Esperanza
За гранью кочевого солнца

КНИГА ПЕРВАЯ

Часть первая. Филипп Григорьевич

Апрель тысяча восемьсот пятьдесят третьего года выдался на редкость промозглым и тоскливым. Почти весь месяц тяжёлые, свинцовые тучи, словно беспокойные волны разбушевавшегося моря, неспешно плыли по небу от горизонта до горизонта. Холодный моросящий дождь без устали сек землю острыми, колючими каплями, заволакивая леса и луга плотным, серым туманом. Казалось, весна потеряла дорогу в бескрайних просторах Вятской губернии и не спешила пробуждать природу от долгого зимнего сна.

Но в последний день апреля небо вдруг посветлело. Грозные облака, будто подчиняясь неведомой воле, разошлись, и сквозь образовавшийся просвет впервые за долгие недели пробился яркий солнечный луч. Он устремился прямо на церковь, зажёгшись золотом на куполе высокой часовни, словно небесный знак надежды.

В это утро Арсений Филиппович Дерябин, хозяин постоялого двора, дородный мужчина лет сорока пяти – пятидесяти, с крупными чертами лица и глубокими, как апрельское небо, голубыми глазами, лениво почесывая широкой пятернёй густую бороду, выглянул из окна второго этажа своего солидного каменного дома. Последнее время тракт, тянувшийся из Елабуги и Ижевского завода в сторону губернского города Вятки, казался безлюдным. Непрекращающиеся дожди превратили дорогу в непролазное месиво, и ни один купец или крестьянин не решался пуститься в путь, опасаясь застрять в этой глухой, безлюдной топи.

Лицо Арсения Филипповича, усталое и чуть насупленное, вдруг смягчилось. Мужчина посмотрел в небо и с тихой надеждой перекрестился. – Слава Богу! – выдохнул он. – Услышал Господь мои молитвы. Весна всё-таки пришла…

Тёмные мысли, давно тяготившие его душу, зашевелились в голове. Что, если и дальше никто не появится на пороге? Что, если времена станут совсем тяжкими? Он представил себя за плугом, исступлённо шагающим по борозде вслед за взмыленным мерином, солнце палит нещадно, спина ломит от усталости… Яркая картина будоражила воображение настолько, что Дерябин торопливо осенил себя крестным знамением, отгоняя страшное видение. Он знал: постоялый двор приносил ему такой доход, о каком не мог мечтать ни один местный житель. Да и к тяжёлому труду он давно отвык. Хотя в юности ему пришлось изрядно погнуть спину.

Его отец, зажиточный крестьянин, имел большое хозяйство, и рабочие руки в нём были всегда нужны. Арсений помнил, как день за днём, от зари до зари, вместе с братьями боронил землю, вырывал сорняки, косил рожь и пшеницу, молотил зерно, грузил тяжёлые мешки на телеги, чтобы продать на ярмарке и отдать выручку строгому главе семейства. Иногда усталость становилась такой невыносимой, что ему хотелось всё бросить и бежать прочь, подальше от отцовского дома. Мысли о побеге росли, крепли, наполняя сердце жаждой свободы. Но вокруг простирались глухие леса, а большие города были слишком далеко. Да и кто его там ждал?

Осенью, когда жатва заканчивалась, амбары наполнялись доверху, а урожай был продан, наступало короткое затишье. В такие редкие дни Арсений уходил далеко от села, забирался на высокий берег реки и, подолгу сидя на краю обрыва, всматривался в безбрежное хвойное море тайги, уходящее за горизонт, где оно сливалось с небом. Он вдыхал полной грудью свежий воздух, стараясь уловить вкус свободы, о которой грезил. Но дни становились короче, солнце, лишь мелькнув на небосводе, быстро опускалось за горизонт, окутывая облака прощальными лилово-багровыми отблесками. Тогда Арсений нехотя поднимался и медленно, понурив голову, возвращался в село.

По дороге он часто встречал путников, спешащих в Вятку по своим делам – в телегах, колясках, верхом. Порой кто-нибудь подвозил его, и из разговоров он узнавал, что по пути негде остановиться на ночлег, негде подкрепиться и передохнуть от долгого пути.

– Эх! – думал юноша. – Если бы у меня были деньги, я бы развернулся так, что и отец позавидовал бы мне!

И все его мечты, быть может, так и остались бы лишь фантазиями, если бы не один трагический случай…

Однажды зимой, после крещенских морозов, глава семейства, Филипп Григорьевич, отправился в гости к родственникам в соседнее село, взяв с собой двух старших сыновей – Петра и Алексея. Юного Филиппа отец по какой-то причине оставил дома.

Утро выдалось ясным и солнечным. Яркие блики, словно алмазная россыпь, сверкали на белоснежных сугробах, а зелёные сосны, покрытые инеем, играли на свету изумрудными переливами. Ничто не предвещало беды. Семейство, укутанное в тёплые тулупы, отправилось в путь на дорогих санях, покрытых красочными узорами и лаком, запряжённых парой холёных вороных коней. Этих лошадей Филипп Григорьевич специально держал в отдельном стойле, чтобы демонстрировать своё богатство и успех жителям села.

По укатанной дороге сани скользили быстро, и спустя три часа путники добрались до соседнего села. Дальние родственники встретили зажиточного гостя с сыновьями радушно: гостеприимное застолье, долгие душевные разговоры затянулись, и незаметно наступил вечер.

За окном сгущались сумерки. – Пора возвращаться домой, – тяжело поднялся из-за стола Филипп Григорьевич. – Может, останетесь на ночь? – родственники хором стали уговаривать его. – Мы положим постели вам на лавках, а утром все вместе позавтракаем, и вы спокойно отправитесь в дорогу.

Филипп Григорьевич уже было согласился, но тут вмешались сыновья: – Батенька, давайте останемся, ещё немного посидим за столом, поговорим с родными. Здесь так хорошо!

Такое поведение не пришлось по душе своенравному отцу. Он лишь нахмурился: – Нет! Едем домой! Нас мать, поди, заждалась.

Никакие уговоры больше не действовали. Он топнул ногой и велел сыновьям запрягать сани. К тому времени небо затянулось мрачными тучами, и на улице стало ещё темнее. Родственники вновь попытались уговорить гостя, но он был непреклонен. – Спасибо, но у меня с утра много дел, да и супружница моя переживать будет, – сказал он, прикрикнув на сыновей, чтобы те поторапливались.

Когда повозка покинула село, потянулись глухие леса. С севера задул ветер, сначала лёгкий, затем усилившийся, с неба повалил крупный снег. Вскоре поднялась метель, раздувая снежную пургу, а лошади сбавили шаг, боясь сбиться с дороги. – Что, сынки, испугались? – грубо бросил отец. – Бури не видели, что ли?

Он с презрением взглянул на притихших юношей и резко хлестнул лошадей поводьями. Но внезапно кони остановились, их уши нервно зашевелились. Они что-то услышали… или, скорее, учуяли. Умные животные всем видом показывали хозяину, что впереди таится опасность. – Ну, окаянные, что встали?! – Филипп Григорьевич достал кнут и попытался подстегнуть лошадей, но те не сдвинулись с места, лишь фыркали, мотая головами и переминаясь с ноги на ногу.

– Папаня, постойте, – вдруг подал голос старший сын Пётр. – Прислушайтесь, вы разве не слышите?

Филипп Григорьевич собирался было крепко обругать парня, но осёкся. Сквозь гул вьюги раздавалось завывание… до боли знакомое, жуткое, пронизывающее до костей. – Волки! – пронеслось у него в голове.

Воспоминания хлынули волной: в детстве, когда он ехал с родными так же по ночному лесу, серые хищники настигли их обоз, долго гнались по дороге… Тогда лишь чудо спасло людей от неминуемой гибели.

Страх отрезвил Филиппа Григорьевича. С силой хлестнув лошадей, он погнал их вперёд. Обезумев от боли, кони рванулись так резко, что сани чуть не перевернулись. Повозку мотало из стороны в сторону, за ней неслась стая – десятки волков. Теперь они не выли, а молча преследовали добычу, экономя силы для броска. Их животы сводило от голода, и они были готовы во что бы то ни стало настигнуть беглецов.

…Утром, когда солнце только начало подниматься над горизонтом, к дому зажиточного крестьянина медленно приковыляли две измученные клячи. Они едва держались на ногах, прихрамывая и тяжело дыша. От их прежнего благородного величия не осталось и следа…

Глафира Алексеевна, цветущая женщина сорока лет тяжело переживала гибель мужа – кормильца семьи – и старших сыновей. Она, обняв двух малолетних дочерей, Катерину и Варвару, закрывалась в своей комнате и подолгу плакала, осознавая, что привычный мир рухнул в одно мгновение и впереди семью ждут тяжёлые времена. Вдова погрузилась в траур, не представляя, как жить дальше.

Смерть отца и братьев стала ударом и для молодого Арсения. В день похорон юноша не сдерживал слёз – он громко, взахлёб рыдал у свежевырытых могил, вытирая мокрое лицо засаленным рукавом старого тулупа. В груди нестерпимо нарастал ком безысходности, тревога заполняла разум, а страх тянул к сердцу свои ледяные щупальца. Казалось, жизнь рухнула, похоронив под обломками и без того нерадужное будущее.

Вернувшись в дом, Арсений с тягостным чувством вошёл в светлую комнату, где обычно вся семья собиралась за большим дубовым столом. Во главе стола стоял стул, на котором всегда восседал отец, чьё суровое выражение лица внушало трепет. Теперь это место сиротливо пустовало. Юноша с детства опасался грозного окрика отца или его тяжёлых, насмешливых шуток, унижавших достоинство.

Понурив голову, он неуверенной походкой подошёл к стулу и, опасливо озираясь по сторонам, медленно присел на краешек почётного места. В голове зазвучала новая мысль, от которой внутри что-то дрогнуло: – А я ведь теперь единственный мужчина в семье.

Это открытие неожиданно подбодрило юношу. Он уселся на стуле увереннее, на миг представляя себя хозяином дома, тем, кто будет теперь заботиться о матери и сёстрах. Однако внезапно за дверью послышались чьи-то шаги. Арсений в испуге вскочил и, стремительно подбежав к окну, сделал вид, будто просто смотрит во двор…

Часть вторая Арсений Филиппович.

Сорок дней траура пролетели незаметно. Глафира Алексеевна, цветущая женщина сорока пяти лет, чудом сохранившая свою красоту и статность, всё ещё не могла отойти от горя, внезапно обрушившегося на неё. Безутешная вдова не знала, что делать с большим хозяйством, как управлять им, с чего начать. Всё, что она умела, – это растить и воспитывать детей, вести домашнее хозяйство, стряпать, убирать, стирать, ухаживать за скотом. Из мужчин в доме остался только младший сын Арсений, в котором женщина никак не видела будущего кормильца семьи. Он был ещё слишком юн, да и не тем человеком, кто мог бы взвалить на себя тяжёлую ношу управления огромным хозяйством.

Глафира Алексеевна всерьёз подумывала передать наследство мужа под управление своего старшего брата Данилы Алексеевича – человека с тяжёлым нравом, но хозяйственного и рачительного. Единственное, что смущало её, – его большая семья, которая наверняка захотела бы переехать в просторный дом. Эта мысль не давала покоя.

Затея матери вскоре дошла до ушей Арсения. Он страшно возмутился, но сразу не подал виду. А когда осиротевшая семья села за обеденный стол, решительно поднялся с лавки и твёрдым шагом направился к месту, где раньше сидел отец.

– Так, женщины… – Юноша расправил плечи, широко отперевшись руками о стол. Он холодно оглядел мать и сестёр, в глазах читалась непреклонная воля. – В нашей семье мужчина остался только один, и, как положено на Руси, он становится главой. С сегодняшнего дня я хозяин дома.

Глафира Алексеевна хотела было возразить, но сын резко её оборвал:

– Повторять дважды не стану. Маменька, занимайтесь домашними делами, как и при покойном батюшке.

Тон Арсения был настолько твёрдым и жёстким, что женщина осеклась и больше не задавала вопросов. В душе парня полегчало. Страхи отступили, и впервые в жизни он почувствовал себя мужчиной. Каждый день Арсений садился во главе стола, и все в доме привыкли подчиняться ему.

Первым делом молодой хозяин решил, что горбатиться на земле больше не будет, а попробует заработать на жизнь иным ремеслом. Он вспомнил слова путников, которые подвозили его на тракте: людям в дороге негде остановиться, отдохнуть. В голове созрел план – устроить рядом с семейным очагом постоялый двор, способный приносить солидную прибыль.

Арсений, не спрашивая ни у кого разрешения, перерыл весь дом. Он знал, что отец хранил где-то сбережения, вырученные за урожаи. Глафира Алексеевна пыталась вразумить сына, но тот не слушал ни её уговоров, ни даже угроз. Парень обыскал шкафы, чуланы, сундуки, чердак, амбары, даже погреб – но денег нигде не было. Раздражение нарастало.

– Куда же делся весь доход семьи? – прорычал Арсений, направляясь в опочивальню отца.

Но мать преградила ему дорогу.

– Побойся Бога! – с испугом в глазах воскликнула возмущенная женщина. – Это святыня, нельзя туда!

Арсений не слышал её. Он догадывался, что отец за годы кропотливого труда скопил немалую сумму и спрятал её подальше от чужих глаз. Где же?

Повзрослевший юноша вновь обыскал дом, но тщетно. Мать попыталась его образумить:

– Весна на носу, пора готовиться к посевной, коней проверить, плуг и борону починить, семена перебрать. А кто, кроме тебя, будет управляться с хозяйством? – тяжело вздохнув, она мягче добавила: – Может, Данилу Алексеевича позовём на помощь? Вместе ведь легче.

Мысль о том, что снова придётся гнуть спину на земле, сжала сердце парня. Он твёрдо ответил:

– Нет, матушка. Никаких помощников не нужно. Сам справлюсь.

Арсений поднялся на второй этаж, вошёл в запретную зону – отцовскую опочивальню – и задумчиво посмотрел в окно. Февральская вьюга замела двор, проход к воротам был завален сугробами. Молодой хозяин глубоко вдохнул: видимо, ему и правда предстоит тянуть по жизни тяжёлую лямку.

Он прикрыл глаза… И вдруг, как наяву, увидел странное видение. Серые тона, приглушённый свет, тёмные блики… Чья-то тень, осторожно отодвигающая тяжёлый резной комод из красного дерева. Юноша вздрогнул, широко раскрыв глаза. Теперь он знал, где искать тайник!

Трясущимися руками он осмотрел комод. Снаружи ничего необычного. Тогда Арсений отодвинул его от стены… но там тоже ничего не было. В груди заскребло разочарование. Он стиснул зубы, не зная, куда ещё смотреть, когда вдруг заметил на стене крошечный, слегка оторванный кусочек обоев.

В гневе, вымещая злость, юноша резко сорвал бумагу. Под ней открылась узкая ниша! Арсений застыл, затем медленно опустился на колено и в проёме между досок увидел свёрток, укутанный в плотную хлопчатобумажную ткань. Сердце бешено заколотилось. Он осторожно вытащил находку, боясь спугнуть удачу.

Перед ним оказалась старая жестяная коробка из-под конфет. Арсений помнил: в детстве отец привозил в таких печенье из города на Рождество. Волнение пробежало по телу. Он перекрестился, прошептал молитву и, наконец, открыл крышку. Внутри лежала внушительная сумма денег.

Теперь можно было начинать. На рассвете Арсений запряг повозку и отправился в соседний Уржум. Вернулся только поздним вечером следующего дня, когда в доме уже все спали…

Наступила весна. Земля, освободившись от снежного плена, подсохла, и во дворе зашумела работа. В доме появились плотники, десятки телег привезли крепкие бревна и ровный, отесанный брус. Мать неустанно напоминала Арсению, что пора приниматься за пашню, начинать посевную, но он лишь рассеянно кивал, пропуская слова Глафиры Алексеевны мимо ушей. В этом году семейные поля заросли сорняками. Лишь небольшой уголок огорода, не занятый под строительство, оживал зелеными ростками – картошка, морковь, свекла. Мать с дочерями изо всех сил старались вырастить хоть что-то, чтобы не остаться без урожая зимой.

К августу кровельщики закончили крыть крышу нового двухэтажного здания, которое Арсений возводил для постоялого двора. Но вскоре строительство застопорилось: запасы отца иссякли, и мечта молодого хозяина грозила рассыпаться, как карточный домик. Не найдя иного выхода, Арсений решился на рискованный шаг – продал плодородные земли в пойме реки. Но и этих денег оказалось недостаточно. В отчаянии, дождавшись, когда в доме никого не останется, он извлек из комода матери драгоценности – старинные золотые украшения, доставшиеся Глафире Алексеевне от предков, и серебряную посуду, некогда подаренную Филиппом Григорьевичем. Материнский протест оказался напрасен: семейные реликвии ушли в залог ради его мечты. Но, как выяснилось позже, вырученных средств всё равно не хватало.

С каждым днем отчаяние росло. Хозяйство приходило в упадок, в доме не осталось ни копейки, запасы на зиму были скудны, а для отделки здания требовались значительные вложения. Арсений пытался занять деньги у родственников, но степенные бородатые главы семейств лишь разводили руками. Филиппу Григорьевичу они, быть может, и ссудили бы под проценты, но юному наследнику – ни за что. Никто не доверял молодости.

Уже почти опустив руки, Арсений услышал от одного из дядьев совет – обратиться в заемную кассу. Сначала юноша обиделся, но потом, размыслив, ухватился за эту последнюю надежду. В понедельник, никому ничего не сказав, он запряг лошадь, уложил в коляску документы на дом и отправился в губернский город.

– Ох, если бы отец знал, как я распоряжаюсь его имуществом, он бы меня убил, – пронеслось в мыслях, когда Арсений вошел в здание банка на главной улице Вятки.

Через два дня кредит был одобрен. С тяжелым сердцем юноша покинул банк. Арсений понимал: теперь на кону было всё. Если дело провалится, он обречет семью на нищету. Но, пересилив страх, засунул за пазуху толстые пачки банкнот и решительно направился к своей коляске.

Стройка ожила. Рабочие спешили закончить начатое. Арсений часто ездил в Уржум, закупая всё необходимое: мебель, покрывала, матрасы, посуду, утварь. К концу сентября постоялый двор был готов. Осталось лишь получить разрешение в земском соборе, и можно было начинать новую жизнь. Два десятка уютных комнат на втором этаже, просторный трактир внизу, оформленный в национальных мотивах Вятской губернии, и перестроенные амбары, превращенные в добротные конюшни для лошадей путников.

Яркая вывеска «Постоялый двор на Кильмези» венчала новый этап в жизни Арсения Дерябина.

С осени в заведение потянулись гости. Торговцы, крестьяне, посадский люд, люди в мундирах. Чиновники, ревизоры, урядники – все они, утомленные дорогой, делали вид, что случайно оказались у постоялого двора, но неизменно останавливались. Завидев дорогую коляску, Арсений спешил навстречу важным господам, предлагая лучшую комнату с шелковыми простынями. Его заведение стало уважаемым на сотни миль вокруг. Теперь его не звали просто Арсением – он стал Арсением Филипповичем. Жители Кильмези и окрестных сел снимали перед ним шапки, понимая, какой важный человек стоит перед ними.

Доходы росли, кредит был погашен досрочно. Но Дерябин не спешил делиться богатством с семьей. Глафира Алексеевна хлопотала на кухне, сестры стирали белье, убирали номера, ухаживали за скотиной. А сам Арсений уже мечтал о расширении. Гостей прибывало всё больше, мест не хватало, часто возникали ссоры из-за свободных комнат.

Тогда у него родилась новая идея: построить еще одно здание на десять комнат. Однако строительство требовало больших вложений. Долго раздумывая, он пришел к решению – купить лесопильню и делянку. Проведя расчеты, Дерябин снова отправился в губернский город и заложил в банке дом и постоялый двор.

Начались трудные времена. Лесопильня обошлась в огромную сумму, и быстро окупиться не могла. Тем временем стройка съедала последние деньги. Пришлось продать последние участки земли, а затем – и лошадей, и скот. К моменту завершения работ Арсений остался без копейки.

Осень выдалась дождливой. Дороги размыло, путников стало мало. Впервые за долгие годы Дерябин узнал, что такое голод. Но он ждал. И дождался. С первыми морозами на тракте появились купцы, зажиточные крестьяне. Дорога ожила. Постоялый двор наполнился людьми, а в трактире стало не протолкнуться. В конторке снова зазвенели монеты.

– Ох, Арсений! – всплеснула руками мать. – Опять сумел выкарабкаться. Думала, дело твое пропало!

Женщина повернулась к иконостасу, трижды перекрестилась и шепотом поблагодарила Господа.

– Жениться тебе пора, сынок, – мягко сказала она. – Тебе уж двадцать пять. Батюшка в твои лета троих детей воспитывал. А ты всё один… Не дело это.

Арсений только отмахнулся. Он знал, что нравится женщинам – и девицам, и замужним. Но никто не трогал его душу. Он видел, как живут семьи вокруг: бабы рожают, мужики сутками в поле. Нет, не такой жизни он хотел.

Мать убеждала, что в селе полно хороших девок, но он не слышал её. Арсений не хотел обыденности, не желал серого брака без любви. Хотелось страсти, романтики, настоящего чувства, которое закружило бы голову.

Февральские вьюги выли за окнами. Арсений сидел в конторке, перебирая бумаги, но взгляд его то и дело метался к окну. В душе зрела тоска. Всё, что он строил, приносило доход, уважение, но чего-то не хватало.

– Может, мне и правда пора жениться? – задумался он, перебирая в голове лица деревенских красавиц, но ни одна не находила отклика в его сердце.

– Нет, – сказал Дерябин себе. – Не по душе они мне. Не моего полета…

И, вздохнув, снова склонился над счетами, под гул завывающей метели.

Часть третья. Дмитрий Михайлович

Дни сменяли друг друга, зима уступала свои права весне. Снег перестал падать, метели затихли, и долгожданное тепло пробудило природу от зимнего сна. Весна зарождалась не только в мире вокруг, но и в душе Арсения, вызывая в нем радостное волнение. В эти солнечные дни он любил ранним утром бродить по березовой роще за околицей, вдыхая свежий, напоенный ароматом пробуждающегося леса воздух. Яркая зелень первых ростков радовала глаз, пение птиц наполняло сердце светлой надеждой. В какой-то момент, охваченный радостным порывом, Арсений взмахнул руками и побежал по тропинке, словно ребенок, мечтая взлететь ввысь, как птица, и парить над просторами родных полей.

Но вдруг его слух уловил отдаленный звон колокольчика, раздававшийся со стороны тракта. Арсений замер, прислушиваясь. – Странно, в такое время путешественники редко бывают на дороге, – подумал он. Любопытство взяло верх, и мужчина направился домой.

На дороге появилась старая, покрытая серым брезентом коляска, запряженная изможденной клячей, которая с трудом переставляла ноги. Колокольчик на её тощей шее звенел в такт мерному шагу. На козлах, сгорбившись, дремал возница – худощавый мужчина в потрепанном армяке, с картузом, спущенным на лоб. Видимо, утомленный ночной дорогой, он не выдержал и заснул.

Дерябин по привычке широко распахнул ворота, надеясь, что путник решит остановиться у него. Лошадь, почуяв запах свежего сена, оживилась и, ведомая голодом, направилась к стойлу. Не обращая ни на кого внимания, она сунула морду в кормушку и жадно принялась поедать овес.

– Эй! Что за дело? – возмутился Арсений, направляясь к коляске. – Уважаемый, ты хоть за своей лошадью следи, а то она весь мой овес съест даром!

Возница встрепенулся, распахнул глаза и в испуге заморгал белесыми ресницами. Он все еще не до конца пробудился, но, осознав, что происходит, попытался одернуть лошадь.

– Буранушка, стой, твою мать! – прокаркал он хриплым голосом, явно не сочетающимся с его невзрачной внешностью. Однако упрямая кляча и ухом не повела, продолжая насыщать свой истощенный желудок.

– Почтенный, придется заплатить за овес или остановиться на постой, как делают все уважающие себя гости, – усмехнулся Арсений.

Мужчина растерянно опустил голову. – У меня нет денег, добрый человек, – с горечью признался он. – Мы третьи сутки в дороге, едем в Уржум. Лошадь измотана, прости её, окаянную…

Не успел возница договорить, как дверца коляски скрипнула, и из темноты показалось бледное лицо юной девушки. Её голубые глаза испуганно оглядели Арсения. Незнакомка слегка покраснела, неуверенно бросила взгляд на извозчика и случайно скинула капюшон плаща. Волосы, цвета спелой пшеницы, тяжелыми локонами упали ей на плечи.

– Папенька, что-то случилось? – спросила она мягким голосом.

– Нет, доченька, все хорошо, – поспешно ответил возница. – Буранушка случайно забрела в чужой двор. Добрый человек приглашает нас в гости, но нам пора в путь.

Он улыбнулся, и его лицо на мгновение разгладилось, будто сбросив груз многих лет. Девушка тихо улыбнулась, обнажив жемчужные зубы. Арсений онемел, не в силах оторвать взгляда. Такого дивного создания он еще не встречал. Ее глубокий, загадочный взгляд пронзил его сердце, пробудив чувства, доселе ему неведомые.

Но мгновение длилось недолго. Старик, с трудом оторвав голодного мерина от кормушки, поспешил за ворота. Арсений стоял, словно в оцепенении, провожая взглядом удаляющуюся коляску.

После этой встречи Дерябин стал словно сам не свой. Не находил себе места, работа за конторкой стала тяготила, даже любимое занятие – подсчет доходов – больше не приносило радости. В доме было душно, на сердце – тревожно. Однако дел прибавилось. Расширение постоялого двора привело к наплыву гостей, лесопильня требовала постоянного надзора. В заботах Арсений на время забыл о незнакомке, но где-то в глубине души её образ продолжал тревожить его мысли.

Чтобы облегчить нагрузку, Дерябин решил передать управление постоялым двором в надежные руки. Выбор пал на юного, честного далекого родственника Алешку. Тот искренне пообещал не подвести.

Прошел еще год. Дерябин богател, но былой радости доходы не приносили. В душе засела заноза, глухая тоска. Хозяин постоялого двора пытался заглушить её работой, но мысли всё чаще возвращались к незнакомке с голубыми глазами.

Арсений задумался о новом предприятии – мебельной мануфактуре. Ему часто приходилось закупать мебель для постоялого двора, и он решил, что выгоднее изготавливать её самому. Но где найти место для фабрики? Кильмезь не подходил: местные крестьяне не стремились к переменам. Нужно было находить рабочую силу там, где народ искал заработок.

Во время очередной поездки Арсений обратил внимание на Уржум. Город, стоявший на пересечении торговых путей, был оживленным центром. Там ежемесячно проходила ярмарка, на которую стекался народ со всех концов губернии.

Арсений внимательно изучал ряды торговцев, примечая ассортимент. Дерябин с удовлетворением отметил, что хорошую мебель найти здесь было непросто. – Значит, конкурентов мало, – мысленно заключил он. В голове уже рождались планы о том, как развернуть торговлю своим будущим товаром.

Часть четвёртая. Аннушка.

Обойдя почти всю ярмарку, Арсений направился к выходу. Внезапно, у одного из прилавков, его взгляд остановился на девушке – высокой, изящной, словно сотканной из тончайшего света. Она двигалась между лотками лёгкой, почти летящей походкой, её белое кружевное платье струилось при каждом шаге, а гордо поднятая голова придавала незнакомке особое благородство. В её манере держаться было нечто завораживающее, и у Арсения вдруг закружилась голова.

Внезапно девушка повернулась, и он узнал её. Это было то самое божественное лицо, которое Дерябин мельком увидел год назад в узком проёме старой брички на своём постоялом дворе. Волнение охватило его, но, собравшись с духом, мужчина решительно направился к незнакомке, боясь вновь её упустить.

– Добрый день, – голос, всегда уверенный и твёрдый, внезапно дрогнул. Арсений смутился и почувствовал, как жар заливает лицо.

– Прошу прощения, если отвлекаю вас… – язык словно не подчинялся, во рту пересохло, а сердце бешено колотилось.

Девушка остановилась, в её руках был бумажный свёрток, из которого доносился тёплый аромат свежей выпечки, пробуждающий аппетит.

– Мы знакомы? – она подняла на него глаза, и в этот миг в душе Арсения вспыхнуло нечто необъяснимое, словно огонь, не поддающийся укрощению.

– Извините… – Дерябин невольно отвёл взгляд, но тут же взял себя в руки. – Вас зовут Аннушка.

– Да, – кивнула девушка.

Теперь, когда он стоял так близко, Арсений смог в полной мере осознать её красоту: нежная, словно у ребёнка, кожа, утончённые черты лица, большие серо-голубые глаза, в которых хотелось утонуть, чувственные алые губы, притягивающие взгляд, густые светлые волосы, ниспадающие мягкими локонами на плечи, и стройная фигура, в которой угадывалась грация балерины. Вся её внешность выделяла девушку из толпы, и подобных ей Дерябин не встречал ни разу в жизни.

– Я Арсений, – представился он. – Возможно, вы не помните меня, но год назад ваша коляска заехала на мой постоялый двор.

Аннушка вздрогнула. На мгновение её лицо омрачилось, и в серо-голубых глазах промелькнула тень воспоминаний.

– Ах! Да… – губы её слегка задрожали. – Вы… извините нас за тот случай, наша лошадь съела ваш овёс.

– Нет, нет, что вы! – поспешил успокоить её Арсений.

Он быстрым движением снял широкополый боливар и, неуклюже мня его в руках, с едва заметным дрожанием в голосе проговорил:

– Вы мне так понравились… Я хочу, чтобы вы стали моей женой. Готов хоть сейчас послать сватов к вашему батюшке.

Девушка побледнела, на её лице отразилось замешательство. Несколько долгих минут, показавшихся Арсению вечностью, она молчала, задумчиво глядя в даль. Затем её взгляд снова встретился с его глазами, и Аннушка тихо, но твёрдо произнесла:

– Вы – состоятельный человек, видимо довольно образованный. Вам нужна жена с солидным приданым, хорошая хозяйка, достойная вашего положения. А у меня… у меня ничего нет, кроме нескольких платьев да пары старых туфель. Мы с папенькой бедны и живём лишь тем, что я иногда преподаю детям грамматику и арифметику. Таких уроков мало, и денег нам едва хватает… Простите, сударь.

Она почтительно поклонилась и, развернувшись, пошла дальше.

Арсений хотел пойти за ней, проводить её до дома, но Аннушка, одарив его холодной улыбкой, мягко попросила не беспокоиться.

Позже Дерябин узнал, что его избранница родом из дворянской семьи. Когда-то её предки владели прекрасным имением под Нижним Новгородом. Оно досталось прадеду Аннушки, капитану Алексею Щербатову, ещё во времена Екатерины Великой – в награду за доблесть при взятии Измаила в составе войск Суворова. Офицер получил не только земли, но и несколько сот крепостных душ. Алексей Иванович по выходу в отставку с приличным жалованием и на эти деньги построил дом, соответствующий статусу дворянина. Бывший капитан, оказался не только хорошим воином, но и толковым хозяином, пройдя через многие войны, он хорошо знал цену жизни и потому относился к своим крестьянам по-человечески, старался, чтобы его люди жили в достатке и мире, но и про свое благополучие не забывал. Со временем имение перешло в руки сына Михайло Алексеевича, а затем внука Дмитрия Михайловича Щербатова, который, после окончания военной службы, в тридцать двух лет женился по любви на красивой девушке из знатного рода. Дружная семья благородных кровей жила счастливо, в достатке и мире. Но, однажды зимним утром, мать Аннушки Екатерина Александровна не спустилась к завтраку в столовую, женщина почувствовала острую боль в груди, прилегла отдохнуть и больше не встала. Вдовец Дмитрий Михайлович сильно горевал по рано покинувшей любимой жене. Беда погрузила вдовца в долгое уныние, оставив в жизни только одну радость маленькую дочурку трех лет отроду. В ней он видел единственный свет своего существования. Отец пригласил нескольких толковых гувернеров из Нижнего Новгорода и даже выписал из Парижа настоящего француза, который преподавал девочке свой язык. Аннушка получила хорошее образование, выучила французский, много читала. Отец по делам часто ездил в город и иногда брал дочку с собой. Там она еще совсем в юном возрасте приобщилась к культуре столицы губернии, посещала музеи, ходила в театр, бывала на выставках, известных на всю Россию художников. Все шло прекрасно, и впереди светило радужное будущее.

Но однажды в имении появилась новая женщина, молодая, красивая и энергичная. Дмитрий Михайлович встретил её на одном из балов у генерал-губернатора. Будучи ещё в расцвете лет, он тосковал по любви и женскому теплу, желая вновь испытать то чувство, что когда-то наполняло его жизнь светом.

Его избраннице Изольде Дамировне не исполнилось и тридцати. Она была высокой, на полголовы выше своего будущего супруга, стройной и сухощавой. Её тёмные, как смоль, волосы обрамляли смуглое, с резкими, почти хищными чертами лицо. В глубине глаз, чёрных, словно угольки, искрился лукавый огонь, и в улыбке таинственной женщины улыбке таилось что-то тревожащее, непонятное, но в тоже время завораживающее.

Когда Аннушка впервые увидела новую хозяйку имения, ей сразу вспомнились пушкинские строки о Шемаханской царице. Слишком яркая, слишком живописная, Изольда словно сошла со страниц сказки.

Поначалу женщина была ласкова и предупредительна с падчерицей, с нежностью обращалась к мужу, казалась воплощением женской преданности. Однако со временем её поведение изменилось. Взгляд стал холодным, манеры – надменными, в голосе всё чаще звучали повелительные нотки. Первой это ощутила прислуга.

Но крепостные испытали её характер в полной мере.

Изольда Дамировна не терпела медлительности и дерзости. Утром она совершала обход имения, держа в руках короткий кнут, которым без колебаний стегала тех, кто недостаточно почтительно кланялся.

– Я научу вас уважать меня, – говорила она, не гнушаясь применять силу.

Дмитрий Михайлович ничего этого не замечал. В его присутствии супруга превращалась в само очарование. Однако барин часто покидал имение, отправляясь по делам, и тогда хозяйничала Шамаханская царица.

Наступили суровые времена. Крепостные работали от рассвета до заката, а малейшее проявление усталости каралось беспощадно. Порке подвергались все – старики, женщины, даже дети.

Но однажды терпение людей лопнуло.

Когда барин вернулся из очередной поездки, его у ворот встретила толпа крестьян. При виде господина мужики скинули шапки, низко поклонились. Вперёд выступил седовласый старик Андрон – один из немногих, кто ещё помнил прежнего хозяина, добродушного и справедливого Михайло Алексеевича Щербатова.

– Дмитрий Михайлович… – голос его дрожал, он опустился на колени и заговорил с поклоном: – Не можем мы больше так жить, барин. Мы ведь люди, а не скот. Ваш батюшка заботился о нас. Да и вы были добрым хозяином, слова грубого не говорили.

На глазах старика выступили слёзы.

– Умоляем вас… – Андрон поднялся на ноги, выпрямил спину. – Угомоните свою бабу! Жизни от неё нет, зверя вы приютили в доме своём.

Щербатов вспыхнул от ярости.

– Что ты себе позволяешь, Андрон? – его голос дрогнул от негодования. – Радуйся, что я тебя, старого, ещё держу при себе, кормлю, даю крышу над головой. Ты мне давно уже без надобности.

Старик сжался, как от удара.

– Ещё раз придёшь ко мне с такими речами – вышвырну из имения, помрёшь, как голодная собака в подворотне!

Щербатов резко повернулся, хлопнул кучера по спине, и коляска, запряжённая в лихую тройку белых коней, рванула с места. Крестьян едва не сбило с ног.

На крыльце его уже ждала Изольда. Она бросилась навстречу мужу, сияя счастливой улыбкой.

– Дмитрий, милый! – её голос звенел радостью.

Но в этот раз хозяин имения холодно отстранился. Что-то внутри подсказало ему: эта любовь неискренна.

Щербатов решил поговорить с женой утром, чтобы не омрачать вечер, но глубокой ночью его разбудил странный шум.

Яркий свет бил в глаза, вокруг всё пылало. Пламя поднималось к потолку, охватывая гобелены. По дому метались тени, слышались душераздирающие крики.

Дмитрий Михайлович вскочил, осмотрелся – и внезапно различил голос дочери.

– Аннушка!

Он бросился в её комнату, пробежав через пылающие залы. Когда распахнул дверь, сердце сжалось в ледяной судороге.

Девушка в страхе забилась в угол кровати, тщетно укрываясь одеялом от огня, что медленно, но неумолимо подбирался к ней.

Стёкла на окнах треснули от жара, послышался звон разбивающихся осколков. Ветер ворвался внутрь, раздувая пламя.

Щербатов чувствовал, как горит его одежда, но не обращал внимания на боль. Щербатов рванулся к дочери, закутал её в одеяло и подхватил на руки.

Когда он бросился к выходу, то понял: двери заперты.

Пламя разрасталось, с потолка падали горящие балки. Впервые в жизни мужчина испытал настоящий страх.

Дмитрий Михайлович изо всех сил бил в дверь плечом, но толстые дубовые ставни не поддавались. Жар становился нестерпимым, огонь жадно лизал стены.

– Господи… – он сжал дочь крепче, чувствуя, что теряет силы.

Вдруг дверь с треском распахнулась.

Щербатов, не помня себя вырвался из горящей ловушки, сделал несколько шагов и рухнул на землю.

Во дворе царил хаос. Крестьяне метались по усадьбе, их лица были искажены злобой. В руках сверкали вилы и горели факелы. Они смеялись, с безумием в глазах наблюдая за тем, как огонь поглощает дом господина.

Из пылающего особняка выбегали дворецкие, гувернёры, камердинеры, но никто из них не осмеливался приблизиться к барину.

На втором этаже раздался истошный крик. В одном из окон появился заспанный француз, его лицо исказилось ужасом. – A l'aide! – вскрикнул он, прыгая вниз. Падение было неудачным. Он ударился о землю, извиваясь от боли, но, когда попытался встать, его окружили крестьяне. Смех заполнил двор. Из вчерашних покорных холопов они превратились в разъярённую толпу, и теперь их ярость не знала границ. Щербатов с трудом приподнял голову. Его имение горело. Всё, что он любил, всё, что было дорого роду Щербатовых, исчезало в огне. Рядом на земле лежала Аннушка. Она была жива, но едва дышала. А у крыльца, глядя на пламя, стояла Изольда. В её глазах не было страха. Только странная, недобрая улыбка.

Годами копившиеся в душах крепостных крестьян унижения, побои, несправедливость, невыносимое терпение бесчеловечного существования в одно мгновение ушли в прошлое. Вместо них осталась лишь ненависть, вырывающаяся наружу бурным, неудержимым потоком. Они больше не хотели быть бесправными холопами, безмолвным скотом, серой массой, созданной лишь для угождения хозяевам.

Терпению пришёл конец. Теперь их вела ярость и жажда мести за утраченные годы, за растоптанное достоинство. Где-то в глубине их сознания вдруг пробудилась память древних предков, для которых свобода была превыше всего. Эта память смела с пути страх перед барином, перед Богом, перед укладом жизни, веками державшим их в рабстве и нищете с рождения до самой смерти.

Впервые за всю жизнь они вдохнули воздух свободы. Он пьянил их, сводил с ума, лишал рассудка и всякой жалости к тем, кто столько лет издевался над ними. В этом хаосе под горячую руку разбушевавшейся толпы попадали не только холуи помещиков, но и случайные, ни в чём не повинные люди. Такова была суть русского бунта.

– Что, мсье, страшно стало? – здоровый, рослый парень лет восемнадцати, по имени Андрейка, с дубиной в руках склонился к лежащему на земле французу. – Помощи просишь у нас? Эка ты, какой внимательный стал! А до этого смотрел на нас, как на дикарей. Почто нос воротил?

Иностранец дрожащими руками пытался приподняться. Те, кого он вчера презирал, внушали ему животный ужас. Его серо-зелёные глаза потемнели и расширились от паники. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что пожар и падение из окна – далеко не самое страшное, что с ним могло случиться.

– À l'aide, mon Dieu! (Помогите, ради Бога!) – он слабо поднял руку в мольбе.

Андрейка хмыкнул.

– Помощь моя нужна? Получай!

Он занёс дубину и со всей силы обрушил её на голову француза. Раздался глухой удар. Всегда щеголеватый, аккуратный француз не успел даже вскрикнуть – его тело вздрогнуло и бездыханно рухнуло на землю.

– С этим покончено! – парень ощутил прилив силы, кровь ударила в голову. Ему было мало. Он жаждал мести, жаждал видеть страх в глазах господ.

– Бей остальных кровопийц! – Андрейка, в страшном возбуждении, указал окровавленной дубиной на пожилого дворецкого, который, отчаянно оглядываясь, пытался скрыться.

Толпа взревела и бросилась за ним, улюлюкая во всю мощь.

Щербатов очнулся. Он с трудом поднялся на колени и прижал к себе дочь, пытаясь осознать – жива ли она?

– Барин! – раздался рядом шёпот.

Кто-то осторожно коснулся его плеча.

Дмитрий Михайлович обернулся и увидел знакомое лицо старого Андрона. В глазах крестьянина не было ни злобы, ни ненависти – лишь тяжёлая, усталая скорбь.

– Вам нельзя оставаться здесь. Бежать надо, пока люди не заметили, – старик тяжело дышал, нервно вытирая потный лоб подолом рубахи. – Не хочу твоей крови, барин. Обещал покойному батюшке твоему, Дмитрию Алексеевичу, оберегать тебя.

Позади него стояла потрёпанная коляска, запряжённая древним, обессиленным гнедым мерином.

– Садись и гони прочь, чтобы духу твоего здесь не было. Попробуешь вернуться – мужики отыщут, и ничто тебя тогда не спасёт.

Щербатов хотел было возразить, но вдруг увидел, как к дому стремительно приближается толпа. В отблесках огня сверкали лезвия топоров, горели факелы.

Подхватив дочь, он осторожно уложил ее в коляску, судорожно запрыгнул на козлы и пришпорил лошадь.

Преследование было яростным. Но, несмотря на почтенный возраст, гнедой мерин, словно чувствуя опасность, рванул вперёд, и вскоре разъярённые крестьяне остались позади.

Дорога была пустынной. Лишь стук копыт одинокой, уставшей лошади да негромкий звон колокольчика нарушали тишину ночи.

Небо над лесом было глубоким, чёрным, усыпанным холодными звёздами. Дмитрий Михайлович, обессиленный, перестал хлестать мерина, ослабил поводья и глубоко вдохнул.

Страх, пережитый этой ночью, всё ещё не отпускал его. Сердце колотилось, на висках пульсировала кровь. Он часто прислушивался к любому шороху, каждый шелест листьев казался ему топотом толпы.

Но вокруг стояла тишина.

Лишь ветер изредка пробегал по верхушкам деревьев, шептал что-то неведомое в ночи.

Так, с короткими остановками, Щербатов двигался дальше, пока на горизонте не забрезжил рассвет.

Когда первые лучи солнца осветили дорогу, Дмитрий Михайлович остановился и кинулся к коляске.

Аннушка лежала молча.

Она дышала.

Но, лицо девушки было бледным, безжизненным. Она не приходила в сознание.

Щербатов заехал в ближайший городок. Там он нашёл лекаря, отдал ему последнее, что у него оставалось – обручальное золотое кольцо.

Две недели Дмитрий Михайлович провёл в больничной палате, не отходя от дочери ни на минуту.

И когда Аннушка наконец открыла глаза, когда он услышал её слабый голос, Щербатов ощутил себя самым счастливым человеком на свете.

Но что дальше?

Жизнь, которую он вел прежде, исчезла в огне навсегда.

Дворянин долго думал, что делать.

Первым делом он хотел отправиться в Нижний Новгород, подать жалобу генерал-губернатору, потребовать наказания для мятежников.

Но явиться в таком виде, в рваной одежде, словно побитая собака, к столь влиятельному человеку?

Нет.

Щербатов оставил дочь на попечении лекаря и направился к старому другу юности – Александру Васильевичу Шандарёву.

Когда в юности они вместе учились в Нижегородской гимназии, сидели за одной партой, смеялись, проказничали, строили юношеские мечты.

После выпуска их дороги разошлись. Дмитрий Михайлович ушёл в армию, Александр посвятил себя гражданской службе. Они виделись редко, но воспоминания о той беззаботной поре согревали их сердца.

И теперь, когда всё в жизни рухнуло, Щербатов знал: только старый друг поможет ему вновь обрести почву под ногами.

Однако в этот раз Шандарев не проявил былого гостеприимства. В дом не пригласил, а лишь холодно предупредил старого товарища по гимназии на пороге:

– Ищет тебя Митя, полиция. По серьезному уголовному преступлению. Супруга твоя, Изольда Дамировна, пожаловалась самому генерал-губернатору, что жестоко ты обходился с крепостными: издевался, бил нещадно, молодых девок портил, да и к замужним бабам приставал. Лютовал в имении, словно зверь. Да и ей, несчастной, доставалось, когда она пыталась вразумить тебя. Из-за твоей жестокости народ и бунт поднял. Ты бежал, а ее оставил на растерзание разъяренной толпы. Только чудо спасло бедную женщину. Теперь она требует арестовать тебя, а ей выплатить двадцать пять тысяч рублей – за страдания, что ты ей причинил, лишив жилья и средств к существованию.

Шандарев тяжело вдохнул:

– Ко мне недавно приезжали следователи, тобой интересовались. Не бывал ли у меня?

Глаза Дмитрия Михайловича округлились от удивления. Он на мгновение утратил дар речи, бездумно мотая головой из стороны в сторону, что-то невнятное мыча себе под нос. Затем вдруг опустился перед другом на колени:

– Клянусь Богом, никогда на людей своих руки не поднимал! – Щербатов осенил себя крестом. – Голоса даже не повышал, вел себя с народом, как завещал батюшка мой, Михаил Алексеевич, а добрее его не было человека во всей округе! Я не зверь! Ты же меня знаешь?