# Сказки Торгензема

Наталья Горская

Когда-то давно, в большом дворце, который стоял среди гор, лесов и озёр, жили два мальчика. Матерей своих они потеряли, а отцам нужны не были. Целыми днями носились мальчики по горным склонам, плескались в озёрах и бродили в лесах. Беззаботная пора детства, но вместе с ним чувство одиночества , познание огромного мира, уроки дружбы и любви. Природа заповедной долины и сказочные легенды пока хранят и оберегают маленьких жителей волшебной Торгенземской долины. Но всё быстро изменится…

СКАЗКИ ТОРГЕНЗЕМА

## Песнь Софии

На берегах Янтарного моря, что плещет водами у белых скал в Морее, разбросано много рыбацких деревень. Из поколения в поколение тянут рыбаки сети, тащат из глубин серебряную рыбу. А рыбачки из поколения в поколение вяжут на берегу сети и ждут с промысла мужей своих, отцов и братьев, поют протяжные песни, порой печальные и грустные, порой спокойные и добрые. Рыбацкие дети тоже при матерях, мальчики – пока малы и нет в руках силы, чтоб управиться с парусом и сетью, а девулечки – чтоб перенять материнский промысел и умения. Перенимают они и песни. Слышно порой, как во взрослый хор вплетаются тонкие детские голоса, словно ниточки яркие в грубую холстину.

Такой же маленькой девочкой учила рыбацкие песни Софийка. Она жила с матерью и отцом в приморской деревушке, не было у неё ни сестёр, ни братьев, не дал господь больше детей трудолюбивому рыбаку и доброй рыбачке. Не могли ни мать, ни отец налюбоваться на свою Софийку. Красоты была она редкостной, а уж как подросла и в девичество вошла, так не нашлось прекраснее её на всём побережье. И голос у Софийки особенный оказался, чистый-чистый и ясный, то словно зоренька утренняя – робкий и несмелый, а то звонкий, будто шарики серебряные стучат по стеклу хрустальному и раскатываются, награждая слушателей светом и добром. Уходила ранним утром Софийка на высокий обрывистый берег и дарила морским волнам чудные песни, складывать их была она мастерица и охотница. И если утром провожала на промысел Софийка песнью, то улов в далёком море случался удачным. Просить начали её люди, чтоб она провожала рыбаков своими песнями. Софийка – добрая душа – никогда в песнях людям не отказывала, каждое утро неслись над волнами волшебная мелодия и звонкий девичий голос.

Только встретился ей на беду там же, на морском побережье, злой человек. Злой и жадный. Возвращался богатей из города по своим делам да услышал доро́гой волшебное пение. А уж как Софийку увидал, так и совсем голову потерял. Возжелал он обладать таким сокровищем безраздельно. По его приказу слуги схватили морскую певунью и увезли в земли неизвестные. Долго горевали люди, потеряв Софийку, мать все глаза выплакала, отец побелел от несчастья раньше времени, и даже море билось штормом в тоске и печали. Но так и не пришло к людям никаких вестей ни о Софийке, ни о злодее, её укравшем. И много лет прошло. Почти не осталось тех, кто слышал песни Софийки.

Но однажды приковыляла по берегу в рыбацкую деревушку сгорбленная старуха, нищая и убогая, милостыню просила у добрых людей. В рыбацких деревнях люди простые да нежадные, накормили странницу, чем сами богаты, и приют дали в тесном домишке. Шторм разбушевался накануне. Волны так бились о камни, словно хотели расколоть могучие валуны. Ветер бесновался в высоте и тащил по небу тяжёлые серые тучи. Поблагодарив людей за кров и пищу, пошла вдруг старуха в самую непогоду на высокий берег, повернулась лицом к бушующему морю и запела. И пока пела она, успокоились пенные гребни, стих ревущий ветер, а сквозь прорехи в тучах проглянули бледные солнечные лучи. В их волшебном свете удивлённые жители увидели красивую молодую женщину, поющую чистым, ясным голосом. Седые старушечьи космы распустились в белокурые струящиеся пряди, а в синих глазах засверкали искры радости и добра. Увидела она счастливые лица людей, улыбнулась им и обратилась в клубящийся туман. Понёс ветер прозрачное облачко над морскими просторами, истаяло оно, растворилось в солнечном свете. А дряхлые старики и старухи будто бы даже помолодели, догадавшись, что вернулась в родную сторону певунья Софийка.

С тех пор ходит по Морее София-песенница. Появляется она в разных местах, в маленьких селениях и городах, на лесных дорогах и полевых стёжках. А песнями своими несёт пророчества, когда радостные, когда печальные, причудливые и непонятные, но непременно сбывающиеся со временем.

## Глава 1. Осенняя фея

С гор спускались первые осенние туманы. Они длинными голубоватыми, полупрозрачными лентами свешивались с белеющих заснеженных вершин. А яркие краски, наоборот, ползли вверх, янтарь и багрянец примешивались к торжественной зелени склонов. Возникала пёстрая, сочная палитра дивного узора. Долины, раскинувшиеся ниже, уже все оделись в пурпур и золото. Даже вода в озере, казалось, отражала всё буйство жёлтого, красного и оранжевого, среди которого затерялись голубые осколки небес. А пробегавшая по воде рябь от дуновения ветра приводила чудную мозаику и бледную бирюзу в движение. На мелководье заросли камыша и осоки отливали пыльной бронзой, а дырчатые листы кувшинок бурыми кляксами темнели среди пестроцветья воды и отражения горных склонов. Пока ещё дожди бывали короткими, промывавшими воздух и наполнявшими его запахом сырости и холодной свежести, к которому всё явственнее примешивался терпкий аромат осени. Торгензем прощался с летом, горьковатый запах опавшей листвы витал в старательно прибранных аллеях бесконечного парка и на открытых террасах, где яркими прощальными кострами доцветали георгины и гладиолусы. Дух осени наполнял просторный холл дворца, он перебивал запах воска и лака, витавший внутри дома, через распахнутые двери которого хозяин смог бы войти в свои владения. Вместе с осенней пестротой и ароматами со склонов гор полз туман, заполняя Торгенземскую долину, парк, террасы, и стремился тоже проникнуть во дворец. Голубая облачная вуаль немного размывала краски и приглушала звуки, наполняла округу таинственностью и сыростью. Туман в этих краях держался осеннею порою подолгу, почти до полудня.

Из полупрозрачной дымки к воротам дворца приблизилась карета. Дорогой, элегантный экипаж, запряжённый четвёркой мышастой масти, слегка покачиваясь, описав большую дугу по подъездной аллее, наконец остановился у светлого мраморного крыльца в несколько широких и длинных, удобных ступеней. Лакей поспешно распахнул сверкающие тёмным лаком дверцы кареты и замер в поклоне. Из её глубины показался хозяин дворца – ещё вовсе не старый и недурной собой шатен в мундире полковника кавалерии. Был он довольно рослым, хоть и узким в плечах, и правильной армейской выправкой совсем не отличался, несмотря на офицерские эполеты. Его мягкие черты лица портило равнодушно-пренебрежительное выражение, явно проскакивающее в больших серых чуть навыкате глазах. Это же пренебрежение кривило яркие, красиво очерченные губы. Возможно, будь выражение его лица другим, облик хозяина Торгензема можно было бы назвать привлекательным. Но по-другому он смотреть на всех не мог, да и не умел. Хозяином Торгенземского дворца считался младший сын его королевского величества Фредерика III Дагона – Гарольд Вильгельм. Так уж было заведено, поместье всегда передавалось в собственность младшему королевскому сыну, обладателю пышного титула, начинавшегося со слов: великий эрцгерцог Морейский.

Несмотря на то, что Торгенземский дворец и все земли Озёрного края, горы и долины в округе принадлежали ему, Гарольду Вильгельму Дагону, сам он эти края не очень жаловал, у него имелись и другие поместья в западных провинциях. А Торгензем находился далеко за перевалами Морейских Шатров, вдали от шумной, роскошной Тумаццы. И потом, обладание Торгенземом для Гарольда было временным, ибо в браке у эрцгерцога Морейского родилась дочь, а наследовать королевский Торгензем мог только потомок мужского пола. Значит, огромное поместье должно со временем перейти к одному из мальчиков следующего поколения морейских владык. За десять лет владения Торгенземской долиной Гарольд Дагон приезжал сюда всего три раза, хотя доход поместье приносило сказочный, в четверть миллиона фальков ежегодно. Редкий землевладелец мог похвастать подобными доходами, и Гарольд Дагон жил на очень широкую ногу, мало того, младший королевский сын пользовался всеми полагающимися ему по рождению преференциями. А Торгензем, хоть и считался бриллиантом в короне Фредерика III, но его младший сын не ценил Озёрный край, к великому огорчению отца. Даже когда тот посылал его с государственными делами в Восточную Морею, наместником которой Гарольда назначили, он предпочитал Торгензему королевскую резиденцию в Ликсе – железной столице Мореи, а в большом доме – дворце, стоящем на берегу Лунного озера, делал всегда очень коротенькую остановку. Его никогда не впечатляли и не радовали неповторимой прелести горные пейзажи, красоты многочисленных озёр, изысканная архитектура и обстановка самого дворца. Временные права на Озёрный край Гарольда не интересовали.

И вот эрцгерцог Морейский прибыл в Торгензем в четвёртый раз в своей жизни и, кажется, был неожиданно доволен вынужденным визитом. Сейчас в Торгензем он приехал не один. Едва хозяин поместья сошёл со ступеней кареты, как сразу же обернулся и подал руку кому-то ещё. Опершись на неё, из полумрака экипажа показалась спутница эрцгерцога Морейского. То была невысокая молодая женщина, двигавшая легко и грациозно, а когда она откинула капюшон дорожного плаща, то стало понятно, какую красавицу привёз в Торгензем его владелец.

Она оказалась очень молода и ослепительно прекрасна. Её глаза – большие, лучистые, голубые, почти синие, вмещали одновременно и восторг, и любовь, и какую-то детскую наивность. Мягкий овал лица с чувственными губами и очень аккуратным носиком обрамляли пепельно-русые, необычного оттенка локоны. В дороге прядки немного выбились из причёски и упали на открытый круглый, чистый лобик. Когда красавица несмело улыбнулась галантной фразе Гарольда Дагона, тёмные изогнутые брови слегка шевельнулись, дрогнули густые ресницы, а на щеках обозначились небольшие ямочки, придавшие дополнительное очарование лукавой улыбке. Она заговорила, и стало понятно, что дама – итальянка, только у её народа столь стремительный птичий музыкальный язык с трелями и звонкими раскатистыми согласными. Эрцгерцог отвечал ей по-итальянски и, невиданное дело, тоже улыбался. Сейчас он больше походил на мальчика, которому подарили долгожданную игрушку и который торопится ею насладиться. Он бережно поддерживал свою спутницу, что-то продолжал говорить ей, очевидно сгорая от любви и нежности.

А многочисленная прислуга, как ей и положено, умирала от любопытства, окружая хозяина Торгензема и его даму заботой и вниманием. Уже к исходу первого дня горничные и лакеи знали, что любовница эрцгерцога, а это была именно любовница, супругу его высочества прислуга видела однажды, оказалась итальянской танцовщицей, тайно от всех привезённой сюда. Хозяин распорядился отнестись к ней как к подлинной госпоже, и вся прислуга с радостью и наслаждением хлопотала, такой ослепительной красавицы никто из них отродясь не видывал. Добрая юная женщина отзывалась на все заботы счастливой, радостной улыбкой и негромко благодарила по-морейски, правда, с сильным акцентом, но он ничуть не портил её, а наоборот, придавал особую причудливость мелодичной речи. Однако между собой хозяин дома и его гостья предпочитали разговаривать на итальянском.

Нынешней счастливой осенью часто слышался звонкий, весёлый смех и в гостиной, и в столовой, хоть размеры и величие Торгенземского дворца вначале немного испугали Бьянку – так её звали. Но испуг длился недолго, красавица всё вокруг особенно и не рассматривала, она с обожанием глядела лишь на своего любимого Гарольда и казалась совершенно счастливой. Когда же перед ней распахнули двери танцевального зала, то замерла в восторге, а потом, сорвавшись с места, закружилась по светлому паркету, что-то напевая и бесконечно радостно вскрикивая. Гарольд Дагон, не скрывая чувств, тоже негромко смеялся ей в ответ и любовался непередаваемой грацией в движениях молодой красавицы.

Они подолгу гуляли в окутанных золотом осени аллеях парка, катались по Лунному озеру в лодке, и в сентябрьские дни не было людей на свете счастливее и красивее этих двоих. Любовь и Торгензем дарили им неповторимые, сладостные, ни с чем более не сравнимые минуты. Даже просыпались любовники поздно. Неяркое осеннее солнце достигало высокого положения в небе, когда они выходили к завтраку, ночи наполнялись негой и лаской, а Торгенземская долина туманом, прятавшим влюблённых даже от любопытных взоров луны и звёзд. Бьянке тогда казалось, что её счастье продлится вечно, а чудная, счастливая осень не закончится никогда. Но, пробыв в Торгенземе почти три недели, эрцгерцог, к великому огорчению любимой, вынужден был оставить её и вернуться в Тумаццу, его ждали государственные дела и поручения его величества Фредерика III. Гарольд и Бьянка нежно прощались у кареты, увозившей младшего королевского сына далеко от Торгензема, но он клятвенно обещал ей пренепременно писать каждый день и ждать известий от неё с не меньшим нетерпением. И ещё он дал Бьянке обещание приехать в первый же удобный момент. Гарольд Дагон нежно поцеловал свою красавицу и отбыл из Торгензема в такое же туманное утро, в какое и появился. Только золото осени уже начинало опадать на землю, обнажая чёрное кружево ветвей деревьев и превращая газоны, аллеи и дорожки в драгоценный, изысканный ковёр.

Уже потом наступившая непогода мешала нарядную позолоту с дождями и ветром, краски блекли, и очарование ранней осени исчезало. Но Гарольд Дагон пока ещё выполнял свои нежные и горячие обещания. Действительно, всю затянувшуюся осень, а снега упали в горах неожиданно поздно, верховые приносили письма и забирали полные любви послания с завидной регулярностью. Бьянка Скарлатти жила в роскошном Торгенземе на правах госпожи и, казалось, была счастлива своим положением.

Она подолгу танцевала в светлом зеркальном зале, порхая по нарядному паркету и напоминая волшебную, радостную птицу. Для её занятий щедрый возлюбленный выписал даже музыканта-пианиста с солидным жалованием. Бьянка гуляла в парке, по тем самым аллеям, что хранили память о счастливых минутах и страстных поцелуях с Гарольдом, там она смеялась, обрадованная милыми воспоминаниями и предвкушая их следующую встречу. Но вместе с осенними красками, которые от дождей начали блекнуть и растворяться в мокрой пелене мороси, стали блекнуть и чувства любимого к ней. Бьянка догадалась об этом по длине писем Гарольда. Если раньше они были бесконечными, полными восторгов и любовной тоски, сожалений о невозможности оказаться рядом, то теперь все свои мысли Гарольд умещал на листе бумаги, исписанном едва до половины. Она вдруг заметила, что фразы и обороты речи стали удивительно однообразными и дежурными, хоть и приходили письма по-прежнему с завидной регулярностью. Любовь, будучи не в состоянии существовать на значительном удалении, медленно умирала. Бьянка не могла себе всего объяснить, но чувствовала, почти физически ощущала гибель любви и пугалась неизвестности. Порой тревожные ожидания заканчивались тихими слезами.

И ещё она неожиданно обнаружила себя в интересном положении. Осмотревший её доктор подтвердил, что госпожа Скарлатти ожидает ребёнка. Её охватило смятение и одновременно радость. Неужели у неё и Гарольда будет не только любовь, но и её плод? Она связывала с появлением дитя возврат прежней пылкости в отношениях и поспешила известить об этом событии любимого.

С нетерпением Бьянка Скарлатти ждала ответа, восторгов, удивления и счастливых поздравлений. Напрасно. Ответом стало лишь тягостное, томительное молчание в ответ, и даже поток коротеньких писем иссяк. Шло время, и на все её письма, наполненные просьбами и мольбами хоть о каком-нибудь ответе, последовало лишь равнодушное холодное молчание.

К середине декабря приехал Гарольд Дагон, но ничто уже более не напоминало в нём того пылкого влюблённого, коим он виделся всего три месяца назад. Выглядел он хмурым и недовольным сильнее, чем обычно. Бьянка бросилась к нему с радостью и надеждой на счастливый исход ситуации. Но Гарольд холодно отстранился от неё и даже презрительно скривился. Бьянка, обиженная таким поведением, расплакалась, ничего и никого не стесняясь. Все прежние дни, что прожила она в Торгенземе, были полны счастливыми ожиданиями и мечтами, ей наивно верилось, что она встретила самую настоящую любовь, что мужчина обожает её так же, как и она его. Напрасно. В зимний приезд Гарольд стал необычайно сдержан и отстранён, он почти презирал глупую, наивную танцорку, поспешившую напридумывать себе бог знает что. Её чувствительную, ранимую натуру обожгло равнодушием. Она с горечью осознала свою роль всего-навсего живой куклы в руках жестокого и равнодушного аристократа, который наигрался ею и потерял интерес.

Наутро после приезда хозяина Торгензема между ними состоялся страшный для Бьянки разговор. Она смотрела на ставшего чужим мужчину и удивлялась самой себе, отчего она считала его красивым, умным, трепетным. Нет, Гарольд Дагон оказался вовсе не таким, он открылся ей неприятным и жестоким. Стала заметна его сутулость, взгляд, который он трусливо прятал и отводил, чтобы не встретиться с печалью в синих потухших глазах, и вздрагивающие длинные пальцы.

– Мне ни к чему этот ребёнок, – поморщившись, проговорил без единой нотки нежности и любви Гарольд Дагон. Он побледнел то ли от злости, то ли от страха за принимаемые решения, то ли от усталости. – И я не пойму, почему ты не избавилась от него сразу, как узнала о своей… об этом. Я говорил с доктором, и он заверил меня: что-то предпринять уже невозможно. Так и быть, ты доносишь своего ребёнка и родишь здесь в Торгенземе в память о днях, когда я… был счастлив с тобою. Но ни ты, ни ребёнок не сможете на что-либо рассчитывать. Своим дитя я не признаю, он мне совершенно ни к чему, это сильно осложнит мне жизнь и повредит в глазах света. У меня есть законная дочь, будет лучше, если младенец исчезнет сразу после рождения. Ты вправе отдать его в какой-нибудь приют при монастыре или в крестьянскую семью, это уж сама реши. Можешь даже оставаться в Торгенземе, но не в господских покоях. Тебе отведут комнату в нижнем этаже и найдут какое-нибудь дело при доме, об этом я предупредил управляющего. Впрочем, если тебе этого не захочется, то ступай на все четыре стороны, я тебя более не держу.

Бьянка испуганно слушала человека, который был для неё средоточием благородства и мужества ещё в начале осени, слушала и не узнавала его в бессердечном негодяе, который лишь поразвлёкся с нею от скуки, наигрался и отшвырнул. Он уехал в тот же день, даже не отобедав, поспешно, не желая более смотреть на её заплаканное лицо и слушать несмелые возражения и просьбы. Гарольд Вильгельм Дагон никогда не любил Торгензем, а уж теперь тем более. Он спешил оставить поместье и не тревожить себя мыслями о недоразумении, случившемся по осени. Не хотелось пропускать рождественские королевские приёмы и балы в столице ради какой-то глупой, хоть и смазливой танцорки. Пусть остаётся в дремучих лесах Озёрного края.

Бедняжка Бьянка проплакала весь оставшийся день и всю ночь. Она вышла поутру из своих покоев с почерневшим от горя лицом и потухшим взглядом и решила, что больше жить не станет. От рокового шага её спас, как ни странно, управляющий поместьем, оказавшийся более человечным, чем его господин, а может, сыграл свою роль тот факт, что ему нравилась ослепительная красавица-танцовщица. Его дочери были сверстницами несчастной Бьянки, а ему не хотелось причинять наивной девочке ещё больших страданий, и он её пожалел.

– Не отчаивайся, Бьянка, – негромко сказал он утром, заметив на её лице следы мучительных раздумий, сильного потрясения и вполне объяснимого желания свести счёты с жизнью. – Живи, как и жила в доме. Никто из слуг о приказе эрцгерцога не узнает, а сам он бывает в Торгенземе настолько редко, что не вся прислуга даже знает, как он выглядит, а теперь монсеньор и вовсе забудет к нам дорогу. Даже думать не смей о том, что замыслила, это – грех. Не заботишься о себе, подумай о малышке, она совсем не виновата, что ей попался в отцы бессердечный человек. Ты нравишься мне, и я тебе немного помогу по-отечески. Всё устроится.

Бьянка грустно улыбнулась ему, но возражать не стала, уйти сейчас из Торгензема, когда за окном пролетал снег, смешиваясь с дождём, равносильно самоубийству. А это, как сказал господин Реддон – управляющий, грех. Чтобы не подводить доброго человека, она всё же попросила предоставить комнату попроще и стала ученицей белошвейки, иногда помогала кастелянше. Единственное, чего она попросила себя не лишать, занятий в танцевальном зале. Когда у неё появлялась свободная четверть часа, она под любым предлогом оказывалась в светлом зеркальном зале и, сколько могла, кружилась в замысловатых па и пируэтах. Лишь там Бьянка немного отвлекалась от печальных мыслей, слегка оживлялась и даже иногда улыбалась, но покидала роскошную танцевальную комнату неизменно в слезах. Слуги смотрели теперь на неё с сочувствием и печалью, но относились по-прежнему с почтением, такой красавицы и танцовщицы нигде в округе больше не встречалось.

Уже к концу зимы её положение стало заметным, горничные зашептались, и Бьянка порой, хоть и не очень часто, ловила на себе злорадные взгляды. Занятия танцами пришлось прекратить, теперь она только слушала, как играл пианист, и всё время плакала. Чтобы отвлечь её хоть немного, Реддон на свой страх и риск пригласил в Торгензем портретиста. Увидев перед собой ослепительную, но печальную красавицу, художник тотчас влюбился, для художников это так свойственно, но портрет вышел великолепный. Лишь взгляд больших синих глаз остался печальным.

Потом пришёл март, но даже трели птиц и ароматы весны не принесли Бьянке воодушевления и радости, ко всему она чувствовала себя хуже и хуже, и доктор, озабоченный её состоянием, велел, чтобы она перестала вставать с постели. Он очень опасался за здоровье своей подопечной, погружённой в бесконечную тоску и печаль, и не зря, беременность прервалась преждевременными родами.

Ребёнок родился в апреле сильно недоношенным, это был крохотный мальчик, красно-синюшный, сморщенный, похожий на маленького старичка. Он даже не закричал, как положено младенчику, а тоненько, слабо запищал. Но Бьянка не слышала его, ещё за несколько часов до родов у неё началась горячка, и бедняжка, едва разрешившись от бремени, лишилась чувств.

Юная красавица прометалась в бреду почти неделю, её выхаживали как могли. Бывало, пожилые служанки вздыхали о том, что господь сжалится и заберёт на небеса несчастную мать и её дитя. Но усилия доктора увенчались успехом, и к началу мая Бьянке стало лучше, а потом уже она поправилась окончательно. Единственное, чего она теперь хотела, – поскорее увидеть свою девочку. Пока состояние молодой матери вызывало опасения, её старались не разочаровывать, дитя не приносили, ссылаясь на плохое самочувствие. А когда ей стало заметно лучше, доктор сообщил, что Бьянка Скарлатти стала матерью крошечного мальчика, а вовсе не девочки.

Сначала она вновь огорчилась и расплакалась. На что старая служанка Хельга, помогавшая ей, в сердцах воскликнула:

– Да чем же провинился несчастный ребёнок, что сначала от него отказался отец, а теперь и собственная мать не рада его появлению в этом мире! Видно, не стоило его выхаживать Летиции, раз уж он такой нежеланный!

Бьянке стало неловко за свои слёзы и поведение, и она, устыдившись, с готовностью приняла ребёнка на руки.

Летиция положила ей малыша. Он всё ещё был очень маленьким, но синюшность прошла, и он стал обыкновенным по цвету младенцем. Он спал в тот момент, когда оказался на руках у матери, а она с интересом разглядывала его, осторожно гладила по головке, трогала крошечные пальчики и чувствовала, как наполняется счастьем и любовью. Малыш спас её от тоски и горя, вызванных человеческой подлостью, а Летиция, добрая, весёлая молодая кастелянша, недавно родившая собственного сына и пожалевшая несчастного недоноска, выкормила и выходила сына Бьянки. Теперь он уже не пищал беспомощно, а звонко верещал, когда бывал голоден.

Бьянка хотела назвать его Маурицио Антонио в честь своих отца и старшего брата, оставшихся в Италии, но Реддон только покачал головой, никто во всей Морее не запишет мальчика под иноземным именем, на то существовали особые распоряжения его королевского величества. Поэтому по просьбе управляющего имя в церковной книге немного переиначили и записали малыша как Мори́са Антуана Скарлатти. И теперь Бьянка, склонившись над колыбелькой, произносила нараспев с мелодичным акцентом: «Мо-ори-ис», а он начинал ей улыбаться беззубым ротиком. Они оказались очень похожи, оба синеглазые и аккуратные, даже улыбались они друг другу совершенно одинаково.

– Весь в мать, – проворчала Хельга и добавила уж совершенно невероятное: – Значит, счастливым будет.

Бьянка немного успокоилась и теперь с радостью предавалась материнству, отодвинув дурные мысли и тревожные ожидания. Она нежно нянчила мальчика, пела ему итальянские песни, что-то говорила на родном языке, а он серьёзно и внимательно слушал, словно старался понять смысл всего сказанного, а потом вдруг начинал весело перебирать ножками, будто хотел вскочить и поскорее побежать.

Неожиданно на исходе лета в Торгензем вновь приехал эрцгерцог. Гарольд Дагон появился в середине августа снова чем-то недовольный. Он посмотрел на Бьянку с раздражением и плохо скрываемой злостью. Управляющий, едва родился маленький Морис, известил его, как и было приказано, о том, что у Бьянки появился на свет мальчик. Реддон никак не ожидал, что эрцгерцог вдруг захочет увидеть ребёнка после жестоких слов, сказанных Бьянке зимой. Гарольд Дагон рассматривал четырёхмесячного малыша в какой-то странной задумчивости, а потом произнёс невероятное:

– Что ж, пусть живёт пока здесь вместе с матерью. Сделайте так, чтобы они ни в чём не нуждались.

Родись у него девочка, Гарольд Дагон даже не раздумывал бы, выставив и мать, и ребёнка вон, они ему не были нужны. Но мальчик… Если его признать законным ребёнком, то возникает право на безраздельное владение Торгенземом, поместье с огромными доходами навсегда станет его собственностью, земли не придётся никому передавать.

Законная супруга смогла родить Гарольду Дагону лишь двух дочерей, вторая появилась тоже к исходу весны. По морейским законам, дочери не могли наследовать королевские земли, а вот сыновья могли. Вот, в чём заключалась неожиданная благосклонность Гарольда Дагона к своему бастарду. Единственное, что могло служить препятствием, – королевская воля. На признание законным ребёнка-бастарда, да ещё в королевский семье, требовалось высочайшее соизволение монарха и согласие отцов церкви.

***

Разговор с собственным отцом, грозным и властным Фредериком III, Гарольд Дагон бесконечно откладывал из-за страха. Он обладал трусливой натурой, чем и объяснялось его быстрое охлаждение в отношениях с любовницей. Об интрижке вскорости узнала законная супруга – великая герцогиня Морейская.

Изабелла Аделаида Дагон в противоположность своему мужу слыла особой решительной и мстительной, что весьма характерно для испанок. Она, разумеется, знала, о любовнице Гарольда и не находила в щекотливой ситуации ничего необычного, в их кругу принято было иметь не одну, а несколько любовниц, но благородного происхождения. И вдруг её соперницей стала танцорка, невероятной красоты итальянка из королевского балета! Вот, что оскорбило Изабеллу Дагон до глубины души, подняв волну мстительной злобы. И она решительно потребовала от мужа отказаться от позорной, низкой связи в кратчайшие сроки, или она выставит Гарольда Дагона посмешищем всего великосветского общества, ославит не только в Морее, но и среди остальных европейских королевских фамилий, она также пригрозила разводом и церковным скандалом за нарушение супружеской верности. Гарольд Дагон знал о властном характере жены и привычно в страхе отступил, струсил и отказался от Бьянки, принеся её в жертву мнению света и гордыни нелюбимой женщины.

Теперь он так же трусил перед отцом, но нуждался в признании законным родившегося мальчика. И что скажет его величество Фредерик III? Гарольд Дагон откладывал важный разговор бесконечно, придумывая разные извиняющие предлоги, и решился на просьбу лишь через два года после своего последнего посещения Торгензема.

Мальчик подрастал, а властвующий монарх стал заметно сдавать, и следовало поспешить с решением проблемы. Гарольд сильно сомневался в разумной непредвзятости к столь щекотливой проблеме со стороны своего старшего брата – наследника короны. Будущего короля отличал вспыльчивый нрав, непредсказуемость в поступках и злобное упрямство. На разумное разрешение семейного вопроса старший брат скорее всего не согласится, в отличие от пока ещё здравствующего отца. В силу возраста, а ему исполнилось уже семьдесят четыре года, Фредерик III становился физически слабее день ото дня, но сохранял светлый и ясный ум мудрого и опытного правителя. Едва он услышал от младшего сына необычную просьбу, то пришёл в неописуемое волнение, но умело скрыл эмоции и внешне остался спокоен и холоден, как и положено владыке.

Волнение, охватившее Фредерика III, объяснялось странным и непонятным предсказанием, однажды выслушанным им от бродячей прорицательницы. Память об этой давней встрече он пронёс через все последующие годы. Более того, он до сих пор помнил коротенькую песенку, которую то ли пропела, то ли проговорила старая женщина.

Много-много лет назад, как-то по осени, когда золото листьев и голубизна неба особенно контрастны, во время поездки в Королевские леса на охоту роскошная свита и эскорт встретили стоящую на обочине сгорбленную, невзрачную старуху с клюкой. Казалось, что она ждала именно этой встречи. Стража собралась было отшвырнуть её подальше от дороги, дабы нищенка убогими лохмотьями не оскорбляла взора его величества, но молодой король находился в прекрасном расположении духа из-за удачной охоты и повелел бродяжку не трогать, он даже кинул ей золотой фальк в знак своей благожелательности. Вельможи хохотали над нею, а дамы презрительно улыбались, снисходя к убожеству и старости. Бродяжка поспешила убрать королевское подаяние в складки одежды, низко поклонилась, а когда разогнула больную спину, то вдруг заговорила, почти запела. Голос у неё оказался ясным и чистым, словно у юной, и уж точно не подходил к грязному рубищу, прикрывавшему худое тело. Она пропела всего несколько слов:

Накроет однажды твою страну

Кровавый туман, пробудивший тьму.

Чтобы земли Мореи спасти,

Мальчику надо сперва подрасти.

В твою семью войдёт альмарин,

Рождённый весной среди горных долин.

Волей своею имя даруй ему,

И свет победит безумья жестокую тьму…

Сразу после её слов стало очень тихо, опал ветер, перестали фыркать лошади, не позвякивала упряжь – всё вокруг будто оцепенело. Фредерик III помнил всю свою жизнь невозможную тишину, лишённую вообще каких-либо звуков, он испугался так, что вспотели ладони. Редко кому являлась София-песенница, но простой народ свято верил в неё и почитал наравне с христианскими святыми. Любой в Морее знал: она предсказывает в стихах или песнях, если обращается с прорицанием. И вот теперь король Мореи и его свита услышали волшебную песнь Софии. А она повернулась ко ним спиною, распрямилась, вырастая и меняя облик прямо на глазах у перепуганных вельмож, и истаяла, растворилась в облаке густого тумана, будто сама стала этим облаком.

Оцепенение со свитских спало не сразу, пока вновь не дунул ветерок, разгоняя туманное облачко, вместе с тем вернулось дыхание, и молодой король почувствовал сильное биение собственного сердца. Такого страха он больше никогда не испытывал, ни до встречи с Софией-песенницей, ни после. Самое непостижимое заключалось в том, что слова её песни никто не запомнил и повторить не смог, никто, кроме его королевского величества Фредерика III Дагона. Так он догадался, что предсказание адресовали только ему.

С тех пор Фредерик Даниэль Дагон иногда вспоминал слова песни-пророчества, временами ломал голову над их смыслом и не находил объяснения. Легенды об альмаринах, сказочные истории о хранителях здешних земель все в Морее знали. Некоторые чудаки и мечтатели верили в существование некой мифической и неведомой силы, хранящей морейские земли от несчастий и бед, а другие, наоборот, таковых оказывалось большинство, считали волшебные легенды не более, чем красивым вымыслом, ибо на свете горестей почему-то меньше не становилось.

Среди сильных мира сего уж тем более наивных чудаков, верящих в мифические силы, нашлось немного. Но Фредерик III причислял себя именно к ним, хоть никому не открывался и даже стеснялся своей веры в альмаринов, приносящих удачу. Он оставался бо́льшим реалистом, чем мечтателем. И услышать от прорицательницы об альмарине в собственной семье было для него крайней степенью удивления и изумления, о подобной благосклонности высших сил он даже не мечтал. Кем придёт в его семью альмарин? Должно быть, им окажется ребёнок, мальчик. Однако ни его сыновья, ни внуки на альмаринов не походили, ибо те же легенды гласили, что альмарины, как и Морея, хранимая ими, живут под покровительством белого и синего цветов. Никого в королевском роду не отличали светлые волосы и голубые глаза. Все Дагоны были брюнетами или, крайне редко, шатенами.

И вот теперь Фредерик III неожиданно услышал, что любовница родила его сыну ребёнка, мальчика. Случилось всё в начале апреля, два года назад, в далёком Торгенземе, в Озёрном крае, среди гор и долин Восточной Мореи. Король выслушал покаянные речи младшего сына и, хитро прищурив левый глаз, поинтересовался:

– Кто она?

Гарольд вспотел от страха, но признался в увлечении танцовщицей королевского балета.

– Это была слабость, минутный порыв, – оправдывался он. – Бьянка Скарлатти хороша настолько, что я в какой-то момент потерял голову.

– От этой красотки не ты один потерял голову, не пойму только, что в тебе её так привлекло. Она пожертвовала всем ради тебя, никчемного глупца, наигравшегося с девкой и бросившего её.

– Я не глупец, – вспыхнул Гарольд. – Я – принц рода Дагонов, этого достаточно!

– Глупец, – вздохнул его отец, не оценивший величия Гарольда. – Умный человек ни за что бы не допустил безрассудного поступка. Или ты считаешь, что, укладываясь с ней в постель, здраво мыслил, принц?

– Я был увлечён, – снова оправдывался королевский сын. – И я её не бросил, вернее, не выгнал. Она продолжает жить в поместье, вместе… с ним.

– Хоть вкус у тебя есть, —недовольно заметил его величество. – Вкус есть, а вот ума, похоже, нет. И смелости нет, пойти наперекор своей стервозной жёнушке ты никогда не сможешь. Ну, хоть так ты ей досадил. А девчонку-танцовщицу, ей богу, жаль, красивая она, однако, хоть и дурочка.

Фредерик был не слишком высокого мнения о своём младшем сыне, король Мореи слыл проницательным человеком и прекрасно понимал, что поступками эрцгерцога движет вовсе не благородный порыв, а обыкновенная жадность. Он также знал, что поместье в Озёрном крае Гарольд не жалует из-за его большой удалённости от столицы, однако богатство и доходы от земель младшенький игнорировать не желает. Благодаря доходам Торгензема Гарольд просто швыряется деньгами. Подобное расточительство Фредерик III не одобрял.

– Значит, мальчик, – задумчиво проговорил король.

Принц кивнул.

– Мальчиками, в жилах которых течёт кровь королей Мореи, разбрасываться, конечно, не стоит, – ворчливо заметил его величество Фредерик Даниэль Дагон III. – Слава богу, у твоего старшего брата уже есть сыновья, и королевство имеет наследников. Твой бастард никак не сможет вмешаться в вопросы престолонаследия, да собственно, кто ж ему позволит. Возможно, это даже неплохо. Как назвал?

– Записали в церковной книге как Морис Антуан. Это случилось ещё до моего приезда в поместье.

Фредерик III поморщился.

– Фу-у, ну и имечко, за милю несёт французами, назвал бы тогда уже Жилем или Пьером, или Жаком. Имя поменять, если хочешь моего признания. Назови его Даниэль, будет ему от деда подарок.

Гарольд торопливо закивал. Он вообще только кивал, боясь лишним словом повредить королевской благосклонности. Всё складывалось на редкость удачно.

– Значит, так, – о чём-то раздумывая, проговорил неспешно король. – Своего внука, хоть и бастарда, я призна́ю, отдам распоряжение о высочайшем указе. В нём он будет обозначен твоим официальным, законным сыном и наследником, со всеми нужными титулами. Судя по твоему лицу, ты не в восторге, что у тебя он есть, но доходы от поместья опять же терять не хочется, ты жаден у меня. О моём указе и гербовой бумаге, дающей его владельцу право на земли, титул и наследство, будем знать пока лишь мы с тобой. Мальчишка пусть узнает, когда ему минет шестнадцать, а то и восемнадцать. Предоставишь все бумаги и введёшь его в свет, тогда же ему перейдёт и Торгензем, а пока ты вправе будешь распоряжаться доходами с него. Но мой тебе совет, ты с сыночком-то лучше по-хорошему договорись, разумеется, тогда, когда он сможет разумно рассуждать. Он должен получить хорошее образование и воспитание и случайно не умереть. Иначе Торгензем, как и повелось издавна, сразу перейдёт во владения младшему сыну твоего брата, тот, слава богу, сподобился на четвёртого сына и даже назвал в мою честь, уж он-то от Торгензема не откажется. Только тебе Озёрный край не мил, даже не знаю почему.

– А как же, – не очень понимал Гарольд Дагон, – как быть с ним, пока он не вырастет?

– Он сейчас в Торгенземе с матерью? – уточнил король и поднялся со своего кресла, чтобы размять затёкшие ноги.

Гарольд поспешно кивнул и весь обратился в слух, преданным взглядом следил за тем, как его величество прохаживался по кабинету. Главное, чтобы король не передумал, а Гарольд готов выполнить всё именно так, как скажет отец.

– Пусть там и останется, не надо тащить их в Тумаццу. Ей пока определите должность няньки при молодом князе и запретите называть сыном, со временем приставишь гувернёра, а танцорку выгонишь. А потом отошлёшь мальчишку учиться в какой-нибудь закрытый пансион или военный корпус, подальше от глаз и любопытных сплетников, да и от жёнушки твоей тоже. Она у тебя редкой стервозности дамочка, ты за ней присматривай получше. Торгензем будет принадлежать моему внуку на вполне законных основаниях, но только со временем, пусть мальчик подрастёт. Поместьем распоряжаться станешь ты до достижения им совершеннолетия, тебе ведь именно этого хочется. И не смей мне перечить, я так хочу, и так будет. Не вздумай больше юлить и вертеться, и прекращай ты эту возню с бабами, эдак ты мне ублюдков ещё нарожаешь. Один ещё куда ни шло, тем более, что твоя злобная баба одарила тебя только девками, мальчишка тебе действительно необходим, чтобы королевские земли не растащили на приданое.

Немного не так хотелось Гарольду Вильгельму, но условия ему диктовал отец. И он быстро согласился, здраво рассудив, что за почти двадцать лет что-нибудь должно измениться, тем более, разговор меж ними состоялся без всяких свидетелей, а король уже совсем неважно выглядел и вскоре уйдёт в мир иной. А он как-то да сумеет через юристов развернуть ситуацию в нужную для собственных интересов сторону, главное и важное – Торгензем достаётся ему.

Эрцгерцог Морейский получил все необходимые бумаги от королевского нотариуса спустя месяц после своей просьбы и беседы с его величеством. Он появился в Торгенземе вновь поздней осенью. Там Гарольд Дагон огласил волю короля и, отдав необходимые распоряжения, спешно отбыл в столицу. В этот раз он даже не взглянул на своего, законного теперь, сына. Маленький мальчик ничего не знал о своём отце, не подозревал, что отныне он волею сильных мира сего стал обладателем пышного титула князя Морейского и богатого поместья. Отныне его звали Даниэль Антуан Дагон.

Бьянка Скарлатти была одновременно воодушевлена и огорчена известием о признании сынишки законным королевским внуком. Она обрадовалась, судьба её милого мальчика всё ж благополучно определена, он не обречён скитаться и гибнуть в нищете, как и она сама, ей позволили остаться при маленьком князе в роли няни. Жаль только, что она больше никогда не назовёт мальчика сыном и уже никогда не придётся ей потанцевать на настоящей сцене.

***

Гарольд Дагон во время последнего визита в Торгензем оказался там в общем-то проездом. Он возвращался в столицу из Ликса, куда изволил прибыть со свитой его величество Фредерик Даниэль Дагон III.

Король любил посещать Ликс, называвшийся по праву железной столицей Мореи. Там, в мастерских и инженерных конторах, рождались многие технические новшества, до которых король, несмотря на свой преклонный возраст, был сильно охоч. Он всегда живо интересовался, как технические идеи могут пригодиться его королевству и насколько быстро их можно применять. Фредерик III любил точные технические науки и всячески им покровительствовал, именно благодаря его настойчивости в Ликсе открыли техническую школу для мальчиков и военный инженерный корпус, попечителем которого он и являлся. Фредерик III понимал, ему остаётся недолго, и желал провести инспекцию своего любимого детища, раздать награды за верную службу и оказать почести учёным мужам, коих безмерно почитал. А кроме того, объехать свои земли, которыми так долго и мудро правил, а до Ликса путь неблизкий.

На обратной дороге его величество внезапно занемог, лекари и медики, бывшие теперь при королевской особе неотлучно, из-за дождливой погоды и холода порекомендовали сделать остановку в ближайшем поместье и нездоровье переждать. Поместьем оказался Торгензем, откуда только накануне успел уехать в столицу его высочество эрцгерцог Морейский.

По приказу отца Гарольд поехал немного вперёд, дабы избежать ненужных встреч, подробностей и пересудов. Он успел побывать в Торгенземе раньше, чем весь двор. Фредерик Даниэль Дагон почему-то снова вспомнил странное предсказание Софии-песенницы, недавний разговор с сыном и благосклонно решил сделать в Торгенземе длительную остановку, чтобы поправить здоровье в целебных источниках и убедиться в правильности неожиданной догадки. Озёрный край всегда почитался его народом как заповедная земля альмаринов. Неужели пришло время для пророчества?!

Управляющий Реддон предупредил Бьянку заранее и даже предложил ей и маленькому князю переехать временно в домик на озере, где они смогут избежать ненужного любопытства. О нежелательности встречи с королём и с кем бы то ни было из пышной свиты предупредил хозяин поместья. Впрочем, и сама Бьянка не хотела видеть никого, и они с маленьким Морисом или Даниэлем, как теперь его стали звать по приказу отца, быстро перебрались в дальний уголок огромного парка, на самый берег озера. Здесь среди серых валунов, плеска воды и шума крон высоких деревьев дни текли даже спокойнее, чем в большом господском доме.

В одной из маленьких комнатушек вместе с ними обитал смотритель дворцового парка, молчаливый, всегда насупленный и грубоватый Отто Моликер. Он заботился о своих постояльцах старательно и преданно, развлекал как умел, и его неожиданным гостям жилось хорошо и уединённо, никто их не тревожил и не досаждал любопытством. Единственным неудобством оказался сильный ветер с воды. В осенние дни он стал особенно сырым и неприятным, поэтому мать и сын проводили больше времени в доме, покидая его лишь вечерами, когда стихали неуютные, резкие порывы с озера.

Мальчик к двум с половиной годам подрос, окреп, проявил неуёмный нрав и бесконечное любопытство, а если добавить упрямую натуру, то Бьянке приходилось с ним нелегко. Хотя они всё ж легко ладили и умели договариваться, особенно если мать рассказывала сынишке сказки или пела звонкие итальянские песенки. Тогда он замирал и готов был сидеть неподвижно часами. Такое его свойство просто восхищало оказавшегося на самом деле добряком смотрителя парка, знавшего бессчётное количество сказок. Он рассказывал сказки маленькому господину, а тот так же внимательно слушал их все подряд, доверчиво прижавшись к грубому, пропахшему табаком сукну тужурки.

Но в один из дней маленький князь пропал. Встревоженная Бьянка кинулась к Отто, и они уже вдвоём отправились на поиски малыша-непоседы, видимо, тому наскучило бесконечное пребывание внутри небольшого домика, и он отправился на исследование парка. Единственное, о чём молила Бьянка господа, чтобы тот уберёг малыша от падения с невысокого, но крутого обрыва, нависавшего над водами большого озера. Но мальчика уберёг не господь.

Почти час спустя к домику у озера вышел очень пожилой господин, богато и красиво одетый, опирающийся на трость с костяным с позолотой набалдашником, он вёл маленького беглеца за руку. Бьянка, едва не лишилась чувств, узнав в пожилом господине его величество Фредерика III, и присела в глубоком реверансе, боясь даже взгляд поднять от пёстрых мелких камешков, устилавших дорожку, соединявшую берег и парк. Довольно давно, единственный раз после балетного спектакля, она была ему представлена.

Король тоже, кажется, понял, кто склонился перед ним и кого он держит за руку, неожиданно проявил интерес к мальчугану. Какое-то время Фредерик III и его незаконнорожденный внук смотрели друг на друга, а Бьянка испуганно шептала молитвы, моля господа о милости и помощи. Но его величество не стал гневаться сильно и, оторвав взгляд от наивного ребёнка, которого успел хорошо рассмотреть, перевёл его на испуганную красавицу Бьянку Скарлатти. Потом, недовольно насупившись, поглядел на Отто, стоявшего со склонённой головой. Смотритель парка покаянно молчал.

– Мальчик потерялся среди аллей, – холодно, но спокойно сказал король Бьянке и Отто. – Если уж вы приставлены следить за ребёнком, то извольте выполнять свои обязанности.

Фредерик III неожиданно даже для себя положил руку на голову малышу и ласково провёл по мягким, светлым волосам.

– Я не потерялся, – с детской наивностью возразил малыш, распахивая синие глаза и стараясь как-то объяснить строгому старику, зачем выбрался в бесконечный парк. – Я искал единорогов, эти лошадки в тумане спускаются к озеру и пьют воду.

Его фраза из-за неустоявшейся детской речи вышла забавной, и король усмехнулся:

– Откуда же здесь единороги?

– Из сказки, мне её вчера рассказал Отто, – вдохновенно ответил мальчик и покраснел от огорчения. – Только я их нигде не нашёл, а хотел.

Фредерик внимательно рассматривал своего внука. Перед ним стоял светловолосый и синеглазый худенький мальчик, был он совсем маленького роста и больше напоминал огорчённого гнома. Он и принял его сначала за мифическое существо, едва малыш выбрался на аллею парка из тёмных зарослей кустарника. Ему явно не хватало цветного колпачка и ярких полосатых чулок. Он заговорил с его величеством первым, совершенно не догадываясь о важности пожилого господина, перед ним стоял просто старый человек, а раз он старый, то непременно должен знать, где обитают единороги. Уже потом Фредерик III догадался, откуда появился на аллее в парке мальчуган и, зная путь к озёрному дому, повёл непоседу туда, сделав знак своим приближённым и оставаясь с малышом наедине. Они даже немного успели поговорить дорогой.

– И ты любишь сказки? – как-то отрешённо спросил его величество и вспомнил песнь Софии.

Мальчик кивнул и вздохнул печально. Он не нашёл заветного единорога, а так было заманчиво, просто ему помешал этот важный старик, и, конечно, чудесные единороги ускакали, увидев в парке столько много взрослых.

Отчего-то большеглазый искатель единорогов никак не шёл из головы у Фредерика III. Всю долгую дорогу в Тумаццу, чувствуя, что немощь побеждает, и смерть приближается к нему, король вспоминал малыша. В Тумацце состояние его королевского величества ухудшилось настолько, что он уже не вставал с постели и часто впадал в забытьё. Взгляд его в такие моменты блуждал где-то в других мирах, а на бескоровных губах обозначалась блаженная улыбка.

– Я видел его, – говорил Фредерик III кому-то в своём полубреде, – я видел его и журавля в небе, птица вернулась, хвала небесам, он подрастёт. Теперь я могу уйти спокойно.

Но никто из присутствующих в скорбный и печальный момент так и не понял, о чём говорил умирающий властитель Мореи.

## Плакса

Среди выжженных солнцем горячих камней, раскиданных по южному берегу, или топких низин, что подступают с севера, среди невзрачных пыльных стеблей и неказистых скромных цветочков луговых и степных просторов можно увидеть её круглые, с причудливыми прожилками листья, растущие небольшими розетками. Нарядные ярко-зелёные пучки чаще всего попадаются на обочинах дорог, вдоль лесных тропок, а на тучных, плодородных землях Хлебных равнин их совсем считают сорняком. Только это не сорняк, это – плакса.

Жила когда-то в морейских землях знахарка – врачевательница, травница, искусная в своём ремесле. Все травы знала она, каждую былинку или маленький стебелёк. С их помощью она лечила, врачевала простой люд. Никому в своей помощи не отказывала, денег ни с кого не брала. И благодарные люди тоже её не обижали, каждый почитал за честь принести врачевательнице Альме скромный дар, будь то ломоть хлеба или кусок ткани. Не было такой хвори, которую бы Альма своими травами и настоями не вылечила.

Прознали про её дар завистливые люди, прознали и оговорили скромную женщину. Оговорили перед всемогущим королём. И жестокий король повелел изгнать Альму из своих земель. Горько плакала Альма, прощаясь с родными местами, поклонилась она вышедшим проводить её людям, своему опустевшему дому, подхватила торбу и двинулась в путь, куда глаза глядят. Больше в родных местах никто её не видел.

Долго бродила Альма по Морее, плакала от горя и сокрушалась о тёмной человеческой зависти. Вот так однажды сидела она на придорожном камне и увидела вдруг, что там, куда пролились её горькие слёзы, пробивается ярко-зелёный листок неведомой даже ей травы. Сколько слезинок упало на сухую землю, столько листьев и проросло, раздвинув каменистую почву. Удивилась Альма, провела рукой по прохладным, чуть влажным листьям и передала неизвестной ей прежде травке свой дар – врачевать и лечить.

Изумрудно-зелёные, необычные своим ярким окрасом листья с тех пор растут по обочинам дорог, которыми бродила и горько плакала Альма-врачевательница. И в горячий зной, и в серый холод дрожат на кончиках листьев придорожной травы небольшие капельки-росинки, словно слёзы. Эту травку потому и называют плаксой. А когда приходит время цвести, на тонких стрелках-стебельках раскрываются ярко-синие, белые или голубые крохотные цветочки. Люди знают, собранная в пору цветения плакса обладает свойствами лечить любую болезнь. Знают травники, что сок плаксы быстро заживляет любую царапину, даже столбняк не живёт в ране, смазанной лечебным соком. Горячий душистый чай из листьев придаст сил страннику или путнику, корень поможет справиться с болями в животе, а смесь сухих цветов заваривают для здорового сна, он же помогает при золотухе.

Для всех она просто плакса. Все зовут её так, легко и незатейливо, а только совсем немногие знают, что истинное название растения – альмарика или трава альмаринов, ведь врачевательница Альма была одним из хранителей. А когда пришло её время вернуться к своему народу в заповедные долины, пролила Альма последние слёзы и обернулась чистым ручьём, что несёт прозрачные холодные воды со склонов Морейских Шатров, вливаясь в одно из множества озёр заповедного края.

## Глава 2. Болезнь

Жизнь в Торгенземе шла своим чередом: осень сменялась белой пушистой и величественной зимой, за ней наступало весеннее буйство красок и цветов, потом приходило щедрое и радушное лето, а следом снова с деревьев опадало золото осени.

Всё было размеренно и обыденно, мальчик подрастал, он упорно называл Бьянку мамой, отказываясь считать её няней. Это радовало молодую красивую женщину, никто особенно и не следил за тем, как они называют друг друга. Теперь в её жизни остался лишь один мужчина – её маленький Морис или Даниэль, как приказал называть ребёнка его всесильный дед, а потом и отец. Бьянка отдалась радости материнства со всей истинно итальянской страстью, прежде она так же страстно бросилась в омут любви, едва не погибла от горя и боли обмана, а теперь стремилась окружить своего мальчика бесконечной заботой и лаской. Прислуга только улыбалась, глядя, как она опекает сынишку, как поёт ему песни, как только ему танцует в зеркальном зале, а он, зачарованный, сидит и смотрит на её грациозные движения. А когда ему стало неинтересно сидеть просто так, а надоело ему быстро, он начал неумело, но потом всё ловчее и ловчее повторять движения. Мальчик всем своим маленьким существом полюбил танец и проводил с матерью много времени в танцевальной комнате. Они весело смеялись над чем-то, и короткое счастье было с ними.

Малыш-бастард волею почившего монарха превратился почти в хозяина роскошного Торгензема, Бьянка и её сынишка ни в чём не знали отказа. Все их просьбы выполнялись быстро и неукоснительно, она опять перебралась в покои второго этажа дома, а уж маленького господина баловали все до одного. Особенно любил он смешливую Летицию, выходившую его в младенчестве, и степенного, немного ворчливого Отто, смотрителя парка. Отто по просьбе Бьянки не разрешал мальчику одному гулять и, случалось, водил его за руку по самым потаённым и интересным местечкам, чтобы мальчишке не пришло в голову исследовать парк в одиночестве. Один раз он уже потерялся, а парк и берег озера для маленького человечка оставались небезопасны.

Бывало, что мальчик прибегал к Отто в домик на озеро за волшебными сказками, где его часто заставали вечерами, а порой он там и засыпал, уткнувшись носом в цветной старенький гобелен, закрывающий стену. Тогда его спящего заворачивали в мягкий плед, и Отто на руках переносил в детскую, в господский дом.

Отто считался смотрителем парка, бесконечно хлопотал там, целыми днями отдавая распоряжения армии садовников и работникам, следил за чистотой и порядком, за качеством выполняемой работы. Только вечером за кружкой ароматного чая он отдыхал и рассказывал барчуку разные причудливые истории, и сам находил в сказках непередаваемое удовольствие. Для Даниэля в доме смотрителя парка даже приготовили маленькую кружечку, Отто плескал в неё душистого напитка, а потом ещё старательно дул, чтобы ребёнок не обжёг губы о горячий чай, и неспешно начинал пересказывать волшебную историю. Жил Отто бобылём, хоть выглядел вовсе не старым, но семью себе так и не завёл, а вот с маленьким хозяином огромного Торгензема подружился. Глупые горничные шептались, будто молчаливый, вечно недовольный смотритель парка влюбился в красавицу Бьянку, но пустые сплетни и разговоры смолкли быстро, ничего подобного за Отто не заметили.

И всё-таки однажды случилось то, чего всегда боялись Отто и Бьянка. Маленький непоседливый Морис Даниэль отправился на исследование бесконечного парка и далёкого леса в одиночку и пропал. Его искали очень долго, почти до самой ночи, а нашли на кромке воды озера. Упрямый мальчишка заблудился в бесконечных аллеях и только к вечеру, разглядев среди полупрозрачных после сильного ветра и дождя деревьев серую гладь озера, вышел на его берег.

Бьянка, вымокшая под холодным дождём до нитки и прохваченная сильным ветром, целовала мальчика в каком-то исступлении, смеялась и плакала. Она с недавних пор постоянно жила в болезненном страхе. Ей всё чудилась потеря сына, мысль, что его рано или поздно отберут, вызывала панику, а ещё он может пропасть или занемочь. Бесконечные навязчивые страхи выматывали молодую женщину, она часто болела и постоянно за него тревожилась, далеко от себя не отпуская, даже если ничего пугающего не происходило. Тревога покидала Бьянку только в зеркальном зале, волшебство танца стирало нервозность и беспричинную панику. Морис после своего приключения не заболел, хоть промок, замёрз и сильно напугался. Он, подхваченный Отто на руки, вцепился в него и судорожно всхлипывал от пережитого страха и усталости. Мальчик не заболел, а вот Бьянка снова слегла. Она проболела почти три недели и уже не поправилась.

Маленький Морис стоял у её постели и немного недоумевал, отчего мама не встаёт и больше не танцует с ним в зеркальной комнате, не смеётся и не поёт ему песни на красивом итальянском языке. Отчего она лежит в постели, ведь уже давно наступил день, за окном светит яркое, хоть и по-осеннему нежаркое солнце? Отчего весёлая Летиция вытирает слёзы и молчит, отчего вздыхает Отто и крепко держит его за руку, наверное, чтобы не боялся?

Он не боялся, вовсе нет, он просто немного недоумевал. Наконец его красивая мама открыла глаза и прошептала по-итальянски только ему, прижавшемуся к бледно-восковой и тёплой щеке: «О, мой маленький, мой любимый мальчик, мой Маурицио, мой Морис». И больше она уже ничего не говорила, а почему-то быстро заснула. Почему она заснула, если только-только открыла глаза? Летиция торопливо увела его в детскую, что-то суетливо говорила и успокаивала.

Больше свою прекрасную мать Морис уже никогда не увидел. Единственным, что напоминало ему о ней, был портрет прекрасной Бьянки Скарлатти, написанный когда-то заезжим художником.

Теперь, когда он остался в одиночестве в пугающе огромном, роскошном доме, мальчик часто прибегал в галерею на втором этаже и подолгу стоял напротив портрета матери, сожалея, что она ушла от него очень далеко. Настолько далеко, что её уже обратно не отпустят, так ему объяснили. Он стал бояться засыпать в детской без материнских ласк и колыбельных, плакал от страха по ночам. Чтобы хоть как-то скрасить его горе и тоску, Отто пришлось перебраться из озёрного домика в детскую. Служитель парка ненадолго отвлекал Мориса от грустных мыслей и печали волшебными сказками, несильно ворчал на мальчишку, но заботился как мог. С ним Морису стало немного спокойнее, он во сне уже не всхлипывал и не вскрикивал от страха.

Получив от управляющего поместьем известие о смерти Бьянки Скарлатти, в Торгензем неожиданно приехал эрцгерцог Морейский. За три прошедших года он немного изменился, погрузнел, но всё так же сутулился, в тёмно-русых волосах пробивалась седина. В нынешний приезд он был задумчив и молчалив, почему-то очень долго сидел на скамье в дальнем уголке парка, где темнел влажной землёй могильный холм. А потом, вернувшись в дом, велел привести сына, которого разглядывал с недовольным видом и нескрываемым пренебрежением. Ни единой черточкой отпрыск не походил на отца, являясь копией своей матери, такой же некрупный, худенький, светловолосый и синеглазый.

Когда Гарольд Дагон встретился с ним взглядом, эрцгерцогу сделалось неприятно, он неожиданно почувствовал укол совести, ибо в несчастной судьбе прекрасной танцовщицы вина его казалась очевидной. Чтобы с ним впредь не случалось болезненных уколов совести, Гарольд Дагон решил мальчишку никуда из Торгензема не увозить. Собственно, так повелел ему когда-то отец, с его приказами младший сын считаться привык, даже несмотря на то, что Фредерик III умер три года назад. Смерть Бьянки Скарлатти не могла ничего изменить в судьбе сына, он должен оставаться здесь ещё очень долго, столичному обществу знать о его существовании ни к чему, так удобнее эрцгерцогу Гарольду Вильгельму Дагону.

– Я оставлю его здесь, – холодно распорядился он, вызвав в роскошно обставленный кабинет управляющего Реддона. – В Тумацце он мне ни к чему. Я пришлю гувернёра и учителей, пусть живёт и учится в поместье, а по достижении им десяти лет решу, в какой военный корпус его определить. Пока же приставьте к нему кого-нибудь из слуг-мужчин в доме, мальчик достаточно вырос и в бабских нежностях не нуждается.

Управляющий Реддон с готовностью поклонился. Он не очень понимал решение хозяина, полагая, что после смерти матери ребёнка из поместья увезут, но этого пока не случилось, а приказы господин Реддон привык исполнять. Он уверил его высочество, что у него на примете имеется походящий человек, и лишь поинтересовался размером жалования для слуги. Эрцгерцога подобные мелочи не интересовали вовсе, и он, досадливо поморщившись, предложил Реддону определиться с жалованием для слуги самому, в пределах разумного, конечно. Управляющий снова молча поклонился.

Морис в замешательстве разглядывал человека, перед которым его поставили. Почему-то он ему не нравился. Сидевший в кресле скучный человек с серыми, чуть навыкате глазами не улыбался, а безразлично цедил слова, как будто речь шла не о сыне, а о вещи. Но особенно поразили мальчика пальцы незнакомца. Он смотрел на них неотрывно, привлечённый блеском дорогого перстня. Пальцы, тонкие и длинные, с крупными суставами, почему-то нервно вздрагивали и немного шевелились, пугая странной подвижностью. Синяя искра на перстне из-за движений вспыхивала ярко и зло. Особенно зловещим сделался блеск камня, когда Мориса принудили поцеловать протянутую ему руку, холодную и влажную. Он едва коснулся губами отцовской ладони, как эрцгерцог её отдёрнул, дав понять, насколько ему неприятно. И теперь маленький Морис никак не мог взять в толк, зачем его заставили целовать пугающую руку, если никому этот жест удовольствия не доставил.

– Я слышал, – вдруг проговорил эрцгерцог и кивнул на ребёнка, – его здесь зовут Морис? Если такое случится ещё хоть раз, я вышвырну его вон. Имя ему – Даниэль Антуан Дагон, такова воля моего умершего отца, короля Мореи, признавшего ребёнка своим внуком и подарившего мальчишке собственное имя. А теперь пусть его отсюда заберут. Приготовьтесь отчитаться, Реддон, о ведении дел в поместье. Давайте займёмся чем-то более важным, у меня не так много времени.

Управляющий снова торопливо поклонился, никто в доме не хотел зла маленькому мальчику, ставшему сиротой. Реддон не посмел возразить, что по морейской традиции у каждого человека два имени, одно даётся отцом, а другое матерью. Но мать мальчика умерла, и слуги выполняли требование отца.

Гарольд Дагон, выслушавший доклад управляющего о доходах, уехал на другое утро, собственный сын его интересовал не более какой-нибудь вещицы, а кроме того, забота о «вещи» его чрезвычайно утомляла и раздражала. Он беспокоился, что в столице тайна рождения его незаконного ребёнка как-нибудь неосторожно раскроется, даже несмотря на имеющиеся, выправленные ещё при Фредерике III официальные бумаги на отцовство.

К тяжёлому, неповоротливому имени Даниэль мальчик привыкал долго. Ему больше нравилось летящее Маурицио или мягкое Мори́с, как звали его Бьянка, а после и прислуга ещё до приезда холодного, надменного и злого господина. Он упрямился и даже какое-то время не отзывался на противное имя, почему-то оно казалось ему сродни прозвищу. Только Отто сумел уговорить маленького упрямца, указав на то, что своё имя ему подарил дед, а он вообще-то был великим королём Мореи.

К своему удивлению, мальчик узнал, что неприятный и злой господин – это его отец, которого следовало почитать, любить и уважать. Так объяснил ему всё тот же Отто. А как почитать, если он видел отца ровным счётом десять минут и никакого особого чувства, кроме неприязни, не испытал. Жалея маленького Даниэля, Отто согласился на предложение Реддона и окончательно приобрёл положение дядьки при юном господине, тем более, эрцгерцог не возражал, ему было безразлично, а Реддон постарался уладить всё побыстрее наиболее удобным для всех образом. С Отто мальчику жилось спокойнее.

Степенный, размеренный, очень порядочный бывший смотритель парка ведал всеми его вопросами, делами и нуждами. Отто, благодаря расположению Реддона, стал получать значительно большее жалование и на первых порах тоже казался довольным. Теперь маленького мальчика и широкоплечего, кряжистого дядьку видели гуляющими по большому парку и идущими к озерам и водопадам. Они снова пили чай, но уже в господском доме, в детской. Снова Отто рассказывал мальчику сказки и относил вечерами уснувшего у него на руках ребёнка в постель.

В самом начале зимы в Торгензем прибыл настоящий английский гувернёр. Выражение брезгливой надменности не сходило с его лица с того самого момента, когда он подал пачку рекомендательных писем управляющему поместьем господину Реддону. Вместе с рекомендациями он протянул также записку-распоряжение от его высочества эрцгерцога Морейского и процедил с сильным акцентом сквозь зубы:

– Его высочество эрцгерцог Морейский предупредил меня, что ребёнок сильно запущен и избалован. Он дал мне прямые указания на особенно строгий подход к воспитанию и определённые полномочия в столь непростом деле.

Отто попытался было возразить, что пятилетний ребёнок не может быть чрезмерно запущен, но получил строгую отповедь и оробел от учёности господина Бедингота, так звали гувернёра.

– Вы приставлены к мальчику для того, чтобы он был одет, умыт, накормлен и вовремя уложен спать. В вопросах воспитания молодого господина вы, любезный, ровным счётом ничего не смыслите. Попрошу вас впредь держать мысли при себе и не мешать мне выполнять ответственное поручение его высочества. Я воспитаю из непослушного ребёнка образцового джентльмена, как принято у меня на родине.

Господин Бедингот был англичанином до мозга костей, занудным, педантичным и недобрым. По его надменному и бесстрастному лицу невозможно было даже определить возраст. Он требовал от всех людей, окружавших Даниэля, соблюдения каких-то немыслимых правил, им же и придуманных. Говорил он ровным, бесцветным голосом, преисполненный важности и высокомерия.

В первый день любопытный от природы Даниэль озадаченно его разглядывал и собрался было чем-то поинтересоваться, но тут же его остановила холодная, короткая нотация:

– Молодой человек, если он хорошо и правильно воспитан, должен задавать свои вопросы только с соизволения старших. Поэтому для начала потрудитесь получить от меня это разрешение.

Дан открыл от изумления рот и даже забыл, о чём собирался спросить англичанина, требования и методы воспитания которого вошли в жесточайшее противоречие с живой, подвижной, любознательной натурой мальчика. Даниэль возненавидел его сразу и со всей врождённой итальянской страстью, прозвал Бегемотом, хотя на бегемота тощий как палка гувернёр никоим образом не походил. Вот теперь мальчик всеми способами старался улизнуть с ненавистных занятий.

Мучения начинались с самого утра. Господин Бедингот требовал соблюдения всяческих немыслимых условий с того самого момента, когда мальчик говорил: «Доброе утро, господин Бедингот». Необходимо было произносить короткую фразочку проникновенным голосом, определённым образом склоняя голову. За столом приходилось сидеть с прямой спиной, умело орудовать приборами, для которых маленькие ладошки Даниэля никак не подходили, а Бедингот злился и за особенно неловкие действия легко отправлял из-за стола полуголодным. После завтрака Бедингот запирался со своим воспитанником в комнате для занятий. Он потребовал нарочно обустроить небольшое полупустое помещение, где из всей обстановки оставили два стола и два стула. Даже светлые лёгкие занавеси на окнах Бедингот приказал закрыть, чтобы ничего не отвлекало молодого господина от познания азов наук.

Для начала мальчик должен был научиться читать, писать и считать. Большего пока от «невозможного» ребёнка, избалованного и заласканного, по его мнению, Бедингот не требовал. Он всегда оставался недоволен своим подопечным, требовал чёткого выполнения инструкций и не прощал небрежностей и неаккуратности. С ним Даниэль скучал и тосковал. Читать Дан научился сам, ещё даже до того, как в Торгенземе появился Бедингот, но гувернёр заставлял его часами проговаривать длинные непонятные тексты. С письмом всё обстояло значительно хуже, Дан никак не мог избавиться от бесконечных клякс. Часто за небрежно выполненные задания, кляксы или пропущенные буковки Даниэлю доставалось твёрдой линейкой по ладоням и пальцам. Он, глотая слёзы, взвизгивал, а потом обиженно жаловался Отто. Но тот только качал головой, успокаивал, как мог, и наставлял, чтобы молодой господин старался и усердствовал на занятиях больше. Отто робел от учёности Бедингота и испытывал какое-то непонятное смущение перед высоким сухопарым англичанином. Отто начинал разговор в защиту Даниэля полный решимости, а потом тушевался, стеснялся и виновато кивал, когда Бедингот объяснял в очередной раз, чем он недоволен в своём подопечном.

Жизнь в Торгенземе сделалась тоскливой и печальной. Англичанин, понявший, что никто ему не сможет помешать в воспитании истинного джентльмена, развернулся вовсю. С появлением Бедингота всё резко поменялось в жизни у маленького Даниэля Антуана Дагона. На смену беззаботности, ласковому обращению и баловству, волшебным сказкам и уютным вечерам с Отто пришли жёсткий распорядок, бесконечные запреты и неукоснительные требования. От нудных занятий у Даниэля болели голова и ладони, Бедингот неизменно следил за идеально ровной спиной, хорошими манерами и размеренностью во всём. Молитвы следовало читать с выражением и особенным подобострастием. Прогулки по парку должны были быть степенными, спокойными и долгими, даже несмотря на сильный холод. Даниэль плакал вечерами и больше не пытался жаловаться Отто, которого не допускали вечерами в спальню молодого господина. В гулкой комнате, в абсолютной темноте Дану становилось жутко до тошноты.

Наконец живой, подвижный характер и взрывной темперамент мальчишки дали о себе знать. Во время очередного урока чистописания Даниэль посадил на лист бумаги кляксу. Господин Бедингот бесцветным голосом потребовал переписать всю работу с самого начала, а Дан к этому моменту уже исписал два больших листа. От нового задания он пришёл в отчаяние и неожиданно, впервые за три этих долгих несчастных месяца, воспротивился:

– Не буду, – тихо сказал он, отодвигая испорченный предательской кляксой лист. – Я много писал и уже устал.

Бедингот поджал губы и покачал ненавистной линейкой с требованиями вытянуть ладони. Дан затравленно вздрогнул, сглотнул от волнения, а потом неожиданно схватил чернильницу и с силой запустил ею в гувернёра. К счастью для последнего, в лицо ему увесистая стеклянная ёмкость не попала, но выплеснувшиеся чернила щедро окропили и сюртук, и правую часть лица, что-то попало даже в глаза. Ослеплённый едкой жидкостью, англичанин смешно замахал руками, как-то тонко взвизгнул и попытался ухватить за руку несносного мальчишку, но чернила не давали ему открыть глаза, а Дан ловко увернулся.

– Отстань от меня, проклятый Бегемот, – отбежав на безопасное расстояние, закричал в отчаянии мальчик по-итальянски, что бывало с ним в минуты наивысшего эмоционального возбуждения. – Ты мне надоел, я писал два часа, больше не буду!

Он выскочил из унылой комнатушки, где мучился от уроков на протяжении почти трёх месяцев, и бросился сначала по коридору, а потом кубарем скатился с лестницы и раздетым выскочил в парк.

Холодный сырой воздух его не остановил, Дан мчался прочь от дома, пока у него хватало сил. Он прекрасно сознавал, что за таким проступком, конечно, последует наказание. Бедингот требовал розог для несносного мальчишки постоянно, но Отто, слава богу, как-то удавалось успокоить и отговорить гувернёра. Но теперь угроза наказания стала неотвратима и неизбежна. Чтобы не быть подвергнутым унизительной и болезненной процедуре, Дан мчался к озеру.

Убежать, убежать, как можно дальше! Убежать и спрятаться! Он знал место, где его не найдёт никто! Скрытый от холодного ветра и дождя в неглубоком скальном гроте у озера, он дал наконец волю слезам. За шумом ветра и плеском волн о валуны его никто не слышал. Несмотря на промозглость и мелкий дождик, мальчишка просидел в своём убежище до самой темноты. Он слышал, как его искали, но решил ни за что не выходить к своим мучителям. В этот момент он ненавидел всех, кто был с ним рядом всё несчастливое время. Ему опостылели неумолимые взрослые, отчего-то запрещающие весело гулять по парку и играть вволю в кубики и солдатики, заставляющие бесконечно читать невыносимо скучные, непонятные истории, наказывающие за небольшую помарку среди проклятой, нудной писанины. Отчего они не пускают его в танцевальный зал и лишают сладкого? За что он вынужден терпеть такое к себе обращение?! Он ненавидел даже Отто, позволившего англичанину бить по рукам и наказывать, он ненавидел добрую Летицию, переставшую приходить к нему по вечерам с кружкой тёплого молока и белой булкой с мёдом.

Словно затравленный зверёк он сидел неподвижно в своём надёжном убежище и мечтал замёрзнуть насмерть, очутиться рядом с мамой. Мысли о маме, смерти и жалость к себе заставили разрыдаться его сильнее прежнего. По этим звукам его нашли старый псарь Хьюго вместе с рыже-пегой овчаркой Тучкой, отправившиеся на поиски сбежавшего мальчика. Умная собака привела к небольшому гроту, где обнаружился залитый слезами, окоченевший и посиневший от холода беглец.

Он сопротивлялся с бесконечным отчаянием, даже кусался и царапался, но что может сделать маленький пятилетний мальчик против сильных многочисленных взрослых. Появившийся Отто быстро взял его на руки и попытался уговорить, успокоить. Дан вывернулся от него и бросился вновь бежать по берегу, а Тучка с громким лаем кинулась следом, перепугав мальчишку окончательно. В панике он зацепился ногой за какую-то полугнилую палку, с разбегу ткнулся лицом в мелкие камни, устилавшие берег озера, и затих, оглушённый падением и ужасом. Совершенно измученного, обессилевшего от отчаяния, перемазанного кровью из ссадин и царапин на лице, его наконец принесли в дом. Летиция, увидев любимца таким, только всплеснула руками, а потрясённый грустным зрелищем управляющий Реддон, всегда жалевший и покойную Бьянку, и её маленького сынишку, сдвинув брови, сказал Бединготу:

– Такого гувернёра князю не надобно, я сегодня же напишу его высочеству о том, что вы не справились с возложенными на вас обязанностями. Вы завтра получите расчёт, и… я вас более не задерживаю.

Вздрагивающего от пережитого несчастья и холода, а в Торгенземе уже начиналась настоящая зима, Дана отнесли в постель и препоручили заботам доктора, спешно приглашённого из соседнего городка. Ночью мальчику стало совсем плохо, он заболел. Его душил кашель, мучил жар, он беспрерывно плакал и просился к матери. Летиция по просьбе доктора не отходила от ребёнка, и, как пять лет назад недоношенного, так и сейчас, выходила его, простуженного и потрясённого. Немного лучше Дану стало лишь к концу недели. Доктор не разрешал вставать, даже еду приносили в постель. Каждый из взрослых чувствовал за собой вину от случившегося. Ребёнка окружили лаской и вниманием, старались побаловать и развлечь. Все, кроме Бедингота. Он, поджав тонкие губы, покидая Торгензем, изрёк высокомерно:

– Ничего толкового из такого ребёнка не выйдет, он избалован, распущен и глуп. Я извещу его высочество о дурном нраве воспитанника.

– Без тебя разберёмся, – грубо и зло ответил Отто, который сильно переживал за заболевшего мальчика и больше уже не деликатничал. – Нечего над сиротой куражиться, зануда английская, катись к своим джентльменам.

***

Болезнь длилась долго. Сначала жар, потом проклятый кашель, не дающий ни говорить, ни спать, ни есть. Впрочем, есть Дану совсем не хотелось. Летиция и Отто бесконечно уговаривали, и им удавалось кое-что впихнуть в него, но слишком мало, чтобы больной поправился окончательно. Уже и кашель прошёл, а мальчишка всё никак не окрепнет. Сил не было, бесконечно кружилась голова, спать не хотелось, вернее, не моглось. Дан круглые сутки лежал, уставившись в потолок. Его теперь и рады бы отпустить на прогулку или дозволить поиграть в кубики, но ему всё неинтересно.

Немного только оживлялся, когда Отто рассказывал своему подопечному сказки. Глаза начинали блестеть и даже немного розовели губы, но у Отто сказки уж очень быстро заканчивались, а слушать по второму разу совсем скучно. Дан со вздохом отворачивался к стенке и молчал, то ли спал, то ли нет. Прислуга уже смотрела на него с нескрываемой жалостью, а женщины начинали перешёптывания, мол, скоро заберёт красавица Бьянка сыночка к себе на небеса, не уберегли ребёночка. Летиция пробовала пресекать тревожные разговоры, но они становились настойчивее, а горничные, прибирающие в покоях маленького князя, нацепляли на свои глупые физиономии похоронное выражение, словно мальчик уже умер.

Однажды Отто принёс из огромной библиотеки, которой не пользовался никто, небольшую книжечку.

– Надоели тебе мои сказки, – выдохнул он в спину мальчику – тот лежал на постели, как обычно согнувшись и отвернувшись к стене, – и открыл первую историю, – так вот я тебе какие-то другие почитаю.

Ими оказались арабские сказки, а книжка называлась «Тысяча и одна ночь». Чудесные, волшебные сказки, впервые за долгие зимние месяцы пробудившие в Дане какой-то слабенький интерес. Сначала он развернулся на постели, чтобы рассмотреть книжечку, а потом попросил её у Отто. Тоненькими пальчиками переворачивал странички сам, с увлечением узнал об отважном Синдбаде, хитреце Али или Алладине. И вот он уже сел в постели и заинтересованно читал, а когда заканчивалась одна книжка, Отто приносил ему следующую, а за ней ещё одну и ещё. Он подыскивал мальчику книжки непременно с картинками, тогда Дан рассматривал их с удовольствием и любопытством. И наконец наступил момент, когда он попросил поесть сам, к великой радости многочисленных опекунов и прислуги. А потом уже, когда пришла весна, медленно встал, покачиваясь. Отто осторожно его поддерживал.

– Смотри, до чего довёл себя, – сокрушался он и ласково гладил Дана по голове. – Ножки и ручки тоненькие как веточки, мордашка маленькая, одни глазищи синие. Давай уже, сынок, поправляйся, сколько ж можно болеть, весна пришла.

Сказал Отто так по привычке, как всегда обращался к маленьким мальчикам из соседней деревни, а у Дана вдруг вспыхнули искры радости в глазах, видно стало, ему очень приятно услыхать подобное обращение.

Отто ненадолго вывел его погулять, но Дан только вздыхал, зимняя куртка и ботинки казались невообразимо тяжёлыми, и он, сделав по парку десяток шагов, сел на скамейку, устал. Обратно в дом его уже заносили на руках.

Больше времени Дан пока проводил в детской. Туда принесли кубики, наборы оловянных солдатиков и игрушечные пушечки. Он вяло играл, что-то переставлял внутри сооружённой крепости и бесконечно читал, приткнувшись на широком, низком подоконнике, иногда скользил взглядом по серому тающему снегу на дорожках парка, чёрным мокрым проталинам и голым ветвям деревьев. Ему было очень-очень одиноко с многочисленными надоевшими взрослыми, одиноко и тоскливо. От тоски отступившая было болезнь вернулась, опять пропал аппетит, надоели даже книжки, наскучили кубики и солдатики. Теперь он часто смотрел в окно, особенно по вечерам. Там на тёмно-бирюзовом ясном небе раньше всех появлялась яркая звезда. Он придумывал себе свою сказку, в ней его мама смотрела на него с небес, он часто вечерами разговаривал с ней, пугая невнятным бормотанием Отто.

Снова весенний день, серый и унылый из-за низких дождливых туч, свесившихся с гор, начинался как обычно. Маленькому Дану опять ничего не хотелось: ни есть, ни пить, ни читать, ни играть. Он стоял у окна и переводил взгляд с далёкой вершины Торгена на другую, названия которой не знал. Она торчала острым клыком на противоположном берегу озера.

Наступили по-настоящему тёплые дни, с озера уже сошёл лед, и открылась свинцово-серая гладь воды. Дану не хватало солнца, он любил его – яркое, горячее, наверное, в нём говорила итальянская кровь. В далёкой Италии жаркого солнца много, а вот в Озёрном крае пока нет, только серые тучи обернули небо унылым одеялом. Он любил синее небо, тогда в ясные дни вода в озере тоже синяя-синяя, а облака отражались в ней и казались большими чудесными цветами или корабликами, он такие кораблики видел на картинке в толстой книжке. А сегодня снова просто унылая серость, наползающая с неба и гор, от неё совсем скверно делалось на душе, и он вернулся к кроватке, чтобы лечь и немного поспать, может, серость, которая как плесень лезет всюду, закончится.

Он уже отвернулся по привычке к стенке, но внимание его привлекли странные звуки. Кто-то кричал и плакал в гулком коридоре, совсем рядом. Этот кто-то был ребёнком. Дан озадаченно уселся на кровати. Дети во дворце? Сюда не пускают ребят из деревни, а его не пускают к ним, да он и не дойдёт пока до большой поляны, где иногда играли деревенские, потому что нет сил. Детей, играющих вдали на берегу озера или на поляне за серыми валунами, он разглядывал порой из окна своей комнаты. И вдруг детский голос совсем рядом. Дан поспешно выбрался из постели, навалился на тяжёлую дверь и заторопился на нетвёрдых от болезни ногах выйти из комнаты и разузнать, откуда раздавались странные крики.

Он наблюдал совершенно непостижимое и фантастическое для Торгенземского дворца зрелище. Напротив, у открытой в соседнюю комнату двери, в длинном коридоре стоял мальчишка. Этот пухлощёкий и кудрявый пацан самозабвенно вопил и отчаянно сопротивлялся. Вокруг него суетился невысокий седоволосый человек и умолял пройти мальчика в комнаты. У Дана вспыхнули восхищением глаза. Настоящий мальчик в абсолютно тоскливой тишине Торгензема. Он так наскучался здесь, и вдруг, настоящий, живой мальчик!

– Ты кто? – осторожно спросил юный хозяин Торгензема и подошёл поближе.

Кудрявый развернулся на звук его голоса и надул и без того пухлые губы. Он чем-то явно был расстроен.

– Тебе что за дело? – возмутился мальчишка. Он кричал со знанием дела, и ему ничего не говорили. – Ты откуда взялся?!

– Я здесь живу. – Дан всё так же был удивлён.

– А я не буду, – продолжил бушевать вновь прибывший. – Хочу-у-у-у в Тумаццу-у-у-у!

– А здесь чем плохо? – Хозяин Торгензема, кажется, обиделся. – Разве здесь плохо?

Ревущий мальчишка закрыл рот, чтобы передохнуть от громкого крика и заодно рассмотреть дерзнувшего с ним, с королевским сыном, разговаривать.

– Да, – заносчиво ответил он, – здесь плохо, и ты тоже плохой!

Вот так сюрприз! А чем, собственно, он-то плохой? Он этого кудрявого не обижал и разговаривал вежливо. Дан озадаченно смотрел на гостя. А тот снова начал кричать и даже топать ногами, видя, как слуги заносят его сундуки в комнаты.

– А ты сам-то кто? – осторожно поинтересовался Дан. – Откуда взялся, здесь только я один живу.

– Вот и живи, а от меня отстань. – Мальчишка разозлился ещё сильнее и уже не мог сдержать себя. – А я не буду! Я хочу-у-у-у в Тумаццу-у-у-у!

Он топал в отчаянии своими крепкими ногами, но его продолжали уговаривать и подталкивали внутрь приготовленной комнаты, но он ещё упирался, а Дан молчал в изумлении, не понимая всего происходящего. Вдруг пухлощёкий обернул к нему красное зарёванное лицо:

– Иди отсюда, чего уставился!

– Не пойду, – дерзко возразил Дан, демонстративно выставляя вперёд ногу и сжимая кулаки. – И нечего тут командовать, раскомандовался!

Услыхав дерзкое возражение от какого-то тощего малявки, незваный гость неожиданно бросился на Дана. Тот опешил от такой агрессии, но успел увернуться и с азартом вцепился в пухлые щёки кудрявому. Он взвизгнул и попробовал пинаться. Оба упали и, сердито сопя, принялись мутузить друг друга. Раздался треск рвущейся материи. Их, как нашкодивших котят, растащили слуги.

Отто держал упирающегося Дана, а седоволосый мужчина – кудрявого, но мальчишки не оставляли попыток пнуть друг друга, а оказавшись на недостижимом для ноги расстоянии, начали плеваться. По расцарапанной щеке у кудрявого текла кровь, а у Дана стремительно заплывал левый глаз. Их развели по комнатам и заперли каждого в своей.

– Что драться-то начали, – ворчал Отто, стаскивая со своего подопечного порванную фланелевую курточку. – Зачем ты драться-то полез, горе моё, в чём душа держится? Откуда силы только взялись, есть не ешь, а в драку лезешь. Что толку от твоих тоненьких ручек в драке?

Дан согласился, от слабых рук никакого толку, вон как стукнул ему кудрявый, щеке больно, и глаз закрылся, он осторожно коснулся пальцами опухшего века, при этом воинственно заявил:

– Тогда давай есть, сейчас наемся и наподдаю крикунчику кудрявому, чтоб не ругал Торгензем, а то – не нравится ему, разорался!

Отто скрыл улыбку, быстро позвал слугу из кухни с завтраком и радостно наблюдал, как мальчик поглощал глазунью и свежие овощи, и горячий чай пил вприкуску с румяной булкой.

К середине дня выяснялось, что в Торгензем привезли самого младшего из королевских сыновей – Фредерика Александра. Привезли по приказу его величества, и он пробудет в поместье до осени. Мальчику пять лет, хотя он довольно крупный и выглядел немного старше из-за высокого роста. Вместе с ним прибыл слуга – камердинер, оказавшийся тем седоволосым человеком, вместе с Отто растаскивавшим дерущихся принцев. А ещё прибыли учителя, ведь его высочеству следует постигать азы наук и учить языки, есть даже учитель танцев и фехтмейстер, словом, целая свита, как и полагается настоящему принцу. Таким образом, обитателей в Торгенземе значительно прибавилось.

Маленький Даниэль выслушал необыкновенно приятные новости с сияющими глазами. Наконец-то, наконец закончилось его одиночество! Пусть хоть кто, хоть драчун Фредерик – королевский сын, лишь бы не одному!

– Нелегко нам придётся, – сокрушался Отто, разговаривая с прибывшим вместе с принцем Фредериком камердинером. – Только-только увидели друг друга и сразу в драку лезут. Ой, непросто теперь будет.

Седоволосый Карел кивнул и добавил:

– Так оба Дагоны, бешеная кровь, что взять с них. Но мой никогда не дрался прежде, он немного трусоват.

– Мой тоже не дрался, потому как всегда один, но, кажется мне, закончились в Торгенземе спокойные дни.

Отто оказался прав.

## Торген-великан

Жил когда-то среди гор добрый весёлый парень. Звали его Торген. Целыми днями валил лес неутомимый Торген, валил и возил в долины, чтоб люди себе дома обустраивали. Стучал в горах его топор, и звенела пила. Не один, конечно, работал Торген, в артели трудился. Только не было в артели человека веселее и сильнее, чем Торген, не было никого выше него. Поэтому в округе называли его Большой Торген или Торген-великан. Но он не обижался. На праздниках и ярмарках катал на своих могучих плечах ребятишек. Купит, бывало, медовых орешков, посадит ребятню на плечи и ходит по площади, распевая песни. Чудной был человек. Даже одежду Торген носил с чудинкой, любил яркие заплатки да ленточки. Шапку носил, сшитую из разноцветных лоскутов – зелёных, жёлтых, красных. И далеко видно бывало, как шёл Торген в своей шапке по деревне. Шапку подарила Торгену его невеста – рукодельница Клара, такая же добрая и смешливая. Торген любил свою Клару, а она его. И в долине люди дождаться не могли их развесёлой свадьбы. Только не дождались.

Случилась как-то беда. Вздрогнули могучие горы, пошли по земле трещины, рухнули деревья в глубокие пропасти. Птицы взмыли в небеса, а звери кинулись дальше по склонам вниз. У самой глубокой трещины и дна не разглядеть оказалось, отделила она деревню от остальной земли, и закачался уступ, грозясь рухнуть в ущелье. Люди метались среди разрушенных домов, плакали дети, мычал скот. Чтобы спасти родную деревню, спустился с неспокойных гор Торген и привёл артель лесорубов. Они да ещё мужчины из соседних деревень принялись сбрасывать в глубокую пропасть деревья и камни, чтоб заполнить её и удержать скалу от падения. И день работал Торген с друзьями, и другой, а когда устал, то присел отдохнуть на краешке пропасти. Друзья его попадали от усталости и заснули. И снова, словно на беду, дрогнула земля. И снова качнулась каменная глыба, рискуя обрушить деревню в пропасть. И тогда поднялся Торген во весь рост, упёрся сильными руками в каменную глыбу и замер, застыл. Долго он держал скалу, так долго, что, когда завалили наконец камнями бездонную трещину, обнаружили, что и сам весёлый Торген окаменел, стал могучей горой. Со лба его катился пот, превратившийся в большой шумный водопад. А цветная шапка – подарок любимой – обернулась большой широкой радугой, висящей над водопадом.

Бросилась Клара, чтобы обнять любимого, чтоб спасти его и уберечь, но только сама застыла от горя, увидев вместо весёлого Торгена-лесоруба серую могучую гору, летящую с уступа ленту водопада и большую искристую радугу. Замерла Клара от испуга и расплакалась. Её слёзы наполнили до краёв ещё одну глубокую трещину, образовав красивое озеро. Так и стоят они вдвоём по разным его берегам – могучий Торген, держащий своими каменными руками Качающуюся скалу и красавица Клара, льющая по своему любимому бесконечные слёзы. Лишь только однажды в летнее полнолуние, если совпадает оно с самой короткой в году ночью, оживают оба и плещутся в водах озера, которое люди теперь зовут Лунным.

## Глава 3. Проказники

Поутру оба мальчика сидели в детской столовой перед завтраком и зыркали друг на друга непримиримо и настороженно. У его высочества Фредерика Александра на щеке от уха до подбородка подсохли коричневые царапины, щека порозовела и опухла. У его высочества Даниэля Антуана заплывший глаз был украшен роскошным фингалом, а на разбитой губе темнела болячка. Пока что оба драчуна сидели смирно под строгими взглядами Отто и Карела. И тот, и другой разглядывали друг друга, даже не замечая вкуса блюд.

Дан видел рослого и довольно крупного мальчика, тёмные волосы которого непокорно топорщились из-за мелких и упрямых кудряшек. Голова от этого казалась несоразмерно большой по отношению ко всей остальной фигуре. Сквозь мелкие кудряшки просвечивало солнце, лучи его заполняли небольшую детскую столовую, радостными бликами сверкали на тарелках и приборах. Но противному толстощёкому было совсем не до радости. Упрямство читалось в серых круглых глазах, он свёл брови и хмурился, и даже губы поджал недовольно. Он весь состоял из высокомерного недовольства и даже злости, но тоже разглядывал своего соперника по вчерашней драке.

Противная мелюзга расцарапала ему щёку, отчего разговаривать и даже есть пребольно. И кто бы мог подумать, что дерзкий, тощий маломерок посмеет с ним драться, надо внимательно рассмотреть противника, а то, похоже, сегодня снова придётся наподдать ему.

Обитатель большого Торгенземского дворца был уж очень маленьким и тощим, ему даже специальную подставку на стул подложили, чтобы он смог управиться с тарелками и вилками. Белокурые волосы спадали на плечи, как у девчонки, тоненькая шейка торчала из отложного воротничка, большие синие глаза смотрели вовсе и не зло, а больше с любопытством. Впрочем, смотрел всего один глаз, второй заплыл от синяка, но этот малявка, быстро покончивший с отвратительной скользкой овсяной кашей и ломтиками сыра, звонким голосом первым же нахально поинтересовался:

– Тебя как зовут?

– Я принц, – вскинул курчавую голову Фредерик, не допуская никаких фамильярностей. – Мне следует говорить: «вы».

– Зачем?

Кажется, этот странный вопрос поставил Фредерика в тупик, но он упорствовал и ответил после небольшой паузы заносчиво и надменно, демонстрируя свою исключительность, а тарелку с противной кашей решительно оттолкнул от себя:

– Так положено при дворе моего отца. Он – король Мореи.

– Так у нас не двор, у нас Торгензем, – объяснил Даниэль, совершенно не представляющий, что такое двор и как следует вести себя при дворе, он там никогда не был.

– Потому и хочу обратно в Тумаццу, – упрямился и злился Фредерик. – Ты – глупый грубиян, и тут скучно, а еда отвратная.

– Вовсе и нет, – возразил Даниэль, не обращая внимания на вредность мальчишки и злой выпад в свою сторону. – Это одному скучно, а когда вдвоём, совсем наоборот. Надо попробовать, ты и кашу попробуй, она вкусная.

– Я это есть не буду и с тобой играть не буду! – заявил Фредерик, поднимаясь из-за стола и проявляя истинно королевскую строптивость.

Дан хотел проникнуть в самую суть, он тоже слез со своего стула и подошёл поближе, Карел и Отто напряглись – наверное, опять предстоит разнимать драчунов, но мальчишка миролюбиво поинтересовался:

– А почему? Вдвоём ведь играть и гулять интереснее.

– Не буду и всё, я в Тумаццу хочу!

Дан пожал плечами, рассматривая вредного собеседника вблизи, но на всякий случай держался в напряжении, а то мало ли что взбредёт толстощёкому принцу в его кудрявую голову, и тихонько себе под нос сказал:

– Ну, как хочешь, а у меня кубики есть и книжки, можно почитать. А потом мы с Отто пойдём к водопадам. Правда, Отто?

Водопады, с точки зрения Дана, были самым занятным в округе местом, но до них идти долго, а ноги пока слушались плохо, поэтому нужен Отто, который однажды обещал мальчику дальнюю прогулку. Отто степенно кивнул, ему тоже не нравилась заносчивость юного гостя из Тумаццы и то, что по сравнению с ним его собственный воспитанник казался каким-то совершенным заморышем, худеньким и болезненным. Но сегодня его малыш порадовал воспитателя приличным аппетитом и желанием совершить прогулку, а это уже неплохо. К водопадам, так к водопадам.

– После завтрака, господа, извольте пройти позаниматься, – строго предупредил Карел. – Так велел его величество, класс для вас готов.

– Ещё и учиться! – негодуя, воскликнул Фредерик Александр и топнул ногой. – Мне обещали, что повезут в гости, а тут и учиться надо? Хочу обратно в Тумаццу, учиться не стану!

Он снова и снова топал своей крепкой ногой, от шлепка подошвы по мраморному полу разносилось звонкое эхо. Дан тоже вздохнул, он опасался жестокой муштры с битьём по ладоням и наказаниями за невыполненные задания. Ему очень не хотелось повторения, но неприятных капризов, как у приезжего, он пока не допускал, хотя, может, проклятый Бедингот-Бегемот подтвердил бы. А пухлощёкий только зря топал ногами, его особенно и слушать не стали, и обоих мальчиков проводили в комнату для занятий.

Комната оказалась другой, светлой и просторной, из окна виднелась нарядная снежная шапка Торгена, синее небо и облачка. Дан немного повеселел, учитель тоже был другой – молодой, вежливый и внимательный человек. Завороженный Дан следил за его аккуратными руками. Когда новый учитель изящно и плавно ими двигал, что-то объяснял и чертил на аспидной доске, то со стороны казалось, что он собирался потанцевать. И белые буквы на доске он писал красиво. В отличие от господина Бедингота господин Рудиус, так его звали, терпеливо слушал, как Фредерик с трудом ковырялся среди букв, спокойно поправлял своего ученика и даже не сердился. И приходил в восторг, когда маленький худенький светловолосый обитатель Торгензема очень старательно, бегло и с выражением читал. С чистописанием было плохо у обоих, чернила расплывались разновеликим кляксами, пачкали руки и рукава сорочки, перо противно скребло бумагу, но упражнения давались небольшие и интересные, в отличие от текстов, которые заставлял писать бывший гувернёр.

Дан вдохновенно пыхтел над заданиями, выводил закорючки и опасливо косился на учителя, если на листе появлялись противные кляксы, но никто не ругался и не наказывал, а больше ему ничего не надо. Два часа занятий пролетели незаметно. Учитель объявил перерыв, и мальчики, уже не сильно дуясь друг на друга, но пока ещё пребывая настороже, заторопились на улицу.

Дан любезно и уверенно показал своему гостю короткий путь на парковые террасы, там сегодня было нарядно и свежо, выглянуло солнышко, и стало заметно теплее. Улыбающийся Отто ждал обоих мальчишек и не спешил, чтобы слабый после болезни Даниэль поспевал за ним, а удивлённый и поражённый местными красотами Фредерик смог хорошенько их разглядеть.

От шумных, прохладных водопадов Фредерик и Даниэль вернулись уже в добрых отношениях и что-то живо обсуждали. Они быстро поладили, оба оказались не злыми и не вредными, а первые впечатления и глупые обиды после драки быстро позабыли. Великолепие природы, деревенское умиротворение и доброжелательность окружающих успокоили Фредерика, он сначала снизошёл до интересов кузена (надо же, они оказались родственниками!), а потом уже забыл о капризах навсегда и начал воспринимать как само собой разумеющиеся красоты и реалии Торгенземской долины.

К концу недели у Даниэля сошёл синяк под глазом, а у Фредерика с лица отвалились коросты от царапин, были забыты условности, заодно отброшены длинные, пышные имена. Даниэль Антуан легко превратился в Дана, а Фредерик Александр – во Фреда, так быстрее и удобнее.

Удобнее, ведь в перерыв между утренними занятиями необходимо успеть добежать до большой поляны – мальчишки специально присмотрели её для игр и забав. Просторная луговина располагалась от дома далеко, бежать следовало быстро, вот они и мчались, оставляя далеко позади воспитателей. Первым нёсся легконогий Дан, болезненная слабость у него прошла, едва засветились в синих глазах интерес и вдохновение, и он ощутил радость общения. А Фред пыхтел следом, громко топал и отставал, он был грузным и неловким, и потом, он всё ж на год младше своего приятеля, но ни за что не хотел оказаться вторым и у поляны, делая отчаянное усилие, догнал Дана.

Взмыленные мальчишки влетели на зелёный травяной ковёр и радостно повалились на свежую, ещё не полностью высохшую от утренней росы траву. Сначала просто лежали, раскинув руки, громко сопели, отдыхая от быстрого бега, рассматривали суету маленьких весенних облачков, толкающихся в лазури неба. Но долго разлёживаться недосуг, надо переделать множество важных дел: успеть полазать по большим замшелым валунам, проверить, не вылупились ли птенцы в гнезде у дикой куропатки, которое обнаружилось среди зарослей боярышника и шиповника, успеть побороться и поорать погромче вволю от избытка чувств, покидать тугой кожаный мячик и вернуться к занятиям.

Вот когда взрослые начали понимать, что пара сорванцов, даже королевского происхождения, совсем не милые, хорошие, воспитанные мальчики. Это два проказника, их обязательно нужно сдерживать со всей их резвостью, тем более, что безумные идеи рождались в головах словно сами собой.

Особенно большим придумщиком оказался Дан, который много чего вычитал из книг, и его богатое воображение жило бесконечными фантазиями. Он так наскучался в одиночестве, без сверстников и дружков, что хотел вволю наиграться, пока Фреда не увезли в его Тумаццу. Дан использовал каждую минуту их общения, превращаясь в «ртутный шарик», перекатывающийся от проказы к проказе. Фред, к слову сказать, уже не требовал возврата в столицу, свобода и просторы Торгензема понравились ему больше, чем длинные анфилады королевского дворца, толпы нянек и бесконечные правила этикета. О той занудной процедуре он быстренько забыл и с воодушевлением поддерживал столь неожиданно обретённого друга.

Теперь Отто называл их в беседах с таким же уставшим от бурной деятельности подопечных Карелом не иначе как паршивцами. Оба дядьки вздыхали и качали головами, пока с тревогой наблюдали, как ловкий Дан лихо карабкался на самый верхний валун, а немного неуклюжий Фред стремился влезть следом. Он, конечно, сорвался, съехал, порвал одежду, расцарапал руки и живот, но упрямо стремился вверх. Стоящий на вершине гранитного уступа Дан протянул Фреду руку и помог товарищу выбраться на верхнюю кромку нагромождения камней. Теперь уже с вершины валуна надо было ловко сигануть на ворох свежескошенной, но пока ещё не убранной садовниками травы. Эти прыжки заставили взрослых вспотеть от страха за ноги, руки и шеи подопечных, но всё закончилось хорошо, спустя мгновение мальчишки кувыркались в ворохе вялой травы и заливисто хохотали.

Самое опасное случалось вечером, после всех занятий и бурной деятельности дня мальчишки начинали подозрительно таинственно шептаться. Тогда Отто старался прислушаться, чтобы поутру быть готовым к очередным проказам и неожиданностям. Если на горячий шёпот светловолосого придумщика Фред согласно важно кивал кудрявой головой, то определённо надо ждать серьёзной проделки. Отто было и тревожно, и радостно одновременно. Он видел, как оживился маленький хозяин Торгензема, мальчишка определённо выздоровел, иначе не мог бы носиться с такой скоростью по аллеям и дорожкам парка, но энергия Дана его пугала. Отто Моликер предпочёл бы, чтобы мальчик напоминал своего кузена – флегматичного, уравновешенного Фредерика, но непохожесть характеров, наоборот, сделала дружбу мальчиков ещё крепче. И это не Фред успокаивающе действовал на неугомонного Дана, а кипучая итальянская кровь последнего оживляла и возбуждала младшего королевского сына. И из этого всего возникло незлое соперничество, крепкая дружба и полное взаимопонимание.

Мальчишки соперничали во всём. Очень быстро Фред преодолел своё неумение складывать буквы в слова и на занятиях уже бегло читал. Чистописание по-прежнему у обоих шло плохо, они торопились на прогулку и быстро царапали перьями, мало заботясь о кляксах и корявых буквах. Рудиус даже сердился, но вовремя поменяв распорядок занятий, добился спокойствия при письме. Он переставил урок чистописания в середину дня, тогда мальчики, уставшие и выплеснувшие всю утреннюю энергию, сопели и пока удрать на дальнюю поляну не стремились. Можно было припугнуть оставлением без обеда и вот тогда… Тогда на листах бумаги появлялись более-менее прямые строчки, исчезали ошибки или кляксы. Особенно хорошо стало получаться у Фреда с его основательностью. И чем лучше у него выходило, чем чаще хвалил его учитель, тем прилежнее он делался. Мальчишка старательно жал на перо и самозабвенно плёл ровненькие, но пока с ошибками строчки.