Джо Сипл
Пять желаний мистера Макбрайда

Посвящается моему отцу, Джону Сиплу, учившему меня настойчивости фразой:

«Туда ни за что не добраться».

Я буду вечно благодарен ему.

Трогательная история о спасительной магии доброты

Joe Siple

The Five Wishes of Mr. Murray McBride

Copyright © 2018 by Joe Siple

Перевод с английского Т. Новиковой

© Новикова Т., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Благодарность

Я слышал, что создание книги – проект командный, но до конца не верил в это, пока не написал «Пять желаний мистера Мюррея Макбрайда». Мне помогало столько людей, что я просто не могу считать эту книгу исключительно своей.

Во-первых, огромное спасибо моему издателю Рейгану Роту из Black Rose Writing. Я буду вечно признателен за такую возможность. Моя писательская группа WWTBAW оказала мне огромную поддержку – благодарю за важную обратную связь и за творческие мозговые штурмы, повлиявшие на лучшие части этой истории. Мой бывший литературный агент Пола Муньер из Talcott Notch Literary Services оказала мне колоссальную помощь. Вместе мы работали четыре года, и я безмерно благодарен ей за редакторский профессионализм, оптимизм и поддержку. А больше всего меня поддерживали и ободряли мои родные – их понимание и забота были жизненно необходимы на пиках и в пропастях писательского процесса. Особо хочу поблагодарить мою жену, Анну. Когда мне хотелось все бросить, она сказала, что видит во мне писателя, и купила бутылку La Folie, чтобы отметить успех, хотя мы еще не знали, будет ли он. Мне никогда не отблагодарить тебя за все. И наконец, я хочу поблагодарить тебя, мой читатель. Надеюсь, тебе понравятся Мюррей, Джейсон и Тиган так же сильно, как нравилось мне писать о них. Давайте жить так, словно у нас мало времени, чтобы осуществить свои желания.

В конце концов, так оно и есть.

Пять желаний мистера Мюррея Макбрайда

Центр исполнительских искусств имени Джона Ф. Кеннеди, Вашингтон, округ Колумбия

Как скажет вам любой стоящий волшебник, бывает магия фальшивая, а бывает настоящая.

Фальшивой магией мы зарабатываем себе на жизнь. За такую магию платят зрители, точно зная, что это всего лишь иллюзия и ловкость рук. Мы заставляем исчезать стодолларовые купюры. Мы поднимаем в воздух своих помощников. Порой мы разрезаем пополам кого-то из зрителей, а потом магическим образом вновь соединяем половинки.

Но есть реальная, настоящая магия, в которую многие волшебники больше не верят. Им кажется, что уже открыты все секреты и изучены все приемы.

Только не я. В моей жизни была магия. Настоящая магия. Я знаю, что она существует.

– Просперо, твой выход через пятнадцать минут!

Этот человек вот уже несколько дней не отстает от меня. Его зовут Майлз, хотя сам он называет себя исключительно биографом Просперо. Я считаю, что тридцать лет слишком юный возраст, чтобы иметь биографа, но Майлз со своей полудюжиной подбородков просто ковыляет рядом со мной походкой хоббита и твердит, что он счастливейший человек на земле, потому что «находится рядом с величайшим магом в истории».

Конечно, это неправда. Насчет «величайшего мага». Ведь есть Дэвид Копперфильд и Крис Энджел. Неужели Майлз никогда не слышал о парне по имени Гудини?

– Приятель, мы же говорили об этом, – напоминаю Майлзу. – Называй меня Джейсоном. Просперо – только для сцены.

Губы Майлза кривятся и опускаются так, что почти скрываются в верхнем подбородке. Мы оба знаем, что он никогда не станет называть меня иначе, чем Просперо.

– Ладно, забудь, – говорю я. – Пятнадцать минут?

Я осматриваю закулисье. Рядом суетятся люди: один катит тысячегаллонный резервуар с водой, из которого я необъяснимым образом выберусь, несмотря на цепи толщиной три дюйма… Другой готовит зеркала, наклоняя их так, чтобы женщина, стоящая перед ними, исчезла из виду. Я знаю, что должен нанести последние штрихи, но сегодня эта мысль приводит меня в ужас.

– У меня есть время для парочки коротких вопросов, – сообщаю я.

Майлз судорожно роется в карманах куртки, брюк, рубашки. Именно в рубашке обнаруживается диктофон. Майлз неловко задевает занавес локтем, пыль поднимается в воздух и оседает на моем фраке только что из химчистки. Я тру нос, чтобы удержаться от чихания.

Майлз нажимает кнопку. Диктофон пищит – в последние три дня я слышу этот звук непрерывно. Майлз сурово сводит густые черные брови и начинает говорить, как ведущий программы новостей:

– Как сказал сам волшебник, сегодня главный вечер его жизни. Остается менее пятнадцати минут до того момента, когда он появится на сцене в облаках дыма. Просперо, мастер невозможного, величайший иллюзионист в истории, поворачивается ко мне и говорит…

Я накрываю диктофон рукой и говорю в сторону:

– Пожалуйста, без фальши. Сегодняшний вечер слишком важен.

Зрители продолжают прибывать. Восторженное ожидание нарастает, как некий магический трюк. Часы я не надеваю – мои руки должны быть абсолютно чисты от запястий до локтей. Но шум толпы подсказывает, что время выступления близко. Я выглядываю за занавес и смотрю на два пустых места. Первый ряд, прямо в центре, так близко к сцене, что я почти что могу коснуться их рукой.

– Куда вы все время смотрите? – спрашивает Майлз. – На те два места, да? Они зарезервированы?

Я поправляю галстук-бабочку и опускаю занавес перед нами.

– Да.

– Для ваших родных?

– Я не видел своих родных уже несколько лет, – тяжело вздыхаю я.

Я чувствую, что ему до смерти хочется узнать почему, но он сдерживается.

– Тогда для кого же эти места?

Он поднимает диктофон, поднося его почти к моим губам. Я отступаю, но он поднимается на цыпочки, чтобы диктофон был как можно ближе.

– Для очень старых друзей. Именно из-за них сегодняшний вечер так важен. Я и магией-то занялся из‑за них.

– Вы никогда не говорили об этом. О том, с чего все началось.

– Нет?

Как удивительно. Этот человек целых три дня не отходил от меня ни на шаг. Он смотрел мои фокусы со всех мыслимых точек, задавал мне всевозможные вопросы по пять раз. Мы говорили о полученных мной премиях, о мастерах, у которых я учился, о различных навыках, связанных с иллюзиями и ловкостью рук. Неужели он ни разу не задал мне самый простой, самый биографический вопрос – с чего все началось?

– Это длинная история…

– Но миру нужно ее узнать.

Я думаю о двух свободных местах прямо по центру и понимаю, что, возможно, Майлз прав. Их историю стоит рассказать.

– Хорошо, – отвечаю я, принимая в равной степени страх и любопытство и гадая, хватит ли мне сил закончить рассказ.

Думаю, надо испробовать этот трюк, когда до него дойдет время.

Я забываю о нарастающем шуме за занавесом, нахожу два складных стула, прислоненных к стенке возле кулис. Ставлю их возле занавеса, мы с Майлзом садимся, почти соприкасаясь коленями. Я пытаюсь не думать, что мой фрак помнется.

– Когда я был маленьким, мне посчастливилось познакомиться с потрясающе мудрым стариком и милой, но легкомысленной девочкой, – говорю я. – Этот старик научил меня, какой должна быть полная, осмысленная жизнь, хотя я этого даже не заметил. Хочется думать, что я смог напомнить ему о собственной юности. А девочка… девочка дала мне еще больше.

Глаза Майлза впиваются в меня, подбородок выступает вперед в возбужденном ожидании. Наверное, он хочет услышать историю моей любви. Немного секса, чтобы приправить книгу. Но я расскажу ему нечто совсем иное.

– Ее звали Тиган Роза Мэри Атертон. А его – мистер Мюррей Макбрайд.

Мысленно я возвращаюсь к тому, как все это началось. Как я встретил старика – в то время это казалось случайностью – и как моя жизнь изменилась навсегда.

– Мы познакомились в день его столетия…

Глава 1

Мюррей Макбрайд, Лемон-Гроув, Иллинойс. Двадцатью годами ранее

Овсяные хлопья. Каждое утро – дольше, чем помнит мой старый мозг. С тех самых пор, как умерла Дженни. Пресные, размякшие, отвратительные. Но я не из тех приверед, которым каждый раз подавай самую дорогую черную икру. Я никогда таким не был.

Я смотрю на хлопья как на достойного противника. Я постараюсь прожевать и проглотить их, а они попытаются убить меня полным отсутствием вкуса: пусть победит сильнейший.

Сегодня мой день рождения – знаменательная дата. Впрочем, день этот не значит ничего, он лишь напоминает, что у меня никого не осталось. Ни семьи, кроме алчного внука, который редко меня навещает. Ни друзей, кроме кассирши с сережкой в носу, – никогда не могу удержаться, чтобы не посмотреть на сверкающую петлю. Вряд ли стоит этим гордиться, но своего врача, дока Китона, мне тоже хочется включить в список друзей. Иначе он не стал бы настаивать на осмотре в день рождения, верно? Взгляд на часы подсказывает, что я уже опаздываю, ну и что? Доживите до моих лет – и окружающие не будут многого от вас ожидать.

Я толку себе таблетку – она у меня только одна. Я не из тех стариканов, что принимают по двадцать таблеток в день. Смешиваю ее с хлопьями и медленно одерживаю победу, хотя и не без достойной борьбы. Полагаю, я проживу еще один день – ну хоть док Китон будет этому рад.

Одет я уже с четырех утра, потому как сон у меня уже не тот, что прежде. Как-то неправильно, скажете вы. Человек моего возраста должен уметь спать целыми днями, если ему хочется. Наверное, я это заслужил. И дети умеют спать как младенцы, хотя именно сейчас должны жить на полную катушку. Однажды я видел паренька лет двенадцати, который проспал всю пасхальную мессу. Я страшно разозлился, даже исповедался в этом отцу Джеймсу в тот день. Но добрый пастырь лишь рассмеялся. Я не собирался спорить со служителем Бога, но, честно говоря, мне это не очень понравилось.

Я живу всего в двух кварталах от кабинета дока Китона и добираюсь туда за полчаса. Меня провожают в кабинет. Док появляется через несколько минут. Похоже, он рад меня видеть. Он спрашивает, как я добрался, и, когда я отвечаю, что пешком, чуть до потолка не подпрыгивает.

– Это просто прогулка, – говорю я. – В тот день, когда не смогу этого сделать, я встречусь со святым Петром.

Ноги мои свисают со смотрового стола точно так же, как это было во врачебных кабинетах, когда мне было 8, и 38, и 88. Те же там же…

– Удивительное здоровье! – постоянно повторяет док. – Сердце пятидесятилетнего!

Он любезно забывает упомянуть о легких, которые работают только благодаря утреннему ритуалу – овсяные хлопья с растолченной таблеткой, спасающей мою жизнь. Иногда я решаюсь рискнуть и позволяю себе тост с джемом, но теперь это случается все реже и реже. Слишком много работы.

– Я думаю о двадцать втором, – говорю я.

Объяснять не нужно. Док знает, что я говорю о таблетке. Честно говоря, стоило бы прекратить принимать лекарство уже полтора года назад, но мне не хочется расстраивать дока. Мне тяжело думать, что он почувствует. Наверное, будет винить себя. Но это не означает, что я о таком не думаю. Я уже давно знаю, что не встречу новый век. Похоже, я даже 1998 год не встречу. Ну и что?

– Не шутите над этим, Мюррей, – говорит док. – Мы же говорили об этом, помните? Если не будете принимать таблетку, жидкость стремительно заполнит легкие. Вы задохнетесь за несколько часов. Вряд ли вы этого хотите, верно?

Я пытаюсь дать ответ, который его устроит. На самом-то деле я хочу этого. Впрочем, ничего не выходит – только ворчание, да еще газы, черт бы их побрал.

– Как насчет работы? – спрашивает док. – Брэндон звонил? У него есть какие-то съемки?

– Немного, – отвечаю я. – Компания по производству лампочек несколько недель назад. Пара реклам овсяных хлопьев. Кое-что еще, но я как-то не припомню… А, еще шампунь… Можете представить, они хотят, чтобы я снялся в рекламе шампуня?

Док поправляет галстук и пытается сдержать улыбку. Я считаю, врачи обязаны носить белые халаты. Это правильно. Он смотрит на редкие прядки по бокам моей макушки.

– Интересно, зачем вы им понадобились?

– Они хотели, чтобы я смотрел на какого-то молодого парня с густыми черными волосами. Сделали тысячу фотографий, как я сижу и гляжу на него, – велели смотреть более тоскливо. Словно все дело в чужих волосах! А потом дали мне двести баксов и отпустили. Если бы вы решили убедить меня не принимать таблетку, то это был бы почти решающий довод.

Док, сдаваясь, шутливо поднимает руки:

– Хорошо, Мюррей. Больше никакой рекламы шампуня. Но послушайте, вам нужна социализация. Физически вы в удивительно прекрасной форме, но…

Он смотрит на меня так, как в последнее время смотрят многие. С жалостью.

– Но что, док? – спрашиваю я.

– Как долго это длится? Полтора года?

Я стараюсь не поднимать глаза, но они своевольно смотрят сквозь бифокальные очки на доску объявлений, которую док покрыл рождественскими открытками и фотографиями детей и внуков своих пациентов. Это настоящий алтарь, вот что это. Пациенты делятся с доком Китоном своей жизнью. На самом верху моя фотография – я целую в щеку самую красивую женщину на свете. Над нами заголовок «Местная пара отметила 80-летие супружеской жизни». Я сглатываю – виной всему сухие овсяные хлопья.

– В следующий вторник будет полтора года.

– Уверен, Дженни хотела бы видеть вас счастливым. Чтобы у вас были друзья. Чтобы после ее ухода вы кого-нибудь встретили.

Я ковыряю в носу – я стар, и никому нет дела, что я веду себя подобным образом.

– В местном магазине есть кассирша, – говорю я, изучая собственный палец. – Она всегда мне улыбается, даже когда я смотрю на колечко в ее носу или пересчитываю сдачу, хотя за мной выстроилась очередь. Почему никто больше не пользуется деньгами?

Док Китон не обращает внимания на мой вопрос. Впрочем, и на мой ответ тоже.

– Вы знаете, что есть организации для пенсионеров? А может быть, вам стоит присоединиться к группе, которая каждое утро собирается в «Макдоналдсе» выпить кофе? Вы же рано просыпаетесь, верно, Мюррей? И сможете приходить туда к семи?

К семи?! Хотел бы я спать до семи! Не знаю, как ответить, чтобы не обидеть дока, поэтому просто говорю правду:

– Там все слишком уж стары.

Не уверен, что сострил, но док закатывается от смеха.

– А вы хотите оказаться в окружении молодых, – говорит он. – Ровесников по духу, а не по телу. Я правильно вас понимаю?

– Дух мой давно уже не так молод, – отвечаю я.

Молодость – это… Мой старый мозг не столь остер, как когда-то… Бодрящий. Вот нужное слово. Молодость бодрит.

Док скрывается под столом и появляется с кексом со свечкой. Он зажигает ее – руки у него куда как крепче, чем мои теперь.

– Одна свеча, – провозглашает он. – Одна свеча для моего любимого столетнего пациента.

Очень мило. Он не должен был делать это для меня. Я пришел на очередной пятнадцатиминутный осмотр, а за мной придет следующий старикан. Но это не так. Все-таки я что-то для него значу. И все же не могу найти в себе сил для улыбки.

Я делаю глубокий вдох, изо всех сил напрягая легкие, – и выпускаю воздух. Напор слишком слаб, чтобы задуть огонек, но, к счастью, изо рта вылетает слюна и попадает прямо на свечу.

– Молодость прошла давным-давно, – говорю я.

Слова мои вылетают из окна и растворяются во влажном летнем воздухе. В чистом, надо сказать, потому как Лемон-Гроув находится в сорока километрах от Чикаго.

– Что ж, у меня есть для вас сообщение, – в конце концов говорит док. – От Брэндона. Он пишет, что вы не перезвонили после съемки для рекламы шампуня, а игнорировать собственного агента невежливо. Да и мне это неприятно – ведь это я вас свел. – Док смотрит на меня, как на ребенка, которого стоит поставить в угол. – Хотя я не собираюсь быть вашим секретарем, но он сообщил, что у него кое-что есть для вас. Художественный класс. Может быть, это именно то, что вам нужно, Мюррей. Это будет сегодня, чуть позже.

Он протягивает мне листок бумаги с адресом и номером аудитории. Я беру листок и прячу в нагрудный карман рубашки.

– Я подумаю об этом.

Док слегка хмурится. Он наклоняется вперед, упирается локтями в колени.

– Позвольте мне быть с вами откровенным, Мюррей, – говорит он. – Если ничего не изменится – и скоро, – вы умрете жалким стариком. В тоске и одиночестве.

Надо сказать, док не пытается ничего скрывать. Лучше бы он сказал: «Вы прожили хорошую, долгую жизнь» – и не называл меня жалким, одиноким стариком. Эти слова мне как-то не по душе. И мне хочется что-то сделать – я всегда стремился сразу же решать возникающие проблемы. Но это не проблема, а жуть какая-то.

Как такому старому, измученному человеку, как я, найти смысл жизни?

Глава 2

Я задумываюсь, стоит ли вечером идти на художественный класс, о котором говорил док Китон. Я раздумываю вполне серьезно, но эта мысль меня утомляет. И снова осознаю, что перестал быть настоящим человеком, превратившись в вялый мешок костей. Жалкий, унылый, одинокий. Док Китон совершенно прав в этом отношении.

И я принял решение. С меня довольно. Если этому миру я больше не нужен, то и он не нужен мне. Не знаю, почему тянул так долго. Я уже подумывал об этом раньше: решил, когда Дженни не станет, на следующий же день не приму таблетку. С ней и доком Китоном поступить так я не мог. Но док переживет, а Дженни уже давно нет. Единственное, чего мне хочется, – увидеть ее снова, но пока я торчу в этом мире, этого не произойдет.

И я решил умереть. Оставалась единственная проблема. Отказ от таблетки – это не то же самое, что пистолет или веревка, а воспользоваться этими способами я не могу, потому что самоубийство – грех. Поэтому придется подождать до завтра, и тогда мое тело все сделает само. А пока что можно подумать над словами дока, чтобы все четко представлять. Поэтому, вместо того чтобы вернуться домой и бо́льшую часть дня просто ничего не делать, я вышел из клиники и задумался, как распорядиться своими последними часами на земле.

Конечно, можно было поспать, а потом отправиться на класс. Но слова дока о юности не выходили из головы, и идеи посыпались на меня как из рога изобилия. Я мог бы стать волонтером там, где дети ищут родителей – раньше такие места называли приютами. Но поскольку мне остался всего день, я ни для кого не смогу стать отцом. В любом случае это не лучшая работа для такого новичка, как я. Я мог бы пойти на игровую площадку – это милое и временное занятие. Но фраза «грязный старик» возникла не на пустом месте. Пожалуй, подозрительные взгляды чрезмерно бдительных родителей мне ни к чему.

Может быть, больница – детская больница? Там полно детей и любящих родителей, так что, если я завтра не появлюсь, никто и не заметит. А поскольку дети больны, родители с радостью примут хоть малую поддержку. Такая помощь пойдет им на пользу – они смогут немного вздремнуть. Мне всегда нравилось читать – раньше, когда зрение у меня было получше. Жаль, что я никогда не читал своим сыновьям, но внукам читал очень много. Большие книги с красивыми иллюстрациями и веселыми историями. Как рад я был, когда они подросли настолько, что могли слушать «Тайный сад» и «Шерлока Холмса». Книги на настоящем языке, без придуманных словечек и детского сюсюканья.

Конечно, в палату я не пойду. Никогда больше, даже если мне доведется прожить еще сто лет. Но сейчас в больницах есть отличные общественные пространства. Просторные, с книгами на полках и картинами на стенах. Я помню это с тех времен, когда умирала Дженни.

Я прыгаю на городской автобус и еду к больнице. Ну, не то чтобы по-настоящему «прыгаю». Почему они делают ступеньки в автобусах такими высокими? Они думали, что на их автобусе будут ездить исключительно баскетболисты? Я опираюсь на поручень и поднимаюсь, напрягая все свои силы. Вытираю лоб, чтобы никто не заметил капель пота, и плюхаюсь на первое же свободное сиденье. Рядом сидят две девочки-подростка. Они разговаривают так громко, что я собственных мыслей не слышу. И сквернословят они отважно – в прежние времена такого не было. Мне хочется сделать им замечание, но потом я передумываю. Сегодня мой последний день на земле. Какое мне дело, если этот чертов мир катится прямиком в ад?

Я стараюсь не обращать на девчонок внимания – и на резкую боль в колене каждый раз, когда автобус подпрыгивает на ухабе. Если сложить все уплаченные мной налоги, я, наверное, заслужил ровной дороги по городу. Но приходится страдать от стреляющей боли, потому что городской совет так не считает. По крайней мере, многие его члены.

Добравшись до больницы, я вхожу через главный вход и упираюсь локтями в стойку. Изо всех сил стараюсь показать, что для меня это самое обычное дело.

– Сердечное отделение, – говорю молодой женщине за стойкой.

Может, она не столь уж и молода, но точно на поколение моложе меня.

– Кардиология на шестом этаже, – отвечает она, глядя на меня так, словно я должен знать, что это отделение более не называют «сердечным».

Я знаю. Просто мне все равно.

На лифте я поднимаюсь на шестой этаж и оказываюсь в комнате, где на стенах висят горные пейзажи, а в углу стоит книжный шкаф, забитый книгами, – в точности, как я и представлял. Плана у меня нет, но я вижу маленького мальчика лет шести. Он играет в видеоигру на самом большом телевизоре, какой я только видел. Пожалуй, шестьдесят сантиметров шириной, не меньше. Мальчишка утонул в кресле-мешке, ноги его широко расставлены, словно он тут уже давно. Я подхожу и вижу, что он не играет, а просто смотрит на экран. Глаза его полуоткрыты, рот тоже. Капля слюны висит на подбородке. А кислородную маску он держит совсем не у лица, словно заснул между вдохами. Может, стоит дать ему поспать? Но это мой последний день. Такой роскоши, как время, у меня нет.

– Во что ты играешь? – спрашиваю я.

Мальчишка вздрагивает, просыпается и втягивает слюну. Вытянув шею, он смотрит на меня большими карими глазами. Глаза у него нормальные, но все остальное… не могу подобрать слово. Может быть, сдутый? Он напоминает сдувшуюся шину. Пока он не делает вдох из маски, кожа у него отливает голубым, потом слегка белеет – впрочем, может быть, это причуды моей катаракты. В его лице есть нечто такое, что делает его старше, чем мне показалось, но даже по тому, как он утонул в кресле-мешке, я вижу, что он очень мал.

– Здорово! – восклицает он.

Тело мальчика вполне могло бы принадлежать такому старику, как я: отекшие ноги, мешки под глазами. Но голос на удивление звонкий. Он хватает пластиковый контроллер или что-то в этом роде с бежевого ковра и кидает мне. Штуковина ударяет меня в грудь и падает на пол, прежде чем я успеваю сделать движение. Раньше я бы поймал ее в воздухе, но это было очень-очень давно. Мальчишка переводит взгляд с контроллера на меня и обратно:

– Чувак, садись со мной! Играть в одиночку скучно. Мне нужен кто-то, кто будет отвлекать инопланетян.

– Меня зовут не «чувак», – говорю ему. – Я мистер Мюррей Макбрайд.

Мальчишка наклоняет голову набок, и его больничная рубашка слегка распахивается. Я вижу у него на груди шрам, и это говорит мне о двух вещах: во‑первых, мальчик отлично знаком с сердечным отделением, и, во‑вторых, для его тела была не слишком удачной первая попытка. Я переминаюсь с ноги на ногу, пытаюсь устроиться в кресле-мешке рядом с ним, потом подбираю контроллер с пола. Не знаю, как буду подниматься, но проблемы следует решать по мере поступления.

– Это игра?

Мальчишка фыркает, услышав столь дурацкий вопрос. Я такой. Вечный комик.

– «Всемогущие боги и пришельцы-кровососы», – отвечает он. – Версия прошлого года.

Как-то яснее не становится. В моей системе координат ничего не прояснилось. Но за долгие годы я овладел полезным навыком: если я чего-то не понимаю, то просто немного ворчу, и все как-то получается. Именно так я почувствовал, что продолжать жизнь совершенно неважно. Никто даже не заметит, если я уйду. Полагаю, это чувство до сих пор со мной.

Я беру контроллер и пытаюсь разобраться в рычажках и кнопках. Бесполезно. На телевизоре что-то происходит, но я просто смотрю.

– Ну же, – задыхаясь, понукает меня мальчишка.

Он более энергичен, чем показалось мне на первый взгляд. Конечно, трудно оценить силы того, кто пускает слюни во сне в кресле-мешке.

Насколько я понимаю, игра связана со строительством. Мальчишка двигает рычажки, и маленький человечек на экране начинает строить нечто вроде убежища. Золотые кружочки и серебряные флажки сыплются со всех сторон экрана и исчезают, достигнув человечка. Мой же персонаж стоит неподвижно – точно так же, как неподвижно я сам замер в кресле-мешке.

С верхней части экрана опускается большой космический корабль, и голос мальчишки становится все громче:

– Ну же… ну же… ну же… Да, детка! Смотри, как этот инопланетянин высосет твой мозг! Как же я люблю эту игру!

Неожиданно глаза его выпучиваются, он хватает кислородную маску с пола, прижимает ее ко рту, пластик несколько раз запотевает и очищается. Несколько глубоких вдохов – и лицо его постепенно расслабляется, а кожа слегка розовеет. Мальчишка отбрасывает маску в сторону, словно что-то неважное, хватает контроллер и продолжает игру как ни в чем не бывало.

Судя по его реакциям до кислорода, в этой игре он настоящий ас. Мой персонаж сидит, склонив голову набок, а инопланетянин энергично жует его волосы. Телевизор издает странный булькающий звук, голова моего персонажа раскалывается, и из нее с брызгами летит жидкость.

– Мальчику твоего возраста не следует на такое смотреть, – говорю я.

– Я не смотрю, а играю, – возражает мальчишка. – Кроме того, мне уже десять лет. Я не маленький.

Десять! А мне показалось, что вдвое младше – такой он хилый. Я наблюдаю за ним какое-то время, и десять лет не кажутся мне странными – он просто крошечный. Почти неестественно крошечный. К такому ребенку, пожалуй, стоит относиться более снисходительно.

– Ну и как в это играют? – спрашиваю я.

– Ты должен строить всякую всячину, – отвечает мальчишка и перезагружает игру.

– Строить? То есть дома, церкви и почту?

– Что за хрень, чувак! Ты из какого года – 1986‑го?!

Следовало бы указать ему, что меня нужно называть по имени, но мальчишка хватается за кислородную маску, и это меня останавливает. Но от экрана он не отрывается, поэтому нашарить маску ему удается не сразу. Я наклоняюсь, кладу его руку на маску, он прижимает ее ко рту и делает несколько глубоких вдохов, а потом снова бросает ее так же рассеянно, как и до этого. Маска ударяется о кислородный баллон на металлической каталке – прямо шкаф на колесиках! – и падает на ковер.

– Ты должен строить бомбоубежища, укрытия и замки, откуда можно стрелять, – объясняет он.

– Зачем?

Мальчишка останавливает игру, прижимает руки к лицу и давит пальцами на отеки под глазами.

– Чувак! Инопланетяне же!!!

Похоже, на моем лице отражается полное непонимание, потому что мальчишка откладывает контроллер и разворачивает свое кресло в мою сторону. Он очень серьезен, словно собирается преподать мне урок мудрости.

– Мы – всемогущие боги, верно? Но поначалу мы не всемогущи. Мы должны строить укрытия от инопланетян. А еще мы должны копить оружие, чтобы стрелять по ним, когда они атакуют. Понял?

Не особо сложно.

– И как победить?

– Нужно создать мощное сообщество, заселить город, а потом сбивать инопланетян в небе.

– А почему бы их сразу не сбивать? А уж потом заниматься сообществом, не думая о них.

Мальчишка бьет себя рукой по лбу:

– Господи, чувак, ты что, вообще ничего не знаешь?!

– А теперь послушай меня. Мне не нравится подобное обращение – и упоминание имени Господа всуе. Разве родители не учили тебя уважать старших?

Не знаю, что повлияло больше: упоминание родителей или мой выговор, но поведение мальчишки тут же меняется.

– Извините, – говорит он.

Несколько минут мы сидим молча, и мне становится стыдно, что я отругал ребенка из сердечного отделения. Особенно потому, что ему трудно дышать. Если мне что-то и знакомо по-настоящему, то это ощущение недостатка воздуха.

– Мама говорит то же самое, – признается мальчишка. – «Уважай старших». А что это значит?

Интересно, сколько раз он слышал эту фразу, не понимая ее смысла?

– Это значит, что нужно быть вежливым и обращаться к людям соответственно – мистер или сэр.

Рот мальчишки кривится, словно он съел что-то кислое. Не уверен, что ему понравилось «уважать старших». Следовало бы настоять на своем, но мне невыносимо видеть, как ему скучно. Все решает кислород. То, как он елозит лицом в маске, пока не сделает вдох… А может быть, застывший взгляд перед очередным глотком. Как бы то ни было, я не могу не сочувствовать этому ребенку.

– А откуда ты знаешь, когда нападут инопланетяне? – спрашиваю я.

– Как только сделаешь какую-нибудь глупость, – пожимает плечами мальчишка.

– Какую?

Похоже, он поверить не может, что я не понимаю, но быстро берет себя в руки и объясняет:

– Когда тратишь все свои золотые монеты на оружие и взрывчатку. Если они видят, что ты делаешь запасы, то взрывают тебя подчистую. Или спускаются и съедают твой мозг. Да и просто нападают без причины, даже если ты ничего не сделал. Полный отстой. Ну что, готов сыграть?

Он запускает игру, не дожидаясь ответа. На этот раз я нажимаю какие-то кнопки и рычажки, но мой персонаж не реагирует. По крайней мере, мне так кажется. Рядом раздается легкий смешок.

– Господи, чувак! – бормочет мальчишка, слегка задыхаясь.

Корабль инопланетян возвращается и сразу же убивает моего персонажа. Тело мальчишки содрогается в конвульсиях. Мне страшно за него. А вдруг ему плохо? Достаточно ли ему кислорода? Его персонаж и инопланетяне стреляют друг в друга, и тут от лифтов раздается чей-то голос:

– Джейсон, тебя выписали. Пошли!

Из лифта, придерживая дверь открытой, выглядывает спортивного вида мужчина лет тридцати пяти. Я буквально физически чувствую его энергию – и недовольство. Словно он опаздывает на заседание совета.

– Немедленно! – поторапливает мужчина.

Это требование. Признак незрелости. Современное явление, незнакомое ни одному христианину моего поколения. Впрочем, возможно, виной всему спиртное.

– Твоя мать считает, что ее работа важнее моей…

Лифт начинает пищать. Мой напарник по игре не реагирует, и у меня появляется надежда. Но мужчина выскакивает из лифта и хватает мальчишку – Джейсона, так он сказал – за рубашку. Джейсон крутится, держа контроллер над головой.

– Хорошо-хорошо, только отпусти меня! – отбивается Джейсон.

Отец не обращает на это внимания. Джейсон поднимается и тащит за собой кислородную установку. У Дженни появилась такая же за несколько недель до того, как она слегла. У нее была BreathEasy. У Джейсона – BreathEasy‑2. Он идет за отцом, и плечи его опущены так низко, что он похож на горбуна. Кислородная установка катится за ним. Отец нажимает кнопку лифта, двери начинают открываться. Отец с сыном уже почти в лифте, и тут Джейсон кричит:

– Подожди, папа, подожди! Я что-то забыл…

– Возьмешь в следующий раз, – отрезает отец, и двери начинают закрываться.

Джейсон брыкается, толкается, пытается вырваться. На нем ничего нет, кроме больничной рубашки. Нет, наверное, еще спортивные шорты. Обычно мне не нравится, когда дети не слушаются родителей, но на сей раз я искренне желаю Джейсону победы. Если бы я был лет на сорок моложе, то вмешался бы и вырвал мальчика у отца. Может, постороннему человеку не стоит так поступать – это можно даже назвать нарушением закона. Но жизнь научила меня: правильно и по закону – не всегда одно и то же. И когда наступает момент, человек должен поступать правильно. И черт с ним, с законом.

Мальчишка смотрит на меня. По крайней мере, мне так кажется. Когда-то у меня было такое хорошее зрение, что я видел швы на летящем со скоростью 135 километров в час крученом мяче. Но теперь я стар, бифокальные очки висят у меня на шее. Я понимаю, что он смотрит не на меня, а на что-то рядом со мной. На что-то возле телевизора или кресел-мешков.

– Папочка, пожалуйста! – кричит мальчишка.

Но двери лифта закрываются, и его голос стихает.

Надо что-то сделать, но мир вокруг слишком стремителен. Прежде чем я успеваю подняться, лифт уезжает.

Ну и ладно… После резкого подъема голова у меня кружится, как на американских горках. Я снова усаживаюсь в свой мешок. Вернее, падаю. К счастью, посадка мягкая. Я подбираю контроллер, брошенный Джейсоном. И тут замечаю скомканный листок бумаги прямо перед его креслом. И понимаю, что, когда отец его забирал, Джейсон смотрел не на телевизор. Он хотел вернуться, чтобы забрать этот листок.

Оставить его здесь? Может, отец передумает и позволит Джейсону вернуться? А может, его найдет санитар и поймет, чей это листок и почему он так важен? А вдруг этого не произойдет? Вдруг кто-то решит, что это мусор, и просто выбросит?..

Я целую минуту разворачиваю скомканный листок. Пальцы у меня давно не те, что прежде. Клей на бумажке мне мешает, но я все же справляюсь. От увиденного у меня перехватывает дыхание.

Пять вещей, которые я хочу сделать, прежде чем сердце мое замрет и я окажусь на небесах:

1. Поцеловать девочку (в губы).

2. Выбить хоумран на стадионе Высшей лиги.

3. Стать супергероем.

4. Найти маме хорошего бойфренда.

5. Творить настоящую магию.

Потрясающий Джейсон Кэшмен

Прочитав этот список, я усомнился, что мальчишка сможет совершить хоть что-то из этого. Я не знал прогноза, но, похоже, он и пары минут без кислорода не может. Кроме того, из пяти желаний реальным мне показалось только первое, про поцелуй. Может, еще бойфренд для мамы, но даже это весьма сомнительно.

Мальчишка может мечтать, это правильно. Я не удержался от мысли, что родись мы в одном веке, то могли бы стать друзьями. Когда я был мальчишкой, то умел мечтать не хуже. Я до сих пор это помню, несмотря на мой возраст. И эти воспоминания вселяют надежду. Раньше, в моей милой юности, я постоянно испытывал надежду. Чувство, что все возможно. Не просто возможно, но виртуально гарантировано. В глубине души я точно знал, что все получится.

Думая об этом ребенке, я впервые за много лет ощущаю ту прежнюю искру надежды. Искру возможности. Я не могу избавиться от мысли, что так или иначе, но у него сбудутся все желания из этого списка.

И я решаю, что обязательно сделаю так, чтобы желания эти сбылись. Я буду принимать таблетку и еще побуду в этом мире. Черт меня побери, если у этого мальчика не исполнятся все желания, прежде чем он умрет. Теперь это не только его, но и мои желания тоже.

Если бы я не залип в этом дурацком мешке, то нашел бы телефон и позвонил доку Китону немедленно, чтобы сообщить хорошие новости. Его любимый столетний пациент обрел смысл жизни.

Глава 3

Со времен моей молодости мир сильно изменился. Были времена, когда вы, если хотели взять мальчика под свое крыло и помочь ему в чем-то, могли просто постучать в дверь и поговорить с его отцом. Сегодня же мир настолько сошел с ума, что за подобное нетрудно загреметь в полицию. Но у меня в кармане лежал список Джейсона, поэтому я был просто обязан найти его – хотя бы чтобы отдать листок.

Я сажусь в автобус и начинаю размышлять. К одиннадцати утра я на ногах уже часов семь, и мне страшно хочется есть, поэтому можно побаловать себя праздничным обедом от шефа Боярди – разогреть его я способен. Остается лишь решить, равиоли или спагетти. Пожалуй, лучше равиоли. Если я правильно разогрею блюдо в духовке, оно прогреется, красный соус начнет пузыриться, но не раскалится. Кому-то это покажется слишком прозаичным, но я никогда не был высокомерным гурманом. Двадцать пять лет я водил один и тот же американский пикап. Все пятнадцать лет профессиональной карьеры пользовался одной и той же бейсбольной перчаткой Rawlings. В последний раз я покупал новую одежду в 1989 году, если не считать свежего белья, которое все же периодически покупаю. Из-за таблетки я так часто писаюсь в постель, что вскоре все же придется ехать в магазин одежды. Или попросить Ченса отвезти меня туда.

Раздается звонок. Шаркающей походкой я подхожу к двери и смотрю в глазок. Похоже, мысли материальны. Голубой глаз Ченса смотрит на меня с расстояния в дюйм. Я смотрю на него, и на ум приходит еще одно доказательство моего постоянства: я был женат на одной и той же женщине восемьдесят лет и никогда не желал найти другую. Впрочем, к чему лишние доказательства? Все и без того ясно.

– Дед, – говорит Ченс, когда я открываю дверь. – Выглядишь отлично. Можно войти?

Я не особо люблю такие сюрпризы. Люди должны уважать приватность друг друга. Ченс утверждает, что это ради моего же блага: кто-то должен узнавать, как мои дела. Как я выгляжу, не упал ли, не умер ли. Впрочем, вряд ли это кого-то расстроит, так к чему беспокоиться? Конечно, если бы я думал, что Ченсу действительно не все равно, то был бы более благодарен.

– Еще и двенадцати нет, – говорю я. – Почему ты не на работе?

Он отмахивается и входит в гостиную, прежде чем я успеваю сказать, чтобы отправлялся домой к третьей жене и оставил меня в покое. Под мышкой он держит коробку – ничего необычного. Внешне выглядит мило, но я на это не куплюсь. Особенно после того случая, когда он притащил мне коробку с одеждой умершего отца своей второй жены. Я отправил все на благотворительность – оставил лишь две рубашки. Только Богу известно, почему Ченс решил, что мне понравятся футболки с надписями: «Волшебное королевство Диснейуорлд» и «Просто сделай это». У одной даже рукавов не было!

Ченс снимает пиджак, ослабляет галстук, словно собирается задержаться. Он проводит рукой по вьющимся темным волосам, подчеркивая, что у него-то волос копна, а у меня их в ушах больше, чем на голове. Я не предлагаю ему сесть, чтобы он понял: я рассчитываю, что он не задержится. Но колени меня подводят, и я сажусь на диван. Он садится напротив меня, ставит коробку на пол, и мы превращаемся в счастливую старую семью.

– Что горит? – спрашивает Ченс.

Я смотрю на камин, но присесть на корточки я давно не могу и растапливал его лет десять назад. Из кухни тянет дымом – и тут же срабатывает пожарная сигнализация.

– Вот черт! – злюсь я.

Ченс уже не маленький мальчик, и в моем присутствии позволяет себе и более крепкие выражения. Не знаю, стоит ли упоминать об этом, когда буду исповедоваться отцу Джеймсу.

– Сиди, дед, я все сделаю.

Не буду врать, я завидую легкости, с какой Ченс убегает на кухню. Сам я даже пошевелиться на диване не могу, сколько бы ни пытался. Я слышу ругательства, потом срабатывает кран и раздается шипение воды. Мой праздничный обед отправляется в мусорное ведро. Спасти его Ченс и не подумал.

Ченс возвращается, вытирая руки кухонным полотенцем.

– Вот видишь, дед! Именно поэтому мы хотим, чтобы ты переехал. Жить в одиночку небезопасно. Сам знаешь! Я вообще не понимаю, почему ты хочешь жить здесь.

На языке крутится ругательство, но я сдерживаюсь, спасибо святому Иосифу.

– Ты и не поймешь.

– Попробуй объяснить.

Тон его говорит об обратном. В нем только снисходительность, больше ничего. Поэтому я ничего не говорю. Я не говорю, что Дженни умерла, но память о ней живет здесь, в этом доме. Если я перееду, исчезнет ее прошлое, ее история, исчезнут все наши общие воспоминания. Словно ее никогда не существовало – словно она жила только в моем воображении, а воображение у меня уже не такое острое, как раньше. Ченс склоняет голову набок, словно зная, о чем я думаю.