Виктория Ветрова
Выкрутасы

ПИСЬМА

Холодная и дождливая улица встречала одинокие ночные такси своим узким, как пищевод, каналом зашторенных окон и темных переулков. Дождя, как ни странно, не предвиделось, потому что предыдущий прошел не так давно, а новый, судя по всему, так и застрял в чреве тучи, решив и вовсе не рождаться. Эти ночи, как и многие другие ночи тусклой окраины Нью-Йорка, отчего-то всегда казались мне особо мрачными и тягостными, как приступы депрессии у психически нездоровых людей.

Должно быть, и я когда-то страдал депрессиями, потому что в подобные черные, как негритянская задница, беспроглядные, как путь слепого по тоннелю метро, пустые, как желудок бомжа и, в то же время яркие, как петушиные перья ночи, я забывал о том, как прекрасна бывает жизнь своими радостными мелочами и видел только очередную растворенную в осени ночь, новый дождь, покрывший старые шрамы асфальта, холодную темную улочку Нью-Йоркской окраины, где мне предстояло прожить еще целую вечность, прежде чем я пойму, что жизнь и вправду никчемна и солнца в ней гораздо меньше, чем этих дождей.

Та странная поздняя осень пахла, как и все городское межсезонье: бензином и мокрой пылью, духами и виски, елочными игрушками, приготовленными запасливыми владельцами супермаркетов и маленьких магазинчиков и уже выставленными на продажу, и просто хламом старого, чахлого поверженного туберкулезом небоскребов города.

Мне было двенадцать лет в ту осень. Отец мой держал маленький бар в самом захолустье сити, и так как мать моя давно уже умерла, меня ничего не держало дома, кроме тоскливых воспоминаний, а поэтому сразу же после школы, я бежал к отцу, чтобы провести вечер или даже ночь в компании выпивох средней руки, а иногда и вовсе алкогольных профессионалов.

Я любил бар. В нем всегда пахло теплым коньяком и шоколадным ликером, в нем вершились мужские судьбы и плакали их разбитые сердца, и что бы я там не делал: подметал пол, мыл стаканы для пива или до блеска натирал рюмки, отец всегда подбадривал меня, поговаривая, что после его смерти бар перейдет ко мне и я стану достойной заменой старику Эштону, то бишь ему, потому что я познал все тонкости ремесла еще в раннем детстве. Я уже не помню себя вне бара, казалось, вся жизнь моя была прописана в этом местечке от самой первой главы до последней и я принимал свою долю такой, какая она есть, никогда не задумываясь над тем, что можно жить как-то иначе.

Память стерла из моей головы причину, по которой отец в тот вечер умчался куда-то, сломя голову, на своем «бьюике», оставив меня одного. Возможно, заболела одна из его любовниц или что-то там еще… В общем, сославшись на то, что из-за плохой погоды и всеобщей хандры в баре отчего-то не было ни одного посетителя, отец «сделал мне ручкой», надел свою пропахшую табаком кожаную куртку и скрылся за входной дверью, приказав мне вымыть пол и почистить специальным порошком раковину и плиту на кухне.

Делать мне все равно было нечего, так как все уроки назавтра я сделал еще днем, сидя за барной стойкой перед телевизором, а поэтому, не обращая внимания на отчего-то хмурое и подавленное настроение, я принялся поднимать с пола стулья и ставить их на столы ножками вверх, чтобы они не мешали уборке. Телевизор я выключил. После шумного дня в школе и не менее суетливого вечера в баре до того, как его покинул последний клиент, мне хотелось тишины и спокойствия. Разобравшись со стульями, я отправился на кухню, где набрал теплой воды в большое пластиковое ведро противного оранжевого цвета, налил в него немного моющего средства, воняющего какой-то веселенькой легкомысленной больничкой и, вытащив из кладовки швабру, вернулся со всем своим барахлом уборочного характера обратно в зал, решив, что грязные плита и мойка вполне могут подождать до лучших времен.

Мытье полов меня отчего-то занимало. Мне нравилось елозить по полу веревочной лохматой тряпкой, видя как затоптанный пыльными ботинками серый грязный пол становится чистым и белым. За работой, подобная трансформация из грязи в чистоту, происходила и в моей душе. Насуетившись и набегавшись по домашним делам до такой степени, что у меня даже запотевали очки, которые я носил в детстве, я приходил к отцу в бар и начинал возиться и вкалывать там уже наравне со взрослыми и ощущение собственной важности, нужности и пользы делало меня по-настоящему счастливым.

Отжимая тряпку, потом полаская ее в ведре, а потом, снова отжимая, я напевал себе что-то под нос и мечтал о чем-то совершенно простом и земном, например, о новых роликовых коньках или о полном собрании дисков моего любимого Оззи Озборна, или же просто о хорошей порции поп-корна в кинотеатре, где идут гонгконгские боевики. Несмотря на то, что мне было всего двенадцать, я выглядел гораздо старше своих лет, так как выдался ростом и уже вступил в полосу своего бешенного пубертатного периода, когда мое тело начало видоизменяться, приобретая еще совсем угловатые, но уже отчетливо мужские очертания.

Мое маленькое сердце в то время уже ожидало чуда в виде улыбки соседской девочки или просто прикосновения к руке одноклассницы, но я еще точно не знал, чего именно хочет мой организм и мое вечно напевающее всевозможные песенки нутро, а поэтому я просто жил своей обыкновенной одинокой детской жизнью и ни на что не жаловался, потому что считал, что любую судьбу нужно от Бога принимать с благодарностью. И только ночью, когда пустел отцовский бар или вечерами, когда наступала осень на меня наваливалась какая-то особая, поистине благородная хандра, и меня все чаще влекло к окну, возле которого я мог стоять часами, глядя на темные улочки, их переулки, похожие на старые рваные шерстяные носки, какие же колючие, вонючие и безнадежные, на их мигающие неоном витрины дешевых магазинчиков и пип-шоу, на их вечно кривые и сломанные пожарные лестницы, и на сонные и ржавые трубы, опутавшие дома подобно толстым набухшим венам.

Но в ту ночь я у окна не стоял, потому что был увлечен мытьем полов и мыслями о всякой всячине, о чем в последствии я очень сильно пожалел, поскольку, судя по всему, пропустил самое интересное и главное в моей тогдашней истории, а точнее в истории всей моей жизни.

Так, развозя по полу осеннюю, принесенную с улицы грязь, я услышал как за пределами окна, неподалеку от нашего бара притормозила, если не сказать завизжала тормозами, как бешеная свинья, какая-то машина и через секунду громко хлопнула дверь салона.

– Я ненавижу тебя!!! – закричал, раскатившись по всей улице, надрывный женский голос. – Сволочь!!! Вся твоя поганая жизнь не стоит ни одной моей слезы!!! Ублюдок!!! Чтоб ты подох под забором, как бродяга!!! Чтоб ты сгорел вместе со всеми твоими деньгами, машинами и домами!!! Видеть тебя больше не могу, скотина!!! Вот тебе, вот!!! Исчезни!!! Изыди!!! Сгинь!!!

С улицы доносились такие звуки, будто в машину один за другим летели камни, бутылки и консервные банки из ближайшего мусорного бака и от столь неожиданного развития простого и ничего не значащего вечера, я сначала остолбенел, а через секунду, отбросив в сторону швабру, метнулся к окну, чтобы своими глазами увидеть то, что происходило за пределами моего убежища. Раздвинув жалюзи на окне, я прильнул лицом к стеклу, и моему взору открылась поистине чудесная для нашего захолустья картина.

От тротуара на противоположной стороне улицы «отчаливал» шикарный, черный глянцевый, похожий на огромный чугунный утюг, дорогущий, стоящий, наверное, как весь отцовский бар, автомобиль, вслед которому продолжали лететь консервные банки и прочий хлам из мусорки, посылаемый в сторону неприятеля кем-то и вовсе неземным и нереальным. Когда автомобиль, марки которого я так и не узнал, скрылся за поворотом, я сумел как следует разглядеть ту самую бунтарку, чей звонкий голос продолжал сотрясать нашу улицу и был поистине сражен.

Посреди длинной кишки нашего филиала преисподней, стояла роскошная молодая женщина, будто бы только что сошедшая с экрана дорогого, недоступного моему карману кинотеатра. Облаченная в длинное атласное пурпурное вечернее платье и меховой палантин из чернобурой лисы, с бриллиантовой диадемой в прелестно уложенных волосах и с пустой бутылкой из-под пива в руках, которую она собиралась швырнуть уже вслед уехавшему «утюгу», она выглядела скорее пришельцем с другой планеты, нежели кем-то реальным и существующем на нашей Земле, в нашем районе, в одном времени и пространстве со мной, стоящим у окна.

Женщина громко выругалась, метнула бутылку в пустое чрево улицы и топнула ногой в изящной туфельке, как самая обыкновенная базарная торговка, но от этого не стала менее прекрасной, обворожительной и роскошной. Ее красота ослепляла меня, даже несмотря на мою близорукость и приличное расстояние от нашего бара до ее стройной фигуры, и я чувствовал, что не в силах не только отвести от нее взгляда, но даже пошевельнуться. Слов было не разобрать, потому что красавица стала ругаться гораздо тише, но я отчетливо слышал ее голос и видел, как она угрожающе махнула рукой в ту сторону улицы, где скрылся автомобиль, а потом в добавок ко всему и плюнула вслед оставившему ее в нашем захолустье неизвестному «сукиному сыну», о котором она так нелестно отзывалась, решительно пошла по улице в противоположном направлении, но не успела сделать и десяти шагов, как оступилась и сломала каблук одной из своих великолепных туфель.

Выругавшись, на этот раз скорее от отчаяния, чем от злости, она нагнулась, чтобы осмотреть туфлю и ногу, и после недолгих раздумий, сняла обе туфли с изящных ножек, огляделась по сторонам и внезапно остановила взгляд своих больших светлых глаз на вывеске нашего бара. На мгновение мне показалось, что она смотрит на меня, прямо мне в глаза и от одной только этой мысли меня бросило в жар, я испугался и поспешил отскочить от окна, чувствуя, как тревожно и учащенно бьется мое сердце. Ринувшись прочь, я отчего-то забежал за барную стойку, словно она могла стать моим убежищем и спасением, и так и остался стоять за ней, как истукан, в немом ужасе глядя на входную дверь в бар.

Я не мог этого видеть, но я отчетливо знал и чувствовал, что красотка-хулиганка неумолимо движется в сторону нашего заведения и что секунда-другая и она окажется в одном помещении с испуганным, растерянным и ошеломленным мной. Так оно и вышло. Прошла целая вечность, растянутая на мучительные мгновения, дверь распахнулась, звякнул колокольчик, повешенный на притолоке, и в полумрак моего ночного Эдема вплыла королева Вселенной, а может быть даже и самой вечности.

Вблизи она оказалась еще красивее, чем показалась мне сквозь стекло. Стройное статное тело пурпурный атлас облегал подобно второй коже, а внизу струился, как кровавый водопад, огибая ее округлые бедра и божественные колени. Стянув с плеч меховой палантин и открыв моему восхищенному взору фарфоровую белизну полных рук и пышность подчеркнутой корсетом груди, красавица обвела взглядом мой бар (уже тогда я считал отцовский бар своим собственным) и, встретившись с моими весьма невыразительными карими вкраплениями в очках своими огромными изумрудно-голубыми глазами, прошла в центр зала и бросила на один из столиков свои волшебные искрящиеся туфли. Прямо на стол. Прямо на чистую скатерть.

От подобной решительности, если не сказать наглости, я просто обалдел, но не смог произнести ни слова, потому что был слишком потрясен вообще самим фактом появления в нашем баре подобной женщины.

– Из взрослых есть кто-нибудь? – спросила королева Вселенной возбужденным голосом и остановилась в двух шагах от меня, так что я мог уловить ноздрями аромат ее пьянящих сладковатых духов.

– Есть. – промямлил я вяло и, опустив глаза, уставился на босые ступни гостьи, точнее на ногти ее пальцев, покрашенные алым лаком.

– Кто? – женщина обогнула стол и брякнула поверх туфель на все ту же скатерть свой палантин и крохотную сумочку, которую я раньше не заметил.

– Я. – ответил я, решительно вскинув взгляд обратно на гостью, и она беззвучно выругалась.

– Очень смешно! Телефон есть?

– Есть. Только он не работает. – Заговорил я уже более смело и даже вышел из-за своей стойки. – Точнее работает, но очень плохо. В такие вот дни, когда дождь идет, на линии все время помехи, почти ничего не слышно. Так что непонятно с кем разговариваешь и о чем. – Я попытался улыбнуться, но гостья, казалось, была настроена менее поэтично.

– Я что-то не пойму, что в заведении кроме тебя и вправду что ли никого нет?

– Ну да. Мы вообще-то здесь обычно с отцом вдвоем работаем, но он сегодня отъехал по делу, так что бар на мне сейчас… Да… вот…

– Значит, папаша умчался куда-то, задрав хвост, и оставил бар на ребенка? – в голосе женщины послышалось искреннее негодование, и я попытался возразить.

– Я не ребенок! Мне уже двенадцать лет! Это, во-первых, а во-вторых, я понимаю во всем этом гораздо больше, чем Вы в своих туфлях!

– Ну, поговори мне еще! Герой гражданской войны! – гостья усмехнулась и махнула рукой. – Как тебя зовут?

– Гас. – Я подошел поближе и поднял с пола брошенную мной в процессе бегства швабру.

– Значит так, Гас, тащи сюда свой невменяемый телефон и сними с этого столика стулья, если не хочешь потерять клиента. – С этими словами гостья расположилась на табурете возле барной стойки и принялась нервно барабанить пальцами по столешнице.

– Зря Вы туфли на стол бросили, мисс. – Пробурчал я недовольно, снимая со столика стулья. – Скатерть, между прочим, чистая.

– Настолько чистая, что ты на нее стулья взгромоздил? Тащи телефон, тебе говорят, иначе я разнесу этот бар к чертовой матери! – дамочка кипела неподдельными беспокойством и яростью, и мне ничего не оставалось делать, как повиноваться.

– Спокойно, мисс! Сейчас принесу. Только не знаю, что Вы там услышите… – я нырнул под стойку, чтобы извлечь из шкафчика допотопный черный телефонный аппарат и услышал прежний капризный голос сверху:

– Что я там услышу, это уже мои проблемы, Гас! Давай сюда телефон, а пока я буду говорить, поставь на столик бутылку водки и чего-нибудь покурить, чего у вас там есть поприличнее! И умоляю, побыстрее, пока я не надумала утопиться в унитазе в вашей дамской комнате!

– В нашем заведении нет дамской комнаты. – Ответил я, вынырнув из-под стойки, держа в руках телефон. – Дамы к нам не заходят. А если и заходят, то такие, которые могут писать везде, даже в мужском туалете. – С этими словами я поставил аппарат напротив своей беспокойной клиентки. – Вот телефон. Прямой набор, если вообще будет соединение. Водку и сигареты сейчас принесу. Только у нас самое приличное это русская «Столичная», а из сигарет «Галуаз». Подойдет?

– Мне сейчас подойдет даже керосин и березовые почки! – дамочка схватила телефонную трубку и, приложив ее к уху, принялась нервно крутить диск, набирая номер. – Сейчас я ей скажу… Сейчас я ей все выскажу… – бормотала она, дожидаясь соединения, и когда сквозь скрип и шип из трубки донесся голос вызываемого абонента, королева Вселенной закричала срывающимся голосом. – Бетти! Ты слышишь меня?!! Да, это я!!! Да! А мне плевать, что я тебя разбудила! Мне плевать на твою мерзкую собачку, на твою горничную и твоего любовника вместе взятых! Передай Генри, если он заявится, что он ублюдок! Да, да, скажи своему козлу-братцу, что я его ненавижу и что он больше никогда меня не увидит!!! Да, и ты Бетти тоже! Вся ваша семейка проклятая у меня поперек горла стоит!!! Чтоб вы все погорели!!! Чтоб вы все провалились к чертовой матери!!! Чтоб у тебя все рыбки в аквариуме сдохли, Бетти! А чтоб твой подлец-братец облысел, разжирел и чтоб у него яйца отвалились и закатились под кровать!!! Так ему и передай! Да, Бетти! Да!!! Спокойной тебе ночи, дорогая!!! И ты пошла к черту!!! Да!!! Тупая, страшная дура!!! – проорав все это в трубку, дамочка обрушила ее обратно на рычаг и, шумно выдохнув, уронила голову на сложенные на стойке руки.

После столь грандиозного выступления я не мог не то чтобы сказать что-либо, но даже и изобразить на лице что-нибудь внятное, чтобы с должным выражением выйти из оцепенения и отправиться выполнять заказ своей клиентки. В баре снова воцарилась тишина, сквозь которую прорывалось только тяжелое, сдавленное дыхание моей ночной гостьи. Она не плакала, но я понимал, что рыдания подступили к ее сердцу уже слишком близко, чтобы она могла и дальше их сдерживать. Подняв на меня свое лицо, королева Вселенной посмотрела устало и беспомощно, и проговорила на этот раз тихо и измученно:

– Неси водку и сигареты, ребенок… Неси, мой сладкий, если не хочешь, чтобы я подохла здесь абсолютно трезвой…

В ее голосе прозвучало столько горечи и чисто женской грусти, что именно тогда мне стало по-настоящему жаль мою бедную королеву. Мне захотелось подойти ближе, погладить ее темные, красиво уложенные волосы, коснуться пальцами ее плеча, чтобы ощутить тепло ее кожи, успокоить ее, сказав что-нибудь нежное и ласковое, но мне было всего двенадцать, а поэтому я только тяжело вздохнул, не сумев осмелиться на большее, и принялся выполнять заказ, роясь в отцовском «сигаретном» ящике в поисках пачки «Галуаз».

Тем временем моя ночная гостья, безвольно и бессильно опустив плечи, слезла с табурета у стойки, и прошелестев длинной юбкой по залу, села за освобожденный мной от стульев столик. Накинув на плечи свою пушистую чернобурую лису, она села на один из стульев и, устремив свой взгляд куда-то в пространство перед собой, замерла в немом исступлении, так словно ожидала внезапного приступа истерики или же вполне искомого пришествия смерти. Во взгляде ее, как и во всем моем баре, таилась жестокая пустота и эта же пустота, судя по всему, населяла и ее большое и такое же красивое, как и сама она, сердце, а поэтому она и смотрела так просто, так бездумно и в то же время так обремененно каким-то одной лишь ей ведомым горем.

Она просто сидела и смотрела перед собой, не двигаясь, будто в одно мгновение превратилась из женщины в весьма правдоподобный манекен и вышла из состояния своего внутреннего ступора, только когда я подошел к ее столику, держа в руках поднос, на котором стояли запотевшая холодная бутылка водки, стопка из голубого стекла, и лежали пачка сигарет и коробок длинных и толстых спичек.

– Ваш заказ, мисс. – Сказал я тихо, ставя на стол стопку и бутылку. – Будете чем-нибудь запивать?

– Запивать? – женщина задала этот вопрос таким тоном, будто вовсе не понимала, о чем идет речь. – Запивать водку? – она усмехнулась. – Нет, мой милый мальчик по имени Гас, ничем я запивать не буду. Стану пить, как последняя алкоголичка, стопку за стопкой, не запивая, и в гордом одиночестве. Что мне еще остается делать, мой дорогой Гас, когда вся моя жизнь полетела к черту? Когда мне тошно жить на этом свете, потому что у меня все есть, но ничего этого мне не надо… Если главное, что все еще держит меня на этом свете так бесконечно далеко от меня, что мне порой хочется просто лечь и умереть… Если я живу не то чтобы двойной, а поистине тройной жизнью и знаю, что так будет продолжаться до скончания веков…

Мы встретились взглядами и я откупорил бутылку.

– Это все из-за Генри? – спросил я, наливая водку в стопку, и моя королева протянула к ней тонкую белую руку.

– Это тебя твой папаша научил клиентам зубы заговаривать? Говорить с ними по душам, чтобы они больше пили?

– Ну, откровенно говоря, да. – Улыбнулся я и дамочка быстро опрокинула стопку.

– Спасибо за правдивый ответ. – Проскрипела она, проглотив водку и придвинула стопку поближе ко мне. – Налей еще, ребенок. Я хочу напиться. – Моя королева пребывала в прежнем, встревоженном и, в то же время, подавленном состоянии, (если ее состояние можно было назвать таковым), но в какой-то момент мне показалось, что после первой стопки ее губы предательски искривились в скорбном предвкушении слез. – Нет, это не из-за Генри. – Добавила она после паузы, глядя на то, как стопка наполняется водкой. – Это из-за меня. Все из-за меня.

Я налил и она снова выпила, так же быстро и так же решительно, как и в первый раз, но после второй стопки даже не поморщилась.

– Вам очень плохо, да? – я продолжал стоять у столика, держа в руках поднос и бутылку, хотя в тот момент мне хотелось присесть рядом и начать и вправду разговаривать по душам с этой прекрасной женщиной.

– Налей еще. – Она снова придвинула ко мне стопку и распечатала пачку сигарет. – Бывает хуже, конечно. Но и сейчас не особо сладко. – Закурив, королева Вселенной сделала несколько глубоких затяжек и тут ее глаза начали уже по-настоящему тревожно блестеть. – Вот ты, Гас, как думаешь, это аморально быть женой одного человека, всю жизнь любить другого и встречаться с ним тайно, подобно преступнице на всяких конспиративных квартирах, и при этом постоянно думать о третьем и о том, как бы сложилась моя жизнь, окажись я в другое время, в другом месте? Это, по-твоему, мерзко? Любить одних, а жить с другими?

– Не знаю, мисс. – Я наполнил стопку очередной порцией водки. – Вы же почему-то живете с тем человеком, который является Вашим мужем? Значит, в нем есть что-то хорошее. А другого человека любите за другое «хорошее».

– А третьего за третье, что ли? – дамочка усмехнулась.

– Ну да. Главное, что Вы умеете любить. Есть очень много людей на свете, которые вообще никого не любят и считают, что это правильно.

– Но они же никого при этом не обманывают…

– А им и не надо никого обманывать, потому что рядом с ними никого и нет. А Вы живете так, как считаете нужным, а разве это так уж плохо? – не успел я задать этого вопроса, как моя королева выпила третью стопку, и тут слезы огромными стеклянными бусинами покатились из ее глаз.

– А кто ж его знает, Гас… Кто ж его знает… – проговорила она сквозь выдыхаемый табачный дым и вдруг стала плакать так горячо и отверженно, как еще десять минут назад ругалась на улице, швыряя бутылками в уезжающую прочь машину. – Это невыносимо… Это просто невозможно… Меня раздирает эта тоска… Мне тошно, Гас, мне просто гадко от этого всего и дело вовсе не в Генри, потому что он, по сути своей, хороший парень, а в том, что я живу с ним без должной любви, и от этого меня в нем раздражает практически все! Ты понимаешь, Гас? Я готова убить его за то, что не люблю его так же сильно, как того другого, а он, я имею в виду Генри, он все мне прощает и терпит, но я знаю, чего ему все это стоит! Он же страдает, Гас! Он страдает, а я ненавижу себя за то, что приношу ему эти страдания… А от ненависти к себе я все чаще срываюсь на него…Я не могу так больше жить… Это отвратительно… Но я, в то же время, ничего не могу с собой поделать, потому что тот, другой, зовет меня и я бегу к нему по первому зову, наплевав на своего мужа и на жену моего любовника, и на всех остальных людей на этом свете! Я ужасна, Гас! Я – шлюха, мой мальчик! Но в отличие от уличных девок, я еще к тому же и мучаюсь бесконечными угрызениями совести, ты понимаешь?!!

– Ну, почти… – Промямлил я, наливая очередную стопку плачущей красавице, но ее она отчего-то проигнорировала, должно быть была уже достаточно пьяна.

– Да ничего ты не понимаешь! – она махнула рукой и всхлипнула. – Иди отсюда! Оставь меня одну. Спрячься куда-нибудь с глаз моих долой и дай мне спокойно допить мою бутылку и проклясть свою дурацкую долю…Иди, Гас, иди… Уйди, умоляю тебя! – почти выкрикнула она и я, опустив поднос, быстро отошел от столика и шмыгнул за стойку бара.

Моя королева Вселенной продолжала курить одну сигарету за другой и глотала вместе с дымом свои горькие и такие отдающие утратой слезы, а я смотрел на нее из-за стойки и не мог понять, отчего у меня самого сердце кровью обливается. Возможно, она тогда напомнила мне ту ночь, когда мама плакала на кухне, узнав, что смертельно больна, а может быть просто, мое детское сердце тронули женские слезы, в которых беды и отчаяния было куда больше, чем простых капризов и глупости.

Я скользил взглядом по ее мокрому от слез лицу и наслаждался этим зрелищем, будто бы передо мной предстала сама раскаявшаяся Мария Магдалина, уверовавшая в Христа и полюбившая его всем сердцем, но не как сына Божьего, а как простого и смертного мужчину. Женщина курила и плакала, изредка шепча только: «О, Боже…», пила водку из стопки, на этот раз маленькими глотками, и не вытирала слез, отчего ее лицо блестело, как лик Рождественского ангела.

Не знаю, что на меня нашло в тот момент, но этот странный порыв, родившийся в моей душе, я не забуду до конца своей жизни. Медленно выйдя из-за стойки, я прошел в другой конец зала, где бросил монету в музыкальный автомат, выбрав песню Тома Уэйтса «Blue Valentines». Зазвучала музыка, немного надрывная и пьяная, как большинство завсегдатаев нашего с отцом бара, немного отдающая биндюжничьим ромом, немного пахнущая потом изможденного тела какого-нибудь драчуна, но в целом очень печальная и нежная, как и та, которая, услышав первые аккорды мелодии, на миг перестала плакать и затаила дыхание.

Так же неспешно и немного смущаясь, я вернулся к столику, за которым сидела моя рыдающая королева и когда она обратила на меня взгляд своих прекрасных покрасневших глаз и вопросительно изогнула брови, протянул ей руку и прошептал:

– Потанцуйте со мной, мисс… Прошу, не отказывайте мне в такой малости… Детям вообще отказывать грех…

Она ничего не ответила. Затушив сигарету в пепельнице, она вытерла ладонью мокрые щеки, и так же молча поднялась со своего места, красивая и величественная. Когда она оказалась рядом, я увидел, что, несмотря на свои босые ноги, моя королева была куда выше меня, а поэтому в первую секунду она стушевалась, не зная, как следует обращаться со столь невысоким партнером, но я взял основную роль в нашем танце на себя и, обняв ее за талию, прильнул к этой женщине всем телом и положил свою голову ей на грудь. Она не заставила себя долго ждать и тоже обняла меня за плечо и голову, подобно тому, как матери обнимают своих детей, пытаясь успокоить их или же желая просто приласкать, и в этой волшебной близости мы стали переступать с ноги на ногу и качаться в некоем печальном подобии танца, утопая в хриплом и прокуренном голосе старика Уэйтса.

Мы танцевали молча и моя партнерша продолжала беззвучно плакать, (я улавливал это по едва заметному подрагиванию ее горячего тела) и гладила меня по голове, запуская свои пальцы в мои тогда еще совсем черные густые волосы, и я млел от этих прикосновений и от ее чарующего запаха кожи, смешанного с ароматом духов и легким привкусом сигарет, как может млеть только не знавший ни женской, ни материнской любви подросток, жаждущий того самого большого и неизведанного чувства, которое у большинства людей случается лишь однажды.

Я втягивал ноздрями ее запах, я ощущал щекой мягкость ее груди, я касался подушечками пальцев шнуровки на ее корсете и мое сердце стучало так тяжело и аритмично, словно я пребывал в бреду или в лихорадке, из которой мне не предстояло вернуться живым. Был ли я очарован в тот момент? О, да. Я был бесконечно очарован, трепетно влюблен и абсолютно счастлив, так как если бы мне было не двенадцать, а тридцать и эта шикарная женщина была моей.

Мне хотелось, чтобы эта песня продолжалась всю мою оставшуюся жизнь, чтобы она текла бурными реками по моим венам, чтобы бурлила во мне неугомонной плазмой, чтобы вытекала из моих глаз слезами, но время и жизнь оказались слишком неумолимыми, чтобы это протянулось даже на этот вечер. Когда песня закончилась и музыкальный автомат вернул диск на место, моя прекрасная партнерша поцеловала меня в макушку и когда я поднял на нее свое очарованное лицо, увидел, что она больше не плачет.

Напротив, лик ее просиял и преобразился какими-то невиданными доселе красками, делающими ее поистине божественной или даже похожей на настоящую святую и, погладив меня по щеке нежной и мягкой рукой, моя королева улыбнулась и вздохнула, как мне тогда показалось, с облегчением.

– Мой милый мальчик… – проговорила она шепотом. – Ты знаешь, что ты сейчас сделал? Вряд ли ты осознавал, что совершаешь подвиг, пригласив меня на этот танец, но, по сути дела, ты совершил героический поступок. Знаешь какой? Ты только что спас мне жизнь. – Она посмотрела мне в глаза, проникнув теплым взглядом сквозь стекла моих очков и я совершенно потерял ощущение реальности, присущее мне в обычных ситуациях.

– Я люблю Вас… – прошептал я, сам не зная, почему я говорю это, но осознавая, что в данную минуту ничуть не лукавлю и моя королева чмокнула меня в нос, совсем как это делала моя мама, когда я был еще совсем крошечным, но уже достаточно понимающим, чтобы запомнить эти мгновения.

– Я тоже люблю тебя, Гас. – Моя гостья улыбнулась и вдруг отпустила свои объятия и присела передо мной на корточки, так что ее лицо стало ниже моего, но все же сделалось таким неожиданно близким, что я чуть не ахнул. – Разве можно не любить такого красивого и умного мальчика, как ты? Нет, нельзя. Никто не устоит перед твоими чарами, мой дорогой, точно так же, как сегодня не устояла и я. – Она протянула руку к моему лицу и снова погладила меня по щеке. – Сделаешь для меня кое-что?

– Все что угодно! – выпалил я горячо и женщина засмеялась.

– Нет, что угодно не надо! Нужна сущая безделица. В вашем баре найдется парочка пустых конвертов с марками и два листка чистой бумаги?

– Думаю, да… Отец часто рассылает всевозможные письма… Своим армейским друзьям, своим женщинам, бабушке и дедушке в Детройт и всем остальным, так что у него просто целый ящик всяческих конвертов и прочего барахла… – я мог продолжать говорить до бесконечности, но моя королева приложила свой палец к моим губам, призывая меня замолчать.

– Принеси, пожалуйста, конверты, бумагу и ручку, Гас. И знай, сделав это, ты совершишь еще один подвиг.

– Спасу еще чью-нибудь жизнь? – спросил я и женщина кивнула.

– Мою, во второй раз.

– Хорошо, я сейчас принесу. – Улыбнулся я. – Я мигом!

Сорвавшись с места, я бросился прочь из зала в коморку отца, где перерыл все бумажки, чеки, счета и документы в ящике его стола, но все же отыскал два конверта, два чистых конверта с марками и большой блокнот с отрывными листами, и, прихватив с собой пару ручек, не зная, которая из них пишет, вернулся обратно в зал. Моя королева уже ожидала меня, сидя за своим столиком. Лицо ее больше не хранило отпечатка былых слез и скорби, напротив, облик ее приобрел некоторую подлинную завершенность, если не сказать решимость. Она курила очередную сигарету, которую тотчас затушила, стоило мне только подойти ближе, и молча приняла из моих рук канцелярские сокровища, при помощи коих я намеревался спасти ей жизнь окончательно, тем самым обессмертив свое имя в ее сердце.

Чтобы не мешать моей королеве совершать свой тайный, полный чего-то значительного и важного ритуал, я отошел на два шага от столика и, остановившись на этом почтительном расстоянии, пребывал на нем все те несколько минут, пока она набрасывала свои письма. Она наносила на листки бумаги неровные строчки, как мне показалось со стороны, в обоих случаях совершенно идентичные, а я стоял в стороне, как верный паж и наслаждался своим служением и своей ничтожной пользой, будто бы речь шла о самом большом удовольствии в жизни.

Закончив свои недлинные послания, моя королева отложила в сторону ручку, сложила листки вчетверо, запечатала их в разные конверты и быстро набросала на них адреса и имена получателей, после чего сделала мне знак, чтобы я подошел и, встретившись со мной взглядом, заговорила:

– Я хочу, чтобы ты понял, Гас, как для меня это важно. Я никогда не попросила бы тебя ни о чем подобном, если бы не доверяла тебе и не знала, что ты так же в полной мере доверяешь мне. – Она взяла мою руку и сжала ее в своей. – Я хочу, Гас, чтобы ты оправил эти письма. Сделай это для меня. При чем сейчас же. Немедленно.

– Сейчас? Но почта уже давно закрыта, да и потом… – промямлил я.

– Я понимаю, что ты не можешь оставить бар без присмотра, но обещаю тебе покараулить здесь все, пока ты сбегаешь до ближайшего почтового ящика. Он далеко?

– Нет. На соседней улице.

– Вот и хорошо, мой мальчик… Сбегай на соседнюю улицу и брось письма в ящик. От того, как быстро я получу ответы на свои послания, будет зависеть моя судьба, поэтому-то я так и спешу с отправлением. Через день, через два, это уже не будет иметь никакого смысла, но сейчас… Сегодня… Мне очень нужно, чтобы эти люди как можно скорее получили мои письма…Помоги мне, Гас… Пожалуйста… Прояви милосердие… Это очень важно… – с этими словами королева Вселенной протянула мне два голубых конверта и я взял их в руки.

На одном из них было написано «Уильяму», на другом «Томасу», без фамилий и прочей ерунды и только тогда, именно в тот момент, я понял все, о чем она так горячо говорила раньше, так, словно с этими письмами в моих руках оказались вся ее тоска, вся ее печаль, все ее страхи и даже чувство любви, с которым она в ту ночь смотрела на меня. Скорее всего, в моих глазах, в моем лице, во всех моих чертах она видела других людей или даже какого-то одного конкретного человека, но мне тогда очень хотелось верить, что этот глубокий и полный искреннего чувства взгляд, предназначался мне, только мне и никому больше.

– Хорошо. – Кивнул я. – Я сбегаю к ящику прямо сейчас. Только Вы не уходите, умоляю… И дело вовсе ни в баре и не в кассе, просто мне очень хочется побыть с Вами еще немного…

– Я понимаю. – Моя королева снова улыбнулась, а потом, отпустив мою руку, потянулась к своей груди и, сняв с себя золотую цепочку с кулоном в форме латинской буквы «V», повесила его мне на шею. – Вот, мой мальчик, это тебе на счастье. Чтобы путь до соседней улицы в столь поздний час прошел гладко и спокойно и чтобы ты всегда помнил, что у тебя есть друг, который тебя любит, и в трудную минуту эта мысль согревала бы твое такое маленькое, но в то же время такое большое сердце.

– А разве мы больше не увидимся? Никогда-никогда? – я поймал ее руку и крепко стиснул ее в своей, но она только приблизила свое лицо к моему и нежно поцеловала меня в лоб.

– Я обещаю, что буду приходить к тебе. Я всегда буду с тобой, мой дорогой, но даже если я и не смогу когда-либо тебя навестить, помни, я постоянно буду думать о тебе, как о самом честном, самом добром, самом искреннем и самом лучшем мужчине в своей жизни.

– Не уходите… – прошептал я почти слезно и моя королева сомкнула веки и медленно высвободила свою руку из моей.

– Я никуда не ухожу, мой милый… Я здесь… – она открыла глаза и я снова увидел в них печальный отблеск. – Беги в почтовому ящику, Гас… Поторопись, мой мальчик… Спаси меня еще раз…

Где-то в глубине души я понимал, что совершаю самую большую ошибку в своей жизни, оставив эту прекрасную незнакомку одну в своем баре, но я вовсе не боялся ограбления, поджога или чего-то в этом роде. Я всем сердцем страшился утратить то огромное чувство любви, которое вдруг так неожиданно вспыхнуло во мне подобно огню в газовой горелке и обожгло всего меня изнутри, так что я ощущал это пламенеющее жжение в области солнечного сплетения, даже когда покинул свою королеву Вселенной и, оставив свой бар, помчался вдоль пустынной, темной и холодной улицы, обтекаемый ночным ветром и обдуваемый ледяной опасностью оказаться избитым, изнасилованным, распоротым и навсегда лишенным своей новой огромной, как небо, любви.

Я мчался по скользкому асфальту в сторону ближайшего почтового ящика и мое сердце колотилось в такт с моими пружинистыми шагами по черному и мокрому антрациту дороги. Я бежал против своей воли, против здравого смысла, безумный и окрыленный, как все влюбленные и молил Бога только об одном, чтобы, когда я вернусь, моя женщина, моя королева Вселенной, моя мечта, моя первая в жизни партнерша по танцу, оказалась на месте, сидящей за своим столиком и курящей очередную сигарету.

Мне не жалко было даже умереть во имя ее воли и желания, но оказаться еще раз рядом и еще раз вдохнуть запах ее теплой кожи, виделось мне столь волшебной и сладостной перспективой, что я, наверное, сумел бы противостоять даже самой смерти, появись она на моем пути. Но в ту ночь меня ожидала не смерть, а просто огромная, величиной с бесконечный космос неудача.

Когда я вылетел на соседнюю улицу и подбежал к тому месту, где всегда находился почтовый ящик, меня встретила только пустая потертая стена с торчащими из нее железяками, к которым ящик некогда крепился. На месте вожделенного предмета красовалась новехонькая записка, гласившая, что производится замена старого ящика на новый, современный, установка которого будет завершена уже завтра утром и когда я это прочел у меня опустились руки.

– О, нет! – воскликнул я, понимая, что, не отправив письма сейчас, я очень подведу свою королеву, что нанесу ее судьбе непоправимый урон, что за это она больше никогда не станет доверять мне, и от этих мыслей меня даже зазнобило от ужаса.

Решив, что необходимо исправлять ситуацию немедленно, я рванул обратно в бар, чтобы сообщить неприятную новость о пропаже почтового ящика своей прекрасной возлюбленной и спросить, не может ли отправка писем подождать до завтра, возможно ли послать телеграммы или вызвать курьера из службы перевозки корреспонденции, но когда я вернулся, случилось то, что и должно было случиться.

– Они отвинтили почтовый ящик! – крикнул я, вбежав в бар, но тот ответил мне только печальными и одинокими тишиной и пустотой, которые впились мне в сердце словно торчащие из этой проклятой стены железяки.

Нет, моя королева не оказалась воровкой. Из кассы не пропало ни цента, да и на столике, где в пепельнице все еще дымилась недокуренная сигарета, лежали деньги за водку, курево и даже за мою самоотверженность, но разве дело было в этом? Она все-таки ушла, оставив меня наедине с моей большой любовью, растворилась, будто табачный дым в воздухе, пропала, словно ее и вовсе не было, и от осознания, что ее нет и возможно больше никогда в моей жизни не будет, я заплакал.

Голубые конверты жгли мне руки, но я не выпускал их, дав себе зарок, что завтра же утром, перед школой сбегаю на почту и оправлю их с пометкой «срочно», чтобы эти загадочные «Уильям» и «Томас» получили причитающиеся им объяснения в любви, даже, несмотря на то, что тот момент мое собственное сердце было безвозвратно разбито. Всхлипывая и размазывая по лицу слезы, я неприкаянно шатался по бару не в силах, ни остановиться, ни сесть, и только когда мои слезы кончились, небо над Нью-Йорком разродилось новым потоком скорби.

Пошел дождь. Снова дождь. Опять дождь. Он клокотал и бурлил где-то над моей головой, за пределами моего укрытия, и я внимал ему всеми своими нутром и слухом, будто голосу любимой женщины и рыдал вместе с ним, правда уже не вслух, а про себя. Встав в свою обычную позу на привычное место у окна, я поднял жалюзи и стал смотреть в ночь на мокрую дорогу и квакающие лужи, по которым босиком, держа в руках туфли со сломанным каблуком и потряхивая мокрой чернобурой лисой, теперь похожей скорее на драную кошку, за минуту до моего появления в баре, ушла моя дорогая и волшебная королева Вселенной. Так похожая на мою маму. Так похожая на всех женщин этого мира.

В ту ночь у окна, глядя на пустую улицу и прилегающий к ней переулок, я убедил себя в том, что она обязательно сдержит свое обещание и придет ко мне когда-нибудь, а я стану ждать ее в любой день и час, наплевав на проваленные тесты по истории или геометрии, простуды и дурное настроение, неудачи и ссоры с отцом. Я пообещал себе, что буду ждать ее, покуда в моем сердце не угаснет эта газовая горелка, называемая любовью, в одно мгновение сделавшая меня взрослым и всепонимающим, но я и предположить не мог, что эта женщина останется в моей жизни самой сильной и, пожалуй, по-настоящему единственной любовью.

Я и теперь все еще жду ее. И пусть мне сейчас не двенадцать, а сорок восемь, я как прежде стою ночами перед окном в своем баре, когда его покидает последний посетитель, и смотрю на неменяющееся с годами темное чрево Нью-Йорка, окраины которого все так же мрачны и удручающи, как и много лет назад. И плевать, что в моей жизни было очень много женщин и с ними я возмужал и даже начал стареть, отпустил бороду, поседел и навсегда распрощался с очками, на груди моей в любой ситуации, везде, где бы я ни был и что бы не делал, всегда висела золотая цепочка с кулоном в виде латинской буквы «V», должно быть заглавной буквы моей женщины, имени которой я так и не узнал.

Я любил ее все детство и, наверное, буду любить всегда, ожидая у окна ее нечаянного прихода, даже сели она надумает посетить меня из другого измерения, другой жизни, другого мира. Я узнаю ее из миллиона, старую, немощную, потускневшую, и, как и тогда, благоговейно припаду к ее груди с благодарностью за то, что она научила мое сердце биться, а душу плакать. Я расскажу ей о том, как долго ждал ее визита, как вспоминал ее нежность все эти долгие годы, как почитал ее за мать, жену, любовницу и святую, и настолько сильно любил ее, что посвятил мыслям о ней всю свою пустую жизнь в отцовском баре, который давно уже стал по-настоящему моим, и что те самые письма в голубых конвертах, которые она когда-то мне вручила, я так и не отправил…

Так уж случилось, что на следующий день после ее исчезновения, я на нервной почве слег с жесточайшим гриппом, а когда выздоровел, обнаружил, что эти такие важные для нас обоих письма где-то затерялись и нашел их только спустя год в отцовском ящике для старых газет.

Я не знаю, что случилось с той женщиной, которой навсегда принадлежало мое сердце, как сложилась ее дальнейшая судьба, да и жива ли она, но эти письма в голубых конвертах до сих пор лежат в самом дорогом и потайном месте в моей спальне, одновременно согревая меня и заставляя постоянно думать о своей вине и о том, что же написала в ту ночь ее дрожащая и нервная рука двум своим любимым мужчинам в этих посланиях…

Но этого я так и не узнал, потому что никогда не осмелился их распечатать.

ЛАХЕЗИС

Говорят, все гомеопатические препараты есть ничто иное, как миллионное разведение какого-то очень опасного для здоровья вещества, которое в подобной концентрации, я имею в виду, напыленное на сахарную крупку в миллионном разведении, является очень благодатным снадобьем для больного человеческого организма. Я никогда раньше не верил в гомеопатию, да и сейчас, пожалуй, не верю. Какой смысл? Эта непризнанная многими врачами отрасль медицины для меня является чем-то вроде видоизмененной психотерапии, главную роль в которой играет самовнушение или даже самый настоящий гипноз.

Ведь, если вдуматься, разве может какой-нибудь информационный пучок пыли, названный чем-то вроде “медоносной пчелы” повлиять на организм столь кардинальным образом, чтобы повернуть возникшие в организме разрушительные процессы вспять? Да и вообще, что значит “медоносная пчела”, когда речь идет о крохотных сладеньких крупинках? Что это значит? Килограмм медоносных пчел уморили голодом, высушили и промололи в кофемолке? А потом развели спиртом в соотношении цистерна спирта на чайную ложку пчелиной муки и напылили из пульверизатора на простые кругленькие шарики из сахара? Вкусно? По-моему, гадость. Каждый раз, когда я беру в рот этот самый “Апис” с “медоносной пчелой” вперемешку, меня так и воротит, потому что в голову, как назло, всегда лезет одно и тоже – будто я пережевываю целую пригоршню сухих дохлых пчел со всеми их жесткими крылышками и скрюченными лапками. Брр!!!

Поэтому я и не очень-то люблю гомеопатию и стараюсь не вдаваться в подробности того, что входит в состав тех или иных сладких шариков, которые в последнее время я глотаю практически горстями. Правда есть один препарат, который мне приходится пить очень часто и к нему я питаю особую неприязнь. Это “Лахезис”. Воскресивший меня доктор свято верит в то, что именно благодаря “Лахезису”, мне удалось подняться на ноги после тяжелого удара и теперь я относительно жив только потому, что все еще принимаю это лекарство. Однако мне не нравится этот “Лахезис” не потому, что именно ему я обязан своей несчастной жизнью, и не из-за его кудрявого названия и даже не потому, что, как мне сказал один приятель, это самый настоящий разведенный змеиный яд, а потому что мне просто не нравится быть в зависимости от чего-либо или от кого-либо. Пусть даже от лекарства.

Мой гомеопат – чудной мужик. Он задает странные вопросы и делает непонятные выводы, но мне нравятся люди, которые умнее меня. Они производят на меня какое-то завораживающее впечатление, особенно, когда начинают говорить пугающие и манящие незнакомые слова на латыни или на еще каком-нибудь не менее мертвом языке, и я зачарованно начинаю смотреть в потолок и благоговейно повторяю про себя: “ Апис… Лахезис… Калиум карбоникум… Кониум… Арника… Циккута…” Поистине, волшебные слова! Почти что магия! И я уже начинаю представлять себя магистром черной магии, который проговаривает эти заклинания над кипящей в кастрюле безусловно вкусной и питательной черной кошкой.

Но тут снова раздается странный вопрос, и я возвращаюсь из мира своих фантазий в свою маленькую однокомнатную квартирку, в свою конурку с окошком на соседний дом и вижу перед собой своего гомеопата, который сидит в кресле напротив и снова интересуется какой-то по моему мнению ерундой.

– Не раздражает ли Вас тугой воротничок рубашки?

– Раздражает.

– Часто ли Вам снятся змеи?

– Постоянно.

– Боитесь ли Вы приведений?

– Не больше, чем своих соседей.

– Любите сладкое?

– Терпеть не могу.

– Понятно. Я думаю, “Лахезис” будет для Вас самым подходящим препаратом, исходя из того, что я сегодня от Вас услышал. Попробуйте принимать его по восемь шариков три раза в день за полчаса до еды в течение двух недель, а потом мы снова с Вами встретимся и обсудим наши успехи. Или, наоборот, неудачи. Если состояние ухудшится, немедленно звоните!

– Да, да, конечно…

Мой гомеопат улыбается, а я все думаю о том, что же со мной произойдет через две недели. Умру ли я однажды ночью от обширного кровоизлияния в мозг или же начну резко идти на поправку и даже стану постепенно худеть? Кто знает? Когда ты долго и мучительно болен и тебя усиленно, но совершенно безрезультатно, лечат всю твою сознательную жизнь, ты постепенно теряешь веру не только в медицину, но и в людей, царящих в ней, в хитрые медикаменты, в новомодные методы, в прогрессивные технологии… Все это постепенно меркнет в твоих глазах и теряет всяческий, пусть даже самый мудрый и правильный смысл, и ты начинаешь скучать уже от одного упоминания слова “медицина”.

Может быть, для простого нормального человека это покажется большой глупостью, но в моем случае все сделанные мной выводы есть ничто иное, как следствие моего горького опыта, а поэтому я оставляю за собой право криво усмехаться в ответ на все ваши доводы. Все дело в том, что за свои тридцать два года я достаточно пережил для того, чтобы ни во что не верить. Я слишком давно и слишком тяжело болен, чтобы относиться к чему-либо легкомысленно, а поэтому я знаю, что говорю.

Когда я заболел мне было всего десять лет и поставленный мне диагноз для моего возраста казался каким-то нелепым и невозможным. Гипертония третьей степени. Еще в десять лет мое давление зашкаливало за двести сорок на сто двадцать, и моя мама падала в обморок каждый раз, когда мои щеки неожиданно становились пунцовыми, а нос предательски закладывало. У меня постоянно раскалывалась голова, сердце колотилось, как бешеное, меня периодически рвало и я терял сознание, и все это время и я, и мои родители мечтали только об одном, чтобы это когда-нибудь кончилось, но никто из нас и предположить не мог, что пройдет еще много-много лет, что я переживу обоих своих драгоценных предков, которые отправятся на “тот свет” с мыслью о том, что их сын когда-нибудь все-таки выздоровеет, а моя гипертония так и будет продолжать грызть меня изнутри, как пламя стеариновую свечу.

К большому сожалению, из-за постоянных головных болей и высокого давления, свое обучение в школе я прервал еще в седьмом классе, да и заниматься дома тоже не всегда представлялось возможным, потому что большую часть времени я валялся в постели с гипертоническими кризами, а поэтому к двадцати годам я так и остался больным, никому не нужным, толстым (из-за невозможности много и активно двигаться, и из-за гормональных сбоев в организме, вызванных приемом определенных лекарств) и печальным неучем, единственным источником радости которого всегда были и оставались книги, кино и интернет.

Дни мои протекали несчастливо, скучно и однообразно, так что мне временами казалось, что я заточен в какую-то хитрую тюрьму, выходом из которой является только полное и скорейшее выздоровление или же такая же скорая, но довольно мучительная кончина. Но моя тюрьма, в отличие от всех остальных тюрем, в которых содержались преступники, была куда хуже, поскольку в ней даже не выпускали на прогулку. С одной стороны, гулять мне никто не запрещал, но с другой стороны, сам я никак не мог этого сделать, потому что из-за лишнего веса и вечных проблем с сосудами, у меня практически отнялись ноги и даже по своей клетушке я с трудом передвигался на двух своих опорках, похожих на слоновьи.

Так что, как бы я не старался познать мир во всем его великолепии, как бы не желал попутешествовать по экзотическим странам и поглазеть на девчонок в купальниках, ни мое здоровье, ни тем более кошелек, не позволяли мне совершить ничего подобного. А чем еще довольствоваться такому бедолаге, как я? Только попытками превратить свою унылую жизнь в маленький праздник за чужой счет. Так уж повелось, что я проживал чужие жизни на страницах своих любимых книг, любил красивых женщин на экране своего ноутбука, наслаждался обществом веселых подростков, с которыми познакомился через интернет и бесконечно долго смотрел в окно на бескровно-серый двор с поломанными качелями и облезлыми лавочками, на паркующиеся возле подъезда дорогие иномарки, на проходящих туда-сюда людей, одетых соответственно погоде или же наоборот раздетых согласно ей же, на соседний дом с рядами загорающихся к вечеру окон, похожих на желтые зубы бетонной акулы, выросшие в восемнадцать рядов и на клочок глубокого неба над домом, где каждый день на какое-то время появлялось солнце, потом пробегали облака или тучи, а потом загорались яркие блестки круглых и выпуклых звездочек, на которые я смотрел в надежде загадать желание, но ни одна из них так и не упала.

Так я проводил свои бессмысленные дни, стараясь не особо задумываться о сути своего существования, как такового, до тех пор, пока в один прекрасный день все не изменилось настолько кардинально, что я вообще поначалу сомневался, что это правда, а не проказы какого-нибудь не совсем порядочного волшебника.

Не имея возможности устроиться на нормальную работу и приобрести более или менее престижную профессию, я тем не менее, еще десять лет назад научился печатать на компьютере, при чем очень быстро и грамотно и тем самым обеспечил себе довольно сносное в отношении заработка будущее, получив должность внештатного наборщика и верстальщика в одном из больших издательств. Конечно, работа со сложными и не всегда внятно написанными текстами давалась мне с трудом, в том плане, что от нее у меня обычно повышалось давление, но оплачивался такой труд вполне прилично, на повышение давления я уже давно махнул рукой, а поэтому своим новым призванием был доволен, раз уж судьба не предоставила мне никаких более симпатичных возможностей.

Раз в неделю большая, пожилая тетка с бараньими завитками на голове по имени Адель Самуиловна, работавшая в издательстве (ха-ха!) курьером, посещала мои “шикарные апартаменты”, для того чтобы не без отвращения посидеть пять минут в моей комнатке, передать мне новую рукопись или забрать старую вместе с флешками, сообщить последние сплетни и умчаться восвояси, звеня своими грудями-пельменями по длинной лестнице, в надежде больше никогда не встречать такое жалкое подобие человека, которое по ее мнению всегда представлял собой бедный несчастный я.

Раз в неделю меня удостаивала своим визитом моя домработница Нина Михайловна – женщина во всех смыслах слова видная и аппетитная, на которую я несомненно бы повелся, окажись она хотя бы лет на тридцать помоложе. Нина Михайловна – доблестный пенсионер и ветеран труда еженедельно вывозила из моей квартиры тонны грязи и пыли, делала закупки съестного для моих холодильника и желудка, устраивала большую стирку и глажку и даже иногда делала вполне модельную стрижку на бурной растительности волосяной части моей головы, и все было бы ничего, если бы эта золотая женщина не была глухой, как пробка и немой, как табуретка, что делало общение с ней практически невозможным. А поэтому что называется “А поговорить?” мне было совершенно не с кем. Не говоря уже обо всем остальном.

Так бы я и мучился от бесконечного одиночества, кошмарных снов, плохого настроения и изнурительной работы, если бы не тот случай и не мой любимый гомеопат. После того, как однажды вечером, сильно переработав, я ощутил онемение во всем теле и сильнейшую головную боль, и догадался вызвать “скорую”, мне был поставлен диагноз “микроинсульт”, с которым я и провалялся в больнице два месяца. Консервативное лечение дало весьма скромные результаты и, хотя из состояния инсульта я вышел с минимальными потерями (ни речь, ни память, ни двигательные функции утрачены не были) чувствовал я себя все равно плохо и тогда кто-то из моих соседей по палате и порекомендовал мне хорошего гомеопата.

Брал дядька дорого, но мне, как инвалиду, сделал скидку и после своего посещения, и долгих, и нудных разговоров, выписал мне кучу всяческих чудных препаратов, среди которых был и “Лахезис”. Надо сказать, что к моему величайшему удивлению, эти маленькие сладенькие горошинки возымели свое действие и спустя две недели после начала приема, я почувствовал себя значительно лучше, давление немного понизилось, отеки стали спадать и мое лицо в зеркале стало приобретать нормальные черты и все меньше и меньше походить на задницу.

Воодушевленный такими результатами, я уже начал было подумывать о том, а не прекратить ли мне валять дурака и начать серьезно и целенаправленно выздоравливать? Но совершенно неожиданно мой организм дал очередной сбой в виде сильнейшего гипертонического криза, а милый и дорогой гомеопат сообщил мне не менее пренеприятнейшее известие, что если я хотя бы на день прекращу лечение этими чудными шариками, то моя болезнь вернется ко мне снова и ударит по затылку с удвоенной силой. Так я и подсел на этот чертов “Лахезис”, чтоб он провалился, как наркоман подсаживается на какие-нибудь синодействующие опиаты.

Единственное, что спасало меня во всей этой ситуации, это то, что гомеопатия, в массе своей, стоит недорого и мне не приходилось раскошеливаться и выкладывать баснословные суммы за крохотный пузырек с лекарством, а поэтому я мог продолжать горстями заглатывать сладкие горошинки, не боясь скорого разорения. Так уж повелось, что в гомеопатическую аптеку за моими лекарствами ходила доблестная Нина Михайловна, позвякивая медалью “Ветеран труда”, приколотой на шикарной груди, на любую одежду, в любую погоду. Процедура покупки гомеопатии была проста до идиотизма и отработана месяцами дрессировки, так что она оказалась весьма доступной даже для человека лишенного слуха и голоса.

С торжественным видом, Нина Михайловна подходила к окошку в рецептурном отделе, просовывала в него рецепт, утвердительно кивала независимо от заданного ей вопроса, потом платила деньги и забирала пакетик с пузырьками и коробочками. Все. Акт гражданского мужества можно было считать совершенным. И все бы было ничего и вполне возможно так бы и продолжалось еще бесчисленное количество времени, возможно даже до моего полнейшего выздоровления, если бы моя любимейшая домработница не слегла в самый разгар лета с подозрительным воспалением легких и элементарно не вышла на работу, как раз в тот день, когда на дне пузырька остались последние заветные восемь горошин.

Пообщавшись по телефону с дочерью Нины Михайловны, которая и сообщила мне о болезни своей матери, я заметно приуныл, понимая, что мне придется какое-то время жить не только без хорошей уборки, но и без продуктов, и моего любимого печенья с маком, и что самое страшное без спасительного и гадкого “Лахезиса”, при одном упоминании которого у меня перед глазами представала хитрая и злобная, неизменно зеленая змеиная морда с нахальным прищуром и зловредной усмешкой, плюющаяся своим ядом в большую эмалированную кастрюлю с надписью “Опасно для жизни!”

Однако все мои душевные терзания и муки протянулись не так уж долго, поскольку я, как человек наделенный по крайней мере какими-то зачатками интеллекта, быстро понял, как разрешить данную на первый взгляд безвыходную ситуацию и выйти из нее максимально красиво и изящно. Доставка! Любой современный человек прекрасно знает, что в наше время через интернет можно совершить любую покупку, не выходя из дома, и она будет незамедлительно тебе доставлена по указанному тобой адресу в лучшем виде, что меня несомненно радовало и утешало.

А поэтому, недолго думая, я набрал в поисковом окошке слово “Лахезис” и через пару минут моему вниманию было представлено около сотни городских аптек, фармацевтических фирм и фирмочек, торгующих гомеопатией через интернет. Для того, чтобы понять, где выгоднее купить лекарство, чтобы не напороться на подделку и не ждать двое суток пока тебе доставят твою покупку, я “перерыл” огромное количество аптечных сайтов, изучил массу интересных предложений и был уже практически готов сделать заказ в одной из показавшихся мне респектабельных компаний, как вдруг мой компьютер сообщил, что мне пришло письмо по электронной почте.

Не имея ни малейшего представления, кто мне мог послать письмо в столь поздний час и полагая, что это наверняка, что-то срочное я забросил свои скитания по интернету и открыл письмо. К моему удивлению там была какая-то странная реклама, отчего-то автоматически не ушедшая в папку "спам". В письме, оформленном таинственными знаками и причудливым орнаментом, очень сильно напомнившим мне что-то кабалистическое, содержалась информация, что в фирме под названием “МедМагикум” я смогу заказать по очень выгодной цене целую оптовую партию высококачественного препарата под названием “Лахезис” и если сумма моего заказа будет превышать пять тысяч рублей, то я даже смогу получить специальный эксклюзивный подарок от фирмы, благодаря которому, как там было написано: “расширятся Ваши рамки представления о Бытии в самом сокровенном смысле этого слова”.

Слово “сокровенное” меня зацепило. Очень странно, но мне при его прочтении почему-то сразу же привиделась обнаженная рыжеволосая фурия с блестками на сосках и с татуировкой на круглом заду, отчего давление у меня тотчас подпрыгнуло и я решил, что если не помру в ближайшие пятнадцать минут, то несомненно закажу свой несчастный “Лахезис” на пять тысяч рублей, только для того, чтобы получить “эксклюзивный подарок” и познать “Бытие в самом сокровенном смысле”.

Нужно для этого было немного. Необходимо было заполнить небольшую анкетку, где требовалось указать имя, фамилию, отчество, возраст, пол и домашний адрес, и что удивило меня больше всего: семейное положение и диагноз. В какой-то момент мне пришла в голову идея о том, что на меня таким образом просто хотят выйти “черные риэлторы”, чтобы, угробив мой слабый организм, завладеть моей жилплощадью, но потом я подумал: “ А что, собственно говоря, ты, старина, теряешь? Да, ничего кроме ста двадцати килограммов больного мяса и деформированных от тяжести костей! Душа-то твоя, старина, бессмертна, а поэтому, чего бояться?”

И с этими мыслями я, довольный собой, заполнил анкету и сделал заказ на пять тысяч рублей, после чего сел ждать, когда же наконец случится прекрасное и мне принесут мое лекарство: полезное, сладенькое, да еще и, поди, заряженное какими-нибудь очень положительными энергетическими волнами. Однако, все оказалось не так скучно и обыденно, как мне представлялось. Через несколько минут после того, как я отправил анкету в фирму, мне пришло подтверждение того, что мой заказ принят и будет выполнен в ближайшие полчаса, чему я был несказанно рад, поскольку на город уже опускался вечер, небо темнело на глазах, да и вообще, мой больной организм уже порядком подустал и требовал лекарства.

Сначала ожидание показалось мне томительным, поскольку я не был ничем занят и просто сидел перед окном, глядя на быстро погружающуюся в туман и синеву улицу, но потом мне на глаза попалась какая-то весьма занимательная книженция, принесенная мне Аделью Самуиловной из издательства и я углубился в чтение, уже не следя за ходом времени и забыв про заказанное лекарство, а поэтому, когда в мою дверь настойчиво позвонили, я вздрогнул от неожиданности и даже почти удивился.

Для того, чтобы добраться из комнаты до входной двери, мне понадобилось около пяти минут, поскольку, и поднимаюсь с кресла я с трудом, и шаркаю тапочками по квартире достаточно медленно и с одышкой, да и потом, пока я просто собрался с мыслями и прильнул к дверному глазку, выяснилось, что на лестничной клетке уже никогошеньки-то и нет. Видимо, курьер, доставлявший лекарство, слишком долго ждал пока я открою, пришел к выводу, что хозяев просто нету дома и убрался восвояси. Но дверь я все же открыл, так, на всякий случай, чтобы посмотреть, не стоит ли посыльный у лифта и, о, чудо! На пороге моей квартиры, прямо на половичке, выстиранном на прошлой неделе Ниной Михайловной, покоилась упакованная в нарядную темно-синюю бумагу с золотыми месяцами и звездами, средних размеров картонная коробка, которую, после некоторой паузы, я понял с пола, медленно разгибаясь обратно и пыхтя, как паровоз.

Закрыв дверь, я любовно перенес коробку в комнату, где сорвал с нее подарочную бумагу с остервенением молодожена, сдирающего подвенечное платье со своей вожделенной новоявленной супруги, и, вскрыв коробку, извлек из нее множество пластмассовых пузырьков с лекарством и тоже запечатанный в подарочную бумагу, на этот раз в золотую, долгожданный “эксклюзивный подарок”. Этот слой золотого обмундирования подарка я сковырнул с особым любопытством, если не сказать, трепетом. Меня даже захлестнуло какое-то странное чувство отдаленно напоминающее любовное волнение перед первым свиданием, и оно превратилось в истинное недоумение, когда из блестящей обертки я извлек простенькую и невзрачную на вид пластмассовую музыкальную шкатулку.

Музыкальная шкатулка… Мда… Ну, и зачем она мне? А, с другой стороны, чего я ожидал получить в подарок от странной, никому неизвестной фирмы за заказанный “Лахезис” на пять тысяч рублей? Да и вообще, разве может психически нормальный человек заказать одномоментно столько гомеопатии? Ответив на все свои вопросы что-то вроде “так тебе и надо”, я попытался открыть шкатулку, чтобы посмотреть, что же находится внутри нее, но к моему величайшему сожалению, эта безделица еще к тому же и отказывалась повиноваться моим пальцам. Я попробовал приложить усилие, постучать ей о край стола, полагая, что скорее всего в ней что-то заклинило, поковырял ножичком в щели, которая свидетельствовала о том, что шкатулка все же открывается, но все было тщетно.

Эта маленькая пластмассовая дрянь никак не хотела меня слушаться и обнажать перед моим взором свои прекрасные, а может быть и такие же пустяковые, недра. Провозившись со шкатулкой около десяти минут, я устал и обозлился, но именно тогда, когда я уже отчаялся узнать, что же находится там внутри, моему взору открылся маленький ключик, которым обычно заводят подобные музыкальные механизмы. Обрадовавшись тому, что эта ерунда пусть не открывается, но возможно играет, я принялся с усердием крутить ключик и, слыша негромкий приятный рокот работающего заводного устройства, уже начал улыбаться, предвкушая уловить какую-нибудь приятную детскую мелодию, но стоило мне только поставить шкатулку на тумбочку и замереть в ожидании чуда, как даже негромкое потрескивание и то через миг заглохло, и пластмассовая дурочка поприветствовала меня одним единственным звуком “бздынь”.

– Замечательно. Просто прелесть. – изрек я трагическим голосом, понимая, что в очередной раз попался на удочку ловких мошенников, как последний простофиля, и тяжело вздохнул. – Чуда не получилось.

Расстроившись из-за того, что я не только больной и никому не нужный толстый парень с неоправдавшимися надеждами, к тому же глупый, раз верю, в то что бесплатный сыр существует не только в мышеловке, и еще из-за того, что меня бедного инвалида посмели так дерзко и жестоко обмануть, подсунув мне в качестве подарка сломанную музыкальную шкатулку, я решил сделать единственную доступную для меня в данной ситуации вещь – это лечь спать, чтобы во сне избавиться от неприятных эмоций и мыслей.

Повздыхав и поохав о своей несчастной судьбе, я потратил целый час на свой привычный вечерний туалет, в течение которого я семь минут карабкался в ванную и столько же вылезал из нее, оставшееся время принимал душ, чистил зубы и так же медленно переодевался в пижаму, после чего я прошмыгал в кухню, где выпил немного вишневого сока из холодильника и уже оттуда вернулся обратно в свою единственную комнатку, где лег на свою продавленную собственной тяжеленной тушей кроватку и, устроившись на боку, принялся вглядываться в помрачневшее с наступлением позднего вечера жилище.

Все было по-прежнему. Как и всегда. Как и день назад. И месяц. И год. Ничего не менялось в моем маленьком мире и ничего не предвещало никаких перемен в лучшую сторону. Я оказался заточенным в четырех стенах своей болезнью и своим одиночеством и не было во всем белом свете никого, кто бы хотел разделить со мной это несчастье. Понимая, что пройдет еще много лет, прежде чем Господь услышит мои молитвы и, прервав мои нескончаемые мучения, заберет меня к себе, я почувствовал, как в горле образовался противный душащий комок, слезы подкатили чуть ли не к самым зубам и, понимая, что еще секунда и я начну выть как белуга, я приложил к лицу одеяло и беззвучно заплакал.

Кому было дело до моих слез? Никому. Некому было меня пожалеть, спросить, как я себя чувствую, погладить меня по голове или же просто обнять, чтобы я смог ощутить человеческое тепло и участие, некому было утолить мою тоску по настоящей дружбе и по беспечной, трогательной любви и никому естественно не пришло бы в голову сожалеть обо мне, если бы в один прекрасный день меня не стало. Меня в тот момент не видела ни одна живая душа, что было совершенно объяснимо, а поэтому я мог реветь сколько угодно, но мои планы относительно того, чтобы провести остаток ночи в посылании проклятий судьбе и рыданиях, были безжалостно разбиты, потому что совершенно неожиданно я услышал достаточно громкую, но все же весьма тонкую и нежную мелодию, создаваемую крошечными молоточками, валиками и струнами.

Не веря своим ушам, я отнял одеяло от лица и моему взору открылась и без того еще более чудесная картина: крышка стоящей на моей прикроватной тумбочке шкатулки была открыта и из ее волшебного недра лился призрачный голубовато-серебристый свет, осыпающий своими переливающимися искрами всю мою нищую комнатушку со всеми ее полочками и табуретками. Музыка лилась из шкатулки и голубые лучи плясали на стенах и потолке, исполняя какой-то воздушный и магический танец и я, завороженный и совершенно одуревший от увиденного, лежал на кровати, раскрыв рот, и наблюдал за всем этим великолепием, а дальше…

Дальше произошло что-то вообще трудно поддающееся описанию. Из шкатулки, резво и весело, одна за другой начали выпрыгивать совершенно реальные, живые и крохотные (размером всего лишь с большой палец руки), легкие и сверкающие, горящие, как светлячки, ультрамариновые балеринки, одетые, как виллиссы из балета “Жизель”… Толкаясь друг с другом и смеясь своими тоненькими, похожими на звучание мелких колокольчиков, жемчужными голосками, виллиссы отталкивались от края тумбочки и взмывали вверх, паря и кружась в воздухе, как сказочные мотыльки, оставляя в темноте за собой искрящуюся серебряную пыльцу…

Кувыркаясь и взмахивая в воздухе крохотными ручками, виллиссы совершали какие-то немыслимые перемещения по комнате, в то время как их подружки все продолжали и продолжали вылезать из шкатулки, в которую едва ли могла поместиться только одна из них, и когда наконец, мой обалдевший глаз зафиксировал в пространстве над моей кроватью целых сорок восемь ультрамариновых балеринок, они выстроились в причудливую геометрическую фигуру над моим лицом и, синхронно послав мне прелестнейшие и сладчайшие воздушные поцелуи, начали свое волшебное плавное скольжение по воздуху, порхая в необыкновенном по своей красоте и грации танце…

В ту же секунду музыка льющаяся из шкатулки поменяла мотив и стала более громкой и мелодичной, свет сочившийся из нее стал все больше и больше напоминать освещение в театре оперы и балета, и мои крохотные виллиссы принялись летать, танцуя над моей головой, заглядывая мне в глаза, улыбаясь милейшими белоснежными личиками и осыпая меня своей невесомой, похожей на всполохи северного сияния, серебряной пудрой…

И я смотрел, как ребенок впервые попавший в кино, на этих лунных балеринок, похожих на призраков умерших девственниц, на плавные взмахи их тоненьких кукольных ручек, на мерцание блесток на их воздушных юбках, на их неповторимый танец, сотканный из небесных нитей, на невинные улыбки их прелестных детских лиц, и думал о том, какое неведомое счастье обрушилось на меня столь негаданно, а виллиссы все танцевали и танцевали, кружась в серебряном вихре и перебирая малюсенькими ножками в миниатюрных пуантах и каждая из них смотрела на меня с такими неподдельными любовью и нежностью, что мне снова захотелось жить.

А потом балеринки выстроились в один ряд и, порхая слева направо и справа налево, принялись сладко напевать хором:

“Сладостной ночи, дружок дорогой!

Месяц на небе сияет дугой,

Звезды, как слезы, искрятся во мгле,

Жизнь для тебя одного на земле

Станет прекрасной и очень простой,

Сказочной ночи, дружок золотой!”

И чувство неземного, поистине младенческого умиротворения, вдруг спустилось на меня словно по велению высших сил и, улыбаясь счастливой улыбкой и светясь от радости, я почувствовал, как веки мои начинают слипаться от навалившегося на них сна, но все еще продолжая следить за магическим танцем своих виллисс, я напевал себе под нос, что-то неуловимо-неразборчивое до тех пор, пока Морфей окончательно не одолел своего незадачливого подопечного и я не уснул.

Но в самую последнюю секунду, перед тем как мое подсознание окончательно одержало верх над моим сознанием, я отчетливо ощутил, что именно с этого самого дня, с этого самого момента моя жизнь кардинально изменится и все повернется к лучшему.

И будет яркое лимонно-желтое солнце в окне и веселый игривый ветер в приоткрытой форточке, и прогулки по вечерней Москве с разглядыванием фасадов старинных зданий, и дурашливые друзья дразнящие меня “толстопузом” или “пончиком”, или кем-нибудь еще, и пикники на зеленой сочной траве у кого-нибудь на даче и даже совсем взрослые поцелуи с настоящей взаправдашней девушкой, которая меня несомненно полюбит так же сильно, как и я ее, и все будет так хорошо, как никогда раньше не было…

За секунду до засыпания, вслушиваясь в прекрасные голоса виллисс, я вдруг понял, что именно с этого дня начну выздоравливать и совершенно точно уже со следующего утра пойду на поправку и это понимание сделало меня вдруг таким счастливым, каким я не был даже в самые безоблачные годы своего беззаботного детства. И еще я решил, что во что бы то ни стало завтра вечером снова заведу эту чудную музыкальную шкатулку с поющими балеринками, чтобы в очередной раз насладиться их маленьким спектаклем, дарующим мне забвение…

…Все-таки хорошая вещь этот самый “Лахезис”…

СВОЛОЧЬ!

Какая же ты все-таки сволочь! Если собрать всех самых гадких и отвратительных людей на свете, ты станешь достойнейшим украшением коллекции гадов, подонков и наглецов, которых только можно найти по всем закоулкам вселенной, если скрести по самым грязным ее сусекам. Никогда не встречала никого более отвратительного, чем ты! Ведь начиная кончиками ногтей, заканчивая кончиками твоей дегенеративной бороды, ты пропитан любовью к самому себе и пренебрежением ко всем остальным настолько сильно, что этим смрадом от тебя веет за километр, приблизительно так же, как после того, как ты выливаешь на себя литр своего любимейшего парфюмчика.

Я ненавижу тебя! Ненавижу, как только можно ненавидеть живое существо, да и неживое тоже! Если бы не моя набожность и нежелание гореть в самой сердцевине ада, то я наверное прокляла бы тебя самыми последними словами и пожелала бы тебе исходить кровавыми язвами, гнойными струпьями, разлагаться на ходу, чтобы от тебя отваливались куски твоей поганой плоти, чтобы на твоей голове не осталось ни единого волоса, а во рту не нашлось бы ни одного зуба, который бы не болел. Но так как во мне все еще остался страх перед гиеной огненной, в которой я рано или поздно окажусь, мне совершенно не хочется приближать свои собственные мучения, ради того, чтобы насладиться пожеланием тебе подобного.

…Как назло в самый последний момент меня заклинило и я поняла, что патроны в обойме кончились, только когда рука предательски затекла, а пистолет оглушил меня своими пустыми бесплодными щелчками и комната, некогда кричащая выстрелами, мгновенно замолкла и онемела, как лишенная голоса Иерихонская труба… Вылупив на свет остекленевшие, будто бы покрытые лаком глаза, я почувствовала, что не могу моргать, веки меня тоже не слушаются, и в следующую секунду дикая боль пронзила мои глазные яблоки, и только навернувшиеся от отчаяния слезы, смогли омыть мои пересохшие радужки, защитив их от гибельного высыхания… Опустив руку, я еще некоторое время постояла в идиотском оцепенении, не в силах соединить один конец мысли с другим, будто бы в моей голове оборвалась некая очень тонкая, но очень важная нить и только когда моя вынужденная кататония закончилась, я, в первую очередь, обратила внимание на свою новую розовую кофточку… Черт! Она была абсолютно испорчена....

Осознание того, что ты сволочь, пришло ко мне не сразу, не в первую секунду нашего с тобой знакомства, когда ты подсел за мой столик в кафе и заговорил со мной вкрадчивым голосом, очень вежливо и почтительно, так как если бы ты обращался к Английской Королеве, а потом, проведя со мной весь вечер и очаровав меня своим превосходным знанием нескольких языков, проводил меня до дома и при прощании поцеловал мне руку, склонившись в уважительном и благоговейном поклоне. И даже не тогда, когда при каждом нашем свидании ты дарил мне по свежей белоснежной розе, обвязанной алой лентой, и читал мне стихи неизвестных авторов, которые выдавал за свои и, зачарованно глядя в небеса, произносил длинные фразы, свидетельствующие о “максимальной степени вовлеченности моей персоны в твои ежедневные мысли”. И даже не тогда, когда ты сорил деньгами направо и налево, чтобы произвести на меня благотворное впечатление, чтобы я раскисла, как подогретое мороженное и стала липнуть к тебе с усердием некоторых взбалмошных малолеток, с которыми ты привык иметь дело. И даже не тогда, когда при всем этом ты с гордостью павлина в брачный период сообщил мне, что скорее пустишь себе пулю в лоб, чем когда-либо женишься. В том числе и на мне.

…Первая мысль, которая посетила мою в миг опустевшую голову, было то, что мир вокруг меня совершенно не соответствует тому странному упорядоченному уюту, который царит в моей душе. Меня потрясла та безумная и отвратительная грязь, царившая вокруг, и этот тошнотворный хаос, затмивший собой все мое жизненное пространство, как только все закончилось… Да и эта дурацкая розовая кофточка! Она стала отвратительно пахнуть, просто смердеть твоими мозгами, так аккуратно разбрызганными по моей груди и образующими собой прелестный ярко-алый узор, который я возненавидела еще сильнее, чем самого тебя, а поэтому, чтобы избежать неминуемого и нестерпимого приступа рвоты, я поспешила стянуть ее с себя и, оставшись только в джинсах и лифчике, только теперь поняла, что все еще держу в руке пистолет…

Ну кто мне скажет, отчего я так долго терпела все эти унижения и оскорбления, которые ты наносил мне своими бесконечными загулами с вечно нетрезвыми дебилами, именуемыми твоими лучшими друзьями? Отчего я выносила эти постоянные телефонные звонки, когда девичьи голоса на все лады звали тебя и интересовались, почему ты опаздываешь на очередное свидание? Отчего я позволяла тебе даже допускать мысль о том, что я могу быть не единственной твоей женщиной и даже не единственным человеком в этом мире, который тебе по-настоящему дорог? Почему я переживала твои измены, делая вид, что ничего не происходит? Почему, каждый раз, когда в постели, обнимая меня, ты неизменно думал о ком-то другом, я позволяла тебе улыбаться, а не била кулаком в твою нахальную симпатичную морду, так чтобы расквасить губу и чтобы кровь хлынула во все стороны?

…Кстати о крови. Ее здесь было столько, что когда я притащила из соседней комнаты ковер, то не сразу нашла место на полу куда его можно постелить, чтобы не вляпаться в эту на глазах загустевающую бурую субстанцию, и не намочить в ней даже каблуки своих туфель… Кровь, кровь, кровь… Кровь повсюду! Откуда в тебе, в такой сволочи, столько крови! Как будто ты всю жизнь ее копил, чтобы именно в этот момент, распластавшись на полу возле кровати, выплеснуть ее во все стороны и чуть было не затопить ею все помещение, будь оно неладно! Пока я тащила этот не такой уж и тяжелый ковер из соседней комнаты, я вся изошла потом, будто бы пробежала марафонскую дистанцию в десять километров, потому что количество адреналина в моей собственной крови приобрело такую концентрацию, что мозг грозился вот-вот закипеть, а сердце выпрыгнуть из груди откуда-то из области солнечного сплетения… И все же, попрыгав на каблуках между кровавыми подтеками на полу, я не без труда нашла чистый островок, где и расстелила ковер, чтобы в него в последствии завернуть то, что когда-то было законченной сволочью…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.