая – биологическая: необходимость продолжения человеческого рода. Вторая – коммерческая: кино, литература и песенные тексты густо замешаны на мотивах любви, которая считается человекообезьянами проявлением чего-то высшего в их ничтожной реальности. Образ любви способствует успешным продажам.

Всё иллюзия, всё тлен. Есть только биология и социология. Есть необходимость создания себе подобных и борьба за лучшее место с лучшим куском хлеба.

Павел прекрасно чувствовал биологию с социологией, он в абсолютно полной мере представлял всё пространство физиологических инстинктов и психологических побуждений, на которых замешаны стремление к ближнему. Ему заранее были видны все тупики и сбои, которые могут случиться на этом пути.

Он никогда не искал в окружающих ласки и понимания.

Он не то что не верил в них, он просто знал, что никто не сможет наделить его несуществующим.

Однако…

Несколько раз они целовались. Павел трогал её за грудь и попу. Вступление в брак стало бы естественным продолжением этих скомканных и невнятных отношений.

В этом месте стоит заметить, что тогда, в тридцать с небольшим, он вовсе не был железным человеком, в которого почти превратился в сорок пять. Его одолевали варианты и сомнения. Ему хотелось попробовать на вкус разнообразие, чтобы определить его природу собственной кожей, собственным сердцем.

Где-то в глубине души он ещё сомневался в своём жизненном выборе, в своей индивидуальной философии, своих методах обороны. Его крайне смущал один момент.

Если я пришёл в этот мир, думалось ему порой, если этот мир создан для меня – значит, в нём должно быть что-то разумное, что-то удобное, что-то нужное.

Быть может, я просто не разобрался в нём?

Быть может, я просто не нашёл искомое?

Как человек думающий и в высшей степени разумный он понимал, что человек, существо биологическое, живёт материальными проявлениями. Живёт физиологией. Значит и он, исследователь и мыслитель, обязан физиологию вкусить. Погрузиться в неё. Прочувствовать и осознать.

Иначе грош ему, теоретику, цена.

Да и есть ли резон столь явно и броско противопоставлять себя обществу? Столь отчётливо выделяться неприкаянностью и тем же безбрачием? Столь категорически отпадать от него?

Общество давит, подчиняет и обрабатывает. Общество выплавляет из заготовки удобную для себя деталь. Общество даже милосердно в этом тоталитарном стремлении: быть похожим на всех – значит, легче прожить жизнь. Значит, меньше тревог, волнений и сбоев.

Оно старается помочь, неразумный ты отщепенец!

Незримое, молчаливое, но постоянное давление осуществляла на него мать. Павел поражался порой – как это у неё получается. Молчать, не смотреть в глаза, вовсе казаться невидимой – и при этом обрабатывать, при этом выражать свои пожелания и стремления.

Он отчётливо чувствовал, что мать хочет его женить. И вовсе не оттого, что она такая грамотная и понимающая, что желает ему добра. Просто так нужно. Так делают все.

А то останавливают, бывало, у подъезда соседки и спрашивают: «Ну как там твой Паша? Не женился ещё? Нет? А он не больной, случаем? А то странный какой-то, взгляд дикий».

И матери плохо. Матери тяжко. Она и слова не скажет, да и на сына не взглянет – а всё равно сумеет передать ему послание, в котором расписано всё от и до: что от него требуется, как вести себя и к чему стремиться.

Послание ложное, нелепое, он отрицает его и не может согласиться с ним ни в одном пункте, но вынужден как-то переваривать и непроизвольно реагировать на него.

Стать обыкновенным. Жениться. Обзавестись детьми. Что в этом плохого?

Вот я, пишущий эти строки, ступил на эту тропу и как бы даже вполне доволен. Стало теплее, сытнее, уютнее. Гнёт мыслей не разрывает на части. Неврозы утихли. Миссия понятнее. Жизнь спокойнее.

И он, Павел Тимохин, вовсе не подозревая о моём существовании, тоже не мог не рассматривать подобный вариант как своеобразный выход из тупиков мысли, в которые постоянно загонял сам себя. Выход из тупиков существования, которое требует стать чем-то большим, чем он является.

Женитьба выглядела самым идеальным способом погрузиться в человеческое, унять молчаливые запросы матери и попробовать стать обыкновенным.

Но в какой-то момент он ударил по тормозам. И не просто оборвал эту глупую интрижку с девушкой, к которой не ощущал никакой симпатии, но и в очередной раз уволился с работы.

Секса не случилось.


Сам я лишился девственности довольно поздно – в двадцать один. Но при таких вкусных обстоятельствах и в такой романтической локации, что ради этого стоило потерпеть.

Произошло это в июне 1996 года в Крыму, где я работал вожатым в пионерском лагере «Кастель», что расположен под Алуштой.

«Кастель», как меня заверили, второй по величине пионерский лагерь Крыма после «Артека». Я был студентом Елабужского педагогического института и в южный пионерлагерь попал через друга-крымчанина, который вместе со мной учился на одном курсе факультета иностранных языков.

После третьего года обучения полагалось пройти практику в пионерском лагере и, конечно, вариант с Крымом выглядел чрезвычайно привлекательным. Особенно если учесть, что до того времени я ни разу не бывал на юге.

Крым тогда был украинским, и весь корпус вожатых состоял из студентов украинских педагогических вузов – Киевского и Нежинского. По крайней мере, моя память сохранила названия именно этих городов.

Помнится, украинские ребята искренне удивили меня своей активностью и горячей вовлеченностью в политические события. Аккурат в тот самый период, в июне 1996 года в России проходили приснопамятные выборы президента, в которых Зюганов имел реальнейший шанс обойти Ельцина. И вроде бы обошёл, как признаются сейчас некоторые высокопоставленные личности.

Так вот, я, россиянин, относился к тем выборам совершенно наплевательски, а украинцы – они горели, переживали, жили ими. Соберутся в кружок – и обсуждают. Постепенно переходя на собственные дела и вставляя при этом какие-то совершенно незнакомые мне факты из украинской действительности: отставки министров, бегство премьера, политические программы партий.

Стою рядом с ними – и чувствую себя неуютно. Блин, думаю, вы в Крыму, рядом море и доступные девушки – а вы про Ельцина с Зюгановым!

Ничуть не удивился, когда впоследствии начались все эти украинские майданы. Тот заряд активности, что бурлил в украинских студентах в девяностые, не мог просто так раствориться в мировом эфире.

Тот едва ли не первый выезд в мир для меня, нижегородского крестьянина и татарского пленника, прошёл по внутренним ощущениям несколько нервно, но в целом в высшей степени позитивно.

Я оказался излишне замкнут и диковат, но держался бодрячком. На самом деле я до известной степени всегда был открыт миру, ибо от природы любопытен и наивен. Я открыт ему даже сейчас, вот только мир отчего-то никак не желает предоставлять мне шансов для взаимного удовлетворения.

Где-то на исходе первой недели лагерной смены гарные украинские дивчины взяли меня в оборот. Видимо, застенчивый и не безобразный паренёк имел на этом рынке товаров и услуг определённую ценность. Признаться, я даже особых усилий не прилагал к тому, чтобы подцепить девчонку, они как-то сами по себе стали возникать на пути.

Конечно, причина такой благосклонности вовсе не в моей внешней и внутренней привлекательности, которые в принципе отсутствуют, как сто двадцатый элемент в таблице Менделеева (надеюсь, его ещё не откроют до того, как будет опубликован этот роман). Просто сама атмосфера крымского лета располагает к сексуальной раскрепощённости. Особенно студентов.

Девушки возникали, поцелуи и объятия множились, но до самого главного дело как-то не доходило.

Одна из вожатых, с которой я встречался вечеров пять, с удовольствием помогала мне расслабиться, теребя пипиську и даже пару раз сделала торопливые минеты, но по-настоящему вступать в связь почему-то отказывалась, ссылаясь то на эти самые дни, то ещё на что-то.

Впрочем, была она страшновата на лицо и грубовата на повадки, так что я искренне рад, что не она стала моей первой женщиной.

А потом на меня обратила взор девушка Таня из Нежина. Именно она взяла меня, а не я её, не буду себя обманывать.

Да, шумевшее в голове вино сделало из меня Дон Жуана, я порой умею перевоплощаться из задрота в сексуального героя, но настоящая инициатива, точнее благосклонность, принадлежала именно ей.

Она была великолепна. Просто великолепна. Черноволосая красавица с короткой эффектной стрижкой и роскошным телом, изгибы которого даже под одеждой сводили с ума.

Она могла с лёгкостью взять любого самца-мачо, которых среди вожатых-студентов было предостаточно, но почему-то остановилась на мне. Впрочем, я не исключаю, что самцы-мачо имелись в её послужном списке той лагерной смены и до меня, и после.

Мы провели вместе лишь два вечера. В первый, на пляже, у самой кромки моря она сделала мне глубочайший и огненный минет, проглотив все выделения моего организма.

Я, провинциальный лох, конечно же, ошалел от такого обхождения и вознёс мою девушку, по крайней мере, мысленно, на заоблачные, почти недостижимые высоты.

Во второй вечер мы совершили довольно дальнюю ночную прогулку к посёлку Утёс, где, взобравшись на мыс Плака (это такая возвышающаяся над морем скала, местная достопримечательность), предались любви. У меня имелся презерватив, и Таня оказалась не против естественного совокупления.

У меня мало что получилось в ту ночь, член-предатель упорно отказывался стоять (я до сих пор так и не научился заниматься любовью в презервативе), но на какое-то время я всё-таки сумел просунуть его в заветное отверстие и совершить несколько лихорадочных толчков.

Божественная Таня всё поняла и, стянув презерватив с опадающего члена, продолжила любовный акт ртом, завершив его, как и в предыдущую ночь, проглотом.

На мыс Плака может подняться любой желающий, но непосредственно в минуты нашего соития ни одна живая душа, да и мёртвая тоже наше вдохновенное наслаждение не побеспокоила.

В моём описании всё выглядит пошловато и у кого-то может сложиться впечатление, что моя первая девушка оказалась какой-то матёрой шлюхой-профессионалкой. Но это не так. Была она совершенно обычной. Быть может, чуть более раскрепощённой, чем стандартная представительница женского пола.

Фамилию её я не помню. Скорее всего, я даже не интересовался её фамилией. Знаю лишь, что она училась на факультете иностранных языков Нежинского педагогического института.

Чудная Таня из города Нежин, ты навсегда осталась во мне как одно из самых ярких и светлых впечатлений жизни! Спасибо тебе за встречу и твою ко мне благосклонность.

Что с тобой сейчас, чем ты занимаешься, сколько у тебя детей?

На самом деле я не хочу знать ответы на эти вопросы, я задаю их просто так – для динамичности и эмоциональной насыщенности повествования.

Южный берег Крыма, тёплая ночь, плеск моря о скалы, звёздное небо над головой… Ваш первый раз был таким же?

Я показал себя неважным любовником, но всё же смог занести это событие в личную копилку впечатлений как настоящий половой акт и потерю ненавистной девственности.

Возвращаясь под утро в лагерный корпус, где меня ждала койка, я пытался проанализировать собственное состояние и почувствовать те изменения, что произошли со мной после смены статуса. То ли к сожалению, то ли к радости, никаких особых эмоций я не испытывал. Пожалуй, лишь позже я стал наполнять то событие будоражащей возвышенностью и неуместной романтикой.

Отбывая из лагеря через пару дней, я не смог попрощаться с Таней. Или не захотел – точно не определю. Собственно говоря, никаких обязательств перед ней я не испытывал. Даже намёка на продолжение отношений после Крыма наши мимолётные встречи не содержали. Всё происходило по ветреному и обоюдному согласию на дружеский секс.

Пожалуй, такая приятная ветреность возможна только в молодости. Сейчас, когда мне уже за сорок, я на неё не рассчитываю. Да, собственно говоря, и не стремлюсь к ней. Какие там к чёртовой матери приятности и ветрености! Детей надо кормить на что-то.

С тех пор и вплоть до вступления в брак мои сексуальные связи носили крайне редкий и нерегулярный характер. Я избегу описания прочих своих актов, они совершенно не интересны. Упомяну лишь о том, что расстояние между ними достигало порой нескольких лет.

Чего я нисколько не стесняюсь, да и сожалений об этом высказывать не собираюсь. Я никогда не стремился к сексу ради секса. Ну, почти никогда.

Я воспринимал его всегда крайне серьёзно – как мистический, вселенский акт смешения кровей, личностей и судеб. Как выход в запредельность. Как соприкосновения с рычагами реальности, от которых шестерёнки этого мира начинают вращаться иначе.

Ровно так относится к сексуальному соитию и мой Адам Протопласт. Хотя что там ровно – он относится к нему гораздо, просто несоизмеримо серьёзнее. Ибо считает, что подобный обмен энергиями с кем бы то ни было может навсегда уничтожить в нём природный дар распознавания и подчинения окружающих.

Избегу описания прочих актов ещё и потому, что текст этот может прочесть моя жена, и крепости наших семейных стен это явно не поспособствует. Я и без того разболтал слишком много, за что, вероятно, ещё поплачусь в той или иной форме.

Могу сказать обожаемой супруге лишь одно: дорогая, горячо и нежно любимая Оля! Всё это случилось до тебя, когда ещё ни один образ твоей сущности не проявился предо мной в этом мире.

Ну а после того, как я надел на палец преподнесённое тобой кольцо и поставил подпись под документом, скрепляющим наш союз, ни одна женщина этого мира не была осквернена прикосновением моих чресл. Ты – моя жизнь, моя судьба и моё откровение! Никто больше не нужен мне в этом паскудном мире.


Как бы между прочим замечу, что по иронии судьбы я учился со своей женой в одной школе. У неё был номер 10, она располагалась в нижнекамском микрорайоне, который в народе носил название Китай. Учился на класс выше, и наверняка мы с ней неоднократно сталкивались в школьных коридорах.

А вот познакомились и сошлись лишь тогда, когда нам перевалило за тридцать.

При желании из этого небольшого казуса тоже можно выжать романтическую начинку.

Это уточнение я привожу не просто так, а с глубокой целью продемонстрировать социологическую подоплёку всех событий нашей жизни, которая на самом деле детерминирована до такой степени, что рассуждать о случайностях и каких-то чудесах в ней совершенно не приходится.

Вот взять нас с супругой. Жили в одном микрорайоне, учились в одной школе. То есть формировались в абсолютно одинаковой среде со всеми её внутренними колыханиями, нелепостями и коллективным бессознательным.

Оба русские. О своей цыганской примеси мне рассуждать не с руки – я принадлежу к этой сомнительной нации лишь на одну шестнадцатую. Пра-пра-бабка, нижегородская крестьянка, якобы родила от какого-то проезжего цыгана по залёту, что добавило чернявости моим предкам по материнской линии, ну и мне отчасти. А ещё – босяцкой неприкаянности и лютого презрения к любым проявлениям истеблишмента.

Оба русские – значит, в принципе, обладаем схожим инструментарием сознания.

Русские в окружении агрессивной национальной среды – это тоже наложило схожий отпечаток на отношение к действительности.

Разница в возрасте – чуть больше полутора лет, что явственно свидетельствует о том, что выросли мы в едином культурном слое. То есть слушали одни и те же песни, смотрели одни и те же фильмы, читали одни и те же книги.

Отсюда вывод: мы идеально подходим друг другу.

Подходим именно по социологическим параметрам, а всё остальное (любовь, привязанность, общие жизненные цели) нам помогут родить или выдумать окружающие нас культурные реалии, сама матрица человеческого сознания, которая на протяжении тысячелетий затачивалась под продолжение рода.

Вот отсюда и берётся пресловутая любовь. Социологическая совместимость плюс сформированные в сознании установки и устремления. А всё остальное – от лукавого.

Поэтому если семья, союз мужчины и женщины, вдруг по какой-то причине не складывается, то это происходит только по двум причинам: либо нет социологической совместимости, либо отсутствуют идентичные установки и устремления.

На первый взгляд может показаться, что различных установок у людей в принципе быть не может. И в основной, генеральной, вековой линии это действительно так: все стремятся к продолжению самих себя.

Но вот нюансы, оттенки, те самые детали, в которых гнездится дьявол, различаться могут кардинально. И с ходом времени – всё сильнее и больше.


Внедрение.

Вот одна из ключевых технологий, по которой существует и, так сказать, развивается человечество в своей мыслительной деятельности.

Как ни странно, в наиболее яркой, доступной и популярной форме она была презентована совсем недавно. А именно в 2010 году в голливудской кинокартине Inception (что и переводится как «Внедрение») талантливого режиссёра Кристофера Нолана.

На русский её зачем-то перевели как «Начало», что радикально уводит зрителя от сути раскрываемой в нём темы. И это при том, что сам термин внедрение в фильме употребляется многократно.

«Начало» для отечественного зрителя – это «Цыганочка» вокально-инструментального ансамбля «Поющие гитары» (она же в оригинале – Mystery Man британской группы Shadows) на танцплощадке в одноимённом фильме Глеба Панфилова с Инной Чуриковой и Леонидом Куравлёвым. Американское «Начало» от Нолана вносит на фоне того, советского «Начала» только обильную путаницу в кладовые памяти.

Итак, внедрение.

Это когда ты приходишь в мир, где царит определённый набор ценностей, взглядов и установок, методик анализа и наблюдения за окружающей действительностью, и вдруг в процессе жизни в твою стройную картину мира раз за разом начинают подкидывать какие-то новые, порой противоречащие друг другу истины.

Да, старые тоже были сформированы в результате внедрений, но процесс их погружения в человеческое сознание был неторопливым, постепенным, он мог занимать несколько поколений, и люди, сами того не понимая, естественным образом принимали их и впускали в свой повседневный мыслительный и поведенческий обиход.

Но вдруг, в результате технического прогресса, политических катаклизмов или чего-то ещё, скорость внедрений многократно усиливается.

Ярчайший тому пример – трансформация человека советского в человека постсоветского.

С середины восьмидесятых (а на самом деле, ещё раньше) в сознание гражданина Советского Союза было вспрыснуто столько чужеродных внедрений, что он, бедняга, переродился в нечто совершенно противоположное к своему предыдущему социальному статусу. И, самое главное, к пониманию своей собственной роли в обществе и на Земле в целом.

Что такое рыночная экономика, если не агрессивное внедрение?

Любой честный экономист прекрасно знает, что никакого рынка в чистом виде нигде не существует. И не существовало никогда. И не будет никогда существовать.

Но эту иллюзию в наше сознание весьма успешно внедрили, и сейчас мы вынуждены жить с ней, даже не фантазируя о том, что возможны какие-то другие экономические механизмы организации общества.

Что такое выборность главы государства на четыре-пять-шесть лет, если не агрессивное внедрение?

Когда-то человечество не могло даже представить иной формы существования, кроме монархии, но эту установку в сознании успешно расшатали, и мы уже отмеряем функционирование государства именно как череду выборов.

А на хрена, собственно, нужно так часто менять самого главного?

Что такое, в конце концов, этот великий и ужасный интернет, если не агрессивное внедрение?

Причём внедрение не столько техническое, сколько именно в сферу сознания, в образ мыслей, в чувственно-побудительную моторику. Сейчас уже трудно представить, что когда-то мы обходились без него, а ведь обходились очень даже ловко и грамотно.

Любая секретарша в сельсовете при свете керосиновой лампы могла выписать вам необходимую справку, но сейчас – о, Боже! – если у неё вырубился интернет, то всё, жопа, трагедия, кирдык: она бессильна.

Любой инженер на пару с чертёжником могли рассчитать на логарифмической линейке и деревянных счётах, а затем оформить в предельно точном чертёжном отображении сложнейшие детали приборов и устройств, вплоть до тех, что относятся к космической отрасли.

Сейчас же – о, Боже! – если они не обладают сверхсложной и дорогостоящей компьютерной программой, они ромбик с окружностью не смогут рассчитать и начертить.

Любая статья о любой сфере жизни с небольшим усилием и некоторой тратой времени отыскивалась в ближайшей библиотеке.

Сейчас – о, Боже! – если не работает интернет и не открывается Википедия, ни один школьник не напишет реферат, ни один журналист не подготовит статью, ни один спичрайтер не сможет сотворить доклад для своего босса.

Более того, все эти и сотни других сомнительных внедрений сопровождаются Большим и Всеобъемлющим Внедрением о расширении нашей свободы, объёме наших знаний, о серьёзном понимании и проникновении в тайны вселенной.

Мы стали свободнее?

Да с какого хрена! С тоталитарностью якобы свободного интернета ничто не может сравниться в истории Земли.

Мы стали умнее?

Держи карман шире! Советский троечник – это золотой медалист современной российской реальности. Троечник дореволюционный – нынешний профессор и доктор наук.

Мы досконально объяснили вселенную?

Ну, кому-то кажется, что так оно и есть. Только не мне. Напротив, картина мира ныне предельно, до шизоидного помутнения запутана.

Да, она в принципе не может быть понятной в силу ограниченности человеческого сознания, но нагромождение теорией не способствует душевному спокойствию и осознанию вектора нашего движения.

Более подробно на технологии внедрения я остановлюсь в главе, посвящённой мировоззрениям и устройству вселенной, а теперь возвращаюсь к семейным узам, где, кстати, тоже можно перечислить целый сонм внедрений, заявивших о себе в последние десятилетия.

Однополые браки и супружеский договор – это только вершина айсберга. Помимо них, есть куча мелочей, которые оказывают постоянное влияние на семейное благополучие.

Классическая домостроевская картинка: родители подобрали за сына невесту. Женили его без любви, сволочи. И вдруг увидевшие друг друга лишь на свадьбе супруги вполне счастливо живут вместе до самой смерти и производят на свет дюжину здоровых детей.

Для целей человечества это – замечательно. Но для царящих в обществе установок – оказывается, вовсе нет.

Счастливая и прочная домостроевская картинка ныне безвозвратно расшатана многочисленными внедрениями и наносами.

Свобода.

Свобода личности, поступков и мыслей.

Всё ради неё, всё во имя её.

Человек – абсолютно несвободное в своей генетической программе существо, абсолютно угнетённое собственной формой и физиологией существо, абсолютно зависящее от бытующих в сознании установок существо – вдруг родило себе иллюзию о какой-то безответственной и безотчётной свободе.

И – видит Бог и слуга его, Сатана – это такая дешёвая, импотентская, коллективно рождённая гламурная свобода, суть которой заключается исключительно в бегстве от ответственности. В пользовании, когда это удобно и выгодно, кнопочкой вкл/выкл.

Их много ныне, бегущих от ответственности человекотараканов. Бегущих в стороны воображаемых щелей и тихих заводей. Бегущих в силу невыносимости бытования наедине с самим собой и ближними своими.

Чёрт, да мы все в той или иной степени такие бегунки!

Люди…

О, недаром тот период, в котором мы живём, в индуизме считают Кали-югой, временем упадка! Недаром все более-менее грамотные учения говорят о современном человеке как о человеке падшем.

У человека обыкновенного может быть только одна функция и только одна свобода – способность выживать. Больше ничего в этом мире ему не дано.

И снова о семье.

Любили друг друга, любили – и вдруг, нате вам, разбежались! И с чего бы это?

Ах, да, как оно там звучит… Вот-вот, не сошлись характерами.

Удобное и всё объясняющее объяснение.

Скользкое и бессмысленное объяснение.

А надо всего лишь сбросить налёт интеллигентной безответственности и заиметь мужество объяснить причины развода биологическими и социальными причинами.

Супруги разных национальностей?

Всё, ждите рано или поздно сбоя. Потому что установки сознания разные, взгляды на жизнь иные.

Супруги сильно отличаются в возрасте?

Ждите рано или поздно сбоя. Культурные различия, сформированные в детстве, рано или поздно себя проявят.

Супруги разного уровня образования или занимаются существенно непохожей деятельностью?

Ждите рано или поздно сбоя. Все мы ищем в этой жизни подобия себя и не хотим принимать что-то чужое.

В браке всё объясняется через социологию. Плюс немного через биологию. Абсолютно всё.

Все ваши сложные личности, которые не могут сойтись и понять друг друга – хрень собачья.

Вы не владеете вашими личностями, они сформированы и записаны на подкорку мозга за вас.

Да что там в браке!

Абсолютно всё в нашей жизни объясняется социологией и чуть-чуть биологией. Про психологию я молчу, потому что она производное от первого и второго. И про экономику молчу, потому что она вполне органично входит в поле социологии.

И про все стальные науки тоже молчу, ибо все они лишь дополняют социологию с биологией.


Теория теорией и социология социологией, а на практике в семейной жизни необходимо нечто метафизическое для того, чтобы все ингредиенты спаивались в единое целое.

Нужна смазка. Некий духовный параметр, который будет обеспечивать точное функционирование разнообразных механизмов.

Этот параметр именуется силой воли.

Моя собственная семья держится исключительно на моей силе воле. Она родилась благодаря моему желанию, им же она и поддерживается в активном состоянии.

Разочаруйся я однажды, впади в уныние, поплыви по воле волн – ничто бы не удержало семью в целостности. Ничто и никто. Только я сохраняю её спаянной – своей злостью, своим нежеланием оказаться в роли пассивного наблюдателя за событиями.

На самом деле за годы семейной жизни я пережил кучу разочарований, а падений в уныние и вовсе не счесть, но что-то всё же сдерживало меня от опрометчивых шагов.

Жена воспринимает все семейные перипетии то ли легче, то ли равнодушнее. У неё низкая самооценка (как и у меня, впрочем), и она никогда не ждала от жизни ничего хорошего. Она была готова прожить её в одиночестве старой девой, потому что по большому счёту никогда не верила ни в любовь, ни в привязанность.

Быть может, она крепче стоит на ногах, чем я. Но для того, чтобы облечь жизнь в более-менее приятные формы, необходимо наделять её иллюзиями. Иллюзиями счастья, например. Семейного благополучия.

Она запросто может позволить себе то, чего я даже не представлял в самых дерзких фантазиях. Например, бросить мне в негодовании: «Да мы и не семья вовсе!» Со мной тоже бывают всякие состояния – усталость, злость, уныние – но я никогда не позволял себе таких откровенных фраз. Потому что я ценю свои жизненные завоевания, понимая, что ничем равнозначным не обладаю.

Я точно знаю, что она не хочет от меня уходить, что все её обиды и фразы – это психологическая разрядка, но мне категорически не понятна всё эта несдержанность. Всё это желание внимания и жалости.

– Перестань себе жалеть! – эти слова я повторял ей миллион раз, они приводят её в форменное бешенство, но даже после миллиона раз я не уверен в том, что она понимает смысл, который я вкладываю в эту фразу.

Самое досадное, что её выводит из себя элементарное. Обыкновенный быт, необходимость совершения самых банальных и естественных действий: приготовление обеда, мытьё посуды, уборка квартира, поход в магазин. То, что делают все без исключения женщины.

– Я вам не служанка! – орёт она мне и детям.

В этом определённый минус девушек, которые до тридцати с лишним лет живут с мамами. Они входят во взрослую жизнь не вполне к ней готовыми.

Мне трудно объективно судить, какие минусы у парней, которые входят во взрослую жизнь в тридцать с лишним. Наверняка, их тоже предостаточно. Моя жена наверняка поведала бы вам о паре дюжин на моём примере.

Мы могли разбежаться раз сто, будь я чуть более вспыльчив и горяч. Миллионы семей так разбегаются – и ничего. Находят новые пары, разбегаются снова, воспитывают своих и чужих детей – и особо не парятся.

Лайф из лайф. Течение вынесет. Главное – плыть.

А я – человек старой школы. Я заглушаю свой гнев, своё непонимание ситуации, своё раздражение. Я не могу представить своих детей вне собственной жизни – одна мысль об этом превращает меня в бессмысленный для существования кусок мяса. Чтобы какой-то чужой дяденька их воспитывал? Или мать-одиночка? Ну нет, не бывать тому!

Наверное, именно дети и сдерживают нас. Плюс – какое-то ещё не потерянное уважение друг к другу. О любви говорить уже вряд ли приходится, хотя это как посмотреть. Любовь – скользкая для определений штуковина. Она может прятаться и за взаимным уважением, и за желанием вырастить счастливых детей.

Я всё-таки считаю, что не надо отказываться от образа любви, если нет на то особых причин. Если даже она будет самообманом. Таковы свойства человеческой личности – творить внутри себя обман и верить ему.

Я не исключаю, что когда-нибудь мы с женой разбежимся.

Но, во-первых, не раньше, чем на ноги встанут дети. Мы оба слишком сильно привязаны к ним.

А во-вторых, это произойдёт только в том случае, если нам позволит освободиться друг от друга материальное положение. При том уровне доходов, что мы имеем сейчас, расстаться практически нереально. Семейная экономика повязала нас по рукам и ногам, не позволяя совершить ни единого вольнодумного шага.

И жить будет негде, и жить будет незачем.

При этом я отчётливо понимаю, что мне жутко повезло в браке. Что мне досталась крайне порядочная и ответственная девушка. Девушка, которая приняла меня таким, какой я есть, и почти не требует измениться. Девушка, которая понимает мои слабости и относится к ним терпимо. Девушка, которая согласилась связать свою жизнь с моей и, пусть ворча порой, но мужественно идёт по этой тропке, не пытаясь свернуть в сторону.

Спасибо тебе, дорогая Оля!


Растворение, потеря себя – самое болезненное переживание в горизонте эмоций моего Адама. В признаках шизоидной личности этот момент значится как один из ведущих при определении диагноза, но мы уже договорились, что не будем использовать на пространствах этого текста поверхностные медицинские суждения.

А то что получается: если человек осознаёт собственное несовершенство и ущербность всей человеческой расы – значит, он душевнобольной. А если идёт по жизни припеваючи, без рефлексий и переживаний – то здоровая и целостная личность.

Умный и думающий – больной, а розовый дурак – здоровый?

Очень удобное объяснение.

Ну да чему тут удивляться: капитанам этого мира жизненно необходимы дураки. Для того чтобы было кем управлять. Для того чтобы было чем наслаждаться.

В Тимохине, однако, обнаружилась сила воли, чтобы противостоять этим тягостным душевным позывам. Он убеждал себя – и не без успеха – в том, что он не просто человек, прожигающий жизнь, а её исследователь, учёный, каталогизатор и пловец против течения.

Людям нужно общаться. Нужно вступать в контакты – половые, ментальные, интеллектуальные и всевозможные иные, чтобы заполнять пузырь осмысленности, болтающийся у них то ли в голове, то ли где-то в области живота.

Без осознания движения, без рождения смыслов, пусть и категорически обманчивых, человеческая жизнь превратится в гулкую пустоту.

Сказать по правде, в детстве Павел почти не занимался онанизмом. Почти не занимается им сейчас. Любой современный доктор скажет вам, что он необходим – и я с ним полностью согласен – если и не как чувственный эксперимент, то как физиологическая потребность избавляться от застаревших сперматозоидов.

Но Павел рассуждал иначе. Он видел в удовлетворении собственной физиологии путь к предательству себя настоящего, себя духовного. Ему явственно казалось, что он вступает в подчинение каким-то иным, чужеродным силам, которые пытаются удержать его в подчинении, а точнее говоря – в рабстве.

Мне до его высот далеко. От власти секса освободиться не удалось. Мы занимаемся им с женой регулярно.

Впрочем, в последние годы не слишком часто. Раз в неделю. Или даже в две. На самом деле после сорока не так уж и хочется, да и работа с повседневными семейными делами отнимает слишком много сил.

Жене я не изменяю, мне это ни к чему. Слишком проблемно, да и дорого заводить бабу на стороне.

Жена, полагаю, тоже верна мне.

Нет, не полагаю, а уверен. У неё просто нет времени на левые повороты.

Сексуальных ласк от жены мне хватает, а в душевном общении с иными личностями я, в общем-то, никогда не нуждался. Стремление сблизиться с другим человеком – это на самом деле проявление слабости. Я далёк от своего героя в проявлениях силы, но и не настолько потерян, чтобы зарываться в души и плоти каких-то случайных женщин.

Я им не нужен. Они меня не утешат и не успокоят. Как и я их. Так что нечего обманывать себя.

Способность выстраивать от каждого явления дорожку к первопричине, умение вычленять главное и откладывать второстепенное, талант воспринимать всю окружающую реальность в целостности, в единой связи всех наполняющих его элементов довольно скоро открыли Павлу глаза на собственную природу и сущность этого мира.

Из несостоявшегося брака он торопливо выбрался словно из густой и плотной паутины – ещё более жестоким и равнодушным по отношению к окружающему миру и ближнему своему. Пожалуй, будет правильно сказать, что семейная привязанность как физиологическая функция организма окончательно в нём умерла.

Именно Светлана стала одним из первых человеческих существ, которых он выпил и поместил во внутреннее хранилище. Она до сих пор болтается там, и в любое мгновение он может погрузиться в переливы её невзрачной личности. Павел старается избегать этого, но любое существо, поглощённое им, так или иначе напоминает о себе. Погружения в них не приносят никакого удовлетворения – лишь тяжкий гнёт и жуткое бремя ответственности.

Тимохин вызывает у меня порой тихий ужас и абсолютное непонимание.

Да, он несомненно силён, определённо стоек, но это какая-то нечеловеческая сила. Какая-то механическая стойкость, за которой лишь чистый разум и полное отсутствие эмоций.

Разве можно так?

Разве человек создан для этого?

Однако Павел давно не считает себя человеком. Он – Адам Протопласт, вместилище душ и идея единой человеческой жизни.

Он выпивает человеческие души каждый день. Выпивает ради их спасения. Он стремится вместить в себя всё человечество без остатка.

Если он успеет сделать это до кончины собственного физического тела, то единое человечество вырвется из плена материального мира и продолжит существование в мире нематериальном.

Там, где ему и суждено пребывать всю бескрайнюю вечность.

## Четыре

По плану в этом месте должна стоять глава о дружбе. О преодолении этой человеческой слабости моим героем.

Я от плана не отказываюсь, глава будет, однако чувствуется мне, что получится она крайне короткой.

Уж всяко короче, чем предыдущая.

Собственно говоря, рассуждать о Павле, моём Адаме, в связи с теми отношениями, что именуются в мире людей дружбой, как-то даже нелепо.

Друзей в его жизни не было.

Никогда.

Впрочем…

При желании я могу назвать подобием дружбы те отношения, что сложились у него ещё в детсадовском возрасте с каким-то конопатым мальчишкой, что посещал с ним группу и даже вроде бы спал на соседней койке.