# Хаски и его учитель Белый кот. Книга 1

Жоубао Жоу

В мире наступают смутные времена, когда власть захватил настоящий монстр. Самопровозглашенный император-тиран Тасянь-цзюнь бесчинствовал, приводя в трепет врагов, а бывших товарищей – в ужас. Под его правлением все духовные школы были вынуждены склониться перед ним и бездействовать. Он попирал все законы мира, устанавливая новые.
За свое сумасбродное правление Тасянь-цзюнь прослыл в быту как «собачий император». Однако даже монстру может надоесть постоянный хаос. Решив, что все долги выплачены и каждого настигло возмездие, он решил завершить свой порочный жизненный путь. В окружении цветущих яблонь Тасянь-цзюнь в последний раз закрыл глаза… чтобы открыть их вновь, вернувшись назад во времени. Неужели даже над ним смилостивились небеса, дав возможность исправить ошибки прошлого?

肉包不吃肉

二哈和他的白猫师尊

Rou Bao Bu Chi Rou

The Husky and His White Cat Shizun

Cover illustration © 2022 Seven Seas Entertainment, Inc.

© Каретникова Ю.С., перевод на русский язык, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

## Часть первая. Юноша, возвратившийся на этот свет

### Глава 1. Этот достопочтенный умер

До того как Мо Жань стал императором, частенько находились люди, обзывавшие его собакой.

Односельчане звали его поганой шавкой, двоюродный брат – паршивым псом; названая же мать особенно отличилась, клича его «сукиным сыном».

Разумеется, некоторые черты, придававшие ему сходство с собакой, были не так уж плохи. Например, участницы его многочисленных интрижек всегда с притворным возмущением отзывались о нем как о кобеле в человеческом обличье, который сперва совращает сладкими речами и едва не лишает партнершу жизни своим любовным искусством, но затем в мгновение ока покидает ее постель и отправляется пускать пыль в глаза кому-нибудь еще. Все должны были знать, что он, Мо Вэйюй, лучший по части плотских утех; никто не мог сравниться с ним, и его слава гремела по округе, сотрясая, казалось, сами небеса.

Нельзя не признать, что люди были совершенно правы: Мо Жань на самом деле напоминал безмозглого пса, бешено виляющего хвостом.

Тем не менее подобные собачьи прозвища перестали звучать, как только он стал императором мира совершенствующихся.

Однажды небольшая духовная школа из дальних приграничных земель прислала ему в дар щенка, скорее смахивающего на волчонка пепельно-серого окраса с пятном на лбу, по форме напоминавшим три язычка пламени. Умом щенок не отличался; будучи всего лишь с дыню размером, он выглядел таким же круглым и безобидным, но ощущал себя невероятно грозным зверем. Стремительно промчавшись через тронный зал, щенок попытался вскарабкаться наверх по высоким ступеням, чтобы получше рассмотреть сидящего на престоле человека с невозмутимым лицом. Впрочем, щенячьи лапы были еще слишком коротки, поэтому все его попытки окончились неудачей.

Мо Жань какое-то время внимательно наблюдал за этим неугомонным и совершенно бестолковым комком шерсти, а потом вдруг расхохотался и сквозь смех негромко выругался:

– Вот сукин сын!

Щенок быстро вырос и превратился в большого пса, заматерел, состарился, а потом издох.

Казалось, Мо Жань успел лишь моргнуть, а тридцать два года его жизни, полные взлетов и падений, блеска славы и горечи унижений, уже пронеслись мимо.

Пресытившемуся всем на свете Мо Жаню было одиноко, жизнь казалась ему пресной и бесцветной. С годами знакомых лиц рядом оставалось все меньше. Когда даже собачья жизнь Тройного Огонька подошла к концу, Мо Жань почувствовал, что, пожалуй, пора и ему поставить точку.

Отрывая от лежавшей на блюде с фруктами прозрачной, сочной виноградной грозди по ягоде, он неторопливо, с ленцой, без малейшего интереса к результату счищал с них фиолетовую кожицу спокойными, умелыми движениями. Полупрозрачная зеленоватая мякоть подрагивала на кончиках его пальцев, истекая соком, пурпурным, будто крылья диких гусей на заре или увядающий весной яблоневый цвет.

А еще этот цвет напоминал грязную и липкую кровь.

Без всякой охоты проглотив сладкую ягоду, Мо Жань оглядел свои пальцы сквозь полуприкрытые веки и лишь после этого вяло распахнул глаза.

«Время пришло», ― подумал он.

Пора и этому достопочтенному[1] отправиться в преисподнюю.

Мо Жань, по достижению совершеннолетия нареченный Вэйюем.

Первый правитель мира совершенствующихся.

Добиться такого положения было делом нелегким: требовалось не только безукоризненно владеть заклинательским искусством, но и, отбросив всякий стыд, идти по головам.

До его прихода к власти в мире совершенствующихся было десять соперничающих между собой крупных школ. Однако, сколько они ни грызлись друг с другом, ни одной не удавалось нарушить равновесие сил. Кроме того, главы десяти школ, которые, возможно, не без удовольствия присоединили бы к своему имени дополнительный титул, были прекрасно образованными людьми, хорошо знакомыми с древней литературой, а потому страшились кисти летописца, способной навечно покрыть их имена несмываемым позором.

Мо Жань же был совсем из другого теста.

Он был бродягой из низов.

Он совершал поступки, на которые не осмелился бы никто другой.

Пил крепчайшие вина, взял в жены красивейшую из женщин, захватил власть над всеми духовными школами, назвавшись Тасянь-цзюнем, «Владыкой, попирающим бессмертных», а затем объявил себя императором.

Все пали ниц перед Мо Жанем.

Те, кто не пожелал этого сделать, были безжалостно истреблены. В годы его владычества мир совершенствующихся захлебывался в крови, отовсюду доносились жалобные крики и горестные стенания. Бесчисленное множество благородных воителей лишилось жизни, а последователей школы Жуфэн, одной из десяти крупнейших, и вовсе истребили всех без остатка.

Впоследствии даже бывший наставник Мо Жаня не смог избежать цепкой хватки его поистине демонических когтей. Потерпев поражение в битве с некогда любимым учеником, он оказался в дворцовой темнице, и с тех пор ничего не было известно о его дальнейшей судьбе.

Земли когда-то прекрасного, мирного государства в одно мгновение затянуло ядовитым дымом пожарищ.

За всю жизнь «собачий император» Мо Жань не провел за книгами и пары дней, на уставы и запреты ему было плевать, поэтому за время пребывания у власти за ним набралось множество нелепостей. Взять, к примеру, девизы правления[2].

Для первых трех лет своего правления Мо Жань избрал девиз «Ванба», что означает «черепаха». Это слово пришло ему на ум, пока он сидел у пруда и кормил рыбок.

Следующие три года прошли под символическим «Гуа», или попросту «Ква!». Мысль о подобном девизе посетила Мо Жаня одним летним днем, когда он услышал доносящееся из сада лягушачье кваканье и посчитал его знаком Небес, которым нельзя пренебрегать.

Образованные люди полагали, что девизов хуже, чем «Ванба» и «Гуа», быть не может, но оказалось, что они просто плохо знали Мо Вэйюя.

На третье трехлетие его правления в стране стало неспокойно: те из воинов-совершенствующихся, кто больше не мог выносить тиранию Мо Жаня, стали поднимать восстания и один за другим организовывать карательные походы.

В этот раз Мо Жань со всей серьезностью подошел к вопросу выбора нового девиза. Он провел в раздумьях уйму времени и перебрал неисчислимое множество вариантов, прежде чем смог остановиться на одном, наиболее ошеломляющем из всех – «Цзиба».

В целом в этот девиз был заложен совсем неплохой смысл. Молодому императору пришлось изрядно поломать голову, дабы выбрать всего два иероглифа и вложить в них призыв «сложить оружие и прекратить беспорядки».

Проблема была лишь в одном: неграмотному люду, который воспринимал девиз правления исключительно на слух, упорно слышалось несколько иное, а именно «член».

Стоит ли говорить о том, какую неловкость порождал в беседе этот девиз?

Взять, к примеру, летоисчисление новой эпохи. Это ж получается «однолетний хер», «двухлетний хер», «трехлетний хер»… Круглый год одна херня!

Некоторые за закрытыми дверями и вовсе бранились на чем свет стоит: «Вопиющая нелепость! Что же это такое? Как ни посмотри – одни писюны! Теперь, чтобы узнать у мужчины его возраст, приходится спрашивать, сколько лет его причиндалу! А про столетнего старика теперь скажут, что он Хер Века, что ли?»

Прошло три нелегких года, и наконец о «херовом» девизе можно было забыть.

Историки зубоскалили вовсю, рассказчики выдумывали всевозможные небылицы, однако два иероглифа, легкомысленно произнесенные тогда разнузданным Мо Жанем, так навсегда и остались скрытыми за завесой тайны.

Тем не менее людям пришлось три года влачить свое существование под тем загадочным, донельзя безобразным девизом. С трудом переживший этот срок народ наивно полагал, что теперь с отвратительными лозунгами наконец будет покончено.

Жители Поднебесной с ужасом ожидали, каким же станет четвертый девиз правления его величества. Впрочем, у Мо Жаня не возникло желания придумывать новый клич: в тот год постепенно зреющее в мире совершенствующихся недовольство в конце концов вылилось в полномасштабное восстание. Воители из совершенствующихся и бессмертные герои, почти десять лет терпеливо сносившие обиды, заключили-таки союз, собрали огромное войско в миллион солдат и выступили в поход, собираясь вынудить императора Мо Вэйюя отречься от престола.

Миру совершенствующихся не был нужен правитель, тем более сумасбродный тиран.

Спустя несколько месяцев кровопролитных боев повстанческое войско наконец достигло подножия горы Сышэн[3], что находилась на территории царства Шу[4]. Высокие неприступные склоны горы круглый год окутывали облака и туманы, а на самой ее вершине возвышался величественный дворец Мо Жаня.

Стрела уже лежала на натянутой тетиве, и оставалось лишь выстрелить, чтобы сбросить тирана с его трона. Этот финальный выстрел, однако, грозил большой опасностью: стоило перед глазами забрезжить свету победы, как в головах у союзников, некогда объединившихся против общего врага, начали рождаться разного рода неприятные мысли. Когда прежний император будет свергнут, настанет время устанавливать новые порядки, но никому не хотелось тратить на это свои силы – вот почему никто не желал встать во главе и первым начать штурм горы.

Они боялись и того, что хитрый и коварный тиран сам вдруг свалится им на головы, оскалит белые, сверкающие клыки, растущие часто-часто, будто у дикого зверя, и разорвет на куски тех, кто осмелился штурмовать его дворец.

– Мо Вэйюй чрезвычайно силен и коварен, – с застывшим лицом произнес кто-то из присутствующих. – Нам следует быть крайне осмотрительными, дабы не попасть в расставленную им ловушку.

Предводители повстанческого войска один за другим согласно закивали.

Однако в тот момент вперед вышел молодой человек, черты которого поражали своей красотой, а манера держаться – благородством. Он был облачен в легкие серебристо-голубые доспехи; пояс его украшала пряжка, выполненная в виде львиной головы, а длинные волосы были собраны в высокий хвост, скрепленный изящной серебряной заколкой.

– Мы уже достигли подножия горы, а вы все продолжаете топтаться в нерешительности, не желая начать подъем? – с искаженным злобой лицом выпалил юноша. – Или вы ждете, пока Мо Вэйюй сам не спустится к вам? Поистине, сборище трусливых вояк!

От его слов толпа воевод взорвалась возмущенными криками.

– Что же вы такое говорите, молодой господин Сюэ! Что значит «трусливых»? В военном деле осторожность превыше всего. Если мы послушаем вас и ринемся напролом, а потом что-то пойдет не так, кто будет нести ответственность?

– Хе-хе, господин Сюэ у нас «любимец Небес», не то что мы, простые смертные, – тут же язвительно добавил кто-то. – Раз уж нашему баловню судьбы не терпится скрестить клинки с императором Поднебесной, то почему бы в таком случае ему самому не подняться на гору первым? Мы же тем временем накроем столы у подножия и будем ждать вашего возвращения с головой Мо Вэйюя в руках. То-то будет славно!

Эти слова прозвучали в гуле голосов особенно громко. Один старый монах тотчас встал на пути у разгневанного юноши, уже готового броситься на обидчика, и с выражением, какое бывает у смиренных отставных чиновников, миролюбиво произнес:

– Молодой господин Сюэ, прошу, прислушайтесь к словам старика. Мне известно, насколько глубока ваша с Мо Вэйюем вражда, однако наша главная задача – заставить императора отречься от престола. Вам следует думать о других и ни в коем случае не действовать необдуманно.

«Молодого господина Сюэ», находящегося в центре всеобщего внимания, звали Сюэ Мэном. Люди начали превозносить его выдающиеся способности еще десять с лишним лет назад, когда он был совсем юнцом. Тогда его и стали льстиво называть «любимцем Небес».

Те времена, впрочем, давно миновали. Сюэ Мэн утратил былую славу, и теперь ему приходилось терпеть насмешки всего лишь из-за того, что он хотел подняться на гору и снова встретиться с Мо Жанем лицом к лицу.

Ярость исказила черты Сюэ Мэна. Его губы дрожали, но он изо всех сил сдерживал гнев.

– До каких же пор вы собираетесь выжидать? – спросил он.

– Необходимо по крайней мере дождаться каких-то ответных действий.

– Верно, а то вдруг Мо Вэйюй устроил засаду?

– Не имеет смысла спешить, молодой господин Сюэ, – снова заговорил старый монах, что недавно пресек ссору. – Мы уже здесь, у подножия, и будет не лишним проявить осторожность. Так или иначе, дворец осажден, Мо Вэйюй находится в ловушке и не сможет покинуть гору. Его силы уже на исходе, и победы ему не видать. Так стоит ли нам поступать безрассудно, чтобы загубить все ненужной спешкой? У подножия собралось множество людей, среди которых немало молодых господ из знатных родов. Кто понесет ответственность, если кто-то из них погибнет?

– Ответственность?! – возмущенно воскликнул Сюэ Мэн. – Тогда кто, спрашиваю я вас, понесет ответственность за случившееся с моим наставником? Мо Жань держит его в заточении уже десять лет! Целых десять лет! Мой наставник где-то там, наверху, а вы хотите, чтобы я еще подождал?

Стоило Сюэ Мэну упомянуть своего наставника, как все кругом стали совестливо опускать глаза. У кого-то лицо залила краска стыда, а кто-то стрелял взглядом по сторонам, беззвучно шевеля губами.

– Десять лет назад Мо Жань провозгласил себя Тасянь-цзюнем, стер с лица земли школу Жуфэн и вознамерился уничтожить остальные девять. Потом Мо Жань объявил себя императором и собрался всех вас убить. И кто оба раза его остановил? Разве вы остались бы в живых, не будь моего наставника, который рисковал жизнью, защищая вас? Могли бы вы, целые и невредимые, стоять сейчас здесь и говорить со мной, если бы не он?

Наконец кто-то тихо кашлянул и мягко ответил:

– Молодой господин Сюэ, не сердитесь. Мы все… очень переживаем из-за случившегося с уважаемым наставником Чу. Однако, как вы изволили заметить, его держат в заточении уже десять лет, так что, возможно, он уже давно… Словом, если вы уже прождали целых десять лет, то могли бы подождать и еще немного, правда?

– Правда? Да чтоб вы провалились со своей правдой!

Собеседник Сюэ Мэна выпучил глаза:

– Почему вы на меня кричите?

– А почему не должен? Мой наставник, оказывается, был готов отдать жизнь ради спасения таких… таких… – Задохнувшийся от возмущения Сюэ Мэн какое-то время не мог произнести ни слова. – Вы не стоите подобных жертв.

С этими словами Сюэ Мэн резко отвернулся. Его плечи мелко задрожали от сдерживаемых рыданий.

– Но мы же не говорили, что не собираемся спасать наставника Чу…

– Точно! Все мы помним доброту наставника Чу. Мы ничего не забыли, молодой господин Сюэ. Своими жестокими словами вы делаете из нас негодяев, готовых отплатить за добро черной неблагодарностью, а такое сложно снести.

– Кстати говоря, разве Мо Жань не был еще одним учеником наставника Чу? – тихо сказал кто-то. – По моему мнению, в случае, когда ученик творит бесчинства, учитель также должен отвечать за его злодеяния. Как говорится, нерадивый сын – ошибка родителя, недостойный ученик – недосмотр учителя. А если здесь изначально не на что жаловаться, то к чему обиды?

Кто-то прервал эту безжалостную речь, немедленно воскликнув:

– Чушь! Следите за своим языком!

Затем он повернулся к Сюэ Мэну и доброжелательным тоном сказал:

– Молодой господин Сюэ, не нужно горячиться…

Но Сюэ Мэн не дал договорить.

– Как я могу не горячиться? – Он был так зол, что его выпученные глаза, казалось, вот-вот выпрыгнут из орбит. – Вам легко стоять здесь и чесать языками, но это мой наставник, мой! Я столько лет его не видел! Я даже не знаю, жив он или мертв, не знаю, как он там! Зачем я здесь, как вы думаете?

У него вновь перехватило дыхание, а глаза налились кровью от злости.

– Неужели вы и впрямь ждете, что Мо Вэйюй сам спустится сюда, упадет на колени и взмолится о пощаде?

– Господин Сюэ…

– На всем белом свете у меня не осталось никого роднее моего наставника.

Сюэ Мэн дернулся, высвобождая из рук старика-монаха полу своего одеяния, за которую тот его удерживал, и глухо добавил:

– Если вы не желаете идти, я отправлюсь туда один.

С этими словами он развернулся и пошел вверх по склону.

Сырой промозглый ветер шелестел на тысячу ладов; казалось, где-то в густом тумане посреди горных пролесков перешептывались между собой тысячи злобных духов, шуршали, блуждая среди деревьев, сонмы демонов.

Сюэ Мэн в одиночку добрался до самого пика, и перед его глазами предстал величественный дворец Мо Жаня, окна которого безмятежно сияли в ночи светом множества свечей. Внезапно юноша заметил возле пагоды Тунтянь три могильных холма. Подойдя ближе к первому из них, сплошь заросшему травой, он разглядел крупную надпись, вкривь и вкось, будто собачьей лапой, выдолбленную на надгробии: «Могила сваренной на пару драгоценной супруги Чу». Второй могильный холм, расположенный прямо напротив могилы «сваренной на пару супруги», выглядел совсем свежим: его явно насыпали совсем недавно. Надпись на надгробии гласила: «Могила зажаренной в масле императрицы, урожденной Сун».

Еще десять лет назад Сюэ Мэн расхохотался бы в голос при виде этих нелепых надписей.

В то время Сюэ Мэн и Мо Жань были учениками одного наставника. Большой шутник, Мо Жань ради смеха устраивал целые представления. Даже Сюэ Мэн, который с давних пор на дух не переносил Мо Жаня, и тот зачастую не мог не расхохотаться от очередной его шутки.

Что еще за сваренные на пару супруги и жареные императрицы? Наверное, этот записной юморист Мо Жань решил сочинить для почивших жен надгробные надписи в стиле своих девизов «Ванба», «Гуа» и «Бацзи». Впрочем, причина, по которой Мо Жань решил дать собственным женам подобные посмертные титулы, оставалась загадкой.

Сюэ Мэн перевел взгляд на третью могилу.

В сумерках чернел темный провал могильной ямы, в которой лежал пустой открытый гроб. Надгробная плита также не содержала никаких надписей.

Единственное, возле ямы стоял кувшин вина «Лихуабай», пиала с давно остывшими пельменями в перченом бульоне и несколько тарелок с острыми закусками. Это были любимые блюда Мо Жаня.

Какое-то время Сюэ Мэн растерянно глядел на все это, а потом вдруг вздрогнул от испуга. Неужели Мо Вэйюй не собирался сражаться, а вместо этого вырыл для себя могилу, решив оборвать свою жизнь?

Сюэ Мэна прошиб холодный пот.

Он не мог в это поверить.

Мо Жань был из тех, кто сражается до последнего. Из тех, кто не знает, что такое усталость или смиренное принятие поражения. Следуя собственным принципам, он обязательно должен был биться с войском повстанцев до последней капли крови. Как же такое могло случиться?..

Что же Мо Жань повидал за те десять лет, что провел на пике могущества? Что же, в конце концов, случилось?

На эти вопросы ни у кого не было ответа.

Сюэ Мэн развернулся и, нырнув в темноту ночи, широким шагом двинулся к ярко освещенному павильону Ушань.


В павильоне сидел мертвенно-бледный Мо Жань. Его глаза были плотно зажмурены.

Сюэ Мэн угадал: он на самом деле решил умереть и ту могилу он действительно выкопал сам для себя. Стражу[5] назад Мо Жань с помощью искусства телепортации переместил с горы всех слуг, а сам принял яд. Его заклинательское искусство было настолько велико, что яд распространялся по его телу чрезвычайно медленно, разъедая внутренности и причиняя ужасные страдания, которые с каждой минутой становились все невыносимее.

Двери павильона со скрипом распахнулись.

– Это, верно, ты, Сюэ Мэн? – хрипло произнес Мо Жань, не поднимая головы. – Что, пришел-таки?

На золотых плитах пола застыла одинокая фигура растерянного Сюэ Мэна в поблескивающих доспехах.

Бывшие некогда соучениками, они вновь встретились. Лицо Мо Жаня, впрочем, не выражало никаких чувств по этому поводу; он продолжал сидеть, подперев щеку рукой и скрывая глаза за тонким занавесом густых ресниц.

Все отзывались о Мо Жане как о свирепом и сильном демоне, хотя на самом деле он от рождения был довольно красив. Плавная линия носа, тонкие губы – в целом природа наградила этого тирана весьма приятными чертами; судя лишь по внешности, кто угодно мог бы принять его за симпатичного и крайне порядочного человека.

Едва взглянув Мо Жаню в лицо, Сюэ Мэн сразу понял, что тот принял яд. Борясь с одолевавшими его противоречивыми чувствами, юноша как будто желал что-то сказать, но так и не смог.

В конце концов он не выдержал и, сжав кулаки, спросил:

– Где наставник?

– Что?

– Я спросил, где наставник? – прокричал Сюэ Мэн. – Твой, мой, наш наставник, где он?

– Ох!

С тихим вздохом Мо Жань наконец медленно открыл черные глаза, в глубине которых мерцали едва заметные лиловые искорки. Казалось, прошли годы, прежде чем он наконец остановил свой взгляд на Сюэ Мэне.

– Если так подумать, после расставания во дворце Тасюэ на Куньлуне вы с наставником не виделись уже два года. – Мо Жань слабо улыбнулся. – Ты скучал по нему, Сюэ Мэн?

– Хватит нести вздор! Сейчас же верни его мне!

Мо Жань смерил его невозмутимым взглядом и, превозмогая пульсирующую боль в желудке, с насмешливой улыбкой откинулся на спинку трона.

Глаза заливала подступающая тьма. Мо Жаню казалось, что он отчетливо ощущает, как скручиваются его внутренние органы, распадаясь на куски и превращаясь в отвратительную кровавую кашу.

– Вернуть его тебе? Глупости, – лениво проговорил Мо Жань. – Сам подумай, разве я мог позволить остаться в живых своему наставнику, которого так сильно ненавидел?

– Ты… – Краска резко сошла с лица Сюэ Мэна, и он, широко распахнув глаза, в ужасе попятился. – Ты же не мог… не мог…

– Не мог что? – усмехнулся Мо Жань. – Расскажи-ка, почему это я не мог?

Голос Сюэ Мэна задрожал:

– Но он был твоим… Он ведь был твоим наставником… Как у тебя рука поднялась?

Сюэ Мэн вскинул подбородок, глядя на Мо Жаня, сидящего на императорском троне. На небе правит император Фу Си[6], в подземном царстве – владыка Яньло[7], а среди людей – Мо Вэйюй.

Однако, по мнению Сюэ Мэна, пусть даже Мо Жань занял императорский трон, он не должен был стать таким.

Сюэ Мэна с ног до головы била дрожь.

– Человек ли ты, Мо Вэйюй? – заговорил он, роняя злые слезы. – Он ведь когда-то…

Мо Жань равнодушно поднял глаза.

– Он когда-то что?

– Ты не можешь не помнить, как он когда-то относился к тебе… – дрожащим голосом продолжал Сюэ Мэн.

Мо Жань внезапно рассмеялся.

– Хочешь напомнить мне о том, как он некогда избил меня так, что на мне живого места не осталось? Как заставил опуститься на колени и признать свою вину на глазах у всех? Или желаешь, чтобы я вспомнил, как он раз за разом вставал у меня на пути и мешал моим замыслам в угоду тебе и толпе каких-то безымянных людишек?

Сюэ Мэн с мукой в сердце покачал головой.

«Нет, Мо Жань».

«Подумай хорошенько, отбрось свою свирепую ненависть».

«Вспомни».

«Когда-то он привел тебя в мир совершенствования, учил тебя боевым искусствам и защищал от опасностей».

«Когда-то ты благодаря ему выучился читать, писать, рисовать и складывать стихи».

«Когда-то он ради тебя учился готовить и из-за своей неуклюжести изранил себе все руки».

«Когда-то… когда-то он днями и ночами ждал твоего возвращения, сидел совсем один от сумерек до самого рассвета…»

Можно было сказать так много, но слова намертво застревали в глотке, отказываясь выходить наружу.

В конце концов Сюэ Мэн произнес, задыхаясь от волнения:

– Он… У него очень скверный характер, и с ним сложно разговаривать, но даже я знаю, как прекрасно он к тебе относился. Тогда почему ты?.. Как ты мог?..

Сюэ Мэн запрокинул голову, пытаясь сдержать слезы. От переживаний он вновь лишился голоса и больше ничего не смог выговорить.

Прошло немало времени, прежде чем по павильону пронесся тихий вздох Мо Жаня.

– Да, ты прав. Но знаешь что, Сюэ Мэн? – Голос Мо Жаня звучал крайне устало. – Когда-то он погубил единственного человека, которым я дорожил. Единственного.

Надолго повисла мертвая тишина.

Желудок Мо Жаня словно пожирало бушующее пламя, а плоть разрывало на мелкие куски и перетирало в порошок.

– Впрочем, теперь уже неважно, хороши или плохи мы были как учитель и ученик. Его тело находится в павильоне Хунлянь на южном пике. Он лежит там среди цветов лотоса, прекрасно сохранившийся, будто спящий.

Мо Жань медленно вдохнул, изо всех сил пытаясь сохранять невозмутимость. Однако, пока он с каменным лицом произносил эти слова, костяшки его пальцев, вцепившихся в подлокотники из сандалового дерева, побелели до синевы.

– Его тело остается нетленным лишь благодаря моей духовной силе. Хочешь его увидеть – прекращай болтовню и поспеши к нему, пока я еще жив.

В горле забурлила сладковатая кровь, и Мо Жань закашлялся. Когда он снова открыл рот, стало видно, что его зубы и края губ целиком окрасились алым; его взгляд, однако, сохранил чистоту и ясность.

– Иди, – сипло сказал Мо Жань, – иди повидайся с ним, пока еще есть время. Когда я умру, пропадет и моя духовная сила, оставив от его тела лишь прах.

Договорив, он в изнеможении сомкнул веки. Бушующее ядовитое пламя постепенно подбиралось к его сердцу, сжигая внутренности. Боль была настолько сильной, что даже горестные рыдания Сюэ Мэна доносились, казалось, откуда-то издалека, будто из-под толщи воды бездонного океана.

Кровь хлынула изо рта Мо Жаня, и тот прижал к губам край рукава, содрогаясь всем телом.

Открыв глаза, он обвел зал затуманенным взглядом и понял, что Сюэ Мэн уже умчался прочь. Мальчишка неплохо владел техникой быстрого перемещения цингун, так что путь до южного пика не займет слишком много времени.

Он непременно должен успеть увидеть своего наставника в последний раз.

Мо Жань оперся о подлокотники и, пошатываясь, встал, после чего сложил окровавленные пальцы в магическую печать и переместился к пагоде Тунтянь.

Стояла поздняя осень. Густо усыпанные цветами яблони пестрели в сизой темноте.

Мо Жань и сам не знал, почему решил окончить свой порочный жизненный путь именно здесь. Однако он считал, что эти великолепные цветы яблони станут достойным украшением его могильного холма.

Мо Жань улегся в открытый гроб и запрокинул голову, наблюдая за лепестками, беззвучно падавшими в ночной тьме. Кружась в воздухе, они приземлялись прямо на щеки лежащего в гробу Мо Жаня. Казалось, будто над ним, подхваченные ветром, парят отцветшие воспоминания о давно минувших днях.

Начав эту жизнь незаконнорожденным нищим, Мо Жань через многое прошел, прежде чем стал единственным императором и верховным владыкой этого мира. Злодеяниям его не было числа, его руки – по локоть в крови, однако в конце концов все, что он любил и ненавидел, все, к чему он стремился и чего избегал, – все ушло, развеялось, как облака на небе.

Он даже не стал напоследок давать волю воображению и придумывать себе посмертный титул. Мо Жань ничего не написал на своем надгробии: ни бесстыжего «единственный император на все времена», ни какой-нибудь чепухи вроде «сваренного на пару» или «зажаренного в масле». На надгробии первого императора мира совершенствующихся не было оставлено ни единого слова.

Фарс длиной в десять лет подошел к концу, и пришло время для последнего поклона публике.

Несколько страж спустя длинная процессия людей с факелами в руках, подобно огромной огненной змее, вползла на территорию императорской резиденции, но представший перед глазами павильон Ушань, как и весь пик Сышэн, был пуст и тих. Лишь возле павильона Хунлянь, на земле, покрытой слоем серого праха, лежал оцепеневший от скорби Сюэ Мэн.

А в могиле у пагоды Тунтянь лежало окоченевшее тело Мо Вэйюя.

### Глава 2. Этот достопочтенный вернулся к жизни

В ущелье мертвом чах без света, в пепле прожитого,
Но посреди холодной зимней ночи
Пришла весна, лучами солнца темноту пронзила,
Согрела погибающий росточек.
Ах, небо, видно, сжалилось над бедною травинкой,
Даруя ей мгновенья теплой неги.
Непостоянства лишь боюсь: его морозный ветер
Убить способен нежные побеги.

До слуха Мо Жаня донесся чистый, хрустальный голосок певицы. Слова, которые она пропевала с удивительным изяществом, звенели в воздухе, будто рассыпавшиеся по полу драгоценные бусины. От этого звона, однако, у Мо Жаня разболелась голова и заломило виски.

– Что за шум? Кто там воет похлеще плакальщиц на похоронах? А ну, живо возьмите палки и выгоните эту девку из дворца! – в гневе заорал Мо Жань и вдруг осознал, что что-то не так.

Разве он не должен быть мертв?

Боль, ненависть и холод одиночества сдавили ему грудь, и Мо Жань резко открыл глаза.

Все то, что он испытывал, находясь при смерти, исчезло, будто снег, сметенный шквалом ветра. Мо Жань обнаружил себя лежащим на постели, но явно не на той, что стояла в опочивальне дворца на пике Сышэн.

Эта кровать была украшена резьбой и расписана изображениями драконов и фениксов, а от ее дерева исходил сильный запах косметики и духов. Застлана она была потрепанным бельем в розово-лиловых тонах, украшенным вышитыми утками-мандаринками, плещущимися в воде. Подобная постель, без сомнений, могла принадлежать лишь какой-нибудь девице легкого поведения.

Мо Жань на мгновение застыл. Он знал, что это было за место.

Он находился в одном из веселых домов неподалеку от пика Сышэн.

Веселые дома, или попросту бордели, были заведениями, в которых гости могли беззаботно проводить время с красавицами; любого здесь встречали с распростертыми объятиями и провожали без слез.

Хозяйка веселого дома набирала на работу красоток на любой вкус – подавальщиц из кабаков, зрелых женщин и совсем юных девушек, – чтобы иметь возможность встретить любого гостя как подобает и удовлетворить любую его прихоть. При расставании же несчастные красотки пускали в ход всевозможные уловки, маленькие хитрости: изображали гнев и обиду, надували губки и капризничали, – все ради того, чтобы гость ушел довольным и поскорее вернулся снова.

Мо Жань был как раз из тех гостей, кого эти хитрые жрицы любви просто обожали, ведь обвести его вокруг пальца ничего не стоило – достаточно было лишь сперва во всем угодить ему, а потом немножко пошуметь и пожеманиться, чтобы заставить его задержаться. А если кривляться поактивнее, то он и вовсе не уйдет. В молодости Мо Жань из пары недель проводил в этом публичном доме по меньшей мере дней десять. Однако это здание было продано, еще когда Мо Жаню было немного за двадцать, а потом здесь открыли кабак.

Как могло случиться, что после смерти он оказался в публичном доме, которого уже давно не существовало?

Неужели из-за того, что в прошлой жизни он сотворил столько зла и навредил стольким красавицам, владыка преисподней наказал его, заставив переродиться в теле проститутки?

Продолжая лихорадочно размышлять, Мо Жань перевернулся на другой бок и понял, что смотрит на чье-то спящее лицо.

Что?! Почему рядом с ним кто-то лежит?

Это была прелестная девушка с изящными чертами и нежной кожей белее снега.

Лицо Мо Жаня осталось бесстрастным, но внутри у него все бушевало. Он долго-долго разглядывал лицо крепко спящей девушки, прежде чем наконец вспомнил.

Разве это не та самая красотка, в которой юный Мо Жань души не чаял? Кажется, ее звали Жун Сань? Или, может, Жун Цзю?

Впрочем, какая разница, Сань или Цзю, – важно то, что эта паршивка давным-давно умерла от болезни, которой страдали многие шлюхи; от нее уж и костей не должно было остаться. Эта Жун Цзю, однако, лежит здесь живехонька, мило свернувшись клубочком на своей постели. Из-под ватного одеяла выглядывали белоснежное плечо и шея.

Помрачневший Мо Жань приподнял одеяло и заглянул под него.

Косметика на лице этой Жун, которая то ли Сань, то ли Цзю – ладно, пусть пока будет Цзю, – почти вся смазалась, а запястья были умело обвязаны красивыми красными шнурами, украшенными золотыми нитями.

«Отличная работа!» – восхитился про себя Мо Жань, потирая подбородок.

Глядя на эти искусные узлы, явно завязанные рукой мастера, он думал о том, что они выглядят очень знакомо.

Неужели это сделал он сам?

Мо Жань занимался духовными практиками и интересовался учением о перевоплощении, поэтому теперь он невольно начал подозревать, что именно это с ним и произошло – он вернулся с того света.

Чтобы удостовериться в правильности своих подозрений, Мо Жань отыскал бронзовое зеркало. Оно было старое и исцарапанное, но в отражении на его мутной поверхности Мо Жань все же сумел разглядеть собственные черты.

На момент смерти Мо Жаню было тридцать два года – самый расцвет зрелости; из зеркала же на него глядело юное лицо, в изящных чертах которого тем не менее уже сквозило юношеское самодурство. На вид этому парнишке было не больше восемнадцати.

В комнате не было больше никого, кроме спящей девушки и Мо Жаня, так что после долгого молчания великий тиран мира совершенствующихся, изверг царства Шу, император Поднебесной, глава пика Сышэн и Владыка, попирающий бессмертных, соизволил искренне выразить одолевающие его чувства:

– Великое Небо…

Его восклицание разбудило спящую без задних ног Жун Цзю.

Красавица томно села на постели. Пригладив мягкие длинные волосы, она подняла голову и зевнула, устремив на Мо Жаня глубокий взгляд заспанных глаз, подведенных алой тушью.

– Ах, молодой господин Мо, сегодня вы проснулись так рано.

Мо Жань промолчал. Десять с лишним лет назад ему действительно нравились смазливые девицы вроде Жун Цзю. Однако чем дольше глядел на нее нынешний, находившийся в зрелом тридцатидвухлетнем возрасте, Тасянь-цзюнь, тем сильнее крепло в нем подозрение, что юному Мо Жаню прилетело по голове ослиным копытом, раз он умудрялся считать эту девчонку привлекательной.

– Наверное, сегодня ночью вам плохо спалось? Мучили кошмары?

Ночью этому достопочтенному довелось умереть. Такое сойдет за ночной кошмар?

Видя, что Мо Жань все так же молчит, Жун Цзю решила, что тот не в настроении. Девушка поднялась с постели, неспешно подошла к резному деревянному окну и обняла Мо Жаня со спины.

– Молодой господин Мо, ну обратите же на меня свое внимание! О чем вы так глубоко задумались, что совсем меня не замечаете?

Стоило Жун Цзю обхватить его руками, как лицо Мо Жаня потемнело. Как жаль, что нельзя взять и оторвать от себя эту кокетливую дрянь, а потом влепить пару десятков хорошеньких оплеух прямо по этому нежному личику! Мо Жань, однако, сдержался.

Он все еще пребывал в растерянности и не до конца понимал, что происходит. Если он действительно вернулся с того света, то, получается, еще вчера он весело проводил время с Жун Цзю, и если после пробуждения сразу разукрасит ее синяками, то его примут за сумасшедшего. Нет, этого еще не хватало.

Заставив себя успокоиться, Мо Жань как бы невзначай спросил:

– Какое сегодня число?

Жун Цзю опешила было, но тут же с улыбкой ответила:

– Четвертый день пятого месяца.

– Тридцать третьего года?[8]

– Тридцать третий же был прошлым, сейчас у нас тридцать четвертый. Вы столь забывчивы, молодой господин Мо, что даже этого не помните?

Тридцать четвертый год…

Взгляд Мо Жаня затуманился. В голове с быстротой молнии замелькали воспоминания.

Всего за год до этого, в тридцать третьем, давешний глава пика Сышэн наконец признал в нем своего племянника, которого не видел много лет. Так Мо Жань одним махом превратился из всеми гонимого паршивого пса в прекрасного лебедя, парящего над верхушками деревьев.

Неужели он и правда вернулся к жизни? Или же он мертв и видит сон, паря в черной пустоте?

– Молодой господин Мо, по моему скромному мнению, ваш разум помутился от голода, если вы даже не помните, какой сегодня день, – со смешком проговорила Жун Цзю. – Подождите немного, я схожу на кухню и принесу чего-нибудь перекусить. Как насчет жареных лепешек?

Только-только переродившийся Мо Жань понятия не имел, что ему теперь делать, поэтому решил, что не ошибется, если просто будет вести себя так же, как в прошлом. Порывшись в собственных воспоминаниях, он прикинул, как бы повел себя юный Мо Жань, и, сдерживая омерзение, с улыбкой ущипнул Жун Цзю за бедро.

– Прекрасно! Захвати еще тарелку каши и возвращайся, покормишь меня.

Наскоро одевшись, Жун Цзю ушла. Вскоре она вернулась, неся в руках деревянный поднос, на котором стояли пиала тыквенной каши, блюдо с закусками и лежала пара масляных лепешек.

К тому моменту Мо Жань уже слегка проголодался. Однако стоило ему потянуться за лепешкой, как Жун Цзю внезапно оттолкнула его руку.

– Давайте я сама покормлю вас, молодой господин, – кокетливо протянула девушка.

Одетая в один лишь тонкий халат, под которым не было совсем ничего, Жун Цзю взяла лепешку и села на колени к Мо Жаню. Затем она развела в стороны стройные бедра и, тесно прижимаясь к Мо Жаню, недвусмысленно потерлась об него с очевидным намерением соблазнить.

Мо Жань уставился ей в лицо немигающим взглядом.

Жун Цзю же, решив, что молодой господин уже сгорает от желания, с наигранным упреком произнесла:

– И что вы так на меня смотрите? Каша остынет.

Мо Жань молчал, вспоминая все хорошее, что эта Жун Цзю проделывала за его спиной в прошлой жизни, и на его губах постепенно расцветала сладкая, невероятно доброжелательная улыбка.

Он, Тасянь-цзюнь, уже совершил множество злодеяний, поэтому всегда может совершить еще одно, стоит лишь захотеть. А то, что он решил совершить сейчас, – всего лишь забава, не более чем детская шалость, которая никому не повредит.

Вальяжно откинувшись на спинку стула, Мо Жань с усмешкой велел:

– Садись.

– Но ведь я… уже сижу.

– Ты прекрасно знаешь, куда именно я велю тебе сесть.

Покраснев, Жун Цзю выпалила:

– Вы так торопитесь, молодой господин! Не лучше ли сперва закончить трапезу… Ах!

Жун Цзю не успела закончить фразу – Мо Жань схватил ее, с силой приподнял и вновь усадил. Рука девушки дрогнула, и пиала с кашей, упав на пол, разлетелась на осколки.

– Молодой господин Мо! – задыхаясь, пролепетала Жун Цзю, не забыв понизить голос. – Ваш завтрак…

– Забудь.

– Но… Но не стоит ли вам сперва удовлетворить свой голод?.. М-м-м… Ах…

– Так я прямо сейчас и удовлетворяю его, разве нет?

Мо Жань обхватил Жун Цзю за тонкую, едва ли с ладонь шириной, талию; в его черных блестящих глазах отразились очаровательное личико девушки и ее длинная хрупкая шея.

В прошлой жизни во время постельных утех Мо Жань обожал целовать алые губы Жун Цзю. Эта маленькая негодница была красива и хитра, ее речи были слаще меда, и она умела находить правильные слова, которые всегда приводили Мо Жаня в прекрасное расположение духа. Он бы солгал, если бы сказал, что в то время не питал к Жун Цзю особого расположения.

Однако Мо Жань был прекрасно осведомлен о том, какие вещи произносила Жун Цзю за его спиной этими самыми губами, и теперь они казались ему зловоннее выгребной ямы. Само собой, от былой увлеченности также не осталось и следа.

Да, различий между юным Мо Жанем и тридцатидвухлетним Тасянь-цзюнем было немало.

К примеру, в юности он еще мог быть нежным в любви, тогда как в тридцать два в его душе осталась лишь жестокость.

Спустя какое-то время Мо Жань, недобро сощурившись, оглядел полностью вымотанную, даже лишившуюся сознания после их утех девушку, и на его губах расцвела довольная улыбка. Улыбаясь, Мо Жань становился еще красивее. Глаза же его, глубокие, иссиня-черные, под определенным углом слегка отливали необычным лиловым оттенком. Посмеиваясь, Мо Жань поднял бесчувственную Жун Цзю за волосы и швырнул на кровать, после чего подобрал с пола осколок фарфоровой пиалы и поднес к лицу девушки.

Мо Жань всегда отличался злопамятностью.

Он помнил, как выслушивал жалобы Жун Цзю, как жалел ее, даже подумывал выкупить, а она сговорилась с его недоброжелателями и строила против него козни. От невольно появившейся на лице довольной улыбки глаза Мо Жаня превратились в две узенькие щелочки, когда он прижал острый осколок к скуле Жун Цзю.

Лицо для торгующей своим телом – самое важное. Потеряв красоту, она потеряет все.

Эта льстивая паршивка будет теперь скитаться по свету как последняя бродяжка, будет ползать в грязи, корчась под ударами сапог, терпеть побои, брань и презрительные плевки. Эх… Одна мысль об этом доставила Мо Жаню невыразимое удовольствие, и даже отвращение от того, что он только что овладел ею, развеялось как дым.

Улыбка Мо Жаня становилась все шире и очаровательнее.

Рука надавила на осколок, и на краях появившейся ранки немедленно выступила кровь.

Лежащая без чувств Жун Цзю, похоже, все равно почувствовала боль. Из ее горла вырвался едва слышный хриплый стон, на ресницах заблестели слезы – весь ее вид вызывал жалость.

Рука Мо Жаня замерла. Он вдруг вспомнил об одном давнем друге.

А потом внезапно осознал, что именно собирался сотворить.

Спустя миг, очнувшись от оцепенения, Мо Жань медленно опустил руку.

Вот уж действительно, привычка творить зло глубоко въелась ему под кожу. Он совсем забыл о том, что вернулся к жизни в годы своей юности.

Здесь события его прошлой жизни пока не произошли, и самые большие ошибки еще не совершены, а он… все еще жив. Так зачем Мо Жаню вновь идти тем же жестоким, бесчеловечным путем, когда он может начать все заново?

Рассеянно поигрывая осколком пиалы в руке, он сел, закинув одну ногу на постель. Внезапно его взгляд упал на жареные масляные лепешки, по-прежнему лежавшие на столе. Взяв одну, Мо Жань отогнул промасленную бумагу и принялся за еду, откусывая от лепешки большие куски. Губы с налипшими вокруг крошками заблестели от масла.

Хотя эти лепешки и считались фирменным блюдом веселого дома, вкусными назвать их можно было с большим трудом. По сравнению с теми изысканными яствами, которые Мо Жаню впоследствии доводилось отведать, они казались не вкуснее свечного воска. С тех пор как этот публичный дом продали, Мо Жань больше ни разу не ел такие лепешки; едва появившись на языке, их знакомый вкус мгновенно вызвал в памяти волну воспоминаний о былом.

С каждым проглоченным куском Мо Жань все яснее осознавал, что действительно возвратился к жизни. А когда от лепешек ничего не осталось, он уже полностью оправился от первоначальной растерянности.

Он в самом деле восстал из мертвых.

Все зло, все роковые поступки его прошлой жизни еще не совершены.

Он еще не убил дядюшку с тетушкой, не учинил кровавую расправу во множестве городов, не предал своего наставника, не покрыл позором свой род, не женился, не…

Все еще живы.

Причмокнув губами, Мо Жань провел языком по своим острым белым зубам. Он чувствовал, как тонкий лучик радости в его сердце стремительно расширяется и разливается по нему жаркой волной восторга и азарта. В прошлой жизни он, обучившись трем великим запретным техникам, приобрел огромное могущество. Двумя из них Мо Жань овладел в совершенстве, и лишь третья, «Возрождение», не раскрылось ему в полной мере, несмотря на природный талант и недюжинный ум.

Он и подумать не мог, что после смерти наконец достигнет того, что ему не удалось при жизни.

Былые чувства, испытанные Мо Жанем в прошлой жизни: тоска, одиночество, злость от нежелания смиряться с обстоятельствами – все еще теснились в груди, а перед глазами стоял охваченный пламенем пик Сышэн в кольце вражеских войск.

Тогда он действительно не хотел больше жить. О Мо Жане говорили, что он принес несчастье всем своим близким, потому и остался совсем один. Под конец даже он сам считал себя ходячим мертвецом, влачившим одинокое и бессмысленное существование.

Однако что-то пошло не так, и он, человек, совершивший множество чудовищных злодеяний, после самоубийства внезапно получил возможность начать все сначала.

Так зачем уродовать лицо Жун Цзю? Только ради того, чтобы отомстить за мелкие старые обиды?

Больше всего на свете алчная Жун Цзю обожала деньги, так что в качестве маленького наказания будет достаточно просто не заплатить ей за эту ночь, а заодно прихватить мелочишку из ее кошелька. Мо Жаню пока не хотелось брать на себя вину за чью-то загубленную жизнь.

– Сегодня ты поработала из любви к искусству, Жун Цзю, – ухмыльнулся Мо Жань, размахнулся и выбросил осколок в окно.

Затем он собрал все скопленные Жун Цзю ценности и сложил в свою суму, после чего неторопливо привел себя в порядок и довольный покинул бордель.

Дядюшка, тетушка, двоюродный брат Сюэ Мэн, наставник, а еще…

Взгляд Мо Жаня мигом смягчился, стоило ему вспомнить этого человека.

«Я найду тебя, брат».

### Глава 3. Старший соученик этого достопочтенного

Хм, раз уж его душа вернулась с того света, то, может, и все его редкие умения остались при нем?

Применив одно из заклинаний, Мо Жань ощутил, как в его теле заструился поток духовной энергии, по силе, впрочем, несравнимый с тем, что был раньше.

Выходит, прежняя мощь не перешла с ним в новую жизнь.

Это, однако, было не так уж и важно. Природа одарила Мо Жаня множеством талантов и острым умом, поэтому для него нет ничего трудного в том, чтобы вновь начать осваивать духовные практики. Кроме того, возвращение к жизни – само по себе необыкновенное, поистине чудесное событие, так что на небольшие помехи вполне можно закрыть глаза. Так рассудив, Мо Жань быстренько затолкал подальше вглубь себя свою темную натуру с ее торчащими клыками и, стараясь выглядеть как обычный юноша, радостно двинулся в сторону дорогой его сердцу духовной школы.

По улицам пригорода, где царствовало лето, то и дело с грохотом проносились повозки. Прохожие не обращали никакого внимания на Мо Жаня, который снова был юнцом. Порой какая-нибудь трудившаяся в поле крестьянка, которой случалось во время краткой передышки поднять голову, чтобы утереть пот со лба, замечала удивительно красивого юношу, и взгляд ее, прикованный к его фигуре, тотчас загорался живым блеском. Мо Жань же, расплываясь в улыбке, бесцеремонно глядел в ответ, пока замужняя женщина, густо покраснев, не опускала голову.

Под вечер Мо Жань добрался до городка Учан, откуда было рукой подать до пика Сышэн. Кроваво-красный диск солнца неспешно проваливался в вечернюю мглу, окрашивая в алый проплывающие над величественными горными пиками облака. Ощупав урчащий живот, проголодавшийся Мо Жань отправился по хорошо знакомому пути в один кабачок. Войдя, он подошел к стойке и принялся изучать красную дощечку, на которой черными иероглифами был выведен список подаваемых блюд.

– Хозяин! Мне курицу в кунжутном соусе, тарелку холодной говяжьей требухи, два цзиня[9] крепкой водки и блюдо нарезанной говядины.

В кабачке выпивала и закусывала куча народу, кругом стоял шум и гам, а на подмостках, обмахиваясь веером, стоял сказитель и, брызгая слюной от восторга, рассказывал историю пика Сышэн.

Мо Жань занял отгороженное занавеской из бусин местечко у окна и принялся за ужин, одновременно прислушиваясь к рассказу.

– Присутствующим прекрасно известно, что наш мир совершенствующихся разделен на два царства – Верхнее и Нижнее. Сегодня мы поговорим о самой выдающейся из духовных школ Нижнего царства – пике Сышэн. О, видите ли, еще сто лет назад наш город Учан был всего-навсего бедным полузаброшенным поселком. Причина тому – близость границы с подземным демоническим царством. Стоило солнцу закатиться за горизонт, как селяне тут же прятались по домам, не осмеливаясь и носу казать на улицу. Если же кому-нибудь требовалось выйти из дома в ночное время, по дороге он вынужден был непрерывно звонить в колокольчик, отгоняющий злых духов, а также разбрасывать пепел от сожженных благовоний и ритуальные деньги. При этом следовало идти быстро-быстро и на ходу выкрикивать: «Человека остановит гора, демона – бумага!» Ныне же – только взгляните! – в нашем процветающем городке царит такое же оживление, как и в любом другом, и все это благодаря покровительству пика Сышэн. Бессмертные мастера с этого пика взращивают свою духовную силу у самого входа в демоническое царство, на границе между миром живых и миром мертвых, не склоняясь ни в одну, ни в другую сторону. Несмотря на то, что школа была основана совсем недавно, они…

Эту историю Мо Жаню уже доводилось слышать столько раз, что его уши, казалось, вот-вот должны были свернуться в трубочки. Быстро потеряв интерес к рассказчику, он отвернулся к окну и стал рассеянно глядеть на улицу. В тот самый момент под навесом, растянутым недалеко от входа в питейный дом, он увидел нескольких человек, явно неместных, в одеяниях бессмертных даосов-заклинателей. К навесу подвезли накрытую черной тканью клетку, и представление началось.

Это было намного интереснее рассказа старика-сказителя, и странствующие даосы мгновенно завладели вниманием Мо Жаня.

– Подходите и взгляните! Детеныши древнего свирепого зверя писю[10], укрощенные нашими руками! Теперь они послушнее ребенка, могут развлечь вас веселым трюком и даже посчитать! Совершать поступки, достойные благородных героев, весьма непросто, поэтому просим почтенную публику поблагодарить нас монетой, а кто небогат – похвалой. Итак, глядите! Первое представление: писю показывают умение считать!

Заклинатели с криками откинули черную ткань, и взору ошарашенного Мо Жаня предстали сидящие в клетке диковинные звери, напоминающие медведей с человеческими лицами.

И они смеют называть этих послушных пушистых гималайских медвежат детенышами писю?

«Мелкое надувательство, ― подумал Мо Жань, ― этим сказочникам поверит только полный осел!» Однако не прошло и минуты, как вокруг даосов собралась толпа аж в два-три десятка ослов. Они хлопали в ладоши и вопили так громко, что даже посетители кабачка принялись с любопытством выглядывать из окон, отчего сказителю стало как-то совсем неуютно, но он продолжил:

– Нынешний глава школы пика Сышэн, прославленный…

– Превосходно! Еще, еще!

Воодушевленный сказитель перевел взгляд в сторону, откуда донесся этот возглас, и увидел раскрасневшегося от возбуждения посетителя, который, впрочем, смотрел отнюдь не на него, а на представление, разыгрывающееся у дверей кабака.

– Эй, а когда писю снова будет считать?

– О-о-о, ничего себе!

– Прекрасно! Блестяще! Пусть писю еще раз бросит яблоко!

Все гости заведения с радостным смехом столпились у окон, наблюдая за веселой суматохой снаружи.

– Уважаемый глава школы пика Сышэн больше всего известен своим веером, он… – продолжал робко бубнить сказитель.

– Ха-ха-ха! Писю с самым светлым мехом хочет отнять у меня яблоко и съесть его! Глядите, как этот зверек катается по земле!

Сказитель обтер лицо краешком широкого пояса. Губы старика дрожали от злости.

Взглянув на него, Мо Жань улыбнулся. Вытерев губы, он приблизил лицо к занавеске из бусин и дерзко крикнул:

– Вместо историй про пик Сышэн прочитай-ка отрывок из «Восемнадцати касаний»![11] Ручаюсь, все тотчас снова станут тебя слушать!

Старик понятия не имел, что за занавеской сидел молодой господин с пика Сышэн по имени Мо Жань.

– С-столь по-пошлым т-текстам не з-звучать в при-приличном о-обществе! – заикаясь, ответил сказитель крайне оскорбленным тоном.

– Считаешь, в таком месте, как это, собирается приличное общество? – хохотнул Мо Жань. – И как только язык повернулся!

С улицы внезапно послышался шум.

– Ох, какой быстрый конь!

– Наверное, это бессмертный мастер с пика Сышэн!

Пока народ обсуждал происходящее, со стороны пика Сышэн примчался вороной конь и молнией ворвался в самый центр маленькой площади, где шло уличное представление.

На лошади сидели двое: некто в черной широкополой шляпе с вуалью, так плотно закутанный в темный плащ, что было не разобрать ни его возраста, ни пола, и рядом – неуклюже сидящая в седле женщина лет тридцати-сорока с изрезанным морщинами лицом, явно многое испытавшая на своем веку.

Стоило женщине увидеть медвежат с человеческими лицами, как по ее щекам заструились слезы. Она кое-как спешилась и, пробравшись сквозь толпу на подкашивающихся ногах, рухнула на колени возле одного из «детенышей писю».

– Сынок! – прорыдала она, обнимая медвежонка. – Мой сыночек…

Столпившиеся кругом зрители обомлели.

– Э? – пробормотал кто-то, скребя в затылке. – Разве это не детеныши легендарного зверя писю? Почему эта женщина зовет его сыном?

– Неужто она – самка писю?

– Ого, невероятно! Самка сумела принять человеческий облик!

Пока невежественные местные крестьяне мололи чепуху, Мо Жань наконец сообразил, в чем дело.

По слухам, некоторые странствующие заклинатели обманом уводили маленьких детей, отрезали им языки, чтобы они не могли говорить, а потом обваривали их кожу крутым кипятком и приклеивали поверх ожогов шкуры диких зверей. Когда кровь сворачивалась, шкура намертво прирастала к телу ребенка, и со стороны он выглядел как настоящее чудище.

Эти дети были немыми и не умели писать; все, что они могли, – это позволять измываться над собой. Их заставляли показывать представления вроде «Писю считает», а при попытках воспротивиться били палками или хлестали плетьми.

Неудивительно, что Мо Жань не ощутил даже намека на темную энергию, которой «потела» нечисть. Эти «писю» были живыми людьми, а вовсе не чудовищами…

Пока он размышлял, всадник в темном плаще негромко сказал заклинателям пару слов, чем вызвал у них бурю негодования.

– Извинения? – заорал один. – Да я даже не знаю, как это слово пишется!

– И что с того, что ты с пика Сышэн? – орал другой.

– Не суй свой нос в чужие дела! – кричал третий. – Бей его!

И он бросился вперед, намереваясь намять бока «темному плащу».

– Ой-ой, как они с ним жестоко… – Мо Жань только усмехнулся, наблюдая за тем, как бьют его товарища по духовной школе.

Кидаться ему на выручку он не собирался. Еще в прошлом ему опротивела манера последователей этой школы повсюду выступать поборниками справедливости и чуть что, как полные идиоты, бросаться защищать всех подряд с клинком наголо. Стоило котенку какой-нибудь деревенской тетки Ван залезть на дерево и застрять, как эти остолопы тут же бежали снимать его оттуда. Словом, все последователи школы от прислужников до самого главы были полными недоумками.

Да, в этом мире творится много несправедливости, но почему это должно кого-то заботить? Пытаться что-то исправить – дело чересчур утомительное, так и помереть недолго.

– Начали, начали драку! Ого, ишь ты! Вот это удар!

Как внутри кабака, так и на улице толпились люди, жаждавшие присоединиться ко всеобщему веселью.

– Всей кодлой на одного, совсем стыд потеряли!

– Осторожнее, бессмертный мастер, сзади! Ой! Пронесло! Ай-ай-ай…

– Как ловко он уклонился!

Народу нравилось наблюдать за дракой, но Мо Жаню было скучно. За свою прошлую жизнь он повидал столько крови, что происходящее представлялось ему просто мышиной возней. Лениво отряхнув с одежды крошки от арахиса, он поднялся, собираясь уходить.

Спустившись, Мо Жань обхватил себя за плечи и прислонился к дверному косяку. Бой даосов с «темным плащом» был в самом разгаре; клинки свистели, рассекая воздух. Мо Жань окинул дерущихся насмешливым взглядом, не удержался и с досадой прищелкнул языком.

Какой позор.

Воители пика Сышэн славились удалью и бесстрашием, один такой стоил десятерых. А всадник в темном плаще сражался, мягко говоря, неважно. На глазах у честного народа странствующие даосы повалили его наземь, окружили и принялись яростно избивать ногами, а он все никак не желал приступать к решительным действиям.

Вместо этого он мягким и вежливым тоном воскликнул:

– Благородный человек решает спор словами, а не кулаками! Почему же вы не слушаете, когда я пытаюсь убедить вас проявить благоразумие?

Заклинатели, как и Мо Жань, лишились дара речи.

Про себя же они думали: чего? его избивают, а он про «словами, а не кулаками»? у него что, пампушка вместо головы, да притом совсем без начинки?

Мо Жань, однако, резко изменился в лице. В то мгновение у него голова пошла кругом; забыв вдохнуть, он вытаращил глаза, не в силах поверить своим ушам. Этот голос…

– Ши Мэй! – хрипло выкрикнул Мо Жань и бросился к всаднику.

Собрав в ладонях духовную силу, Мо Жань одним ударом расшвырял всех пятерых злодеев-заклинателей, после чего опустился на колени и помог подняться «темному плащу», сплошь покрытому отпечатками грязных сапог.

Когда Мо Жань вновь заговорил, его голос слегка дрожал:

– Ты ли это, Ши Мэй?

### Глава 4. Двоюродный брат этого достопочтенного

Стоит пояснить: Ши Мэй – это имя, и оно не имеет ничего общего с иероглифами «шимэй», которыми обозначают младших соучениц.

Ши Мэй был мужского пола, и это не подлежало никакому сомнению, как и то, что он стал учеником наставника Чу раньше Мо Жаня, а потому являлся для него старшим соучеником. Причина, по которой ему досталось столь неудачное имя, крылась лишь в беззастенчивом невежестве главы школы пика Сышэн.

Ши Мэй был сиротой, которого глава обнаружил где-то в глуши и подобрал. В детстве он был крайне слабым и болезненным, поэтому глава решил, что стоит выбрать для ребенка имя похуже: оно будет отгонять от него злых духов и тем самым позволит ему расти крепким и здоровым.

От рождения очень красивый, кроха напоминал очаровательную девчушку, которую хотелось любить и защищать, так что глава, поразмыслив, дал ему свою фамилию Сюэ и назвал его Я. Иероглиф «я» означал «девочку» или «дочку», притом «внебрачную».

Сюэ Я рос и становился все прекраснее. Гладкое и нежное лицо, гибкий и стройный, как у девушки, стан. Само очарование, этот юноша к тому же был очень талантливым.

Для какого-нибудь деревенского мужика, может, и не зазорно носить имя, подобное «Сюэ Я», но где это видано, чтобы прекрасного во всех отношениях человека звали, к примеру, Гоудань, «сукин сын», или Течжу, «железный столб»?

Товарищам по обучению это имя всегда казалось несколько неподобающим, и мало-помалу они перестали звать его Сюэ Я. Впрочем, коверкать имя, выбранное самим главой, они тоже не могли, поэтому начали в шутку называть его «шимэй», «сестренкой-соученицей».

Устав слышать «шимэй то», «шимэй это», глава в конце концов попросту махнул рукой и, решив проявить чуткость, предложил:

– Сюэ Я, возьми и поменяй имя! Например, на Ши Мэй – с фамилией Ши, как в «наставнике», и с иероглифом «мэй» в имени, как в слове «невежественный». Неплохо, а?

И у него еще хватило наглости сказануть такое…

Какому нормальному человеку придет в голову выбрать для себя столь идиотское имя? Ши Мэй, однако, от природы обладал мягким и сговорчивым нравом. Подняв глаза на главу и встретившись с сияющим от счастья взглядом человека, искренне уверенного, что он совершил великое и доброе дело, Ши Мэй понял, что у него язык не повернется сказать и слово против. Пусть и себе во вред, но он не мог обидеть уважаемого главу, а потому опустился на колени и радостно поблагодарил его за новые имя и фамилию.

– Кхе-кхе… – Прокашлявшись, «темный плащ» отдышался и лишь после этого взглянул на Мо Жаня. – О? А-Жань?[12] А ты здесь откуда?

Нежный и ясный, подобно водам весенней реки, сверкающий ярче звезд взгляд, пройдя сквозь полупрозрачную вуаль, пронзил Мо Жаня в самое сердце. Одного лишь взгляда хватило, чтобы давно покрывшиеся пылью воспоминания Тасянь-цзюня вновь пробудились.

Это Ши Мэй.

Ошибки быть не могло.

В прошлой жизни Мо Жань был кровожаднее демона и безумнее злого духа. Какие бы благородные и красивые люди ни оказывались рядом с ним, какими бы давними и близкими ни были его друзья, все привязанности этого бренного мира он ни во что не ставил, и не было на свете ни одного живого существа, которым он бы желал дорожить.

Единственный человек, само совершенство, которому он был готов раскрыть свою душу, погиб до того, как Мо Жань смог его защитить.

Смерть этого человека оставила на сердце Мо Жаня незаживающий рубец, а глубокая печаль стала ядом, который было невозможно вытравить из глубин души.

Пока Мо Жань только постигал азы, добросердечный старший соученик дал ему то, чего он так жаждал, – отношения на равных, терпеливость и снисходительность. Так он постепенно занял самое важное место в сердце Мо Жаня. Именно с таким человеком он хотел бы плечом к плечу идти по жизни, но не считал себя достойным его дружбы. Мо Жань считал Ши Мэя слишком нежным и чистым, а себя – грубым и неуклюжим. Оказываясь возле него, Мо Жань опасался ляпнуть что-нибудь глупое или случайно пихнуть его в бок, поэтому просто стоял рядом как дурак и переживал, что вот-вот опозорит Ши Мэя перед остальными.

По этой причине в обществе Ши Мэя Мо Жань всегда вел себя предельно деликатно.

Когда же он наконец догнал своих товарищей в мастерстве и даже превзошел наставника, на которого в свое время смотрел с завистью, когда наконец свел счеты с врагами, встал на самой вершине и, заложив руки за спину, бросил презрительный взгляд на мир, расстилавшийся у его, самопровозглашенного Тасянь-цзюня, ног, – тогда Ши Мэя уже не было в живых.

Покойный стал для Тасянь-цзюня ярким лунным светом, озарявшим его душу; однако, как бы сильно тот ни тосковал по Ши Мэю и его доброте, по его ласковому и безгранично уважительному обхождению и по их искренней дружбе, тело брата-соученика давно было предано земле, а его душа переселилась в загробный мир, и вернуть Ши Мэя в мир живых было бы не под силу даже святым небожителям.

И тем не менее в эту самую минуту живой и здоровый Ши Мэй снова появился перед ним как ни в чем не бывало. Мо Жаню пришлось задействовать все внутренние силы, чтобы скрыть охватившее его волнение.

Поддержав Ши Мэя, Мо Жань помог ему встать и дрожащей рукой отряхнул его плащ от пыли.

– Боюсь представить, что бы они с тобой сделали, не окажись я здесь. Почему же ты бездействовал, пока тебя били?

– Я хотел сперва урезонить их…

– Да разве подобных людей возможно урезонить? Ты ранен? Что-нибудь болит?

– Кхе-кхе… А-Жань, это… это пустяки.

Мо Жань повернул голову и, пронзив заклинателей свирепым взглядом, произнес:

– Осмеливаетесь вступать в бой с последователями школы пика Сышэн? А вы, видать, не робкого десятка.

– А-Жань, не надо…

– Вам, кажется, хотелось подраться? Так извольте! Почему бы вам не помериться силами и со мной?

Странствующие даосы, успевшие ощутить на себе силу удара ладони Мо Жаня, прекрасно осознавали, что его навыки владения боевыми техниками намного превосходят их собственные, а потому в страхе попятились. Они привыкли обижать слабых и бояться сильных; разве хватило бы им смелости сразиться с Мо Жанем?

– А-Жань, не стоит сразу без оглядки бросаться в бой, – со вздохом произнес Ши Мэй. – Нужно уметь прощать.

Мо Жань обернулся, глядя на Ши Мэя. Его сердце сжалось от горя, а в глазах защипало.

У Ши Мэя всегда было доброе сердце. В прошлой жизни, когда он умирал, в нем не было ни капли ненависти или злобы; напротив, он еще просил Мо Жаня не держать зла на наставника, который вполне был способен спасти ему жизнь, но решил остаться в стороне.

– Но они же…

– Но ведь со мной все в порядке, разве нет? Не проливай напрасной крови. Это я тебе как старший говорю, прислушайся к моим словам.

– Эх, ладно, как скажешь, послушаюсь твоего совета.

Покачав головой, Мо Жань пристально взглянул на заклинателей и рявкнул:

– Слышали? Мой старший соученик попросил для вас пощады! Вы еще здесь? А ну, катитесь отсюда! Что застыли? Может, мне вас еще и проводить?

– Да-да, мы уже убираемся вон! Уже убрались!

– Постойте, – остановил их Ши Мэй.

Те решили, что избитый ими юноша передумал отпустить их без наказания, поэтому упали на колени и принялись отбивать земные поклоны, моля:

– Бессмертный мастер, о бессмертный мастер, мы были неправы! Не поняв, с кем имеем дело, мы не оказали вам должного уважения. Умоляем бессмертного мастера пощадить нас!

– А ведь я недавно пытался вразумить вас, но вы не желали слушать. – Ши Мэй вздохнул. – Вы похитили чужих детей, из-за вашего злодеяния сердца их родителей обливаются кровью. Неужели вы не слышите голоса совести?

– Слышим, еще как слышим! Мы так виноваты, уважаемый бессмертный! Мы больше никогда не станем так поступать, никогда!

– Впредь вы должны жить по совести, как честные люди, и больше не совершать дурных поступков, вам ясно?

– Да! Благодарим бессмертного мастера за наставление! Мы запомним ваши слова, обязательно запомним!

– Раз так, то я попрошу вас принести свои извинения той госпоже, а также помочь ей с лечением детей.

Дело можно было считать улаженным. Подсадив Ши Мэя на его коня, Мо Жань сел на лошадь, которую одолжил на постоялом дворе, и двое всадников не спеша двинулись к пику Сышэн.

Свет висящей высоко в небе полной луны пробивался сквозь густую листву, рассыпая блики по лесной тропинке.

Они ехали и ехали, и настроение Мо Жаня постепенно ползло вверх: он думал, что увидит Ши Мэя, лишь когда вернется на пик Сышэн, а тот, оказывается, спустился в город по поручению, и благодаря этой счастливой случайности они встретились гораздо раньше. Чем дальше, тем сильнее Мо Жань верил в прекрасную судьбу, которая свела их вместе и в этой жизни.

Теперь его единственной заботой было защищать Ши Мэя и не допустить, чтобы он погиб у него на руках, как тогда.

Ши Мэй, не знавший, что Мо Жань вернулся с того света, болтал с ним точь-в-точь как в былые дни. Так они, скоротав время за беседой, добрались до подножия пика Сышэн.

Удивительно, но, невзирая на ночное время, у ворот, обозначающих вход на гору, их уже ждали.

– Соизволил вернуться, Мо Жань? – процедил стоявший у входа юноша, хищно уставившись на них двоих.

– Э?

Мо Жань вскинул на него глаза. Ух ты, да это же пылающий гневом «любимец Небес»!

Точнее, не кто иной, как юный Сюэ Мэн.

По сравнению с тем Сюэ Мэном, которого Мо Жань видел перед смертью, красота этого пятнадцатилетнего юнца сияла ярче и выглядел он более дерзким и своевольным. Он был облачен в легкий доспех поверх черных одежд с синей каймой; его волосы были забраны в высокий хвост, скрепленный серебряной заколкой, а тонкую талию обхватывал пояс с пряжкой, искусно выполненной в виде львиной головы. На его предплечьях красовались защитные наручи, на ногах – поножи, из-за спины выглядывала рукоять тонкого и узкого изогнутого меча-ваньдао превосходной работы, а на левой руке сверкал в лунном свете закрепленный в рукаве самострел.

«Ай да красавчик», – подумал Мо Жань и вздохнул.

Что в молодости, что повзрослевший, Сюэ Мэн всегда был щеголем.

Экий бравый вояка. Ночь на дворе, а он не спит, да еще зачем-то напялил на себя полное боевое облачение воинов пика Сышэн. И что он в таком виде собрался делать? Изображать брачные игры фазана или, может, распускать перья, подобно павлину?

Как бы то ни было, Мо Жань всегда недолюбливал Сюэ Мэна, и тот, в свою очередь, едва ли испытывал к нему симпатию.

Мо Жань был внебрачным ребенком. В детстве он понятия не имел, кто его отец, и кое-как перебивался с хлеба на воду, будучи мальчиком на побегушках в одном из борделей в Сянтане. Лишь когда ему исполнилось четырнадцать, родственники отыскали его и увезли на пик Сышэн.

Сюэ Мэн же, как сын главы, был молодым господином пика Сышэн и считался двоюродным братом Мо Жаня по отцу. Еще в детстве Сюэ Мэн начал демонстрировать блестящие способности, благодаря чему все стали звать его «любимцем Небес» и «маленьким фениксом». Обычному человеку требовалось в среднем три года, чтобы заложить основы для формирования духовного ядра, на развитие которого уходит еще по крайней мере десять лет; одаренный же от природы Сюэ Мэн на все про все потратил не больше пяти, чем чрезвычайно обрадовал родителей и заслужил всеобщее восхищение.

Мо Жаню, однако, было плевать, феникс он или петух, павлин или селезень; все они – птицы и отличаются друг от друга только длиной перьев.

Так что Мо Жань видел в Сюэ Мэне просто встрепанную пичужку.

Сюэ Мэн же видел в нем только паршивую псину.

Возможно, все дело было в хорошей наследственности, но природные способности Мо Жаня также потрясали. И потрясали, можно сказать, даже больше, чем таланты Сюэ Мэна.

Когда Мо Жань только-только появился на пике Сышэн, Сюэ Мэн считал себя самым достойным и великолепным, образованным и преуспевшим в духовных практиках, сильным и красивым. Старший двоюродный брат, этот неграмотный, безалаберный, мерзкий оборванец, был ему не чета.

– Слушайте меня, вашего молодого господина! Этот Мо Жань – невежа и бездельник, просто-напросто уличный попрошайка. Вам не следует с ним водиться. Обращайтесь с ним не лучше, чем с псиной, – брюзжал самовлюбленный «маленький феникс», раздавая указания своей свите.

– Слова молодого господина в высшей степени справедливы, – угодливо отвечали ему. – Этому Мо Жаню уже четырнадцать, а он только начал заниматься совершенствованием. Думаем, ему потребуется по меньшей мере десять лет, только чтобы встать на этот путь, и лишь через двадцать он сможет познать свою духовную сущность. К тому времени наш молодой господин уже пройдет испытание Небесной кары, а Мо Жаню останется лишь беспомощно наблюдать за его вознесением с земли.

– Двадцать лет? – холодно усмехался довольный Сюэ Мэн. – Ха! Уверен, такому ничтожеству вообще не удастся сформировать духовное ядро, даже если он потратит на это всю свою жизнь.

Кто же знал, что это «ничтожество», проучившись у наставника всего лишь год, играючи возьмет да и обнаружит в себе духовное ядро и начнет его взращивать.

Узнавшего об этом «маленького феникса» словно молнией поразило. Он почувствовал себя так, будто ему отвесили оплеуху, и не смог проглотить эту обиду. А посему он тайно сделал маленькую куклу Мо Жаня и наложил на нее проклятие, чтобы безродный наглец соскользнул во время полета с меча. Читая заклятие, Сюэ Мэн так старался, что его язык едва не завязался морским узлом.

Всякий раз, встречая Мо Жаня, «маленький феникс» Сюэ Мэн неизменно закатывал глаза и фыркал так громко, что его можно было услышать и за три ли[13] от пика Сышэн.

Мо Жань весело сощурил глаза, вспоминая их юношеские годы. Уже очень давно в его жизни не было таких простых житейских радостей. После десяти лет полного одиночества Мо Жаню были по вкусу даже воспоминания о ранее ненавистных вещах; они казались ароматными и хрустящими, и смаковать их было одно удовольствие.

Завидев Сюэ Мэна, Ши Мэй тотчас спешился и снял шляпу с вуалью, обнажив свое лицо изумительной красоты.

Неудивительно, что Ши Мэю приходилось носить вуаль, когда он покидал школу в одиночку. Стоя рядом, Мо Жань украдкой разглядывал его, ощущая, как это лицо очаровывает его, приковывает к себе взгляд. «Действительно, какая редкая красота, ― думал он, ― просто потрясающая до глубины души».

– Молодой господин, – поприветствовал Ши Мэй.

Кивнув в ответ, Сюэ Мэн спросил:

– Уже вернулся? Смог уладить то дело с детьми-медвежатами?

– Смог, – с улыбкой ответил Ши Мэй. – К счастью, рядом случайно оказался А-Жань. Он очень мне помог.

Сюэ Мэн полоснул Мо Жаня острым, как нож, надменным взглядом и тут же отвернулся. Его брови сошлись на переносице, а на лице было написано такое пренебрежение, словно его глаза могли покрыться грязью, если б задержались на фигуре Мо Жаня еще на мгновение.

– Ступай отдыхать, Ши Мэй. Впредь поостерегись водить дружбу с этим бесчестным ублюдком, а то еще нахватаешься от него чего-нибудь плохого.

– Если Ши Мэю не следует учиться у меня, то нужно у тебя, что ли? – насмешливо парировал Мо Жань. – Только вот чему? Наряжаться посреди ночи, надевать все боевое снаряжение, какое только есть, и хвастливо распускать свой птичий хвост? Любимец Небес, тоже мне… Ха-ха-ха, думается мне, не любимец, а любимица!

Сюэ Мэн пришел в ярость.

– Закрой свой грязный рот, Мо Жань! Это мой дом, моей семьи! Ты кем себя возомнил?

– Твоим двоюродным братом, – охотно ответил Мо Жань. – И если уж на то пошло, старшим, так что стою повыше тебя.

– Да кому нужен такой двоюродный брат? – резко ответил Сюэ Мэн, с отвращением нахмурив брови. – Не обольщайся! Для меня ты всего лишь извалявшаяся в пыли псина!

Сюэ Мэн обожал обзывать других псами, сукиными детьми и прочими собачьими словами и знатно поднаторел в этом искусстве. Мо Жань давно привык к его ругани, поэтому просто стоял, ковыряя в ухе, и не обращал на оскорбления Сюэ Мэна никакого внимания. Ши Мэя, однако, весьма смущал этот поток брани, и он принялся шепотом увещевать Сюэ Мэна, который в конце концов надменно фыркнул и соизволил захлопнуть свой благородный клюв.

Улыбнувшись, Ши Мэй мягко поинтересовался:

– Кого же молодой господин ждет у ворот в столь позднее время?

– Почему обязательно жду? Может, я решил полюбоваться луной!

Мо Жань схватился за живот и выдавил сквозь смех:

– Я-то думаю, и зачем ты так вырядился? А у тебя тут, оказывается, свидание! Ох, и кто же та несчастная, на которую ты положил глаз? Как же я ей сочувствую, ха-ха-ха…

Лицо Сюэ Мэна так почернело от злости, что, казалось, поскреби ногтем – и с него нападает цзиня три сажи.

– Это ты! – грубым тоном отозвался Сюэ Мэн.

– Я?

– Молодой господин ждал тебя! Что на это скажешь?

Мо Жаню нечего было на это ответить.

### Глава 5. Этот достопочтенный не вор

Внутри павильона Даньсинь ярко горел свет.

Ши Мэй ушел отдыхать, а озадаченный Мо Жань вслед за Сюэ Мэном вошел в павильон и, увидев открывшуюся ему сцену, тут же все понял.

Внутри стояла эта маленькая дрянь Жун Цзю.

Уходя, Мо Жань стащил у нее несколько лянов[14] серебра, а эта Жун Цзю набралась дерзости и явилась на пик Сышэн разбираться.

Жун Цзю держал в объятиях какой-то рослый и крупный мужчина. Девушка льнула к нему, заливаясь слезами и жалобно стеная. Стоило Мо Жаню и Сюэ Мэну войти в павильон, как главная героиня драмы тут же принялась рыдать на три тона выше и буквально повисла на своем спутнике, будто бы готовая вот-вот пустить пену изо рта и грохнуться в обморок прямо посреди зала.

В конце павильона, на возвышении, полускрытом занавесом из бусин, сидела хрупкая женщина, на лице которой явственно проступали недоумение и растерянность.

Даже не удостоив двух пришельцев взглядом, Мо Жань поприветствовал сидящую на возвышении женщину:

– Я вернулся, тетушка.

Эта женщина была супругой главы пика Сышэн и звали ее госпожа Ван.

В отличие от сильных женщин, что старались ни в чем не уступать мужчинам, госпожа Ван была из тех жен, которые, имея пару ушей, не слышат, что творится у них под окнами, и не испытывают никакого желания влезать в чужие дела. Ее супруг был в отъезде, а тут пришли какие-то люди и подняли шум.

Не зная, как поступить, госпожа Ван робко проговорила:

– А-Жань, наконец-то ты пришел.

Притворяясь, что не видит двух жалобщиков, стоящих посреди зала, Мо Жань с улыбкой спросил:

– Уже так поздно, а вы, тетушка, не спите. Я вам зачем-то понадобился?

– Ага. Смотри, это господин Чан и его… э-э-э, и его приятельница. Они пришли сюда и сказали, что ты… что ты взял деньги подруги господина Чана.

Стыдливой госпоже Ван было неловко произносить вслух слова о том, что Мо Жань побывал в публичном доме, да еще и обокрал там Жун Цзю, поэтому она постаралась выразиться как можно мягче, упомянув, как ей казалось, о более незначительном проступке.

Мо Жань в изумлении вскинул брови:

– Что? Какой господин Чан? Я его не знаю. Вдобавок я не нуждаюсь в деньгах, к чему мне их у кого-то красть? Более того, я не имею чести быть знакомым с этими двумя уважаемыми людьми. Мы с вами где-то встречались?

– Со мной вы точно незнакомы, – холодно усмехнулся рослый мужчина. – Ваш покорный слуга носит фамилию Чан. Хотя я и старший в своей семье, опытные дельцы не обращают внимания на такие мелочи, поэтому можете звать меня просто Чан-да.

Усмехнувшись, Мо Жань ответил, намеренно коверкая его фамилию:

– Ах, вот кто господин Дачан[15], рад с вами познакомиться! Прошу прощения за мою неучтивость. А госпожа рядом с вами…

– Хе-хе, господин Мо изволит прикидываться дурачком, – сказал господин «Дачан». – Мы с вами, без сомнения, видим друг друга впервые. Однако с Цзю-эр[16] из тридцати дней этого месяца вы провели пятнадцать. Или вы ослепли? Зачем притворяетесь, будто не знаете ее?

Его слова, однако, не смогли заставить Мо Жаня покраснеть, и его сердце билось не чаще обычного. Посмеиваясь, он бросил быстрый взгляд на Жун Цзю и протянул:

– Что вы такое говорите? Что за гнусная клевета? Я приличный человек и знать не знаю никакую Сань-эр или Цзю-эр, как там ее.

Зардевшаяся от ярости Жун Цзю теснее прижалась к господину Чану и зарыдала еще пуще, говоря сквозь всхлипы:

– Господин, господин Мо, я знаю, что положение мое ничтожно, и я бы никогда не осмелилась появиться здесь, если бы не бесконечно глубокая обида, которую вы мне нанесли, но вы отказываетесь даже узнавать меня…

– Но я действительно с вами незнаком! – с обидой произнес Мо Жань. – Я даже не могу понять, женщина вы или похожий на женщину мужчина. Разве могли мы с вами где-то встречаться?

– Еще прошлой ночью вы пригласили меня выпить с вами, а сегодня уже так холодны? Господин Чан, о господин Чан, прошу, заступитесь за меня!

С этими словами Жун Цзю еще глубже уткнулась в грудь господина Чана и заревела белугой.

Брови бледного как смерть Сюэ Мэна, стоявшего рядом и вынужденного слушать все это, судорожно подергивались от сдерживаемого гнева. Похоже, только необходимость проявлять подобающую его положению сдержанность мешала всыпать этой мерзкой парочке палок и вышвырнуть их прочь с горы.

Поглаживая Жун Цзю по голове, господин «Дачан» нежно прошептал ей что-то успокаивающее, после чего поднял голову и сурово изрек:

– Госпожа Ван, пик Сышэн – крупная духовная школа, известная своей силой и дисциплиной, но этот господин Мо – просто подлец! Цзю-эр заработала те деньги тяжелым трудом и отложила их, чтобы поскорее выкупить себя из публичного дома, а этот взял и отнял у нее добытые кровью и потом средства! Пусть семья Чан и не взрастила ни одного совершенствующегося, мы искони занимаемся торговлей и наработали не только приличное состояние, но и полезные связи. Если сегодня же ваша духовная школа не удовлетворит нашу жалобу, я, будьте уверены, постараюсь сделать так, чтобы вашему пику Сышэн уже не так сладко жилось в царстве Шу!

– Ах… Не стоит гневаться, господин Чан, я… я… – растерянно пролепетала госпожа Ван.

Мо Жань усмехнулся про себя, подумав, что семья этого торговца солью по фамилии Чан невероятно богата, однако он почему-то не выкупил Жун Цзю, вместо этого вынудив девушку саму зарабатывать деньги. Кто поверит, что за всем этим не кроется нечто большее?

На лице Мо Жаня в это время сияла улыбка до ушей.

– А, оказывается, брат Дачан – видный купец из Ичжоу, поэтому и держится столь внушительно. Смотрю и восхищаюсь, в самом деле восхищаюсь.

– Хм, похоже, вы все-таки умеете разбираться в людях, – надменно ответил господин «Дачан». – В таком случае прошу вас поскорее проявить благоразумие, дабы не нарваться на неприятности. Почему бы вам прямо сейчас не вернуть отнятое у Цзю-эр?

Мо Жань засмеялся.

– Как странно! Ваша Цзю-эр ежедневно принимает у себя множество гостей. Так почему же, лишившись своего богатства, она торопится повесить всех собак именно на меня, а не на кого-то другого?

– Ах ты ж… – заскрежетал зубами «Дачан», изогнув губы в кривой улыбке. – Ладно-ладно, я догадывался, что вы станете ловко увиливать! Госпожа Ван, сами видите: господин Мо ведет себя неразумно, не желает ничего слышать и категорически отказывается признавать свою вину. Я больше не стану с ним разговаривать. Хозяйка здесь вы, а значит, и решение по этому делу принимать вам!

Простодушная госпожа Ван от волнения заговорила совсем сбивчиво:

– Я… А-Жань… Мэн-эр…

Видя, в каком затруднении оказалась матушка, Сюэ Мэн выступил вперед и сказал:

– Господин Чан, на пике Сышэн строго следят за соблюдением дисциплины. Если сказанное вами – правда и Мо Жань действительно нарушил как запрет на стяжательство, так и запрет на прелюбодеяние, мы сами сурово его накажем. Пока, однако, ваши обвинения голословны. Вы утверждаете, что Мо Жань – вор, но можете ли вы предоставить какие-нибудь доказательства?

– Я ожидал чего-то подобного от вашей школы, поэтому намеренно мчался сюда во весь опор, чтобы успеть увидеться с госпожой Ван до возвращения Мо Жаня, – с усмешкой ответил господин «Дачан».

Затем он откашлялся и продолжил:

– Слушайте внимательно. У Цзю-эр пропали два ху[17] жемчуга, десять серебряных слитков, пара браслетов, украшенных золотыми цветами сливы, пара жадеитовых[18] заколок и нефритовый кулон-бабочка. Нужно лишь проверить, не лежат ли эти вещи у Мо Жаня за пазухой, и тогда мы сразу узнаем, голословен я или нет.

– С какой стати вы будете меня обыскивать? – возразил Мо Жань.

– Ха! На воре и шапка горит, а? – Господин «Дачан» высокомерно задрал подбородок. – Госпожа Ван, какое наказание предусмотрено на пике Сышэн для тех, кто ворует и прелюбодействует?

– Делами… делами школы занимается мой супруг, поэтому я не… я не знаю… – тихо ответила госпожа Ван.

– Отнюдь, отнюдь! Думается мне, госпожа Ван прекрасно все знает, но намеренно уходит от ответа на вопрос, выгораживая своего племянника. Хе-хе… Кто бы мог подумать, что пик Сышэн на самом деле столь скверное, погрязшее в пороке место…

– Довольно! – прервал его потерявший терпение Мо Жань. – Моя тетушка уже сказала, что не знает, как следует поступить. Вам еще не надоело измываться над бедной женщиной?

С его лица исчезла привычная озорная улыбка, когда он повернулся к двум незваным гостям и вперил в них немигающий взгляд.

– Хорошо, я позволю вам себя обыскать, но, если вы ничего не найдете, как быть с той грязью, которой вы только что поливали мою духовную школу?

– Если мы ничего не найдем, я немедленно принесу господину Мо свои извинения.

– Пойдет, – радостно согласился Мо Жань. – Но с условием: если подтвердится ваша неправота, то в качестве извинения вы спуститесь с пика Сышэн на коленях.

Слыша, как уверенно звучит голос Мо Жаня, господин «Дачан» начал что-то подозревать.

Он с детства восхищался теми, кто ступал на путь совершенствования, однако его собственных способностей не хватало, чтобы стать заклинателем.

Несколько дней назад до господина Чана дошли слухи о том, что Жун Цзю пользовалась особой благосклонностью Мо Жаня, и он заключил с ней сговор: Жун Цзю должна была найти возможность отнять у Мо Жаня духовную силу, за это господин «Дачан» обещал не только выкупить девушку из публичного дома, но и поселить ее в своем доме, обеспечив ей безбедное и безмятежное существование.

Господин «Дачан» жаждал бессмертия, Жун Цзю – богатства, так что эти двое быстро нашли общий язык и сообща замыслили недоброе.

В прошлой жизни Мо Жань угодил в их ловушку. Несмотря на то что позже он воздал им обоим по заслугам, это происшествие дорого ему обошлось. В этой жизни, решил он, все будет совсем иначе: пойдя по шерсть, эта парочка вернется стриженой.

Жун Цзю заметила, что нрав нынешнего Мо Жаня по какой-то причине вдруг изменился. Еще несколько дней назад он вовсю гулял и срывал цветы удовольствия, нежась в объятиях Жун Цзю и мурлыча «Цзю-эр», «Цзю-эр»; сегодня же утром ни с того ни с сего забрал все ее ценности и сбежал.

Господин «Дачан» взбеленился до такой степени, что тут же потащил Жун Цзю на пик Сышэн жаловаться.

Купец понял, что его затея трещит по швам, и придумал кое-что другое. Если поймать Мо Жаня на горячем, то можно вынудить госпожу Ван лишить юношу духовной силы. Вот зачем господин Чан загодя надел нефритовую подвеску, способную впитывать духовную энергию: он надеялся собрать немного и заполнить ею собственное «море ци»[19], при этом не ударив пальцем о палец.

Видя, впрочем, что Мо Жань ни капли не испугался обыска, господин «Дачан» засомневался в самый критический момент. Может статься, что этот плут Мо Жань заранее избавился от награбленного, а сейчас только и ждет возможности обелить себя.

Однако, еще раз хорошенько все обдумав, купец пришел к выводу, что будет обидно отступать, когда все уже зашло так далеко. Ведь не исключено, что мальчишка просто пыжится, пытаясь взять его на испуг…

Пока господин Чан мучился предположениями, Мо Жань уже начал раздеваться.

С явной охотой сняв верхнее одеяние, он небрежно отбросил его в сторону и, расплывшись в улыбке, сделал рукой приглашающий жест.

– Прошу, обыскивайте на здоровье.

После тщательного осмотра на нем не обнаружили ничего, кроме мелкого серебра. Господин «Дачан» изменился в лице.

– Как такое возможно? Без сомнения, здесь не обошлось без уловки!

# Примечания

1

В древности китайские императоры говорили о себе в 3-м лице.

2

Девиз правления (кит. 年号) – символическое выражение, обозначающее период правления царя или императора, использующееся также для летоисчисления.

3

Сышэн (кит. 死生) – в переводе с китайского «Пик жизни и смерти»; гора находится на границе с демоническим царством мертвых.

4

Современная провинция Сычуань.

5

В Древнем Китае сутки делились на 12 частей по 2 часа, каждая из которых называлась «стражей» и имела собственный талисман-животное, одно из двенадцати животных восточного календаря.

6

Фу Си (кит. 伏羲) – легендарный первый император Китая, считающийся изобретателем китайской иероглифической письменности, музыки и измерительных инструментов.

7

Яньло (кит. 阎罗, ориг. Яма) – в буддизме бог смерти, властелин ада и верховный судья загробного царства.

8

В древнем Китае использовалась система летосчисления, основанная на комбинации десятеричного и двенадцатеричного циклов («небесные стволы» и «земные ветви»). Несовпадение длин циклов приводит к тому, что общая длина цикла из последовательностей пар «ствол-ветвь» стала равна 60, так как это наименьшее общее кратное 10 и 12. Возможны не все комбинации, а лишь та половина, где совпадает четность инь и ян.

9

Цзинь (кит. 斤) – мера веса, примерно равная 500 г.

10

Писю (кит. 貔貅) – существо из китайской мифологии в виде крылатого льва. По поверьям, может приносить богатство.

11

«Восемнадцать касаний» (кит. 十八摸) – народная песня, текст которой содержит эротический подтекст.

12

В китайском языке для получения уменьшительно-ласкательной формы к имени часто прибавляют префикс «а-».

13

Ли (кит. 里) – мера длины, примерно равная 500 м.

14

Лян (кит. 两) – мера веса, равная в наши дни примерно 50 г. В древности лянами измеряли вес серебряных слитков, которые служили валютой.

15

Фамилия «Чан», если к ней присоединить иероглиф «да», «старший», созвучна иероглифу со значением «кишка».

16

Еще один способ образовать уменьшительно-ласкательную форму – прибавить после иероглифа имени суффикс «-эр», который записывается иероглифом 儿, «ребенок, сын».

17

Ху (кит. 斛) – мера сыпучих тел, в древности примерно равная 50 л.

18

Жадеит (кит. 翡翠) – камень, напоминающий нефрит, но встречающийся гораздо реже.

19

«Море ци» (кит. 气海) – акупунктурная точка ниже пупка, где, согласно китайской медицине, накапливается жизненная сила человека.