Хань Шаогун
Словарь Мацяо

Han Shaogong

马桥词典

A DICTIONARY OF MAQIAO

© Han Shaogong, 1996

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2024

Перевод с китайского Алины Перловой

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2024

Об авторе

Хань Шаогун (р. 1953) – один из самых известных и оригинальных китайских писателей современности. Награжден французским Орденом искусств и словесности, лауреат премии Лу Синя (2007), премии  Ньюмана по китайской литературе (2011). Традиционная китайская культура в его творчестве переплетается с литературными приемами, отражающими влияние Кафки и Гарсиа Маркеса. Перу автора также принадлежат повести «Лунная орхидея» (1985), «Папапа» (1985), «Женщина, женщина, женщина» (1985), «Пустынный город» (1989).

От составителя

Составление словаря говора отдельной деревни стало для меня своего рода экспериментом. Если мы согласимся, что познание человечества всегда начинается с познания конкретного человека или конкретной группы людей, если признаем, что каждая частная жизнь так и или иначе оставляет свой след в языке, возможно, работа над подобным словарем не будет представляться бессмысленной.

Язык не существует без его носителей. И на сегодняшний день все языковое многообразие служит человечеству инструментом постижения мира и формирования культурного самосознания, однако оба этих процесса еще далеки от завершения. Сложные взаимосвязи между языком и реальностью, между языком и жизненными процессами во все времена ставили перед человечеством вопросы, над которыми бились лучшие умы. При составлении настоящего словаря я стремился охватить истории людей и явлений, которые скрываются за теми или иными лексическими единицами, прояснить обиходные значения отдельных слов и сферу их употребления, а главное – описать взаимосвязи между языком и реальностью, нащупать ту жизнь, которая наполняет язык. В некотором смысле динамическую лингвистику я ставлю выше статической, конкретные значения слов ценю выше абстрактных, а обиходное употребление – выше нормативного. Быть может, такая невсеобщая или даже контрвсеобщая работа о языке послужит необходимым дополнением к существующим сводам лингвистических знаний.

Необходимые пояснения:

1. Первоначально статьи в «Словаре Мацяо» располагались в алфавитном порядке. Для хронологической ясности, а также в интересах общей удобочитаемости составитель решил прислушаться к мнению первого издателя и расположить статьи в том порядке, который есть сейчас.

2. Каждой лексической единице соответствует определенная территория распространения. В настоящем словаре символ «△», расположенный перед заглавным словом, указывает на то, что данная лексическая единица употребляется и за пределами деревни Мацяо. Напротив, символ «▲», сопровождающий заглавное слово, означает, что лексическая единица бытует только в речи жителей Мацяо.

3. Для большей ясности изложения при написании словарных статей автор этих строк старался по возможности избегать диалектизмов. Что не мешает заинтересованному читателю использовать сведения о мацяоском говоре, почерпнутые из данной книги, и самостоятельно заменять отдельные слова и выражения, встречающиеся в словарных статьях, на их диалектные аналоги – это еще больше приблизит вас к настоящей Мацяо.

Ноябрь, 1995 г.

А

АРМÉЙСКОЕ КОМАРЬЁ

Б

БÉСОВЫ КЛЁНЫ

БЛУЖДА́НИЕ ДУШИ́

БРАТУ́ЛЯ

БРА́ТЬЯ ПО ВРО́ЗНЫМ КОТЛА́М

В

ВА́РЕВО

ВЕС

ВОДЯ́ГА

ВОПРОША́ТЕЛЬ

ВЫ́ЧУРА

ВЯ́ЗИТЬ

Г

ГАСИ́ТЬ И́МЯ

ГЛУХОМА́НЬ

ГНИТЬ

ГОЛОВОЛО́МНЯ

ГО́ЛОС

ГОСПОДИ́Н ХУН

Д

ДЕВЯТИСУ́М

ДЕРНО́ВЫЕ ДЫ́НИ

ДО́ЖДЬ ЦИНМИ́Н

ДОРОГУ́ША

ДРАКО́Н

ДУ́МАТЬ

ДЯ́ДЮШКА-КРАСНОЦВЕ́Т

Ж

ЖА́ЛОСТНО

ЖЁЛТЫЙ

З

ЗАКАЛА́ТЬ

ЗАКУТНО́Й

ЗЕМÉЛЯ

И

ИНОЗÉМЩИНА

ИО́ДНАЯ ТИНКТУ́РА

К

КА́МЕРА С ДЕМОКРА́ТИЕЙ

КАНО́ННИК

КО́РЕНЬ

КОТЛОВИ́НЫ

КОТЛО́ВЫЙ

КРА́СНАЯ ДЕ́ВКА

«КРА́СНАЯ ЗАРЯ́»

КРАСНОЗУ́Б

КРА́ШЕНЫЙ ЧАЙ

Л

ЛЕНИ́ВЫЙ

ЛИ-ГЭ-ЛА́Н

М

МАЦЯ́О-ГУН

МЕСИ́ТЬ КРО́ВЬ

МЕСЯЧИ́НЫ

МÉЧЕНЫЙ МА

МИА́ЗМА УВЯ́ДШЕГО ТРОСТНИКА́

М-М

МУЧÉЛЕЦ

Н

НАУ́КА

НАЧА́ЛО

НАЦИОНА́ЛЬНЫЙ ПРЕДА́ТЕЛЬ

НАШЁПТЫ

НЕФРИ́ТОВЫЙ ВИЛО́К

НИ́ЗКИЙ

НЫ́НЕ

О

ОБЖА́ТКА

ОБИ́ТЕЛЬ БЕССМЕ́РТНЫХ

О́БЩАЯ СЕМЬЯ́

ОКАЯ́ННЫЙ

ОТЛИ́ЧНИК

ОХОХО́НЯ

П

ПЕРЕРОЖДÉНИЕ

ПЛА́МЯ

ПЛЕСТИ́ ЗАРО́К

ПО́ДСТУПЫ

ПОДЪЯ́ТЬ ПРАХ

ПОСЛА́ТЬ ЛОЗУ́

ПОЧТЕ́ННЫЕ ТВОИ́ ЛЕТА́

ПРОСТОРÉЧИЕ

ПУЗЫ́РНАЯ ШКУ́РА

Р

РАЗЛЕПИ́ТЬ ВЕ́КИ

РАЗМА́ЯТЬСЯ

РАССÉЯТЬСЯ

РЕКА́

РЕКА́ ЛО

РЕЧЕГУ́БСТВО

РОДНЯ́ С ТОГО́ СВЕ́ТА

РУБА́Ч

С

САНЬ-МА́О

СЕЙ

СЛА́ДКО

СОГЛАСУ́Ю, МА

СОКРО́ВИЩЕ

СОНЁХА

СО́РОК ВОСЬМО́Й ГОД

СПЯ́ШНИК

СПЯ́ЩИЙ

СУХОДО́Л

Т

ТАЙВА́НЬ

ТА́НЕЦ ЛЬВО́В

ТАЧКОВА́ТЬСЯ

ТВЕРЁЗЫЙ

ТМИН, ТМИН – А ИН ЖАСМИ́Н

ТО́КОМ

ТОЛО́ЧЬ СОКРОВÉННОЕ

ТРÉТИЙ ДЕНЬ ТРÉТЬЕЙ ЛУНЫ́

ТРИ́ СЕКУ́НДЫ

ТЯНЬАНЬМЭ́НЬ

У

УБЫ́ТОК

У́ЛОЧНАЯ БОЛÉЗНЬ

УСО́БИТЬ

Ч

ЧЁРНОЕ УЧÉНИЕ

ЧЁРНЫЙ БА́РИЧ

ЧИНО́ВНАЯ ДОРО́ГА

ЧУДО́ВЫЙ

Ш

ШАКАЛЮ́ГА

Ю

ЮЖАКИ́

Я

ЯДА́ТЬ

Я́РЫЙ

△ Река́
△ 江

Река в Мацяо произносится ган (стандартное чтение – цзян), реками здесь называют любые потоки воды, в том числе мелкие ручейки и канавы. Схожим образом на севере иероглиф хай «море» используется еще и для обозначения озер с прудами, что приводит южан в полнейшее недоумение. Вероятно, люди сравнительно недавно начали обращать внимание на размер окружающих объектов.

Разница между английскими словами river (река) и stream (ручей) определяется размерами русла. Но в соседней Франции под fleuve подразумеваются реки, которые впадают в океан, а riviere – это либо притоки, либо реки внутреннего стока, так что различие между fleuve и riviere отнюдь не в размерах. Очевидно, что одни и те же объекты по всему миру наделяются разными именами, не имеющими прямых соответствий друг другу.

Позднее жители Мацяо тоже стали разделять реки по размеру, но это разделение едва ли представлялось им существенным, поскольку отразилось оно лишь в тональном рисунке соответствующих слов. Произнесенный высоким и ровным тоном, слог ган указывает на большую реку, а во входящем тоне[1] обозначает канаву или ручей, и чужакам требуется немало времени, чтобы перестать путать эти два слова на слух. Вскоре после прибытия в Мацяо такое недоразумение случилось и со мной: спросив у деревенских дорогу к реке, я радостно отправился на поиски. Но открывшаяся моим глазам шумливая речка оказалась такой узенькой, что с одного ее берега можно было запросто шагнуть на другой. Дно ее поросло темными водорослями, в воде то и дело мелькали змеи – купаться или плавать в такой реке было совершенно невозможно.

Река во входящем тоне – совсем не то, что в ровном. Я шагал вдоль этой реки, погружаясь то в шум воды, то в тишину, то снова в шум, и тело мое распадалось на части и снова собиралось воедино. Старый пастух, встретившийся мне по дороге, сказал: не смотри, что речка маленькая, вода в ней раньше была до того густая – подожжешь, а она горит, хоть лампы заправляй.

△ Река́ Ло
△ 罗江

Воды Мацяо впадают в реку Ло, до нее от деревни несколько часов ходу. Переправляются через реку на небольшой лодчонке, если лодочника нет на месте, пассажиры берут весло и сами гребут на тот берег. В обычное же время плата за переправу – пять фэней[2] с брата: причалив, лодочник покрепче втыкает весло в песок, сходит на берег и собирает деньги. Отсчитывая сдачу, непременно слюнявит палец.

Собрав все деньги в стопку, лодочник прячет ее в старой суконной фуражке и покрепче надвигает фуражку на лоб.

Переправа стоит одинаково и зимой, и летом. Хотя летом река разливается шире, и течение летом быстрее. А если случается паводок, река поднимается над берегами громадной желтой волной, такой мутной, что в ней теряются любые отражения, и выбрасывает на сушу груды мусора, а в тихих заводях на мелководье оставляет целые залежи кислой пены. Но деревенские все равно толпой высыпают на берег, надеясь выловить из воды что-нибудь ценное: дохлую курицу, утонувшего поросенка, колченогий стол, старое корыто, сломанную доску или бамбуковую жердь. Все имущество, добытое из реки, называют «гостинцами с потопа».

Конечно, случается и такое, что из мутной воды вдруг вынырнет распухшее тело женщины или ребенка, похожее на огромный белый мешок, и вперится в тебя застывшими глазами – тогда народ на берегу с визгом разбегается кто куда.

А пащенята посмелее берут длинный бамбуковый шест и шутки ради тычут им в распухшую белую плоть.

Еще жители прибрежных деревень ловят в реке рыбу, одни промышляют сетями, другие удочкой. Однажды на спуске к реке несколько женщин, шагавших впереди меня, вдруг завизжали и кинулись врассыпную, будто встретили черта. Я присмотрелся и увидел, что все мужчины на берегу побросали свои коромысла, побросали коров, которых вели на водопой, разделись донага и с громкими криками прыгнули в воду. Только тут я сообразил, что раздавшийся минуту назад глухой хлопок был взрывом петарды. Значит, на реке кто-то глушит рыбу, и деревенские мужики полезли в воду за уловом. Разделись, чтобы не замочить портки, и даже не подумали, что полтора десятка голых задниц в воде могут кого-то напугать.

За шесть лет, проведенных в Мацяо, мне нечасто доводилось иметь дело с рекой Ло – несколько раз я переправлялся через нее на лодке, когда добирался до уездного центра своим ходом. Если уж говорить о переправе, пять фэней по тем временам были солидной суммой. В карманах у нас всегда гулял ветер, и когда в лодку садилось несколько парней из «образованной молодежи»[3], лодочник рисковал остаться с пустыми руками, совсем как во времена японской оккупации. Был у нас один парень по кличке Черный Барич, он в подобных случаях проявлял настоящий героизм. Однажды в конце переправы Барич с видом подпольщика, который жертвует собой, спасая товарищей, подмигнул нам: дескать, идите вперед, а я за всех заплачу. После чего принялся хлопать себя по карманам в поисках мелочи, а когда мы отошли подальше, скорчил злую рожу и сообщил лодочнику, что денег у него нет, а и были бы – так не отдал бы. И что ты мне сделаешь, старый пес? Сказал так и припустился бежать.

Барич хорошо играл в баскетбол и думал, что лодочник ни за что его не догонит. Но оказалось, тот никуда не спешил – закинув весло на плечо, старик трусил за нами по тропе, и хотя мы бежали быстрее, оставляя его все дальше и дальше позади, лодочник вовсе не собирался останавливаться, он гнался за нами одну ли[4], две ли, три ли, четыре ли… Ноги у нас уже заплетались, на губах пузырилась слюна, но черная точка на горизонте никуда не исчезала. Мы поняли, что ради трех цзяо с мелочью[5] лодочник готов бежать со своим веслом хоть до края неба, и остановить его может только смерть. Соображал старик туго – он даже не подумал, что терпит куда больший убыток, бросив на берегу лодку с целой толпой пассажиров.

Бежать было некуда, и мы без лишних разговоров скинулись по пять фэней и отправили Черного Барича платить за переправу. Старик даже отсчитал нам сдачу, издалека я видел, как он что-то выговаривает Баричу, широко разевая рот. Скорее всего, лодочник бранился, но в налетевшем порыве ветра я не расслышал ни слова.

Больше я того старика не встречал. Скоро до Мацяо докатилась кампания по выявлению скрытых контрреволюционеров, и все силы начальства были брошены на поиски нашего пистолета. Пистолет попал к нам еще в городе, мы изъяли его при обыске во имя «великой пролетарской культурной революции», патроны давно расстреляли, но выбрасывать его не хотелось, и пистолет тайком поехал с нами в деревню. Когда началась кампания, мы испугались, что рано или поздно попадем под обвинение, и во время очередной переправы Черный Барич выбросил пистолет в реку, а мы пообещали друг другу до конца жизни держать случившееся в тайне. Не знаю, кто рассказал начальству о нашем пистолете. И почему мы были такими наивными: решили, что выбросим пистолет и разом снимем с себя все подозрения. Мы не знали, что начальству потребуется во что бы то ни стало изъять у нас этот пистолет, без него дело было невозможно закрыть – наоборот, наверху подозревали, что мы продолжаем прятать оружие, преследуя свои тайные цели. Таскаясь на бесконечные допросы и разбирательства, мы кое-как дождались зимы, когда вода в реке Ло отступила, обнажив широкие песчаные отмели. Мы взяли грабли, пришли на то место, где должен был лежать пистолет, и принялись сантиметр за сантиметром пропахивать русло, мечтая достать из песка доказательство нашей невиновности. Мы искали пистолет целых пять дней, мы изрыли граблями все русло, под ледяным ветром мы вспахали без малого десять тысяч цинов[6] целины для народной коммуны, но так и не услышали заветного лязга под граблями.

Пистолет был такой тяжелый, что его не могло унести течением, ни одной рыбе было не под силу его проглотить, и едва ли кто-то до нас успел выудить его со дна. Оставалось гадать, куда он подевался.

У меня есть только одно объяснение: эта чужая река по какой-то неясной причине вздумала упечь нас за решетку.

Лишь тогда мы поняли, как много тайн скрывает река Ло, и тогда же впервые как следует на нее посмотрели. Облаченная в доспехи из первого снега, она слепила глаза белыми бликами, словно застывшая вспышка молнии. Цепочка неглубоких следов на отмели вспугнула чаек, и они беспокойно закружили над рекой, то теряясь из виду и соскальзывая в льдистую белизну, то снова появляясь перед глазами там, где я совсем не ожидал их увидеть, прошивая белыми стежками узкую ленту темно-зеленой воды. Из моих глаз, обожженных светом застывшей молнии, сами собой покатились слезы.

Переправа стояла пустой. Вместо знакомого нам старика там дежурил лодочник помоложе, он опустился на корточки, посидел немного, отогревая руки в рукавах, а потом ушел.

Я резко обернулся, но берег был по-прежнему пуст.

△ Южаки́ (здесь же: южаки́ из ро́да Ло)
△ 蛮子（以及罗家蛮）

В нормативном китайском языке для обозначения взрослого мужчины используется слово ханьцзы – «мужик». Но жителям Мацяо привычнее называть мужчин маньцзы – «южак», маньжэнь – «югач» или маньжэнь саньцзя – «югач-три-двора». Откуда взялись «три двора», история умалчивает. Древние говорили: «Пусть даже в Чу останется только три семьи, но с Цинь покончит именно Чу!»[7], однако под «тремя семьями» в этом изречении подразумевались вовсе не только мужчины.

Слово «югач-три-двора» возлагает на мужчину миссию трех семей сразу – возможно, такие обращения были распространены в древности в чуских землях[8], но установить это доподлинно уже не представляется возможным. Когда-то мне пришел в голову такой образ: в жилах каждого человека течет кровь двух его родителей, четырех прародителей, восьми прапрародителей… На верхних ветвях генеалогического древа число наших предков умножается в геометрической прогрессии, и если оглянуться всего на несколько десятков поколений назад, у огромной семьи человечества обнаружился общий предок. После простых подсчетов крылатое выражение «Среди четырех морей – все люди братья»[9] кажется отнюдь не преувеличением, а установленным биологическим фактом. С теоретической точки зрения, каждый человек является потомком всего человечества, в каждом из нас собраны общие гены, которые поколениями передавались от предков к потомкам. Так можно ли сказать, что один человек – это только один человек? Один человек и не более того? В какой-то из своих статей я писал о несовершенстве понятия «личность»: каждый из нас – еще и «вселичность». Если понимать иероглиф «три» из оборота «три двора» в его традиционном значении, как синоним слова «много», то «югач-три-двора» – почти то же самое, что «вселичность», это слово показывает, что за каждым из нас стоит целая совокупность людей, и тем самым подтверждает мою гипотезу.

Иероглиф мань «южак» более всего распространен на юге Китая, долгое время так называли представителей всех южных народностей. Исторические хроники сообщают о некоем царстве Ло, существовавшем в период Весен и Осеней (ок. 700 года до н. э.) и населенном «южаками из рода Ло». Первое упоминание об этом царстве встречается в комментарии «Цзо-чжуань»[10]: «На двенадцатый год правления луского Хуань-гуна (699 год до н. э.) войска Чу, разделившись, перешли реку Пэн, но были отброшены лосцами». В то время лосцы проживали на юго-западе современного уезда Ичэн провинции Хубэй, по соседству с царством Ба[11], впоследствии отстроенный ими город стал известен как Лочуань, он упоминается в двадцать восьмой цзюани «Комментария к канону водных путей»[12]. Река Пэн служила естественным барьером, который защищал царство Ло от воинственных северных соседей, поэтому лосцы и пошли в наступление, когда войско чусцев устроило переправу через Пэн, и даже одержали победу. Но царство Ло располагало значительно меньшими силами, что и предрекло исход дальнейших сражений. Согласно комментарию «Цзо-чжуань», после поражения от Чу лосцы дважды переселялись на юг, сначала они осели на территории современного уезда Чжицзян, который считается прародиной басцев. Второе переселение случилось спустя еще двадцать лет, в годы правления чуского Вэнь-вана, тогда лосцы прошли еще дальше на юг и осели на севере нынешней Хунани, на территории уездов Юэян, Пинцзян и Сянинь.

И река Ло получила название от народа ло, заселившего ее берега.

Едва ли мы можем представить, как лосцы преодолевали этот долгий путь, обремененные стариками и малыми детьми. Из исторических хроник мы знаем, что на новом месте они снова отстроили город и назвали его Лочэн, но к настоящему времени этот город бесследно исчез. Мне представляется, что поселок Чанлэ на берегу реки Ло и есть бывший Лочэн, тем более что в местном говоре иероглифы лэ и ло произносятся одинаково. Чанлэ – небольшой поселок, приютившийся на берегу реки Ло, обязательный пункт моего маршрута по дороге в горы за хворостом. Через весь поселок тянется гранитная мостовая, и сладкий запах наливки вперемешку со стуком деревянных сандалий стекает по гранитным плитам к причалу, где всегда людно и сыро, а двери и ставни в иных домах наглухо затворены, будто там давно никто не живет. Местные говорили, что пристань в Чанлэ стоит на железных колоннах, покрытых древними письменами, их можно увидеть, когда отступает вода. В то время я еще не интересовался стариной, поэтому так и не посмотрел на загадочные колонны. В поселок я приходил уставшим до темноты в глазах, выпивал чашку настойки, ложился прямо на улице и на несколько минут засыпал – набирался сил для следующего перехода. Много раз я просыпался от холода, продрогнув на зимнем ветру, разлеплял веки и в сплошной черноте видел только, как наверху качаются редкие звезды – еще немного, и упадут.

Если окажется, что Чанлэ не имеет отношения к исчезнувшему Лочэну, исследователям стоит обратить внимание на поселки Лопу, Лошань, Баоло и Тунлодун: в их названиях тоже есть иероглифы с чтением ло. В каждом из этих поселков я когда-то бывал, до сих пор явственно помню старинные стены, каменные плиты и ступени, а еще – настороженность затворников, то и дело сквозившую в глазах местных жителей.

Лосцы поддерживали тесные связи с подданными царства Ба. Старинные народные песни в этих местах до сих пор называют «песнями ба». А в низовьях реки Ло расположен «город Балин» то есть нынешний Юэян. В 493-й цзюани «Истории династии Сун» говорится, что на третий год царствования императора Чжэ-цзуна под девизом Юань-ю (1088 год н. э.) «южаки из рода Ло» одно время «чинили погромы» и только вождь туцзя смог их усмирить. Отсюда видно, что между туцзя и лосцами существовали тесные связи, при этом все историки сходятся на том, что народ туцзя – прямой наследник басцев. Приведу еще одно любопытное свидетельство: в легендах туцзя нередко встречаются сюжеты о «братцах и сестрицах из рода Ло», которые доказывают, что лосцы тесно контактировали с предками современных туцзя.

Но вот что странно: по берегам реки Ло я не нашел ни одного поселка с иероглифом ло в названии и почти не встречал людей, носивших фамилию Ло. Могу припомнить разве что бывшего старосту Мацяо – происходил он из батраков и был чистой воды приезжим. Воображение невольно рисует картины беспощадной расправы, ужасного кровопролития, о котором нам неоткуда узнать, которое мы едва ли можем себе представить, в результате которого иероглиф ло оказался здесь под запретом, а людям из рода Ло пришлось прятаться под чужими именами и скрывать свое прошлое. А может быть, они бежали в чужие края, собирая подаяние и ночуя под открытым небом, как это описывают иные историки. Лосцы ушли на юг и осели где-нибудь на западе современной Хунани, в Гуйчжоу, Гуанси, Юньнани, среди крутых хребтов Юго-Восточной Азии, чтобы никогда не вернуться назад. С той поры река Ло носит имя, которое ничего больше не обозначает, оно превратилось в пустой звук, в онемевший рот, источающий лишь беспредельную тишину. И даже если мы вскроем склеп, где этот рот был замурован, нам никогда не услышать его последних слов.

В действительности государство лосцев давно и навеки исчезло с лица земли, оставив по себе лишь бронзовые побрякушки, рассыпающиеся в прах при первом прикосновении. Раскапывая целину, я то и дело доставал из земли крошечные бронзовые наконечники для стрел и копий, размерами они заметно уступали образцам, виденным мною в книгах, значит, металл в те времена был еще большой редкостью, и использовали его очень экономно. Бронзовые находки никого в Мацяо не удивляли, местные давно на них насмотрелись и выбрасывали на край поля, как обычный мусор, а пащенята набивали такими наконечниками полные корзины и бежали играть в войнушку. Позже, разглядывая в музеях бронзовые артефакты, размещенные под толстыми защитными стеклами, я всегда чувствовал себя надутым. Что это за финтифлюшки? Вот в Мацяо куда ни шагни, обязательно наступишь на какую-нибудь штуковину доханьского времени[13] – под ногами у нас так и хрустело, даже представить не могу, сколько ценных реликвий мы тогда растоптали.

▲ Трéтий день трéтьей луны́
▲ 三月三

Каждый год третьего числа третьего лунного месяца жители Мацяо едят черный рис, окрашенный соком специальной травы, и рты после такого угощения становятся чернее черного. В этот же день мацяосцы все как один принимаются точить ножи – горы оглашает пронзительный визг точильных камней, и даже листва на деревьях дрожит от ужаса. Точат кухонные ножи, серпы, резаки и топорики, а еще – поясные мечи, которые непременно есть в каждом доме, их чистят до ледяного блеска, и холодные блики колеблются на кромке лезвия, приплясывают и вспыхивают огнем, пробуждая в людях недобрые мысли. Весь год мечи крепко спят, ржавея в ножнах, а теперь один за другим просыпаются и рвутся из рук южаков, из рук югачей, из рук югачей-три-двора, и люди невольно стараются держаться друг от друга подальше. Кажется, не сжимай южаки так крепко рукояти своих мечей, они того и гляди ускачут за ворота чинить расправу, резать, рубить и сечь, наводить на деревню страх.

Можно рассматривать этот обычай как ритуал подготовки к весенним полевым работам, не имеющий отношения к воинственному бряцанию оружием. Но для подготовки к полевым работам логичнее точить мотыги и сошники, при чем здесь поясные мечи?

Сверкают клинки, и приходит весна.

Третий день третьей луны – дрожь воздуха над отточенным лезвием.

△ Маця́о-гун
△ 马桥弓

Полное название деревни Мацяо – Мацяо-гун. Иероглиф гун, основное значение которого – «охотничий лук», в этом сочетании означает поселение со всеми прилегающими к нему землями. Очевидно, гун служил традиционной единицей измерения площади: один гун покрывал все земли в радиусе полета пущенной из лука стрелы. В Мацяо-гун чуть больше сорока дворов, десяток коров, а еще свиньи, собаки, утки с курами и два узких ущелья с заливными полями. На востоке Мацяо-гун лежат поля деревни Шуанлун-гун, оттуда можно увидеть реку Ло. На севере возвышаются зубцы хребта Тяньцзылин, по которому Мацяо граничит с расположенной в соседней долине деревней Чацзыгоу: граница проходит по гребню Цилин, а принадлежность земель определяют направлением воды в горных ручьях. На западе расположена деревня Чжанцзяфан. На юге – село Лунцзятань, а за ним – построенная в шестидесятые трасса Чанша – Юэян, где можно сесть на автобус до уездного центра. Чтобы пройти Мацяо-гун из конца в конец, путнику потребуется больше двух часов – невозможно поверить, что наши древние могли покрыть такое расстояние одной стрелой!

Или просто мы измельчали?

Есть мнение, что когда-то слово «Мацяо» в названии деревни записывалось другими иероглифами: вместо сочетания «лошадиный мост» писали «материн мост», но эта версия подтверждается лишь одной старой купчей, и вероятнее всего, что иероглиф «мать» проник в ту купчую просто в результате описки. Начиная с новейшего времени, все изменения наименования и административного статуса деревни Мацяо-гун задокументированы весьма подробно:

до 1956 года деревня называлась Мацяо-гун и входила в состав волости Тяньцзы;

с 1956 по 1958 годы – бригада Мацяо в составе кооператива Дунфэн;

в 1958 году – 12-я производственная бригада в составе народной коммуны Чанлэ (большой коммуны);

с 1959 по 1979 годы – производственная бригада Мацяо в составе народной коммуны Тяньцзы (малой коммуны);

с 1979 года система народных коммун была ликвидирована, и деревня Мацяо вместе с частью волости Тяньцзы перешла в состав волости Шуанлун, к которой относится по сей день.

Большинство жителей Мацяо носят фамилию Ма, деревню можно условно разделить на две части: верхний гун и нижний гун. В старые времена верхний гун был богаче нижнего, и люди там преимущественно носили фамилию Ма. Но такое совпадение – скорее редкость. Например, в соседней Чжанцзяфани (Лавка семейства Чжан) чаще других встречается фамилия Ли, а в Лунцзятани (Пески семейства Лун) – фамилия Пэн, так что, как это ни удивительно, название деревни почти никогда не совпадает с фамилией населяющих ее людей. По моим грубым подсчетам, подобное несовпадение встречается больше чем в половине деревень и поселков уезда.

Согласно «Описанию округа Пинсуй», расцвет Мацяо-гун пришелся на первые годы правления цинского императора Цяньлуна[14], тогда это была не деревня, а окружной центр Мацяо-фу с населением более тысячи человек. Поселение окружала крепостная стена с четырьмя бастионами, чтобы ни одна разбойничья шайка не нарушила покой его жителей. На пятьдесят восьмой год правления императора Цяньлуна некий уроженец Мацяо-фу по имени Ма Саньбао во время семейного застолья вдруг забился в припадке и возвестил, будто мать зачала его после встречи с небесным псом, нарек себя истинным Сыном Неба и объявил об основании Государства Цветущего Лотоса. Ма Юли, Ма Лаоянь и Ма Лаогуа, приходившиеся Ма Саньбао ближайшей родней, тоже впали в исступление, бегали с всклокоченными волосами и называли Ма Саньбао своим правителем, жене Ма Саньбао, урожденной У, высочайшим указом даровали титул императрицы, а племянница Ма Саньбао и еще одна девица по фамилии Ли были возведены в ранг наложниц. Нечестивцы всюду развешивали свои указы, сеяли смуту в гарнизонах и подняли на бунт восемнадцать окрестных гунов, грабили странствующих купцов, нападали на казенные джонки с зерном, а сколько людей убили – даже не сосчитать. На восемнадцатый день первой луны пятьдесят девятого года правления под девизом Цяньлун командующий войсками уезда Чжэньгань, монгол по имени Мингату, и помощник командующего, маньчжур по имени Исана, возглавив восьмисотенный полк, двумя колоннами двинулись подавлять бунт. Левая колонна подошла к крепости со стороны пруда Цинъюй, открыла огонь из пушек и ружей, обстреливала крепость зажигательными снарядами, отчего в городе начался пожар, и множество смутьянов утонули во рву, пытаясь спастись от огня. Правая колонна зашла разбойникам в тыл, из поваленных деревьев построила переправу через ров и вошла в Мацяо-фу среди ночи. На рассвете около двух сотен бунтовщиков вырвались из оцепленной крепости и пытались бежать на восток, но попали в окружение левой колонны, и живым из оцепления никто не ушел. Ма Юли и еще шесть сановников самопровозглашенного государства были немедленно казнены, их головы выставили на всеобщее обозрение. Все взбунтовавшиеся деревни в окрестностях Мацяо-фу обратились в пепел. И только отдельным семьям, оказавшим содействие императорской армии в подавлении мятежа, были пожалованы красные знамена с иероглифами «добрый люд», чтобы карательные войска обходили их дома стороной.

Чтение «Описания округа Пинсуй» оставило у меня неприятный осадок. Ма Саньбао, который занимает почетное место в списке вождей крестьянских восстаний из новейшего описания уезда, легендарный Ма Саньбао, которого в Мацяо нарекли Сыном Неба и земным воплощением Истинного Дракона, в этом документе, составленном цинскими историографами, предстает в крайне неприглядном свете. За те недолгие три месяца, которые продолжалось восстание, он не предпринял ни одной попытки укрепить свою власть, защититься от вторжения и наладить жизнь подданных Государства Цветущего Лотоса, зато быстренько набрал себе пять наложниц. Судя по историческим хроникам, у него не было ни малейшего таланта к организации восстания: узнав о приближении императорских войск, Ма Саньбао повелел колдунам приготовить жертвенник, расставил на нем бумажные фигурки, рассыпал горох и принялся истово молиться, чтобы фигурки превратились в полководцев, а горошины – в войско, способное сдержать натиск императорской армии. И героизмом Ма Саньбао не отличался: оказавшись в плену, отнюдь не выказывал стремления к доблестной смерти, одних признаний написал больше сорока листов, через слово называл себя недостойным, нижайше молил о пощаде – до конца надеялся, что его помилуют. Показания Ма Саньбао сбивчивы и бессвязны, его безумие рвется наружу из каждой строки. За все время существования Государства Цветущего Лотоса в Мацяо и окрестностях только по официальным подсчетам погибло более семисот местных жителей, и даже женщины, которые много лет назад вышли замуж и уехали в чужие края, возвращались в Мацяо, вставали на сторону бунтующих сородичей и вместе с ними принимали смерть. Выходит, эти люди проливали кровь и жертвовали собой, просто потому что поверили какому-то безумцу?

Или признания Ма Саньбао – подделка? Я искренне надеюсь, что его повинная – всего лишь одна из многочисленных исторических фальсификаций, предпринятых цинскими властями. И столь же искренне надеюсь, что Ма Саньбао, которого после всех признаний все-таки привязали к дереву, облили горючим маслом и подожгли (казнь, известная под названием «небесный фонарь»), был совсем не таким, как его представляет «Описание округа Пинсуй», и что семьсот человек отдали за него свои жизни вовсе не потому, что клюнули на удочку зарвавшегося безумца.

Возможно, есть и другая версия этой истории?

«Лотосовая смута» стала самым громким событием в истории Мацяо и главной причиной ее упадка. Люди один за другим покидали Мацяо-фу, дома один за другим сиротели. И к началу XX века деревня почти совершенно обезлюдела. При отправке «образованной молодежи» на перевоспитание в сельскую местность выбор начальства чаще всего падал на бедные деревни, где особенно не хватало работников, и Мацяо в этом смысле подходила как нельзя лучше.

△ Земе́ля
△ 老表

Были в Поднебесной смуты куда громче и страшнее «Смуты Лотоса», одна из них вспыхнула в провинции Шэньси в последние годы династии Мин. Это было крестьянское восстание под предводительством Чжан Сяньчжуна[15], на его подавление бросали отряды хунаньских головорезов, вооруженных боевыми граблями, и «грабари» наносили повстанцам большие потери, так что скоро Чжан Сяньчжун возненавидел Хунань со всеми ее обитателями и в своих дальнейших походах на юг косил хунаньцев направо и налево. У нас его прозвали «Чжан Молчун», потому что убивал Чжан Сяньчжун всегда молча, даже не поинтересовавшись, кто ты такой и как тебя зовут. Его бойцы притарачивали к седлам отрубленные головы, а поясные шарфы украшали связками отрезанных ушей, надеясь получить награду за свою удаль.

Известное историкам «Великое переселение из Цзянси в Хунань» случилось именно вследствие опустошительных набегов Чжан Сяньчжуна. Считается, что после этого переселения хунаньцы и стали называть цзянсийцев ласковым словом «земеля».

Между провинциями Хунань и Цзянси почти отсутствуют естественные барьеры, препятствующие миграции. И мне известна по крайней мере одна волна обратного переселения, правда, случилась она уже в начале шестидесятых годов XX века. Оказавшись в Мацяо, я заметил, что во время работы южаки чаще всего обсуждают женщин или еду. Слог чи «есть» они всегда произносят с максимально выраженной артикуляцией, причем в их исполнении он отличается и от новокитайского чи, и от среднекитайского ци, более всего напоминая древнекитайский ця. Это ця произносится в Мацяо нисходящим тоном – мощный открытый слог в сочетании с резким, как гильотина, падающим тоном как нельзя лучше передает энтузиазм говорящего. Южаки мечтали, как поедят курятины, утятины, говядины, баранины, собачатины, рыбы и простого мяса (то есть свинины). Как наедятся жареных пирожков и пирожков на пару, пампушек, лепешек, домашней лапши, клейких колобков и вареной крупы (то есть риса). Мы с наслаждением перечисляли названия заветных блюд и никогда не уставали от подобных разговоров, не скупились на подробности, не избегали повторений, и чем чаще мы вспоминали о еде, тем больше нам было сказать, мы не хотели умолкать ни на секунду, мы притопывали, размахивали руками, наши щеки пылали румянцем, а языки остервенело выталкивали наружу мокрые от слюны слова, и они взрывались под солнечными лучами, оставляя в воздухе дрожащее эхо. Чаще всего южаки делились друг с другом воспоминаниями, расписывали незабываемые угощения, которые довелось отведать на чьем-нибудь юбилее или похоронах. Но все подобные разговоры непременно выливались в похвальбу. Вот кто-то сказал, что одним разом уминает три цзиня[16] крупы, другой тут же объявил, что съест двадцать пирожков, не отходя от стола. Это что, фыркает третий герой, я могу слупить десять цзиней сала с двумя цзинями лапши на закуску. Тут, конечно, начинается спор, начинается деятельное обсуждение вопроса. Один не верит, другой предлагает биться об заклад, третий вызывается разбить спор, четвертый придумывает правила, пятый следит, чтобы все было без обмана, чтобы спорщик не думал зажарить сало в шкварки, и так далее, и тому подобное. Все эти разговоры и споры, повторявшиеся изо дня в день по одному сценарию, каждый раз начинались, когда до обеда оставалась еще целая вечность.

За разговорами о еде местные нередко вспоминали «столовские годы» – так в мацяоском обиходе называлась эпоха «большого скачка»[17]. Деревенские всегда привлекали желудок на помощь памяти, и каждое событие из прошлого обретало свой отчетливый вкус. По схожему принципу словосочетание «жевать паек» у них означало службу в армии, «сидеть на казенных харчах» – устроиться в городе на завод или выбиться в начальство, «когда подавали собачатину» – прошлый приезд начальства, «когда ели рис нового урожая» – начало осени, «когда катали кукурузные колобки» и «когда забивали свинью по зиме» – конец года, а фразы вроде «людей пришло стола на четыре» помогали подсчитать число участников того или иного мероприятия.

Они рассказывали про худые «столовские годы», как у людей от голода зеленели глаза, а их все равно гнали по снегу на стройку копать водохранилище, и даже женщин заставляли раздеваться до пояса и, тряся грудями, таскать корзины с землей, демонстрируя революционный энтузиазм, с которым не страшны ни холод, ни стужа, под стать алым знаменам, гонгам, барабанам и транспарантам с лозунгами. Третий дядюшка Цзи (его я в Мацяо уже не застал), надорвавшись от работы испустил дух прямо на стройке. А молодые бежали от такой жизни в Цзянси и если возвращались, то лишь спустя много лет.

Позже я познакомился с одним из таких переселенцев по имени Бэньжэнь, было ему немного за сорок. Бэньжэнь приехал в Мацяо навестить родных, угостил меня сигаретой, назвал земелей. На мои любопытствующие вопросы рассказал, что сбежал в Цзянси из-за горшка кукурузного варева (см. статью «Варево»): вечером получил в столовой четыре порции варева на всю семью, пришел домой и сел дожидаться жену с поля да ребятишек из школы. Страшно хотелось есть, он не удержался и выхлебал из горшка свою долю. Скоро с околицы послышались голоса детей, обрадованный Бэньжэнь приготовился разливать варево по чашкам, но тут увидел, что в горшке пусто. У него даже в глазах потемнело. Куда подевалось остальное варево? Неужели он сам не заметил, как все съел?

Отказываясь этому верить, он кинулся искать варево по дому, но все чашки, плошки и котелки стояли пустыми. В те годы ни собака, ни кошка не могли забежать с улицы и вылакать варево из горшка – не осталось даже кузнечиков с дождевыми червями, всех давно съели.

Шаги детей звучали ближе и ближе, и никогда еще он не слышал ничего страшнее.

Бэньжэнь не знал, как смотреть детям в глаза, а тем более – что сказать жене, когда она вернется, выбежал со двора через заднюю калитку и спрятался в зарослях травы на склоне. Он слышал, как дома плачут, слышал, как жена ходит по деревне, выкрикивая его имя. Но не смел откликнуться, даже всхлипнуть не смел. Больше он домой не вернулся. Говорит, что живет где-то в горах на юге Цзянси, валит деревья, собирает целебные корни, выжигает уголь… Больше десяти лет прошло, за это время он обзавелся в Цзянси новой семьей, наплодил пащенят.

Его прежняя жена тоже давно живет с новым мужем, на Бэньжэня она не в обиде, позвала его в дом, усадила за стол, накормила рисом со свининой. Только пащенята отца не признали – убежали в горы и до самого вечера не объявлялись.

Я спросил, не думает ли он вернуться в Мацяо.

И тут же понял, какой это глупый вопрос.

Бэньжэнь улыбнулся, покачал головой.

И сказал: все одно, что тут, что там – все одно. Сказал, что в Цзянси его обещают устроить в лесничество, дать официальную работу. И еще сказал, что живет по соседству с другими переселенцами из Мацяо, и деревня их тоже называется «Мацяо». И всех хунаньцев в Цзянси тоже зовут земелями.

Спустя два дня он тронулся в обратный путь. С самого утра моросило, в десяти шагах позади Бэньжэня шла его прежняя жена – наверное, решила проводить. У них был один зонтик на двоих, но она ни разу его не раскрыла. Переходя через канаву, Бэньжэнь поддержал ее за руку, но скоро она снова отстала, и они шли дальше сквозь густую морось в десяти шагах друг от друга.

Больше я его не видел.

△ Сла́дко
△ 甜

С обозначением вкусов и их оттенков в Мацяо дела обстоят очень просто: все приятные на вкус продукты здесь описывают единственным словом тянь «сладкий». Сахар «сладкий», рыба и мясо «сладкие», вареный рис, острый перец и горькая тыква момордика тоже «сладкие».

Со стороны трудно понять, примитивность ли вкусовых рецепторов обусловила малочисленность вкусовых обозначений в мацяоском говоре, или наоборот – скудость вкусовых обозначений привела к тому, что рецепторы местных жителей утратили свою чувствительность? Китай считается страной с весьма развитой гастрономической культурой, китайский язык отличается крайним богатством лексики вкусового восприятия, и на этом фоне мацяоский казус выглядит очень необычно.

Здесь же нужно сказать, что почти все кондитерские изделия в Мацяо называются одним словом – «коврижки». Конфеты – «коврижки», печенье – «коврижки», бисквиты, булочки, слоеные пирожки, пирожные с кремом – все это «коврижки». Увидев на ярмарке в Чанлэ эскимо, деревенские тоже обозвали его коврижкой. Конечно, для изделий собственного производства мацяосцы делали исключение: домашние лепешки из клейкого риса назывались цыба, рисовые запеканки – мигао. А «коврижками» именовались новомодные кондитерские изделия, которые пришли в Мацяо из дальних провинций или из-за границы. Леденцы, которые мы покупали на ярмарке, местные тоже упорно называли коврижками, и нам это всегда немного резало ухо.

Возможно, до недавнего времени еда в Мацяо служила лишь способом утолить голод, люди просто не успевали по-настоящему оценить и осмыслить вкус того или иного блюда. Много лет спустя я познакомился с компанией англоговорящих иностранцев и обнаружил, что в их арсенале также крайне мало средств для описания вкуса: например, попробовав блюда с приправами, которые хоть немного раздражают вкусовые рецепторы, будь то черный перец или перец чили, горчица или чеснок, мои друзья обливались потом и повторяли одно-единственное слово: «hot». Я подумал даже: быть может, им, как и жителям Мацяо, тоже знаком опустошительный голод, вынуждающий есть всё без разбору, не чувствуя вкуса? Я не насмехаюсь над ними, ведь мне хорошо известно, что такое голод. Когда в темноте ощупью добредаешь до деревни, но не думаешь о том, чтобы умыться или сполоснуть руки (а ты с ног до головы изгваздался в грязи), не обращаешь внимания на комаров (которые тучей летят навстречу), а с жадностью заталкиваешь в себя пять чашек риса подряд (в одну такую чашку помещалось полцзиня крупы), даже не замечая, что сейчас ешь, не чувствуя вкуса. В такие минуты я ничего не видел и не слышал, из всего спектра ощущений оставались только резкие спазмы в желудке и кишках, и какое мне было дело до нюансов в описании вкуса, что так занимают утонченных особ, какое мне было дело до всего изысканного, витиеватого и отточенного вздора, который они городят?

Иероглиф «сладкий» обнажает слепоту мацяосцев во всем, что касается гастрономической культуры, отмечает границы их познаний в этой сфере. Но если как следует разобраться, у каждого из нас тоже найдется множество слепых пятен в самых разных областях. И границы между известным и неизвестным у разных людей всегда проходят в разных местах. Слабый огонек человеческого сознания не в силах осветить все уголки огромного мира. Даже сегодня большинство китайцев едва ли найдет антропологические отличия между народами, населяющими Западную, Восточную и Северную Европу, и едва ли сможет обозначить разницу между культурами Англии, Франции, Испании, Норвегии и Польши. Названия народов Европы остаются для нас лишенными смысла иероглифами из учебника, зачастую китайцы очень смутно представляют, какой тип лица, национальный костюм, язык и комплекс обычаев соответствует тому или иному европейскому этносу. Европейцу это покажется невероятным, точно так же, как нам кажется невероятным, что европейцы не способны отличить шанхайцев от кантонцев, а кантонцев от дунбэйцев. Поэтому в Китае всех белых называют или «лаоваями», или «людьми с Запада», как в Мацяо для обозначения всех приятных вкусов используют одно слово «сладкий». Разумеется, англичанам, французам, немцам или американцам, которые не желают быть подстриженными под одну гребенку, столь огульное обобщение может показаться просто смешным.

Точно так же большинство современных китайцев (в числе которых есть и экономисты) не делают почти никаких различий между американским, западноевропейским, шведским и японским капитализмом. Как не делают различий между капитализмом XVIII века, капитализмом XIX века, капитализмом первой половины XX века, капитализмом шестидесятых и капитализмом девяностых. Многим китайцам одного понятия «капитализм» вполне достаточно для описания мира и обоснования своих симпатий и антипатий.

Во время поездки в Штаты я прочел один антикоммунистический журнал и был немало удивлен тому, что политические вкусы его редакции застряли на уровне мацяоского «сладко». Например, сначала они критикуют коммунистов за то, что те извратили учение Маркса и предали марксизм, потом критикуют и сам марксизм (стало быть, в извращении и предательстве марксизма нет ничего дурного?); сначала разоблачают одних коммунистических деятелей за супружеские измены и внебрачных детей, потом высмеивают других коммунистических деятелей, подавлявших свою человеческую природу аскетизмом и воздержанием (стало быть, измены и внебрачные дети вполне соответствуют человеческой природе?). Редакция не видела путаницы в своих рассуждениях и пребывала в полной уверенности, что любой выпад против коммунизма – это похвально, это хорошо, это «сладко». И в том же самом журнале я прочел новость о китаянке по фамилии Чэнь, которая бежала из Хайнаня в Гонконг, объявив себя борцом с коммунистическим режимом, и моментально получила политическое убежище в одной европейской стране. Спустя несколько месяцев я встретился с сотрудником посольства этой страны, мне было до злости обидно, что их так легко одурачили. За обедом я рассказал, что знаком с этой самой госпожой Чэнь. В бытность свою на Хайнане она никогда не занималась политикой, зато организовала литературный конкурс под названием «Жаркий остров», собрала с молодых авторов по всему Китаю почти двести тысяч юаней оргвзносов, вильнула хвостом и сбежала в Гонконг, бросив в гостинице толстую стопку рукописей. Ей не удалось заманить меня в жюри своего конкурса, но это было уже не важно, потому что в газетном объявлении о приеме рукописей она перечислила с десяток самых известных на тот момент писателей, которых только смогла вспомнить: Маркеса, Кундеру, Льосу, – и кто бы мог подумать, все они входили в состав жюри, как будто госпожа Чэнь задумала вручать на Хайнане Нобелевскую премию по литературе.

Мой рассказ привел дипломата в некоторое замешательство. Наморщив лоб, он сказал: я допускаю, что она получила эти деньги обманом, что обман вышел весьма топорным, но ведь ее действия можно расценивать как своеобразный способ политической борьбы?

Говоря это, он отчаянно жестикулировал.

Я не смог продолжать разговор. Мне вовсе не хотелось менять политические взгляды моего собеседника. Любые последовательные и вместе с тем миролюбивые взгляды заслуживают уважения, хотя с ними можно соглашаться, а можно спорить. Я лишь ощутил себя в тупике. Как в Мацяо я не мог открыть местным глаза на разницу между всевозможными «коврижками», так и сейчас не мог объяснить своему собеседнику разницу между всевозможными китайскими «диссидентами». В этой непонятной и чужой для него стране денежная афера тоже выглядела вполне съедобной «коврижкой». Вот и все.

▲ Ио́дная тинкту́ра
▲ 碘酊

Китайцы часто придумывают обиходные названия для разных промышленных изделий. Я родился в городе и считал себя достаточно прогрессивным молодым человеком, но до приезда в Мацяо никогда не слышал словосочетания «иодная тинктура» – только «йод» или «настойка йода». Точно так же раствор бриллиантовой зелени я привычно называл зеленкой, перманганат калия – марганцовкой, гидрокарбонат натрия – содой, настойку валерианы – валерьянкой, аккумуляторы – батарейками, амперметр – счетчиком, а сигнал воздушной тревоги – сиреной.

В Мацяо я часто поправлял местных, когда они называли разные городские вещи по-деревенски. Например, городская площадь – она и есть площадь, а не «поляна» и уж точно не «гумно».

И я никак не ожидал, что все местные от мала до велика будут величать флакончики с йодом строгим термином «иодная тинктура». При этом они очень удивлялись, когда я называл их тинктуру невзрачным словом «йод». Даже тугая на ухо, подслеповатая мацяоская старуха говорила более наукообразно, чем я. Термин «иодная тинктура», произнесенный на мацяоском наречии, напоминал некий секретный шифр, который в обычное время хранится в тайне, и лишь при необходимости местные произносят его вслух, чтобы соединить Мацяо с далеким миром современной науки.

Я попытался выяснить, откуда в Мацяо появился этот термин. И ни одна из моих догадок не подтвердилась. В Мацяо никогда не было иностранных миссий (в больницах при миссиях могли использовать научные термины), здесь не квартировали крупные гарнизоны (мацяосцы могли услышать этот термин от кого-то из раненых), учителя все были из местных, получивших образование в уездном центре, если они и выбирались дальше, то только в Юэян или в Чанша, а там говорили «йод». В конце концов я выяснил, что появление «иодной тинктуры» в Мацяо связано с одним загадочным человеком.

Дядюшка Ло из нижнего гуна, потягивая бамбуковую трубку, рассказал мне про человека по имени Оглобля Си, который и принес в Мацяо иодную тинктуру.

△ Глухома́нь
△ 乡气

Про Оглоблю Си мне почти ничего не известно. Невозможно узнать, откуда пришел этот человек, кем он был до жизни в Мацяо, почему решил здесь поселиться. Неизвестно даже, как его звали: иероглиф си «чаяние» редко используется в качестве фамилии. Очевидцы вспоминают, что наружностью Оглобля отличался от местных: длинный заостренный подбородок, складчатые веки. Лишь много времени спустя я понял, какую важность представляют эти приметы.

Из всех рассказов об Оглобле Си мне удалось установить, что этот человек появился в Мацяо в тридцатые годы и прожил здесь не то десять, не то двадцать лет, а может, и того больше. С ним был старик, он помогал Оглобле со стиркой и стряпней, чистил клетки с птицами. Оглобля «городил глухомань», то есть изъяснялся на неизвестном в Мацяо наречии, так что его почти никто не понимал. Например, говорил «иодная тинктура». Или «глядеть» вместо «смотреть». Или «гульба» вместо «веселье». Еще он называл мыло «щелоком», и в конце концов это слово прижилось в Мацяо, а потом разошлось и дальше, на всю округу.

По словам вроде «щелок» и «тинктура» можно заключить, что этот человек учился западным наукам, по крайней мере, у него были определенные познания в химии. Еще рассказывали, будто он обожал есть змей, – в таком случае есть резон считать Оглоблю Си кантонцем, которые известны своим пристрастием к змеиному мясу.

В Мацяо о нем остались противоречивые воспоминания. Одни хвалили Оглоблю: первым делом разложил перед местными заморские снадобья, заморские ткани и заморские палочки (так в Мацяо называли спички), менял их на продукты и цену называл справедливую. А кто приносил змею, тому Оглобля на радостях отдавал товар почти даром. Еще Оглобля Си умел лечить разные хвори и даже принимал роды. Местные лекари дружно прозвали его шарлатаном, дескать, этот Си заморочил людям головы своими фокусами, а сам даже в триграммах багуа[18] ни бельмеса не смыслит, пульса не умеет послушать, какой из него лекарь? И нутро у шарлатана насквозь ядовитое – а как иначе, если он даже щитомордниками не брезгует? Но скоро всем стала очевидна беспочвенность их нападок. Одна женщина из Чжанцзяфани никак не могла разродиться, каталась по полу от боли, ревела страшным зверем, всех лекарей и повитух распугала своим ревом, и до того дошло, что дядя роженицы решил сам покончить с этим делом – взял кухонный нож, наточил как следует и приготовился вспороть племяннице живот.

По счастью, Оглобля Си подоспел как раз вовремя: дядя уже примеривался ножом к животу, но тут услышал резкий окрик Оглобли да так и застыл на месте. А Оглобля выпроводил всех зевак за дверь, не спеша выпил чаю, намылил руки. И спустя пару часов в доме послышался плач младенца, а Оглобля Си так же неторопливо вышел из внутренней комнаты и снова уселся пить чай. Люди бросились в дом, смотрят – дитенок живой и с матерью все благополучно.

Спросили Оглоблю, как он так ловко принял роды, а он опять завел свою глухомань, ни слова не разобрать.

Дитенок рос здоровеньким, как начал говорить да бегать по деревне, родители велели ему пойти к Оглобле Си и отбить несколько земных поклонов. Судя по всему, Оглобля Си любил пащенят: привечал у себя и того дитенка, и всю его деревенскую компанию. Постепенно в речи пащенят тоже стала слышаться глухомань, а однажды они заявили, что змеятина страсть какая вкусная, и потребовали у родителей наловить им побольше змей.

В Мацяо никогда не ели змей. Деревенские были уверены, что змеи – злейшие твари в Поднебесной, что змеиное мясо озлобляет человеческую натуру, и всегда с ужасом смотрели, как Оглобля Си пьет сырую змеиную кровь и ест змеиные потроха. Посовещавшись между собой, они решили, что деревне такое соседство ничего хорошего не сулит. Родители запретили пащенятам подходить к дому Си – боялись, что Оглобля приучит их есть змеиное мясо. Пугали детей: видали Оглоблю Си? Он пащенятами торгует, в другой раз затолкает тебя в мешок и унесет на рынок продавать. Не видел разве, у него дома – целая гора мешков!

Пащенята морщили лбы, никакой горы мешков они не помнили, но лица у взрослых были до того серьезные, что больше никто не захаживал в гости к Оглобле, самое большее – бегали посмотреть издалека на его дом. Си радостно махал им с порога, но ближе подойти пащенята не смели.

Оглобля Си умел принимать роды – потому только мацяосцы не подожгли его дом и не выгнали их со стариком из деревни. Но добрых чувств к семейству Си никто не испытывал. Людям не нравилось, что Оглобля ленив: ноги его покрывала густая черная шерсть, а это верный признак ленивой натуры. Не нравилась его расточительность: некоторых своих птиц Оглобля кормил яйцами и сырым мясом. И совсем не нравилась мрачная рожа Оглобли: человек он был неприветливый и спесивый, даже к старшим не выказывал уважения – сесть не предложит, сигарету не вынесет, чаем не угостит. Чуть что – принимается распекать гостя, а если не понимаешь его тарабарщины, только хмыкает и уходит заниматься своими делами, бормоча под нос глухомань. Да с таким злющим видом – явно бранится! Думает, никто его не понимает, так можно людей хулить? Оглобля Си подарил слову «глухомань» явственное воплощение, и дело было не только в непонятном говоре – рядом с Оглоблей человеку становилось холодно, тревожно и неуютно, будто в глухом лесу. По его милости слово «глухомань», которое и прежде не означало ничего хорошего, стало звучать как настоящее ругательство, все чаще люди цедили его сквозь зубы. И отнюдь не лишним будет предположить, что именно из-за Оглобли мацяосцы стали так недоверчивы к чужакам.

Рабочая группа, присланная в Мацяо для проведения земельной реформы[19], первым делом стала выяснять, есть ли в деревне помещики и злостные угнетатели. Мацяосцы тогда порядком струхнули – мямлили, заикались, несли околесицу, а потом и вовсе стали прятаться от городского начальства, запирать ворота. В конце концов рабочая группа казнила самого страшного эксплуататора из Лунцзятани и прошла по окрестным деревням с гонгами, барабанами и отрубленной головой на шесте. Теперь мацяосцы почуяли кровь и высыпали на улицу, предвкушая скорую расправу над старым врагом. К членам рабочей группы явилась делегация деревенских мужиков с предложением первым делом казнить Оглоблю Си.

– Какое за ним преступление?

– Эксплатация, все как вы говорите.

– Какого рода эксплуатация?

– Бездельничает, огорода не сажает.

– А еще?

– Носит заморскую тикалку на цепи.

– Карманные часы? Награблено у бедняков. Еще что?

– Змей ядовитых ест, это разве дело?

– Змеи – не преступление. Нам главное – есть ли у него во владении горы, леса или поля. Будем устраивать передел.

– Есть у него поля, есть – как не быть?

– Где?

Тут мужики замялись, дескать, сами идите искать его поля, что-нибудь да найдется.

– Куда идти?

Один показал на восток, другой на юго-запад.

Рабочая группа провела дознание, оказалось, никакими полями Оглобля Си не владел, равно как лесами или горами, в доме у Оглобли стояло только несколько клеток с птицами, а так – пусто, хоть шаром покати. Карманных часов у него тоже не нашли – Оглобля сказал, что подарил их одной бабенке из Лунцзяпина. Такого человека нельзя было причислить к помещикам, злостным угнетателям и врагам новой власти. Резолюция рабочей группы возмутила деревенских мужиков, соглашаться с таким решением они никак не хотели. Вращали налитыми кровью глазами, втолковывали начальству: раз уж вы Пэн Шиэню срубили башку (Пэн Шиэнем звали злостного угнетателя из Лунцзятани), почему Оглобле не срубите? Из них двоих Оглобля – настоящий плут, он в своих плутнях вон до чего дошел! Пэн Шиэню такого и не снилось! Старика своего за внука выдает!

Слова про старика и внука вопроса никак не проясняли. Рабочая группа устроила подробное разбирательство и лишь спустя несколько дней наконец выяснила, как было дело: однажды по Мацяо прошел удивительный слух – будто бы Оглобля Си живет на свете уже больше сотни лет, будто бы он раздобыл в заморских землях пилюлю бессмертия, поэтому даже в таком почтенном возрасте пышет здоровьем и сияет румянцем. А старик на самом деле никакой не отец Оглобли, а внук – с детства рос неслухом, перечил деду, отказался пить пилюлю бессмертия, а теперь сморщился и почернел, словно старая люффа. Многие деревенские, услышав такую удивительную историю, посмотрели на Оглоблю Си другими глазами, несколько человек набрались смелости и пришли к нему домой, чтобы выяснить, правда это или выдумки. От Старого Си они ничего не добились – тот городил одну сплошную глухомань. А из Оглобли каждое слово приходилось клещами вытягивать, но гости так просто не сдавались, осаждали долгожителя расспросами, засыпали похвалами, и наконец Оглобля неохотно пробурчал, что сам не знает, сколько живет на свете, но императоров на его веку сменилось порядочно, всякого успел насмотреться. Сказал так и велел своему старику укладываться спать. И тут гости явственно услышали, что Оглобля назвал старика щенком – а разве видано, чтобы младшие называли старших щенками?

Мацяосцы не могли остаться равнодушными к пилюле бессмертия. Друг за другом они понесли Оглобле деньги, вино, мясо, чтобы он поделился с ними своим сокровищем. Некоторые приводили жен, потому что Оглобля говорил, что конституция у людей разная, стало быть, и пилюли нужно готовить разные: если у мужчины слабое начало ян, в его пилюлю следует добавить «росу трех вершин» – то есть слюну, млечный сок и сок из тайного места его жены, «напитать ян сгущенным инь», тогда пилюля возымеет действие. Конечно, в приготовлении такая пилюля была куда сложнее обычной, тут требовался особый подход, и Оглобля Си брался за это дело крайне неохотно. Иногда пилюля раз за разом не удавалась, «роса трех вершин», которую приносил покупатель, никуда не годилась, но после долгих и слезных уговоров Оглобля соглашался помочь несчастному и собрать росу вместо него: запирался с его женой в доме, опускал полог и принимался отчаянно скрипеть кроватью. Само собой, сил на все эти упражнения он тратил немало, так что и плату за такую пилюлю требовал больше.

Подобных случаев становилось все больше, и в конце концов люди заподозрили неладное. Сначала женщины, у которых Оглобля брал «росу трех вершин», краснея до самых ушей, поделились друг с другом сомнениями. Скоро и мужчины изменились в лицах, но было уже поздно. А незадолго до того, как в деревню прибыла рабочая группа, один из мацяоских пащенят, подученный матерью, пробрался к дому Си и подслушал, что на самом деле, когда рядом никого нет, Оглобля зовет старика отцом! Стало быть, Оглобля никакой не долгожитель, и пилюли бессмертия у него нет, а отец его специально притворялся внуком, чтобы людей дурачить!

– Мошенник, – уяснив суть дела, кивнул председатель рабочей группы.

– Сколько денег вы ему отнесли? Сколько зерна, сколько женщин? – спросил другой начальник. – Смело рассказывайте, он у нас за все поплатится.

Деревенские кипели от ярости, но когда пришла пора давать показания, начали мяться и вилять. Члены рабочей группы понимали, что дело это щекотливое, пораскинули мозгами и наконец придумали: позвали какого-то грамотея, рассказали ему, что к чему, он взмахнул кистью и сочинил сразу полтора десятка преступлений, в которых обвинялся Оглобля Си: моральное разложение, сговор с помещиками и эксплуататорами, вооружение разбойничьих шаек, противодействие осуществлению земельной реформы, незаконное предпринимательство, и так далее, и тому подобное. В конце концов определили его как реакционного хулигана, связали и привели на допрос.

– Отвечай, есть у тебя пилюля бессмертия?

– Что вы, что вы! – трясясь всем телом, отвечал рабочей группе Оглобля Си. Вся его спесь куда-то подевалась, от страха даже сопли из носу потекли.

– Что ты им продавал?

– Ас… Аспирин.

– Ты хоть понимаешь, что натворил?

– Я… Я… Занял реакционную позицию, осуществлял моральное разложение, вступил в сговор с помещиками и эксплуататорами… – Оглобля слово в слово перечислил все обвинения, которые предъявила ему рабочая группа.

– Все понял?

– У меня с детства память хорошая, любой иероглиф с первого раза запоминаю.

– Что ты мелешь! Это твои преступления, по каждому из них ты должен признать свою вину!

– Признаю вину, признаю.

Рабочая группа отправила его с конвоиром в уездный центр. Конвоировал Оглоблю паренек из народного ополчения, неизвестно, что он там съел по дороге, а только рвало его сначала желтым, после зеленым, а в конце черным, пока глаза у бедняги не закатились и он не свалился замертво. Оглобля Си сделал конвоиру искусственное дыхание, раздобыл где-то ведро с чистой водой и промыл ему желудок, а когда пареньку стало получше, взвалил его на спину, потащил в уездный центр и сдал своего конвоира в уездную управу вместе с ружьем. И себя, разумеется, тоже сдал. Потом у Оглобли спрашивали, почему он не сбежал по дороге. Куда мне бежать, куда бежать, отвечал Оглобля Си. Я должен переродиться для новой жизни, вылезти из навозной ямы своих преступлений и служить народу.

Принимая во внимание законопослушность Оглобли Си по дороге в уездный центр, власти уездной управы смягчили ему приговор, дали на два года меньше и отправили перевоспитываться в далекий совхоз. Однако ходили слухи, что приговор вообще отменили, потому что Оглоблю заметил какой-то начальник в уездном центре, взял его на поруки и устроил работать врачом на шахту, чтобы Оглобля поставил свое мастерство на службу народу. А кто-то из деревенских клянется, будто видел Оглоблю в одной из чайных уездного центра: его некогда длинные волосы были острижены ежиком, но что самое удивительное – говорил Оглобля Си без капли глухомани. Беседовали обо всем на свете, под конец Оглобля разомлел и по секрету похвастался, что сам отравил конвоира по дороге в город, потом спас его и в результате скостил себе срок на целых два года.

Не знаю, можно ли верить этим рассказам.

Отец Оглобли умер вскоре после его ареста. И глухомань, которую они разносили по Мацяо, рассеялась, оставив по себе только отдельные слова вроде иодной тинктуры и щелока, столь удивившие меня спустя много лет. И еще в Мацяо у Оглобли осталось по меньшей мере три сына, три заостренных подбородка, каких нет больше ни у кого в округе, они появятся в следующих статьях моего словаря как непосредственные участники новейшей истории Мацяо.

△ Котло́вый
△ 同锅

В Мацяо не знают слов «родной» и «кровный». Родных братьев здесь называют котловыми, имея в виду, что они выросли, хлебая варево из общего котла. Если мужчина женится во второй раз, его прежний брак называют «первым котлом», а новый брак – «вторым котлом». Очевидно, что родственные связи в Мацяо обращают на себя куда меньше внимания, чем котлы, а точнее – их содержимое.

В Мацяо «образованную молодежь» расселяли по баракам семерками, на семерых полагался один котел. Местным было все равно, что у нас разные фамилии, что мы не приходимся друг другу родней, но то обстоятельство, что мы едим из общего котла, служило достаточным основанием для принятия многих решений. Например, по пятым числам в Чанлэ обычно устраивали ярмарку, и если в это время в горах или на поле было слишком много работы, бригадир разрешал отправить в поселок только одного человека от котла, а остальные должны были топать на работу. Всем городским хотелось погулять на ярмарке, но как мы ни бились, как ни доказывали бригадиру, что не приходимся друг другу родней, что каждый из нас имеет одинаковое право попасть на ярмарку, все было впустую. Общий котел, из которого мы ели, опровергал все наши доводы.

Однажды влюбленная пара из городских решила образовать семью и готовить себе отдельно от остальных товарищей, не попавших в плен любовного чувства. И это решение принесло нам неожиданную выгоду. В бригаде постоянно не хватало сурепного масла, его не могли распределять по трудоединицам или по головам, как остальные продукты, поэтому кладовщик раздавал масло по цзиню на котел, чтобы вдобавок к радостям и горестям родные делили друг с другом еще и масло. И вот, увидев на кухне «образованной молодежи» второй котел, кладовщик без всяких возражений выдал нам два цзиня сурепного масла, то есть в два раза больше, чем обычно.

До отвала наевшись жареного риса, мы с блаженными улыбками вытирали масляные губы и подумывали купить на кухню еще два или даже три котла, чтобы показать кладовщику во время следующей раздачи.

▲ Котлови́ны
▲ 放锅

Когда девушку выдают замуж, самым важным обрядом на свадьбе считаются «котловины»: невеста ставит на очаг в мужнином доме новый котел, носит воду, промывает крупу, колет дрова, разводит огонь и варит рис, показывая тем самым, что отныне принадлежит семье мужа. Поэтому и свадьбу в обиходе часто называют котловинами. Лучшим временем для котловин считается зима, и не только потому, что зимние месяцы – пора отдыха от страды, и не потому, что люди могут потратиться на свадьбу лишь после сбора урожая. Мацяосцы объясняли мне, что в холодное время года невесте сподручнее пододеть вниз несколько ватных курток – молодые гости на котловинах любят побезобразничать и пораспускать руки. Вот и вся разгадка.

Однажды я побывал на деревенской свадьбе – меня притащил туда Фуча. Тускло светили свечи, коптили керосинки, в нос бил резкий запах спиртного, по стенам скакали причудливые тени, гости галдели и хохотали, а я сидел, зажатый в тесном углу, и лузгал семечки. Вдруг раздался громкий крик, а в следующую секунду какой-то черный куль налетел на меня и со всего размаху придавил к стене, так что я едва не задохнулся. Выпростав наружу голову, я разглядел, что это никакой не куль, а растрепанная невеста в цветастой ватной куртке, уже готовая разрыдаться. Порядком перепугавшись, я стал выбираться из-под придавившей меня спины или ноги, но невесту уже схватили и с гиканьем поволокли к другому гостю. Ее громкий визг утонул в общем хохоте.

На другой день мне рассказали, что даже четыре ватные куртки, перетянутые сверху шестью ремнями, не уберегли невесту от разноцветных синяков. Вот такие веселые и нахальные парни собрались на котловины.

Семье жениха обижаться на подобные выходки не следует.

Как раз наоборот: если гости станут вести себя чинно и благообразно, мужнина родня вовек не отмоется от такого позора. Один деревенский по имени Чжаоцин как-то раз надумал женить своего старшего сына, но поскупился на свадебное угощение: вино разбавил водой, мясо подал маленькими кусочками, и гостям это очень не понравилось. Они решили проучить Чжаоцина – за всю праздничную ночь невесту никто даже пальцем не тронул, а если она сама подходила и терлась рядом, гости делали вид, будто ничего не замечают, или отступали в сторону. На другой день невеста расплакалась, раскричалась: за что же мне такое наказание, как я буду людям в глаза смотреть? Братья, которые провожали ее из родной деревни на котловины, рассердились еще пуще, сняли с очага новый котел и без разговоров понесли домой. Вообще-то невеста не хотела доводить дело до развода, но когда братья унесли котел, ей ничего больше не оставалось – с плачем и причитаниями она пошла за ними в родную деревню.

И остался Чжаоцин без снохи.

△ Брату́ля (и проч.)
△ 小哥(以及其他)

Братулями в Мацяо называют сестер. Очевидно, по тому же самому принципу дядюлями называют теток, дедулями – бабок, внукулями – внучек и так далее.

Я сразу обратил внимание, что в Мацяо и его окрестностях довольно редко употребляются женские термины родства, в большинстве случаев женщин называют так же, как и мужчин, добавляя к соответствующему термину уменьшительный суффикс. Уменьшительные суффиксы намертво приросли к женщинам, как будто женщины и есть маленькие люди. Виной ли тому слова Конфуция: «Что касается женщин и маленьких людей, то они с трудом поддаются воспитанию»[20] или другие поучения древних, теперь уже не доищешься.

Как видно, языку отнюдь не свойственна абсолютная объективность, нейтральность и безоценочность. Пространство языка неизменно искажается под действием различных идей и концептов. И отсутствие женских терминов родства сразу показывает, какое место занимают женщины в этом социуме, объясняет, почему они так туго перетягивают грудь, почему так тесно сжимают колени, почему всегда ходят с опущенными глазами, почему пребывают в вечном страхе и стыде за свою половую принадлежность.

Августейших особ не называют по именам: имя китайского императора нельзя было даже произносить вслух. У этого феномена есть и обратная сторона – имена самых презренных членов общества тоже становятся табуированы. Мы придумываем клички домашним питомцам, нарекаем именами любимые вещи. И только преступников чаще всего окликают по номеру, а не по имени, как будто они – товар на инвентаризации. Мы избегаем произносить вслух имена людей, к которым испытываем отвращение, называем их «эта сволочь» или «тот тип», тем самым лишая своих недругов права занимать место в языке. В старом Китае «безымянными крысами» назывались люди, чьи имена не представляли никакой ценности для общества и употреблялись так редко, что за ненадобностью их можно было полностью упразднить. Похожие процессы происходили во время «культурной революции», когда из употребления изымали профессиональные обращения вроде «профессор», «инженер», «доктор» или «художник». Власти отнюдь не собирались ликвидировать эти профессии или уничтожать их носителей. Наоборот, они были заинтересованы в том, чтобы наука, техника и искусство нового Китая развивались семимильными шагами во имя революции. Просто властям подсознательно хотелось лишить этих людей права называться своими именами, потому что любое имя может послужить толчком к формированию самостоятельного мышления и выработке целого комплекса идей и взглядов.

«Учение об именах и принципах» повлияло на все философские школы китайской древности. Любой принцип начинается с имени, опирается на имя, в имени концентрируются и кристаллизуются все аргументы в его защиту.

Женщины в Мацяо не безымянны, а переименованы в мужчин. Разумеется, это явление встречается и в других языках. Даже в английской культуре, которая сотни лет назад прошла крещение идеями просвещения и гуманизма, человеком (man) может называться только мужчина (man). Многие громкие титулы вроде «председатель (chairman)» или «министр (minister)» тоже несут на себе печать маскулинности и до сих пор яростно критикуются феминистками. На материале английского языка мы видим, как под влиянием патриархата отдельные нейтральные и общие слова оказались оккупированы мужчинами, но все же английский язык не дошел до той степени маскулинизации, на которой находится говор Мацяо, где исчезли все слова, обозначавшие женщин. Однако мне трудно ответить на вопрос, повлияло ли такое переиначивание языка на психологию или даже физиологию сексуальности мацяоских женщин, изменило ли оно в какой-то мере объективную действительность. Могу судить лишь по внешним проявлениям: большинство женщин в Мацяо разговаривают хриплым басом, умеют драться и ругаются самыми грязными словами, а особенно радуются, если удалось переругать кого-нибудь на глазах у мужиков. Женщины в Мацяо редко выходят на люди в ярких одеждах, с чистыми руками и умытыми лицами – если кто-то увидит мацяоску причесанной и нарядной, она под землю провалится от стыда. Женщины прячут себя в мужеподобных одеждах, скрывают очертания фигуры в широких штанах не по размеру, в стоящих колом ватниках. И стыдятся говорить про месячные, а если и говорят, то называют их «этими делами». «Эти дела» – еще одно явление, лишенное имени. Работая на заливном поле, я почти не видел, чтобы женщины брали отгулы из-за месячных. Они отпрашивались с работы по самым разным поводам: сходить на ярмарку или на заработки, отвести свинью к мяснику – но никогда не пользовались выходным для нужд собственного тела. Как мне кажется, они игнорировали собственные месячные, чтобы окончательно утвердиться в роли «братуль» и лишний раз подчеркнуть свою принадлежность к мужскому миру.

▲ Оби́тель бессме́ртных (здесь же: пустобро́ды)
▲ 神仙府 (以及烂杆子)

В верхнем гуне Мацяо сохранился небольшой фрагмент гранитной мостовой – вдоль нее стоят самые обычные деревенские лачуги с покосившимся дощатыми стенами, но каждую такую лачугу подпирает высокий каменный постамент. И если как следует присмотреться, становится видно, что много лет назад постаменты были прилавками, а улица с гранитной мостовой – торговым рядом. В «Описании округа Пинсуй» упоминается о недолгом процветании Мацяо, выпавшем на годы правления цинского императора Цяньлуна, и крошащиеся прилавки вдоль гранитной мостовой, изрядно пострадавшие от куриного и утиного помета, вероятно, могут служить подтверждением этого свидетельства.

Еще одна любопытная находка – огромный чугунный котел, весь в щербинах и длинных трещинах, никому не нужный, он стоит в лесу позади казенного амбара, на дне его собирается дождевая вода и преют опавшие листья. Котел поражает своими размерами, в него поместилось бы две большие корзины риса, а чтобы размешать этот рис, наверняка и ложку брали величиной с грабли. Ни одна душа в Мацяо не знала, кому он принадлежал. И зачем был нужен – такой огромный? Почему его бросили в лесу? Если в таком котле варили рис для работников, его хозяин наверняка был крупным помещиком. А если кормили из него солдат, их стояла здесь целая армия. Даже от одних догадок сердце у меня замирало.

Еще один отголосок процветания, о котором упоминается в «Описании округа Пинсуй», – старая разрушенная усадьба в верхнем гуне Мацяо. Это был высокий дом из серого кирпича, крытый черепицей, ворота его не уцелели, и каменных львов, что охраняли ворота, тоже разломали, когда началась революция, так что от всего ансамбля остался только каменный порог – осколок былого величия, доходивший взрослому человеку почти до колена. На единственной уцелевшей в доме ставне угадывалась тонкая резьба с изображением танцующих дракона и феникса, от которой до сих пор исходил удушливый запах богатого дома. Местные в шутку прозвали эту заброшенную усадьбу Обителью бессмертных. После я узнал, что бессмертными или небожителями в Мацяо звались четыре пустоброда, которых никогда не видели за работой. В этой усадьбе они и поселились много лет назад.

Как-то раз мне случилось побывать в Обители бессмертных – начальство выдало мне краску желтого и алого цветов и поручило украсить деревню лозунгами с высказываниями председателя Мао – разумеется, этот угол тоже нельзя было оставить без лозунга. К тому времени я уже знал, что в Обители живет один Ма Мин, все остальные пустоброды или умерли, или разбрелись кто куда. Ма Мина дома не оказалось, я потоптался у ворот, покашлял, но никто не ответил, тогда я робко поднялся по осыпающимся каменным ступеням, нырнул в эту пыльную мрачную пещеру и очутился в кромешной тьме, ощущая ужас тонущего, над головой которого сошлась вода. Я боком пробрался в правое крыло – в углу черепичной крыши там зияла брешь, и мои глаза наконец смогли уцепиться за лившийся из нее свет. Я осмотрелся по сторонам: в одной из стен имелась ниша неясного назначения, формой напоминавшая брюшко Будды Майтрейи. Дощатые стены были источены червями, на полу валялась солома, скрипели осколки черепицы. У стены стоял большой гроб, тоже присыпанный соломой и укрытый сверху куском клеенки. Рядом я увидел постель хозяина дома – ей оказалась драная циновка, брошенная на солому в углу стены, в ногах циновки лежала охапка угольно-черной ваты, перехваченная соломенным жгутом, что демонстрировало изобретательность хозяина Обители по части защиты от холода. Рядом с постелью стояла пара старых аккумуляторов, бутылка из-под вина, валялись разноцветные сигаретные пачки – мелкие трофеи, раздобытые здешними обитателями во внешнем мире.

Кончиком носа я уперся в скопление кислой вони, отошел чуть в сторону, там ничем не пахло. Сделал шаг назад, и вонь появилась снова. Мне показалось, что вонь в этой обители была уже не разлита в воздухе – накапливаясь день за днем, она затвердела, приняла осязаемую форму и даже налилась тяжестью. Наверняка здешний хозяин ходит по дому на цыпочках, чтобы ее не потревожить.

И я тоже осторожно отодвинулся от глыбы затвердевшей вони, отыскал место, где дышалось свободнее, и намалевал на стене изречение председателя Мао: «В страдное время ешьте вареный рис, в дни отдыха пейте рисовый отвар, в обычное время питайтесь тем и другим по очереди», надеясь, что здешний обитатель воспримет его как руководство к действию.

И услышал, как за моей спиной кто-то вздохнул:

– Если вносишь смуту во время, жди смутных времен.

Позади меня стоял человек – я не слышал его шагов и не знал, когда он появился. От худобы виски его глубоко запали, одет он был в ватную куртку и ватную шапку не по сезону, руки прятал в рукавах и смотрел на меня с улыбкой – очевидно, это и был хозяин Обители бессмертных. Козырек его шапки лихо загибался назад, как и у всех остальных жителей Мацяо.

На мой вопрос вошедший с кивком ответил, что он и есть Ма Мин.

Я спросил, что значат его слова.

Он еще раз улыбнулся и заговорил: до чего же глупая затея – ваши новые начертания[21]! Из шести категорий иероглифов чаще других встречаются знаки, в которых содержится указание как на звучание, так и на смысл[22]. Раньше в иероглифе 時 ши «время» за передачу смысла отвечал левый элемент 日 жи «солнце», а за чтение – правый элемент 寺 сы «храм», и все было яснее ясного – куда еще упрощать? Теперь справа стоит элемент 寸 цунь «вершок», который чтению никак не соответствует, глаза бы на него не смотрели, все законы иероглифики попраны – что это, как не смутьянство? Если вносишь смуту во время, жди смутных времен.

Таких ученых рассуждений я услышать никак не ожидал, ко всему прочему, они лежали за пределами моих познаний. Чтобы сменить тему, я спросил, куда ходил мой новый знакомый.

Ма Мин сказал, что удил рыбу.

– И где же улов? – я видел, что он пришел с пустыми руками.

– Ты тоже рыбачишь? Значит, должен понимать, что помыслы рыбака устремлены не к рыбе, а к дао. Большая рыба ловится или только мелочь, много рыбы ловится или мало – настоящий рыбак не тревожится об улове, а радуется рыбалке и следует дао. Лишь дикари и безумцы ослепляют свое сердце жаждой наживы, сыплют в воду отраву, глушат рыбу динамитом, ставят сети, орудуют палками – скверные нравы, до чего же скверные нравы! – Ма Мин покраснел от возбуждения и даже закашлялся.

– Ты уже пообедал? – спросил я из вежливости.

Он покачал головой, прикрыв рот ладонью.

Я испугался, что теперь Ма Мин станет клянчить у меня продукты, и вставил, не дожидаясь, когда он откашляется:

– Все-таки с уловом лучше, чем без улова. Можно рыбы на обед сварить.

– Что же хорошего в рыбе? – фыркнул в ответ Ма Мин. – Грязные твари, падальщики!

– Ну… или мяса.

– Что ты! Свиньи – глупейшие на свете твари, есть свинину – вредить своему уму. Коровы медлительны и неуклюжи, говядина притупляет природные дарования. Овцы и бараны трусливы, баранина лишает человека храбрости. От такой еды лучше держаться подальше.

Подобных рассуждений мне слышать еще не приходилось.

Заметив мою растерянность, Ма Мин усмехнулся.

– Неужели во всей Поднебесной не сыщется человеку съестного? Полюбуйся, как прекрасны бабочки, как чисто поют цикады, как легки богомолы – перелетают даже через самую высокую стену, посмотри, как ловко раздваиваются пиявки! В насекомых содержится семя Неба и эссенция Земли, одухотворенная ци, разлитая по миру с самой древности, насекомые – вот истинная пища богов. Пища богов… – он смачно щелкнул языком, почмокал губами и, вдруг вспомнив о чем-то, шагнул к своей постели, взял с пола глиняную чашу и протянул ее мне. – Попробуй, это золотой дракон, вымоченный в соевом соусе. Тут у меня совсем немного, но ты попробуй – вкус у него превосходный.

Я заглянул в чашу – золотым драконом оказался дождевой червяк, при виде которого меня едва не вывернуло наизнанку.

– Попробуй, только попробуй, – Ма Мин гостеприимно улыбался, поблескивая золотым зубом. В лицо мне била кислая коричневая вонь.

Я рванул оттуда на улицу.

Потом я долго его не видел, у нас почти не было случая встретиться. Ма Мин никогда не выходил на работу: небожители из Обители бессмертных несколько десятилетий назад решили отринуть коромысла, мотыги и прочую мирскую скверну и до сих пор ни разу не изменили своему решению. В деревне рассказывали, что даже самое высокое начальство ничего не могло с ними поделать, небожителей увещевали, бранили, вязали веревками, но все было напрасно. Если какой начальник грозился отправить их за решетку, небожители отвечали, что только о том и мечтают: в каталажке им даже готовить себе не придется. На самом деле они и так почти не готовили, а мечты о каталажке были всего лишь попыткой довести свою лень до чистейшего абсолюта.

Они никогда не садились вместе за стол и не следовали общему распорядку: кто проголодался, выходил из Обители, а потом возвращался, вытирая губы, – значит, угостился дикими ягодами, закусил червяками, а может, сорвал на чужом огороде редьку или кукурузу и съел сырой. Если кто из небожителей разводил огонь, чтобы приготовить себе обед, трое остальных поднимали его на смех за привязанность к мирским привычкам – по их мнению, разведение огня отнимало слишком много сил. Они ничем не владели – само собой, и в Обители бессмертных они жили на птичьих правах. Но не было на свете того, чем бы они не владели, как говаривал Ма Мин: «Горы и реки никому не подвластны, лишь праздный над ними хозяин». Целыми днями они предавались безделью, играли в сянци[23], напевали арии из местных опер, созерцали картины природы, поднимались на горные вершины и озирали мир с высоты, вбирали в сердце горы и воды, соединяли в чреве древность и современность, и в облике каждого из пустобродов сквозило достоинство отшельника, что отрекся от суетного мира ради бессмертия и одинокого восхождения к миру горнему. Первое время деревенские не могли без смеха смотреть, как небожители «восходят к вершинам». В ответ пустоброды сами потешались над деревенскими, дескать, они целыми днями суетятся, едят, чтобы работать, работают, чтобы поесть, отец трудится ради сына, сын – ради внука, до самой старости гнут спины в поле, точно скотина, как их не пожалеть? Скопи ты хоть гору монет – человеку нужно всего пять чи[24] ткани, чтобы одеться, и чашка риса, чтобы насытиться, так что никакому мирскому богатству не сравниться с тем, чем владеют они, которые дружат с солнцем и луной, кому земля и небо – родной дом, чьи часы и минуты наполнены созерцанием красоты, кто встречает каждый день как праздник – вот настоящие богачи и аристократы!

Потом люди насмотрелись на пустобродов, как они слоняются по округе среди бела дня, и перестали обращать на них внимание. Даос Инь, один из четырех небожителей, иногда уходил проводить ритуалы в дальние деревни. Ху Второй просил милостыню в уездном центре – бывало, по несколько месяцев не возвращался в Мацяо. Однажды из уездной управы спустили распоряжение: являясь в город просить милостыню, мацяосцы порочат репутацию уездного центра, деревенское начальство должно принять строгие меры. Если эти попрошайки в самом деле оказались в бедственном положении, необходимо оказать им материальную помощь, мы социализм строим, а у вас люди от голода помирают. Пришлось дядюшке Ло, который в ту пору был старостой, отправить деревенского счетовода Ма Фуча в амбар, чтобы он насыпал там корзину зерна и отнес в Обитель бессмертных.

Но Ма Мина было не взять голыми руками, он уставился на Фуча и заявил:

– Даже не думай! Где это видано, чтобы в подарок приносили пот и кровь трудового народа?

В его словах был свой резон, и Фуча пришлось отнести корзину обратно в амбар.

Ма Мин не принимал подачек и даже не пил воду из общего колодца. Колодец строили без него, он не носил глины, не дробил камня, потому и пользоваться им отказывался. Питьевую воду Ма Мин брал в ручье за две или три ли от деревни, под тяжестью кадки с водой все косточки в его щуплом теле перекручивались, на лбу вздувались жилы от натуги, дыхание сбивалось, Ма Мин, корчился, охал, стонал и через каждые два шага останавливался передохнуть. Деревенские жалели его, говорили: колодец общий, возьмешь ты себе немного воды, от нас не убудет. Но Ма Мин отвечал, стиснув зубы:

– По трудам и воздается.

Или разводил свою тухлую философию:

– В ручье вода слаще.

Однажды кто-то поднес ему чашку имбирного чая с кунжутом и солью и почти силой заставил выпить. Осушив чашку, Ма Мин и десяти шагов не прошел, как вдруг застонал и скорчился от рвоты – на губах повисла длинная слюна, глаза закатились. После он сказал, что весьма благодарен за такое угощение, но его нутро не принимает мирскую пищу – вода в деревенском колодце пропахла куриным пометом, и как вы ее только пьете? Разумеется, нельзя сказать, чтобы Ма Мин совсем не пользовался людской милостью, например, ватная куртка, которую он носил и зимой, и летом, досталась ему в качестве матпомощи от деревни. Правда, сначала Ма Мин упирался и ни в какую не хотел ее принимать, но находчивый староста объяснил, что на самом деле это никакая не матпомощь, а просьба от всей деревни, чтобы Ма Мин сделал им одолжение и перестал ходить по окрестностям в рванье, позорить Мацяо перед людьми. И Ма Мин неохотно принял куртку – чего только не сделаешь, чтобы помочь людям. Но вспоминал тот случай всегда с досадой, будто остался в большом накладе: дескать, согласился только из уважения к почтенному возрасту старосты, иначе ни за что бы эту куртку не надел – до самых костей жарит, в такой одежде и здоровый занеможет.

Он и правда не боялся холода, часто ночевал под открытым небом – утомившись на прогулке, Ма Мин зевал и сворачивался у дороги калачиком, иногда устраивался под чьей-нибудь стрехой, иногда – у колодца, но никто не помнит такого, чтобы Ма Мин простудился, лежа на голой земле. Сам он объяснял, что сон на улице самый полезный: тело насыщается сразу и земной, и небесной ци, в полночь его питает начало ян, что рождается на пределе инь, а в полдень – начало инь, что рождается на пределе ян. Еще Ма Мин говорил, что всякая жизнь есть сон, стало быть, важнее сна в жизни и придумать ничего нельзя. Если спать возле муравейника, во сне будешь государем, если спать на цветочном лугу, во сне узнаешь любовное томление, если спать рядом с песчаными дюнами, во сне увидишь золото, если спать на кладбище, во сне увидишь духов и бесов. Ма Мин мог обойтись без чего угодно, но сон был его святыней. Он плевал на все запреты и правила, но место для сна выбирал с невероятным тщанием. Больше всего он жалел мирян за их пустые сны – спят только ради того, чтобы проснуться. Но если хочешь проснуться, первым делом нужно как следует уснуть. Люди, которые не умеют видеть сны, половину жизни у себя отнимают – только небо коптят.

Все его рассуждения деревенские считали чепухой и бессмыслицей. Потому и неприязнь Ма Мина к мирянам росла день ото дня – появившись в деревне, на людей он смотрел волком и все больше помалкивал.

Если говорить по сути дела, Ма Мин был человеком, который оставался свободен и от людей, и от закона с моралью, и от влияния политических процессов. Земельная реформа, борьба с разбойничьими шайками, кампания против помещиков и угнетателей, бригады трудовой взаимопомощи, кооперативы, народные коммуны, «четыре чистки», «культурная революция»[25] – все эти кампании прошли мимо него, история Поднебесной не имела и малейшего влияния на жизнь Ма Мина, он наблюдал за ней издалека, как наблюдают за уличным балаганом. В «столовские годы» кто-то из приезжего начальства, не дав себе труда разобраться в местных порядках, связал Ма Мина веревкой и потащил в поле на перевоспитание, но как он ни колотил пустоброда палкой, как ни стегал его кнутом, Ма Мин валялся в грязи с закатившимися глазами, готовый скорее умереть, чем встать на ноги и взяться за работу. И раз уж его вытащили из Обители бессмертных, обратно он уходить ни за что не хотел: без умолку твердил, что умрет на глазах у этого начальника, и куда бы тот ни направлялся, Ма Мин полз за ним следом, так что деревенским пришлось взять его за руки за ноги и отнести обратно в Обитель. Ма Мин не желал быть частью общества, и в этом нежелании оказался сильнее любого начальства. С легкостью отразив последнюю попытку общества вмешаться в его жизнь, он превратился в совершенное отсутствие, в пустоту, в зыбкую тень – и во всех дальнейших переписях, которые я помогал проводить деревенскому начальству (вторичная проверка социального происхождения, перепись для распределения пайка, перепись по планированию рождаемости, всекитайская перепись населения), никто даже не вспоминал, что в деревне живет еще и Ма Мин, ни у кого не появлялось мысли, что он тоже должен быть учтен.

Его нет во всекитайской статистике населения.

Его нет во всемирной статистике населения.

Очевидно, его уже нельзя считать человеком.

Но если он не человек, то кто? Общество – производное от человека, Ма Мин отказался от общества, и в ответ общество отняло у него право называться человеком – как я полагаю, именно этого он и добивался, Ма Мин всегда мечтал перейти из разряда людей в разряд настоящих небожителей.

Я был несколько удивлен, узнав, что и в других деревнях обитает немало таких существ, добровольно изъявших себя из круга людей. Мацяоских пустобродов было четверо – как Небесных Царей[26], и мне рассказывали, что почти в каждой деревне уезда до сих пор найдется несколько небожителей, только чужаки о них обычно не знают. Если встретишь его на улице, может, и удастся порасспрашивать деревенских, но сами они о пустобродах почти не вспоминают. Словно те живут в другом, схлопнувшемся и невидимом мире внутри обычного мира.

Фуча говорил, что родители у небожителей обычно совсем не бедные, и сами они – люди не тверёзые (см. статью «Тверёзый»), даже наоборот, окаянски умные (см. статью «Окаянный»). Детьми они почти не отличаются от своих сверстников, разве что любят озорничать и не желают сидеть за книгами – можно считать это первыми проявлениями пустобродной натуры. Взять, к примеру, Ма Мина – все слова учителя он пропускал мимо ушей, зато парные свитки писал такие, что залюбуешься: «Мысли трепещут, как звезды на новом флаге, не дает нам сдвинуться с места танец янгэ»[27]. Слова, конечно, реакционные, но сказано хорошо, каждый иероглиф на своем месте. И даже на митинге борьбы, устроенном из-за этого парного свитка, все единодушно признали, что литературным талантом малец не обделен. Оставшись без родителей, такой парень быстро портится и все начинает делать по науке (см. статью «Наука»), точно его околдовали.

▲ Нау́ка
▲ 科学

Мацяосцы рубят хворост на хребте, относят его на коромысле в деревню, раскладывают сушиться, а потом пускают на растопку. Влажное дерево тяжелее сухого, и на пути с хребта коромысло больно впивается в плечи. Однажды мы придумали, что можно сушить хворост прямо на горе, а вниз спускать после следующей рубки. Теперь мы носили в деревню корзины с сухим хворостом, срубленным в прошлый раз, и были они заметно легче. Узнав про наше нововведение, дядюшка Ло примерил мое коромысло и даже глаза вытаращил: до чего легкое!

Я ему говорю: это потому, что вода из дерева выпарилась.

Он вернул мне коромысло, взвалил на плечи свой сырой хворост и зашагал дальше. Мне это показалось странным, я догнал дядюшку Ло и спросил, почему он не хочет опробовать наш способ.

– Я одного не пойму: если человек даже дрова ленится до дома донести, на кой черт он вообще живет?

– Дело не в лени, мы просто решили призвать на помощь науку.

– Какую такую науку? Науку халтурить? Что машины ваши городские, что поезда, что самолеты – сплошь выдумки халтурщиков! Нормальному человеку такие фокусы и в голову не пришли бы!

Я даже не знал, что на это ответить.

– Носитесь с этой наукой… – досадовал дядюшка Ло. – Скоро вместо нормальных людей останутся одни Ма Мины.

Он имел в виду хозяина Обители бессмертных. Ма Мин никогда не выходил на общие работы и даже сам для себя палец о палец ленился ударить: нарвет где-нибудь овощей и ест сырыми, огонь никогда не разводит. Приучился есть все сырым, потом даже рис перестал варить: закинет в рот целую горсть и хрустит зубами, все губы – в рисовой шелухе. Люди над ним потешаются, а он в ответ целую философию разводит: дескать, варка убивает полезные свойства продукта, тигры и леопарды в горах себе огонь не разводят, а силой превосходят человека и болеют меньше, так почему бы нам у них не поучиться? И отхожее ведро Ма Мин за собой никогда не выносил, вместо этого прорыл под стеной нору, уложил в нее бамбуковый желоб и мочился прямо туда. Тоже говорил, что призвал на помощь науку, что из-за особенностей рельефа испражнения сами утекают куда следует, а накапливать их в доме вредно.

С наступлением зимы Ма Мин прекращал умываться. Лицо его покрывалось грязной коркой, которую он скатывал руками, а иногда корка отваливалась сама целыми кусками, если правильно ее поскрести. Ма Мин не признавался, что боится холодной воды, вместо этого говорил, что наука доказала опасность частых умываний – если смыть с лица все сало, кожа вам спасибо не скажет.

Или вот: Ма Мин тратил битый час, чтобы принести в Обитель пару ведер воды с ручья, а в гору поднимался только зигзагами: три шага направо, потом три шага налево, уже полдня прошло, а Ма Мин даже половины пути не одолел. Люди удивлялись, наблюдая за его восхождением, говорили: ты бы поставил коромысло на землю и выделывал свои фортеля! Ма Мин отвечал: много вы понимаете! Так сберегаются силы. Чжан Тянью и железную дорогу через Бадалин[28] прокладывал зигзагами! Но ни один человек в Мацяо не знал, кто такой Чжан Тянью.

– Конечно, откуда вам знать! – надменно изрекал Ма Мин, явно давая понять, что не намерен распинаться перед деревенским сбродом, и продолжал свое необычное восхождение, стараясь не расплескать по пути к Обители ни капли драгоценной силы.

Деревенские шутили, что пустоброды – настоящие ревнители науки, а их Обитель давно пора переименовать в НИИ. Очень может быть, что первое представление о значении слова «наука» мацяосцы получили именно от Ма Мина, и это слово в их понимании не значило ничего хорошего. На моей памяти деревенские даже не заглядывали в брошюры из серии «Научные методы земледелия», которые выдавало им начальство, а сразу пускали их на самокрутки, и радиотрансляции о научных методах в откорме свиней тоже оставляли без внимания, а потом и вовсе порезали кабель на куски, растащили его по домам и приладили на отхожие ведра вместо обручей.

Иными словами, их насмешки над небожителями по принципу круговой поруки распространились и на науку. Однажды несколько мацяосцев отправились в Чанлэ за известью и по пути очень заинтересовались автобусом, стоявшим на ремонте у обочины. Мацяосцы окружили автобус и, сами не зная зачем, забарабанили коромыслами по кузову – на гладкой обшивке тут же появились две вмятины. Водитель, громко чертыхаясь, вылез из-под автобуса и понесся на деревенских с гаечным ключом, но даже это не остановило их странный порыв: отбежав подальше, мацяосцы принялись орать благим матом и швырять в автобус камнями.

Деревенские впервые видели этого водителя, ничего дурного он им не сделал. И привычки портить чужие вещи за ними не водилось: ни одному мацяосцу не пришло бы в голову стучать коромыслом по стене или двери соседского дома. Почему же они не смогли сдержать себя при виде автобуса? У меня есть только одно объяснение: за веселыми шутками скрывается глубокая неприязнь, в которой мацяосцы даже не отдают себе отчета, – неприязнь ко всем новомодным штуковинам, ко всем достижениям науки, ко всем механическим чудищам, что приходят в деревню из города.

А в городских мацяосцы видят всего-навсего толпу халтурщиков, сборище ревнителей науки, о которых столь неодобрительно отзывался дядюшка Ло.

Конечно, будет слишком надуманно и несправедливо возлагать вину за происшествие с автобусом на Ма Мина. Однако все незнакомые слова мы воспринимаем не только рассудком, но и ощущениями, и потому ни одно слово невозможно рассматривать в отрыве от конкретных образов, обстоятельств и событий, с которыми оно связано. И нередко эти факторы в значительной степени определяют вектор нашего понимания. «Образцовая пьеса»[29] – кошмарное словосочетание, но если звуки образцовой пьесы воскрешают в памяти первую любовь или молодые годы, эти слова вызовут в душе человека целую бурю патетических чувств. Выражения вроде «критика», «политическая позиция», «дознание» сами по себе ничем не плохи, но жертв «культурной революции» от них невольно пробирает дрожь. Возможно, сформировавшиеся вокруг этих слов стереотипы еще долго будут иметь власть и над душевным состоянием, и над жизненным выбором отдельных людей или целых народов, но их буквальное значение здесь ни при чем.

Тогда и слово «наука» не виновато в той оголтелой клевете, которую возводят на научный мир дядюшка Ло и иже с ним, и точно так же не виновато оно в дорожном происшествии, когда толпа мацяосцев, вооруженных коромыслами, в едином порыве ополчилась на плоды научно-технического прогресса.

Но кто же тогда виноват? Кто внушил мацяосцам, что наука – страшное зло, от которого лучше держаться подальше?

Могу лишь сказать, что виноват в этом не один Ма Мин.

△ Тверёзый
△ 醒

В большинстве толковых словарей китайского языка нет указаний на негативную окраску иероглифа син «трезвый». Например, «Толковый словарь», выпущенный «Коммерческим издательством» в 1989 году, объясняет этот иероглиф следующим образом: «Трезвый (тверёзый) – избавившийся от опьянения, очнувшийся от забытья, мыслящий ясно», то есть трезвость противопоставляется опьянению и помутненному состоянию сознания, а прилагательное «трезвый» может служить синонимом слова «разумный», «здравомыслящий» или «умный».

А знаменитая строка из поэмы Цюй Юаня «Отец-рыбак» и вовсе придает иероглифу «трезвый» блистательный ореол: «Весь мир, все люди грязны, а чистый один лишь я. Все люди везде пьяны, а трезвый один лишь я»[30].

Однако мацяосцы не согласятся с таким толкованием. Здесь принято произносить слово «тверёзый», презрительно скривившись, и используется оно для характеристики самых неразумных поступков. А «тверёзниками» в Мацяо называют круглых дураков. Быть может, так повелось с той поры, когда предки мацяосцев встретили у реки Ло великого Цюй Юаня?

В 278 году до нашей эры трезвый (или считавший себя трезвым) Цюй Юань, не в силах терпеть выходок опьяневшего мира, решил принести себя в жертву, ответить смертью на царившую вокруг несправедливость и бросился в реку Мило – так называлось нижнее течение реки Ло (нынешняя волость Чудасян). Цюй Юаня привела сюда дорога изгнания. В царстве Чу, которому он служил верой и правдой, «сановники плели интриги, в милости у государя были одни льстецы, а честные мужи попадали в опалу, и в сердцах народа царила смута» (см. 33 цзюань трактата «Планы сражающихся царств»[31]), Цюй Юаню там не было места. Он вспоминал столицу Ину, оплакивал свои надежды, изливал печали в стихах и взывал к Небу. Он был не в силах спасти этот мир, зато обладал свободой его отринуть. Он был не в силах вынести предательства и лицемерия, зато обладал свободой закрыть глаза. И в конечном итоге выбрал мрак и тишину речного дна – там закончились его мучения.

Дорога его скитаний лежала через Чэньян и Сюйпу, и в конце концов по берегу реки Сянцзян Цюй Юань пришел в земли лосцев. По правде говоря, хуже места для опального сановника из царства Чу и придумать было нельзя. Лосцы осели в этих местах, спасаясь от беспощадной расправы, которую учинило над ними грозное воинство Чу. Теперь же, когда чусцам пришла пора спасаться от еще более грозного воинства циньцев, Цюй Юань пошел почти той же самой тропой, которой лосцы много лет назад бежали на юг, и тропа привела его к берегам Мило. История повторилась, сменились лишь действующие лица. Он тоже оказался в изгнании, он тоже был здесь чужим, он больше не видел в них врагов.

Цюй Юань был советником при дворе чуского вана, возглавлял канцелярию чуского двора и не мог не знать, какую расправу в свое время учинило царство Чу над лосцами. Что он почувствовал, когда скорбно поднялся на берег реки Ло и увидел знакомые лица, и услышал знакомую речь, и стал свидетелем знакомых обрядов, которые вершили потомки людей, волею случая уцелевших от чуских мечей? Дрогнуло ли его сердце, когда обездоленные, униженные лосцы молча вышли ему навстречу – навстречу опальному сановнику, служившему при дворе их злейшего врага, молча сжали рукояти своих кинжалов и так же молча вынесли ему короб риса и горлянку воды?

Вы не найдете этой сцены в исторических источниках.

Мне вдруг подумалось, что Цюй Юань не случайно выбрал для смерти воды реки Ло: возможно, у него были на то свои причины, о которых нам пока неизвестно. Земли лосцев послужили своего рода зеркалом, в котором он увидел всю абсурдность калейдоскопа из процветания и упадка, объединения и нового распада. Земли лосцев стали сильнодействующим снадобьем, которое исторгло из него подобающую придворному сдержанность. Холодный плеск волн плетью стегал его память, выбивая признания в обиде на царство Чу, в преданности царству Чу, в том, как высоко он ценил себя все это время, как упорно отстаивал свою честь. Он не впервые попадал в опалу, он умел справляться с лишениями и обладал достаточно крепким духом, чтобы выдержать новые испытания. Он много дней странствовал по землям южаков, успел привыкнуть к голоду, холоду и всем тяготам долгого пути. И в конце концов исчез, оставив позади лишь пустынный берег реки Ло, – наверняка Цюй Юань пережил сильнейшее душевное потрясение, если его так испугала жизнь, что раскинулась за пределами жизни, если его повергла в такое неодолимое смятение история, что раскинулась за пределами истории, если он не увидел иного выхода, кроме как шагнуть в пустоту.

Где еще он мог обрести столь пронзительное и беспощадное отрезвление?

Где еще он мог осознать суть трезвости, которой так дорожил?

Это всего лишь догадки.

В земли лосцев Цюй Юань пришел босым и растрепанным, облаченным в платье из цветов и трав, он пил росу и вкушал хризантемы, взывал к бурям и ветрам, беседовал с солнцем и луной, спал в одной постели с птицами и сверчками – скорее всего, к тому времени он уже повредился рассудком. Он протрезвел (как понимал это слово сам, как понимают его составители «Толкового словаря»), и сделался совершенно тверёзым (как понимают это слово в Мацяо).

Своим прыжком в реку он соединил два противоположных значения иероглифа син: невежество и мудрость, ад и рай, укорененное в материи мгновение и бестелесную вечность.

Едва ли лосцам была понятна беззаветная преданность опального сановника своему государю, но они нашли бывшего врага поверженным и сжалились над ним – с тех пор появилась традиция пятого числа пятого лунного месяца спускать на воду драконовы лодки[32]. Люди бросали в воду цзунцзы, чтобы рыбы глотали рис и не трогали тело Цюй Юаня. Они стучали в гонги и били в барабаны, чтобы разбудить поэта, уснувшего на дне реки. Они кричали до хрипоты, призывая его душу, на их шеях вздувались жилы, глаза лезли из орбит, голоса срывались, по спинам струился пот. Их зов долетал до самого неба, заглушая вековечную вражду к чусцам, только ради того, чтобы спасти одного незнакомого поэта.

Первое упоминание об этом обычае встречается в трактате «Описания годового календаря празднеств и обрядов в Цзинчу», составленном лянским Цзун Линем[33]. В более ранних источниках нет никаких упоминаний о связи Праздника начала лета с почитанием памяти Цюй Юаня. На самом деле в южных землях еще в глубокой древности была распространена традиция сплавляться по реке на драконовых лодках, чтобы принести жертву духам, и никакого отношения к Цюй Юаню эта традиция не имела. Очень может быть, что два сюжета соединились в один не без помощи книжников – они создали этот исторический вымысел и ради Цюй Юаня, и ради себя самих. Каждый год Праздник начала лета отмечается со всё большим размахом, суля ученым мученикам наградой вечную славу, даруя им надежду и утешение.

Цюй Юань не дожил до своей славы, и не всякому Цюй Юаню суждено до нее дожить. Напротив, употребление мацяоского слова «тверёзый» открывает нам иной взгляд на ту же самую смерть, показывает, с какой неприязнью предки местных жителей смотрели на чужую культуру, на политику сильного соседа, скрывает в себе противоположный взгляд на известные нам события, столь свойственный побежденным. «Тверёзый» в значении «глупый» или «бестолковый», словно окаменелость, свидетельствует об особом историческом и мыслительном пути, которому все это время следовали лосцы.

△ Спя́щий
△ 觉

В Мацяо этот иероглиф произносится цё в восходящем тоне и имеет значение «умный» (антоним прилагательному «тверёзый»).

Однако в нормативном китайском языке иероглиф «спящий» во втором значении служит синонимом прилагательным «вялый», «медлительный» и «тугодумный» (см., например, выражение «спящая головушка»).

«Трезвый» и «спящий» – антонимы. Но в Мацяо их значения прямо противоположны тем, что зафиксированы в словарях нормативного языка. Пока антонимы из этой пары обрастали дополнительными смыслами, основные их значения успели поменяться местами: в понимании мацяосцев трезвость равнозначна глупости, а сонность – уму. Поначалу привыкнуть к такому перевертышу бывает непросто.

Следует признать, что наши взгляды на то, что считать умом, а что – глупостью, зачастую разнятся. Стало быть, придется допустить, что у мацяосцев есть полное право исходить в этом вопросе из собственного опыта и совершенно по-своему толковать иероглифы «трезвый» и «спящий». Взять, к примеру, Ма Мина: можно сокрушаться, как сильно он опустился, смеяться над его собачьей жизнью, над его глупостью, косностью, несуразностью и упрямством. Но сам Ма Мин скажет, что дни его полны радости, свободы и простоты, что временами ему завидуют сами небожители. А череда горьких спектаклей под названиями «большой скачок», «борьба с правыми» и «культурная революция» только подтвердила его правоту. Пока ум был предметом насмешек, пока рвение и пылкость порождали новые и новые преступления, Ма Мин наблюдал за всем со стороны и, по крайней мере, остался чист, на его руках нет крови. Он спит под открытым небом и питается росой, но по крепости здоровья многим из нас даст сто очков вперед.

Так глуп он или умен?

«Тверёзый» он или «спящий»?

В действительности, каждое слово, обладающее двумя противоположными значениями, есть соединение разных пониманий, пересечение разных жизненных траекторий, направленных к противоположным полюсам одной антиномии. И точка их пересечения, скрытая в густой чаще языка, нередко оставляет случайных путников в некоторой растерянности.

△ По́дступы
△ 发歌

Если деревенские работяги собираются небольшой компанией на краю поля, у стены или у очага, привычно подпирая ладонями щеки или прикрывая рты, значит, сейчас они будут петь. В Мацяо исполнители песен напоминают заговорщиков: поют всегда тихими голосами, спрятавшись от чужих глаз в каком-нибудь укромном углу. Исполнение песен здесь больше похоже на игру, которую разыгрывают в тесном кругу, чем на публичное представление. Поначалу я думал, что во всем виноваты политические кампании, которые внушили людям страх перед традиционным искусством, но потом понял, что мацяосцы исполняли свои песни исподтишка задолго до «культурной революции». Неизвестно, что на это повлияло.

В Мацяо песни «поются», «тянутся», а еще «подступают», как вода или слезы. У ханьского поэта Мэй Шэна есть известное произведение «Семь подступов»[34] – «подступом» тогда называли особую оду, написанную в форме вопросов и ответов. И в Мацяо все подступы тоже представляют собой противостояние, где один спрашивает, а второй отбивается от его вопросов, однако не знаю, можно ли считать мацяоские подступы наследниками ханьского жанра.

Молодые парни любят слушать подступы, каждую новую реплику они сопровождают критическими комментариями, а некоторые – возгласами горячего одобрения. Особенно щедрые слушатели бегут в лавку и покупают исполнителю чашку вина, а если денег не хватает, просят лавочника о ссуде. Во время передышки исполнитель успевает хлебнуть вина, и следующий его подступ становится еще хитрее и заковыристей, и сопротивнику теперь еще труднее на него ответить, новый подступ загоняет сопротивника в угол, и дальше битва идет не на жизнь, а насмерть, и никто так просто не сдается, никто не спешит опускать руку, что подпирала щеку, что прикрывала рот.

Подступы всегда начинаются с вопросов государственной важности. К примеру, первый сопротивник спрашивает второго, знает ли он, кто нынче занимает пост премьера Госсовета? А председателя Китайской Народной Республики? А председателя Военного совета? А зампредседателя Военного совета? А знает ли он, как зовут старшего брата зампредседателя Военного совета? А знает ли он, чем давеча заболел этот самый старший брат зампредседателя Военного совета, а чем его лечили? И все в таком духе. Я очень удивился, впервые услышав, как сопротивники подступают друг к другу с подобными вопросами. Сам я никогда не смогу похвастаться такой осведомленностью в делах государственных деятелей, даже если целыми днями буду читать газеты, а мацяосцы назубок помнят, кто из них болен раком легких, а кто – сахарным диабетом. Подозреваю, удивительно цепкая память у этих людей, от которых за версту разит коровьим навозом, объясняется особой подготовкой. В горной глуши они радеют о государе[35] – и предки современных мацяосцев наверняка столь же внимательно следили за всеми переменами придворных декораций.

Допев про дела государственные, мацяосцы переходят к делам семейным, и тогда наступает черед сыновних песен. Сопротивники стараются задеть друг друга за живое, например, первый уличает второго, что тот не пошил родителям ватного одеяла, или до сих пор не купил гроба своему порожному отцу, или не поднес старшему дядюшке вяленого мяса на Праздник фонарей[36], или же кусок, который он поднес, был не больше двух цуней толщиной, а в самом мясе давно завелись опарыши. Упреки их строги, но справедливы, первый сопротивник допытывается у второго: может, ты просто чураешься бедности своей родни? Позабыл о сыновнем долге, о благодарности? Или объелся свининой да собачатиной и превратился в скотину? Само собой, второй должен проявить смекалку, оправдать свои промахи дурной погодой или слабым здоровьем и немедленно идти в наступление, припомнить первому его собственную непочтительность, иногда в этом деле приходится немного приврать. Чтобы перейти к следующим подступам, сопротивники должны во что бы то ни стало выдержать этот песенный допрос, этот строгий экзамен на соответствие нормам деревенской этики.

Без начальных подступов не обходится ни один поединок – они нужны, чтобы прояснить позицию сопротивников по вопросам верности государю и почтения к старшим.

После них можно со спокойной душой затягивать «спяшные подступы». Слово «спяшный» в Мацяо имеет значение «шуточный», например, «спяшки» – то же самое, что шутки или прибаутки. И производное значение прилагательного «спяшный» – «несерьезный», поэтому «спяшными подступами» в Мацяо называют игривые песенки. Спяшные подступы тревожат плоть, и этот пункт программы вызывает больше всего энтузиазма у деревенских парней; в таких подступах может сохраняться форма диалога, но один исполнитель поет за мужчину, а второй за женщину, один признается в любви, второй отвергает его ухаживания.

Несколько таких песен я записал:

Худо без милой, как ни крути,
Хожу не разбирая пути,
Палочки не помню, как держать,
Сяду и забываю встать.

Герой другой песни еще сильнее помешался на любимой:

Мне без сестрицы дни не милы,
Весь исхудал – глаза да мослы,
Коли не веришь – рубаху сниму,
Страшно глядеть на себя самому!

А в этой жутковатой песне полоумная женщина замышляет убить своего мужа:

У других мужья хороши собой,
А мой муженек – пенек сухой,
Топором его да порублю,
Печку жарко натоплю.

Есть и печальные песни:

Снова нам прощаться, нынче не уснем,
Обведу твою тень на стене углем,
Десять дён в разлуке, пятнадцать дён —
Обнимемся с тенью, поплачем вдвоем.

В некоторых песнях звучит настоящее отчаяние:

И что толку нам друг друга любить,
Все равно как чужих цыплят кормить,
Сыновья у сестрицы подрастают,
А отцом другого величают!

Все эти песни можно назвать любовными подступами. После них сопротивники принимаются за «низовные подступы»:

Полно, девка, недотрогой
Притворяться в двадцать лет,
У такой-то краснощекой
Передок давно согрет.

…

Лает твой пес днями целыми,
И вода со двора течет белая,
Гости твои продыху не знают —
Ножки кроватные в землю вбивают.

…

Если среди слушателей есть женщины, теперь им самая пора залиться краской, выругаться и скорым шагом пойти прочь, а парни вытянут шеи, словно петухи перед боем, и будут провожать их сердитые спины воспаленными глазами. Сгорая от нетерпения, они начнут вскакивать на ноги, потом снова садиться на корточки, растягивая губы в бездумных распаленных улыбках. И смеяться они постараются как можно громче, чтобы женщинам вдалеке было слышно.

Некоторые песни рассказывают и о женских горестях, например, одну такую исполнял Ваньюй из нижнего гуна; в ней пелось о матери, родившей ребенка до брака, как она укладывает его в деревянное корытце и пускает вниз по реке Ло:

Уплывай, мой милый, уплывай,
Берегись камней, головку закрывай,
Не вини свою маму, не вини,
Испугалась мама людской молвы.
Уплывай, мой милый, уплывай,
Берегись ветров, накидки не снимай,
Не кляни свою маму, не кляни,
Засыпай, мой милый, спи-усни.

…

В подступе Ваньюя корыто с младенцем попадало в водоворот, который выбрасывал его обратно на берег, словно ребенок хотел еще немного поплакать на материнской груди. К этому времени глаза у всех женщин были уже на мокром месте, они утирали слезы полами рубашек и наперебой шмыгали носами. А жена Бэньжэня, скривив губы, выронила из рук корзину с ботвой на корм свиньям, уткнулась в плечо своей товарки и горько зарыдала.

△ Меси́ть кро́вь
△ 撞红

Говорят, что в старые времена мацяосцы избегали жениться на девственницах, и если в первую брачную ночь жениху приходилось «месить кровь», это считалось очень дурным знаком. И наоборот, родня мужа больше всего радовалась невесте, которая сидела на свадьбе, подпирая стол большим животом. Ли Мингао, специалист по дунскому фольклору[37], рассказал мне, что здесь нет ничего удивительного: в обществах со слабо развитым хозяйством человек становится важнейшей производительной силой, и главной обязанностью женщины считается деторождение, а фертильность ценится намного выше сохраненного до брака целомудрия. Поэтому во многих южных местностях мужчины охотно берут в жены беременных.

Поскольку такое объяснение выглядит вполне логичным, пока мы остановимся на нем.

С описанным обычаем связана и враждебность мацяоских мужчин по отношению к первенцам: мужчины не признают первых детей и стараются поскорее от них избавиться: душат одеялом или топят в отхожем ведре. Этот обычай известен под названием и-ди[38], в Мацяо он был негласно принят долгие годы. Многие матери, пытаясь спасти ребенка от гибели, заворачивали его в одеяльце и оставляли у большой дороги или укладывали в деревянное корыто и пускали по реке, вверяя его судьбу Небу, так что сюжет из подступа Ваньюя был весьма распространен.

После прихода к власти компартия запретила этот варварский обычай, теперь о нем почти не услышать. Неизвестно, продолжают ли мацяосцы тайком истреблять своих первенцев. Но когда Ваньюй затягивал подступ «Провожаю сына у реки», со всех сторон слышался горький плач, потому что его песня напоминала женщинам о старой боли.

△ Спя́шник
△ 觉觉佬

Лучше всех в Мацяо подступы исполнял Ваньюй, но я познакомился с ним, только когда в деревню спустили распоряжение организовать агитбригаду для пропаганды идей Мао Цзэдуна. Пропаганда была нехитрая: мы переделывали присланные сверху документы и статьи в частушки и давали концерты в соседних деревнях, аккомпанируя себе гонгами и барабанами, а агитбригады из соседних деревень приходили с концертами в Мацяо. В конце каждого представления полагалось выкрикивать лозунги. Лозунги были длинные, и, чтобы получалось дружнее, артисты делили их на части, не особенно вникая в смысл. Например, известное высказывание председателя Мао в исполнении агитбригады деревни Мацяо звучало так: «А-а-а-атака на бедноту! Есть! А-а-а-атака на рево-лю-ци-ю!» Лозунг получался контрреволюционный, но никого это не смущало, все продолжали вдохновленно его выкрикивать.

Еще сверху пришло распоряжение ставить на сцене образцовые пьесы. В деревне не найти ни костюмов, ни декораций, ни подходящего реквизита, поэтому агитбригада была вынуждена обходиться подручными средствами. Например, Седая девушка[39] у нас появлялась на сцене с пучком мочала на голове, и при виде нее дети застывали от страха. Вместо мехового пальто Ян Цзыжун[40] брал Тигриную гору в соломенном дождевике. А на одном из спектаклей порывом ветра опрокинуло сценическую декорацию (оклеенную ватой дверную створку), и бедный товарищ Ян Цзыжун после отчаянной схватки с врагом получил звонкий подзатыльник от снежной горы – глаза у него закатились, он покачнулся и упал прямо перед публикой. Благо, фонари на сцене горели тускло, так что зрители ничего толком не разглядели – все решили, что этот сюжетный ход предусмотрен сценарием, и даже немного поаплодировали павшему герою.

Деревенские говорили: все-таки старые представления были лучше, но эти тоже ничего, веселые.

Несмотря на ранение, Ян Цзыжун вполне успешно доиграл спектакль. Правда, от удара по голове он забыл слова и, пытаясь выкрутиться, стал петь обо всем, что видит: «Вот сту-у-у-ул! Сто-о-л! И барабан!», а в конце одним духом пропел: «Земельная реформа! Кооперативы! Народная коммуна! Строительство плотины! Рапс, рапс, рапс!» и сорвал бурные аплодисменты. Кадровые работники коммуны не расслышали слов и тоже наперебой хвалили выступление, а потом и вовсе решили отправить агитбригаду Мацяо на художественный смотр в уездный центр.

Деревенским нечасто выпадал случай съездить в уездный центр, к тому же репетировать представление было куда легче, чем таскать на поле ведра с илом. А некоторые артисты только благодаря репетициям получали возможность свободно пообщаться с противоположным полом – парни с девушками накладывали друг другу грим, поправляли костюмы. Так что агитбригада очень обрадовалась этой новости. Деревенский партсекретарь Ма Бэньи тоже радовался и гордился своими подопечными, специально для смотра он велел мне написать «пьесу для четырех девчурок»: что там будет за пьеса, ему все равно, но в ролях должны быть заняты четыре девушки.

Я поинтересовался, почему.

– Так вам еще в том году справили четыре красных куртки! Бригада отдала за них два коромысла зерна, а они лежат в сундуке без дела.

Оказывается, он хотел, чтобы куртки отработали потраченное на них зерно.

Агитбригада поддержала его предложение.

Для доработки номера в Мацяо прислали двух сотрудников уездного дома культуры, они предложили добавить в представление какую-нибудь деревенскую песню, чтобы отразить особенности народной культуры Мацяо. Бэньи подумал немного и сказал: это мы запросто, у Ваньюя голос звонкий, он любые подступы берет, хоть праздничные, хоть поминальные. Его и позовем!

Тут все рассмеялись, а женщины и вовсе скорчились от хохота. Ничего не понимая, я стал расспрашивать их о Ваньюе, мне рассказали, каков он из себя, и тут я наконец припомнил, что видел его в деревне: был он безусый и безбородый, с жидкими изогнутыми бровями, ко всему прочему, голова его тоже всегда была гладко обрита и лоснилась, точно масляная редька. Я часто встречал его на выходе из Мацяо, Ваньюй шагал по своим делам с коромыслом на плече. Еще помню, как однажды мы вместе слушали чужие подступы и кто-то в толпе попросил Ваньюя спеть, но тот густо покраснел и проговорил тоненьким женоподобным голоском:

– Не буду, не буду. Товарищи только посмеяться хотят над бедным Ваньюем.

Был он разведен, жил вдвоем с сыном в небольшой хибаре нижнего гуна. Говорили, он любит покобелять: если где собиралось много женщин, там непременно слышался тонкий голосок Ваньюя, вызывавший то дружный женский смех, то град камней на лысую голову. Раньше Ваньюй был помельщиком, ходил по деревням, молол хозяйкам зерно в ручных жерновах. И по его милости иероглиф «молоть» с годами тоже приобрел неприличный оттенок. Люди спрашивали: Ваньюй, ты сколько баб уже помолол? А он смущенно улыбался:

– Будет вам насмехаться! Культурнее надо быть – как-никак, в новом обществе живем…

Фуча рассказывал, что однажды Ваньюй пошел молоть рис в Лунцзявань, и там чей-то деревенский мальчишка спросил, как его зовут. Ваньюй ответил, что его зовут полюбовником. Мальчик спрашивает: а зачем ты к нам пришел? Ваньюй говорит: мамки твоей пампушки месить. Мальчик радостно побежал домой и рассказал, что дядя Полюбовник пришел месить мамины пампушки. У хозяйки сидели гости, пили чай с имбирем, как услышали эти новости, расхохотались, принялись куражиться. Не стерпев такой обиды, старшая дочь вышла и спустила на Ваньюя собак – он опрометью бросился бежать, но поскользнулся и упал в навозную яму.

С ног до головы в навозе, Ваньюй выбрался из ямы, оставив там здоровенную вмятину, что твой бык ночевал.

– Мастер Вань, – удивлялись деревенские, – чего тебе в навозе понадобилось?

– Да вот… Посмотреть хотел, какой глубины эта яма.

– Тоже инспекцию проводишь?

Ваньюй что-то промямлил и поспешил прочь.

Пащенята бежали за ним, хохотали и били в ладоши, тогда Ваньюй подобрал камень, чтобы их припугнуть, замахнулся изо всех сил и бросил, но камень не пролетел даже длины бамбуковой жерди. Пащенята засмеялись еще пуще.

С того дня фраза «проводить инспекцию» стала в Мацяо крылатой – так говорят, когда человек опростоволосился на манер Ваньюя и пытается это скрыть. Например, если кто поскользнулся и упал посреди дороги, мацяосцы скажут: что, опять инспекцию проводишь?

Ваньюй приходился двоюродным братом партсекретарю Бэньи – когда-то они даже хлебали из одного котла. Однажды дома у Бэньи гостила симпатичная партийная работница, и Ваньюй заявлялся к ним чуть ли не каждый день, усаживался за стол, сплетя руки в рукавах, и до самой ночи в доме звучал его тоненький голосок. И вот как-то вечером Бэньи собрал у себя большую компанию, гости расселись у очага, Ваньюй взял себе стул и радостно пристроился рядом.

– Тебе чего здесь надо? – сердито спросил Бэньи.

– Сестрица чай с имбирем заварила – до чего душистый, – не ожидая подвоха, ответил Ваньюй.

– У нас здесь собрание.

– Собрание? Вот и хорошо, я с вами посижу.

– Это партийное собрание, для членов ячейки. Ясно тебе?

– Ничего, я уже целый месяц без собраний, страсть как по собраниям соскучился!

– Надо же подумать, – встрял дядюшка Ло, – и где твой партбилет?

Ваньюй оглядел собравшихся и снова посмотрел на дядюшку Ло:

– А без билета разве нельзя?

– Без билета придется тебе другие ячейки окучивать!

Все расхохотались, и Ваньюй наконец смутился:

– Надо же подумать! Недостойный раб забрел в императорские покои! Ухожу, ухожу!

Он выскочил за дверь и на пороге столкнулся с кем-то из партийных.

– Хорошее дело! – обрушился на него Ваньюй. – Хотел Ваньюй посидеть на вашем собрании, да меня выставили вон! А когда Ваньюю недосуг, гоните на собрание! Ну, больше я на ваши собрания ни ногой, даже не зовите!

И в самом деле, с того дня Ваньюй не появлялся ни на одном собрании, а в ответ на требования явиться разражался гневной тирадой:

– Почему же вы меня с прошлого собрания прогнали? Видать, хорошие собрания у вас все вышли, осталась одна погань, тут вы и вспомнили о Ваньюе, тут и прибежали. Нет уж, размечтались!

После того злополучного собрания Ваньюй не упускал случая выказать свою обиду на партию. Как-то раз он помогал деревенским женщинам красить ткани, весь вспотел от радости и усердия. За работой говорили о том о сем, Ваньюй распустил хвост и наболтал лишнего. Говорит: вот у председателя Мао тоже борода не растет! Что скажете, похож наш председатель на третью бабушку Ван из Чжанцзяфани? Женщины рассмеялись, и Ваньюя понесло еще дальше, говорит: у меня дома висят сразу два портрета великого вождя, один я приладил у бадьи с рисом, другой – у отхожего ведра. Если вижу, что рис закончился, даю кормчему хорошую затрещину! Если отхожее ведро стоит пустое, грядки удобрять нечем, получай, кормчий, вторую затрещину!

Глядя, как женщины покатываются со смеху, Ваньюй совсем разошелся, говорит: на будущий год хочу в столицу съездить, потолковать с председателем Мао. Пусть расскажет, почему на заливном поле в Чацзыване сажают рис двойного посева, а урожай снимают всего раз в году?

Когда его слова дошли до начальства, в Мацяо прибежали ополченцы с винтовками, скрутили Ваньюя и доставили в коммуну. Спустя несколько дней он вернулся, причитая и охая, с заплывшим от синяков лицом.

– Что, Ваньюй, – спросили его деревенские, – ездил с инспекцией в коммуну?

Ваньюй криво усмехнулся, ощупывая побитое лицо:

– Начальство ко мне со всем почтением – не шибко наказали, не шибко.

Он хотел сказать, что кадровые работники коммуны учли его бедняцкое происхождение и оштрафовали всего на сто цзиней зерна.

С тех пор фраза «со всем почтением» (или «начальство ко мне со всем почтением») тоже стала в Мацяо крылатой – так говорят, когда человек пытается себя утешить, или когда начальство штрафует деревенских зерном. Если вас оштрафовали за какой-нибудь проступок, мацяосцы обязательно спросят: «Начальство сегодня со всем почтением?»

На первую репетицию Ваньюй явился одетым, как последний бедняк, в старой ватной куртке, подпоясанной соломенным жгутом, в съехавшей набок суконной шапке, в штанах с короткими штанинами, из которых торчали покрасневшие от холода голые ноги. В руках он держал бычий кнут – пришел на репетицию прямо с поля. Вид он при этом имел весьма недовольный, ворчал: вот еще выдумали, сначала запрещают петь подступы, теперь заставляют петь подступы, да ко всему прочему отправляют с подступами в уездный центр, словно Ваньюй не человек, а ночной горшок, захотели – вытащили из-под кровати, захотели – убрали. От начальника Хэ разве дождешься чего хорошего?

В действительности начальник Хэ, руководивший нашей коммуной, к выступлениям агитбригады никакого отношения не имел.

Ваньюй подошел ко мне и спросил с заговорщическим видом:

– Раз песни спяшные разрешили, значит, компартия наша того… – и он сделал жест, словно накрывает что-то рукой.

– Ты в своем уме? – Я сунул ему листок с текстом песни о весенней запашке. – Сегодня чтоб выучил, завтра будем прогонять, послезавтра поедем на смотр в коммуну.

Он битый час разглядывал иероглифы, потом схватил меня за рукав:

– Это что за подступ такой? Петь про мотыги? Про цапки? Про коромысла? Как землю навозом удобрять да как рис вымачивать?

Я не понял, чего он от меня хочет.

– Товарищ, мы и так в поле целыми днями этой чертовней занимаемся, а мне про нее со сцены петь? Честно тебе скажу, только подумаю про мотыги да коромысла, меня с души воротит. А тут – петь?

– А ты думал, о чем будешь петь? Согласен – оставайся, не согласен – возвращайся на работу!

– Ой-ей, не сердись так, товарищ!

Листок со словами он оставил себе.

Деревенские сильно преувеличивали его песенное мастерство, голос у Ваньюя в самом деле был звонкий и ясный, но звучал слишком резко и как-то деревянно, такое пение мало чем отличалось от женского визга, слушать его было все равно как слушать скрежет лезвия по черепице. Мне казалось, что носовые пазухи слушателей Ваньюя должны вибрировать и сокращаться, что песни его не льются в уши, а клинками вонзаются в ноздри, лбы и затылки. Мацяосцы не могли не чувствовать этих клинков, но все как один хвалили голос Ваньюя, только городским он был не по душе.

Еще меньше нам понравился костюм, который он выбрал для выступления: на следующую репетицию Ваньюй явился в старых кожаных туфлях, весьма довольный собой. К туфлям он подобрал плисовые брюки, а на нос нацепил очки. Работники уездного дома культуры, которые помогали нам ставить номер, согласились, что этот костюм никуда не годится: где это видано, чтобы крестьяне выходили на весеннюю запашку в господских одеждах? Нет, так дело не пойдет. Они посовещались и предложили Ваньюю выступать босиком, закатав штанины, на голову надеть треугольную шляпу доули, а на плечо закинуть мотыгу.

– Мотыгу? – удивился Ваньюй. – На кого же я буду похож? На булдыжника? Срамота какая!

– Много ты понимаешь, – сказали ему работники дома культуры. – Это искусство.

– Раз это искусство, давайте я сразу ведро с навозом на сцену вынесу!

Не окажись Бэньи в тот день на репетиции, их спор продолжался бы вечно. На самом деле Бэньи тоже считал, что мотыга не особенно украшает номер, но раз уж товарищи из уездного центра решили, что надо мотыгу, ему оставалось только согласиться.

– Говорят тебе взять мотыгу, вот и делай, как говорят! – орал он на Ваньюя. – Тверёзый, хуже борова! Все равно чем-то ведь надо руки занять? Не стоять же на сцене как истукан? Позу нужно принять!

Ваньюй поморгал, но с места не сдвинулся.

Разгорячившийся Бэньи вылез на сцену показать Ваньюю, как надо управляться с реквизитом: сначала оперся на мотыгу, потом забросил ее на левое плечо, потом перекинул на правое, чтобы Ваньюй как следует рассмотрел.

На следующих репетициях Ваньюй понуро стоял со своей мотыгой в сторонке. Он был заметно старше остальных артистов, потому и в общих разговорах почти не участвовал. А если кто из деревенских женщин заглядывал посмотреть на репетицию, Ваньюй страшно смущался и бормотал, морща лицо в кривой улыбке:

– Сестрица, не смотри, срамота одна!

Выступать в уездный центр он так и не поехал. Когда за агитбригадой прислали трактор, мы ждали Ваньюя битый час, но он будто под землю провалился. Потом наконец пришел, но без мотыги. Спросили, куда подевалась его мотыга, он только мялся в ответ, дескать, это пустяки, там на месте у кого-нибудь одолжусь. Бригадир говорит: это тебе не деревня, чтобы одалживаться. А если там не найдется подходящей? Бегом за мотыгой! Но Ваньюй сидел на месте, засунув руки в рукава, и придумывал новые отговорки. Было ясно, что он просто не может смириться с этой мотыгой и ни за что не хочет выходить с ней на сцену.

Пришлось бригадиру самому идти за реквизитом. Но когда он вернулся, Ваньюй уже сбежал.

На самом деле он ни разу не был в городе и очень ждал этой поездки. Загодя отмыл грязь с туфель, постирал штаны и рубаху – готовился. И однажды украдкой попросил, чтобы в городе я помог ему, если придется переходить через дорогу, – оказалось, он до смерти боится автомобилей. И против шпаны городской ему одному не сдюжить. А женщины в городе красивые – залюбуешься на них, так и потеряться недолго. Поэтому Ваньюй просил, чтобы в случае чего я пришел ему на выручку. Но в конце концов так никуда и не поехал – в своей борьбе с мотыгой он решил идти до конца. После Ваньюй объяснял, что никак не мог запомнить все эти подступы про навозные ямы, прополку сорняков, внесение удобрений и посадку риса: слова в голове путались, сердце заходилось от страха, и если бы он все-таки поехал тогда выступать, добром бы дело не кончилось. Он старался, еще как старался: и свиных мозгов себе сварил, и собачьих, и бычьих, но все без толку, вроде заучит несколько строчек, а потом снова сбивается на спяшные песенки. Так что пришлось ему скрепя сердце покинуть поле боя перед самым сражением.

За тот побег Бэньи оштрафовал его на пятьдесят цзиней зерна.

Выходит, нерадивый, беспечный Ваньюй мало в чем бывал так серьезен, как в пении подступов. На него мало в чем можно было положиться, и только спяшным песням Ваньюй оставался беззаветно предан. И поступил, как истинный мученик искусства: зная, что начальство устроит ему выволочку, оштрафует зерном и вычтет трудоединицы, Ваньюй все равно отказался от желанной поездки в город, потому что не смог принять искусства, в котором на сцену нужно выходить с мотыгой, искусства, в котором мужчине не дозволяется петь о женщинах.

△ Ли-гэ-ла́н
△ 哩咯啷

Однажды Ваньюй увидел, как каменолом Чжихуан смертным боем бьет свою жену, и бросился его урезонивать, говорит: прекрати, я тебя как друга прошу, прекрати. Чжихуан глянул на голое безбровое лицо Ваньюя, и у него едва дым из ноздрей не повалил, говорит: а ты какого хера тут взялся? Захочу – до смерти свою потаскуху забью, тебе какое дело? Ваньюй ему: культурнее надо быть – как-никак, в новом обществе живем, женщины – наши товарищи, а не груши для битья!

Они немного попрепирались, в конце концов Чжихуан говорит: ладно, раз тебе так жалко товарища женщину, пусть будет по-твоему. Стерпишь от меня три оплеухи – я ее больше не трону.

Телом Ваньюй был все равно как изнеженный барич и больше всего на свете боялся боли: укусит его пиявка – крик стоит на всю округу. Поэтому от слов Чжихуана спяшник побледнел, но решил довести доброе дело до конца, тем более что кругом уже толпился народ. Ваньюй собрал волю в кулак, зажмурился и крикнул срывающимся голосом: бей!

Ваньюй слишком переоценил свои силы, жмуриться было бесполезно. После первой же оплеухи он с громким воем повалился в придорожную канаву и битый час не мог подняться на ноги.

Чжихуан усмехнулся и пошел восвояси.

Ваньюй выбрался из канавы и приказал маячившему впереди силуэту: «Бей, бей еще!», но силуэт не сдвинулся с места, зато кругом послышался смех. Тут спяшник протер глаза, разглядел, что силуэт перед ним – никакой не Чжихуан, а веялка для зерна, и гневно прокричал в ворота Чжихуанова дома: «Куда же ты побежал, сынок? Иди сюда и дерись, если хватит духу! Волчье твое сердце, не держишь слова, ты должен мне еще две оплеухи, да ты… ты… скотина – вот кто!» Ваньюй опять просчитался, и его дерзкая речь не дошла до адресата: Чжихуан давно ушел на хребет.

Пошатываясь, Ваньюй возвращался домой.

– Что, мастер Вань, опять инспекцию проводил? – шутили деревенские, глядя на его испачканную одежду.

– Я жалобу на него подам, жалобу! – криво усмехался Ваньюй. – Народное правительство у власти, а наш дорогуша думает, я его кулаков испугался?

И добавил:

– Я любимчиков начальника Хэ не испугаюсь, пусть хоть на части меня режут!

Во всех своих неприятностях он винил начальника Хэ, всюду видел его коварные происки, и никто в деревне не понимал, чем начальник Хэ так ему так насолил, да и сам Ваньюй толком не мог этого объяснить.

Он привык получать тумаки, заступаясь за женщин. Но снова и снова, сам не зная зачем, лез в семейные драки и расплачивался за свое заступничество синяками и ссадинами, а порой – вырванными волосами и выбитыми зубами. Иные женщины, которых он пытался защитить, оказывались еще и недовольны, что спяшник лезет не в свое дело, и в запале принимались колотить кулаками по лысому черепу, пока муж наминал Ваньюю бока. Спяшник хоть и обижался, но зла на них не держал. Поговаривали, что у него с этими женщинами ли-гэ-лан, а он даже радовался таким разговорам.

Звукоподражание «ли-гэ-лан» используется для напева пятинотных народных мотивчиков, но в Мацяо этим словом называют еще влюбленных и вообще – любовь. Точнее сказать, «ли-гэ-лан» – любовь игривая, не самая серьезная и глубокая, о такой любви поются народные песенки под хуцинь[41] – чувство на границе влюбленности и дружбы, которое бывает непросто облечь в слова. Именно поэтому для его обозначения приходится использовать зыбкое слово «ли-гэ-лан», сопряженное с самыми разными образами. Соитие на траве – это ли-гэ-лан. Шуточки между парнями и девушками – ли-гэ-лан. Я уверен, что, если показать мацяосцам, как городские танцуют бальные танцы или прогуливаются парочками по улице, они тоже определят увиденное как ли-гэ-лан – понятие, которое не поддается четкому описанию или анализу, но охватывает широкий спектр отношений между мужчиной и женщиной, не состоящих в браке.

В коллективном сознании Мацяо существует множество неясных областей, где царит первозданный хаос, и одной из таких областей можно считать ли-гэ-лан.

△ Драко́н
△ 龙

«Дракон» – бранное слово, обозначающее мужской половой орган. В мацяоских перепалках часто можно услышать:

– Дохлый ты дракон!

– Дракон туполобый, полюбуйтесь на него!

– Смотри куда прешь! Все ноги мне отдраконил!

Ваньюй тоже не чурался крепкого словца, но терпеть не мог, когда его называли драконом. Почему-то, услышав в свой адрес такое ругательство, он немедленно наливался краской, хватал первое, что под руку попадется, и бросался на обидчика хоть с камнем, хоть с мотыгой.

В последний раз я видел Ваньюя после возвращения из уездного центра – отнес ему мыла и пару женских носков, которые он просил привезти из города. Сын Ваньюя стоял во дворе и бдительно охранял дом, даже плюнул в меня, не желая пускать внутрь.

Я сказал, что пришел повидаться с его отцом. Скорее всего, Ваньюй услышал наш разговор: когда я шагнул к его постели, он вдруг отдернул рваный, почерневший от грязи полог и высунулся наружу:

– А чего меня видать? Ну, вот он я, гляди!

Это было ни капельки не смешно. Я насилу его узнал: лицо Ваньюя налилось желтизной и сделалось худым, словно щепка.

– Видишь, соскучился по тебе, даже занемог!

Это тоже было совсем не смешно.

Я спросил о его самочувствии, посокрушался, что он так и не съездил в город с концертом, не отведал мясных пирожков, которыми нас кормили в гостинице. Ваньюй отмахивался:

– Ишь, доброхот нашелся. Петь про сельхозработы? Галиматью про мотыги и отхожие ведра? Да это разве подступы?

И вздохнул: вот раньше были подступы так подступы, с самого Нового года по восьмое число третьего месяца никто не работал, народ целыми днями гулял да песни пел. Ходили с подступами из деревни в деревню, с одной горы на другую – вот это было веселье. Мальцы и девчата запевали гостевые подступы: садились друг напротив друга и начинали петь, а после каждого подступа двигали скамеечки на цунь ближе друг к другу, так что в конце скамеечки стояли вровень, а сопротивники сплетались руками, прижимались щекой к щеке, и пели подступы друг другу на ухо, и голоса их звучали тише комариного писка. Такие подступы назывались шептушками. Глаза Ваньюя радостно заблестели, он прищелкнул языком:

– А девчурки были – что твой бобовый сыр: беленькие, нежные, ущипнешь – из нее сок брызжет.

Спешить мне было некуда, и я попросил Ваньюя спеть какой-нибудь из «низовных» подступов, давно хотелось послушать. Сперва он смущенно отнекивался, потом принялся торговаться:

– А ну как меня прижмут за такое дело?

– Я тебе мыла с носками купил, а ты спеть отказываешься!

Тогда он бодро спрыгнул с кровати и закружил по комнате, прочищая горло и расправляя грудь. Я вдруг увидел перед собой совсем другого Ваньюя – отважного и бравого воина, глаза его горели, будто два фонаря, а все приметы болезни разом отступили.

Ваньюй начал петь, но я не успел разобрать и пары слов, как он замахал руками, схватился за край кровати и страшно закашлялся.

– Боюсь, не петь мне больше подступов, – выдавил из себя Ваньюй, вцепившись в мою руку своей холодной рукой.

– Нет, ты здорово поешь.

– Правда?

– Конечно, правда.

– Ты мне голову не морочь, говори как есть.

– Я и не морочу.

– Думаешь, голос еще вернется?

– Конечно, вернется.

– А ты откуда знаешь?

Я отпил воды из чашки.

Взгляд Ваньюя потух, он тяжело вздохнул и полез обратно под полог.

– Не петь мне больше подступов, не петь, а все начальник Хэ, злодейская душа…

И он опять принялся костерить начальника Хэ, который неизвестно в чем перед ним провинился. Я не знал, что на это ответить, и молча пил предложенную мне воду, делая вид, будто очень увлечен этим занятием.

Спустя несколько месяцев на окраине деревни послышался траурный грохот петард. Я пошел узнавать, что случилось, оказалось, это Ваньюй рассеялся (см. статью «Рассеяться»). Говорили, он умирал в одиночестве, и только на вторые сутки после смерти сосед Чжаоцин зашел и обнаружил в постели окоченевшее тело. Еще говорили, что во всем доме Ваньюя не осталось ни крошки съестного, только в кармане покойника нашли три конских боба – на другой день ему было бы нечего есть. Его единственного сына, мальчонку лет десяти, давно забрал к себе в деревню какой-то дядька по матери. Я видел, в какой нищете живет Ваньюй: стены его хибары были затканы паутиной, по полу катался утиный помет, в доме не было даже сундуков – все тряпье валялось кучей в старой колыбели, по которой скакали соседские цыплята. Говорили, из-за баб Ваньюй всю жизнь свою пустил коту под хвост, потому от него и жена ушла, а так хоть бы каши горячей поел перед смертью.

Ваньюй даже гроба себе не припас, в конце концов Бэньи пришлось отдать на похороны корзину зерна из своих закромов, еще корзину в качестве матпомощи выделила бригада, зерно сменяли на две еловых лесины и сколотили Ваньюю гроб.

По мацяоскому обычаю, под голову покойного сунули мешочек с рисом, в рот ему положили медяк. А как начали обряжать, Чжаоцин вдруг говорит:

– У него дракона нет…

Все обомлели.

– Правда!

– Правда нет, совсем!

Один за другим деревенские подходили к телу, и каждый с изумлением обнаруживал, что у Ваньюя в самом деле нет дракона – то есть полового члена.

К вечеру эта новость успела облететь всю деревню, женщины тоже удивленно перешептывались. Только дядюшка Ло не разделял общего недоумения, словно давно знал Ваньюеву тайну. Говорит: тут и гадать не надо, по нему сразу было видно, что евнух, почему иначе у него ни усов не росло, ни бровей? Еще дядюшке Ло рассказывали, будто лет двадцать назад Ваньюй вздумал докучать какой-то богатой красавице из Чанлэ, но не успел вовремя унести ноги. Муж той красавицы был грозою всего поселка, да к тому же «центральное правительство» поставило его во главу местного отряда миньтуаней[42], и как Ваньюй ни умолял, обиженный муж отрезал ему дракона под самый корень.

Услышав этот рассказ, люди заохали, завздыхали. Вспомнили, как сильно Ваньюй старался угодить женщинам, как помогал им по хозяйству, как получал за них тумаки. И чего ради? Двадцать лет он слушал раскаты грома, даже не надеясь на дождь, двадцать лет кормил свинью, даже не помышляя попробовать мяса, да в своем ли он был уме? Всю жизнь себе поломал. Выходит, и сына Ваньюй растил чужого – теперь все вспомнили, что они были ни капельки не похожи.

Без Ваньюя деревня будто затихла, и подступы с улиц почти исчезли. Иногда послышится рядом знакомый голос, прислушаешься – а это ветер воет.

Похоронили Ваньюя на кладбище у подножия хребта. После я несколько раз навещал его, когда поднимался в горы за дровами. В день праздника Цинмин[43] могила Ваньюя оказалась самой нарядной на всем кладбище, холмик был аккуратно прополот и усыпан пеплом от ритуальных денег, рядом догорали свечи и благовония, стоял целый строй чашек с жертвенным рисом. Я видел, как к его могиле стекаются женщины, некоторые лица были мне знакомы, других я прежде не встречал. Женщины приходили и из Мацяо, и из дальних деревень, с покрасневшими глазами они вставали у могилы Ваньюя и тихо всхлипывали. Никто не стыдился, не прятал своих слез, а одна толстуха из Чжанцзяфани и вовсе уселась на землю у могилы, хлопнула себя по ляжкам и заголосила, что Ваньюй – дружочек ее ненаглядный, дружок сердечный, всю жизнь провел в нищете и умер с тремя конскими бобами в кармане. Могила Ваньюя напоминала место стихийного женского митинга. Я еще удивился, как мацяосцы позволяют своим женам оплакивать чужого мужчину.

Фуча сказал, что все деревенские остались должны Ваньюю денег за работу, потому и помалкивают. Но я думаю, дело в другом. Мацяосцы знают, что Ваньюй был не вполне мужчиной и никаких шашней с их женами у него быть не могло, а значит, можно не беспокоиться, пускай себе плачут.

△ Драко́н (продолжение)
△ 龙 (续）

Драконов изображают с рогами, как у оленя, когтями, как у ястреба, телом как у змеи, головой, как у быка, усами, как у рака, зубами, как у тигра, мордой, как у лошади, чешуей, как у рыбы, и все эти приметы одинаково важны, ни одной нельзя пренебречь. Роспись с драконами встречается на стенах, зеркалах, колоннах и поперечных балках, резные драконы украшают изголовья кроватей, рядом обычно помещают волны и облака, соединяя в композиции сразу три начала: воду, небо и землю. Выходит, образ дракона не имеет отношения ни к представителям современной фауны, ни к древним динозаврам. Дракон – фантастическое существо, сплав всего многообразия животного мира в единый, обобщенный образ.

Дракон – всего лишь идея. Скрупулезно проработанный символ могущества и величия. Некоторые историки считают, что образ дракона появился в результате объединения тотемов различных древних племен, и эта версия выглядит вполне логичной.

И драконовы лодки получили такое название потому, что копировали облик дракона. Мы попали в Мацяо в разгар «культурной революции», и гонки на драконовых лодках, проходившие каждый год на Праздник начала лета, теперь были раскритикованы и упразднены как устаревший обычай. Лишь из рассказов деревенских я узнал, что в старые времена на эти гонки собирался народ со всей округи, деревни по берегам реки Ло боролись друг с другом за первенство, и члены проигравших команд сходили на сушу, обмотав головы собственными штанами, готовые к целому граду насмешек и оскорблений. Еще рассказывали, что в старые времена драконовы лодки семижды семь раз промазывались тунговым маслом – приступая к работе над такой лодкой, мастера непременно возжигали благовония и делали многочисленные приношения в храмах, а готовую лодку берегли пуще зеницы ока: не мочили под дождем, не оставляли на солнце и не спускали на воду без особой надобности, и лишь когда подходил день состязаний, молодые парни под бой барабанов несли ее на плечах к месту начала гонки. И даже если путь их лежал вдоль реки, все равно лодка должна была ехать на гребцах, а не гребцы на лодке.

Я спросил, к чему такие сложности.

Мне объяснили, что лодке надобно как следует набраться сил и не утомиться раньше времени.

Так в день праздника дракон снова превращается в обычного зверя, и сил у этого зверя, прямо скажем, немного.

▲ Бéсовы клёны
▲ 枫鬼

Начиная работать над этой книгой, я задался честолюбивой целью увековечить в ней все, что когда-либо видел в Мацяо. Я десять с лишним лет занимаюсь писательством, но мне все меньше нравится читать и сочинять романы – я имею в виду традиционные фабульные романы. Романы, в которых ведущие персонажи, ведущее настроение, ведущий сюжет безраздельно занимают все поле зрения автора и читателя, не позволяя хоть на секунду посмотреть в сторону. Если в традиционном романе и встречаются отвлеченные пассажи, они служат не более чем редкими украшениями основному сюжету, жалкими подачками, которые тиран бросает своим подданным. Следует признать, что фабульные романы имитируют ту оптику, которой мы воспринимаем реальность, и потому имеют полное право на существование. Но если немного поразмыслить, мы увидим, что чаще всего реальная жизнь не соответствует романной схеме, где основное действие движется по узкой колее причин и следствий. Каждый из нас находится на пересечении двух, трех, четырех, а порой и десятка нитей причинно-следственных связей, и за пределами этих нитей лежит еще целое множество объектов и явлений, которые тоже являются неотъемлемой частью нашей жизни. И по какому праву та или иная тема (персонаж, настроение, сюжетная линия) романа претендует на гегемонию в этой запутанной сети причин и следствий?

Как правило, из традиционного романа исключается все, что «не имеет значения». Но в мире, которым правит религия, не имеет значения наука, в мире, где над всеми живыми существами царствует человек, не имеет значения природа, в мире политики не имеет значения любовь, а в мире денег не имеет значения красота. Я подозреваю, что в действительности все объекты и явления, существующие в мире, абсолютно тождественны друг другу по своему значению, а маловажными и неинтересными они представляются нам лишь потому, что выбраковываются писателями и отторгаются читателями, у которых сложились свои представления о том, что имеет значение, а что нет. Очевидно, что наше понимание важного и маловажного не является чем-то врожденным и неизменным – как раз наоборот, на него влияет и минутная мода, и устоявшиеся практики, и тенденции культуры – зачастую это понимание формируется теми самыми романами, которые мы читаем. Иными словами, мы помогаем воспроизводству идеологии, прошитой в самой традиции нарратива.

Но память и воображение даны мне не только для воспроизведения традиции.

Поэтому меня так тянет выйти за пределы узкой сюжетной колеи, отвлечься на детали, которые поначалу могут показаться лишенными всякого значения: например, понаблюдать за случайным камнем, описать одинокую звезду, изучить ничем не примечательный дождливый день или во всех подробностях рассмотреть спину случайного незнакомца. Или хотя бы написать главу о дереве. В Мацяо, как я ее себе представляю, растет хотя бы одно большое дерево, и я должен вырастить это дерево – нет, даже два дерева – два больших клена на страницах моей рукописи и поселить в нижнем гуне Мацяо, на склоне горы позади дома дядюшки Ло. Один в высоту будет больше восьми чжанов[44], другой дорастет до шести чжанов, по дороге в Мацяо вы издалека увидите, как макушки бесовых кленов вонзаются в небо, деля его на отрезки.

Составить жизнеописания двух старых кленов – что может быть лучше.

Деревня без старого дерева похожа на дом без родителей или на голову без глаз – с какой стороны ни посмотри, такой деревне будто не хватает сердцевины. И сердцевиной Мацяо были два старых клена. Все мацяоские пащенята когда-то вдыхали шелест их листвы, с молоком матери вбирали пение цикад в их кронах и хотя бы однажды разглядывали пугающие картины в причудливых очертаниях наростов на их коре. Бесовы клены не нуждались в догляде, и в хорошие времена деревенские о них даже не вспоминали, а если и вспоминали, старались обходить стороной. Зато клены охотно принимали под свою сень людей одиноких, шелестом листвы омывали их тоску, и из россыпи серебра, просеянной сквозь густые кроны, которое то плясало под ногами, то разбегалось в разные стороны, то струилось по земле, то возвращалось к своему истоку, сотворяли ясные, безоблачные сны.

Уже не дознаться, кто и когда посадил эти клены, деревенские старики ничего толком не рассказывали. А бесовыми их прозвали много лет назад, когда весь лес на горе погиб от страшного пожара, и только два клена остались невредимы – им даже листьев не обожгло. С той поры деревенские взирали на бесовы клены со всё возрастающим трепетом, а легенды о них множились день ото дня. Рассказывали, будто узлы и наросты на их коре напоминают силуэты людей – в ненастную погоду силуэты вырастают сразу на несколько чи, но, завидев человека, принимают прежние размеры. Ма Мин рассказывал совсем уж невероятные вещи: будто бы однажды он прилег отдохнуть под меньшим кленом, шляпу доули повесил на кленовый сук. Проснулся среди ночи от раскатов грома, посветил фонариком – а шляпа уже на макушке клена. Разве не чудеса?

Еще Ма Мин рассказывал, будто в молодости учился на художника. Однажды он решил зарисовать два старых клена, но после на три дня слег с лихорадкой, а правая рука так разболелась и опухла, что больше он к ним не подступался.

Если клены даже нарисовать не удавалось, в деревне и речи быть не могло о том, чтобы их спилить. И они росли все выше и выше, притягивая взгляды путников за несколько десятков ли. Правда, деревенские могли срубить кленовую ветку, обмотать ее красной тряпкой и повесить на ворота, чтобы отгонять злых духов, или вырезать из нее молитвенный барабанчик муюй[45] – говорили, такие обереги творят настоящие чудеса. Как-то раз начальство коммуны привлекло меня к проектированию ирригационных сооружений и отправило в уездный центр, чтобы скопировать там нужные карты и чертежи. Со мной поехал школьный учитель по фамилии Фань. И в засыпанном пылью архиве уездного управления водного хозяйства мы выяснили, что после 1949 года никто не занимался картографированием нашей местности, а все проектные работы выполнялись по военным картам, оставшимся от японцев. Эти черно-белые карты с масштабом 1:5000 были достойны самого Чжугэ Ляна[46], план одной небольшой коммуны занимал на них целое полотно. Высота отсчитывалась не от уровня моря, а от фундамента крепостной стены в районе Сяоумэнь[47]. Говорили, японцы заказали эти карты кому-то из предателей еще до начала войны, и тут поневоле восхитишься тем, насколько обстоятельно они готовились к наступлению.

И даже на старой японской карте в глаза сразу бросались два мацяоских клена – японцы специально обвели их красным карандашом. Учитель Фань со знающим видом сказал, что так они отмечали знаки воздушной навигации.

И я вспомнил, что мацяосцы в самом деле встречались с японскими самолетами. Бэньи рассказывал, что, когда это чудище впервые полетело над деревней, его старший дядька принял самолет за огромную птицу и закричал детям, чтобы насыпали во дворе зерна, а соседям велел тащить веревки – подманим ее и будем вязать!

Самолет не снижался, и дядька Бэньи закричал в небо:

– Гляди, долетаешься у меня! Долетаешься!

Только Оглобля Си догадался, что это не птица, а японский самолет, который летит на бомбежку. Но Оглобля через слово нес глухомань, поэтому его предостережений никто не разобрал. А дядька Бэньи рассуждал так: говорят ведь, что японцы – коротышки, откуда у них возьмутся такие большие птицы? Деревенские прождали птицу целый день, но она так и не спустилась клевать их зерно. А когда на другой день полетела в обратную сторону, еще и обгадила деревню бомбами – грохот стоял такой, что горы качались. Дядьку Бэньи убило взрывом, снаряд оторвал ему челюсть и забросил на дерево, как будто дядька решил отхватить кусок от птичьего гнезда на ветке. Бэньи так и остался туговат на ухо – может, сказалась контузия, а может, испуг при виде залетевшей на дерево челюсти.

Во время той бомбежки погибло трое деревенских, а если считать отложенный взрыв, которым спустя тридцать лет убило маленького Сюнши (см. статью «Сокровище»), то всего погибших было четверо.

Можно посмотреть на эту историю под таким углом: если бы не бесовы клены, стали бы японские самолеты летать над Мацяо? Стали бы сбрасывать бомбы? В конце концов, вряд ли японцев могла всерьез заинтересовать какая-то горная деревушка. Без отмеченных на карте кленов японцы не полетели бы над Мацяо, не увидели, как внизу кричит и улюлюкает толпа деревенских, и приберегли бы эти бомбы для кого-нибудь поважнее.

Все случилось из-за двух кленов: четыре смерти и все истории, последовавшие за ними.

С той поры бесовы клены облюбовали окрестные вороны, и густые кроны то и дело взрывались хлопающей чернотой. Ворон пытались отвадить, бегали за ними с факелами, разоряли гнезда, но зловещие птицы упрямо возвращались и вновь разбивали свой лагерь на кленовых верхушках.

Из года в год Мацяо оглашал вороний грай. Говорили, на ветвях бесовых кленов в разное время повесились три женщины. Я почти ничего о них не знаю, слышал только, что одна покойница сначала отравила мужа, а после пришла к бесовым кленам и повесилась. Было это очень давно.

Я проходил мимо бесовых кленов, как мимо любых других деревьев, трав или камней, не обращая на них особого внимания. Я никогда не думал: вот они – создания, укрывшиеся в складках времени, мы даже не представляем, на что они способны, их ветви и листья копят в себе опасность, чтобы однажды она с грохотом прорвалась наружу и вынесла кому-то очередной приговор.

Иногда я думаю, что деревья отличаются друг от друга точно так же, как и люди. Гитлер тоже был представитель рода людского. И попадись он для изучения какому-нибудь инопланетянину, тот полистал бы свой инопланетный справочник и по внешним чертам, по способности к прямохождению и умению регулярно обмениваться звуками с представителями своего вида определил того как человека. И был бы прав. Найденные археологами дощечки ханьского времени с «Чускими строфами»[48] – это книга. И попади ханьские дощечки в руки какому-нибудь израильскому ученому, не владеющему китайским языком, при наличии достаточной эрудиции и сообразительности он смог бы установить, что перед ним китайская книга, просто опираясь на начертание иероглифов, материал дощечек и место их обнаружения. И тоже был бы прав. Но много ли проку в этих «правдах»?

И если мы скажем, что бесовы клены являются деревьями и относятся к роду Acer, много ли проку будет в этой истине?

У дерева нет сознания и свободы, присущих человеку, но подчас оно занимает не последнее место в запутанной сети причин и следствий, составляющих нашу жизнь. В таком случае одно дерево подчас может так же разительно отличаться от другого, как Гитлер отличался от Ганди, как «Чуские строфы» отличаются от инструкции к электробритве. И даже если мы вызубрим целый свод ботанических справочников, чтобы изучить какое-нибудь ничем не примечательное дерево, это окажется только началом нашего знакомства.

Два старых клена погибли в начале лета 1972 года, меня тогда в деревне не было. На обратном пути я издалека заметил, что в очертаниях горизонта чего-то не хватает, даже решил поначалу, что забрел не туда. Деревня тоже переменилась, дома будто вышли из сумрака, улицы купались в слепящем свете. Вот оно что – тень от кленов пропала. По деревне расплывался запах древесного сока, дорога была присыпана толстым слоем стружки и опилок, тут же лежали груды веток, увитые паутиной и птичьими гнездами, и никто не тащил их домой на растопку, а вздыбившаяся валами земля подсказывала, что недавно на этом месте происходила ожесточенная схватка. В ноздри бил терпкий перечный запах, но я не понимал, откуда он исходит.

Ветви под ногами ломались с сухим стариковским треском.

Указание спилить клены пришло из коммуны: говорили, что в новый зал собраний потребовались стулья, заодно эта мера была нацелена на борьбу с деревенскими суевериями. Мацяосцы все как один отказались браться за пилы, пришлось начальству пригнать в деревню бывшего помещика, который как раз проходил трудовое перевоспитание, а в помощники ему отрядили два семейства бедняков, пообещав им списать по десять юаней долга. Скоро я побывал в зале собраний коммуны и увидел новые стулья, сработанные из мацяоских кленов: после всех партийных собраний, собраний, посвященных планированию рождаемости, водопользованию и свиноводству, после банкетов и застолий на них чернели следы от грязных ботинок и виднелись жирные пятна. И тогда же по всем окрестным деревням разгулялась кожная зараза: людей мучил зуд, даже на улицу они выходили, рассупонившись и не прекращая остервенело чесаться. Чтобы унять зуд, несчастные терлись спинами об углы домов или вдруг ныряли рукой в штаны и чесались прямо во время обсуждения новых указаний из уездной управы. Никакие снадобья не помогали. Говорили, даже санитарный отряд, который прислали из уездного центра, не мог взять в толк, что это за напасть.

Пошел слух, что округу поразил «кленовый лишай», что бесовы клены решили отомстить за свою гибель и наслали на окрестные деревни кожный зуд, выставлявший людей в самом жалком, смешном и глупом виде.

△ Ду́мать
△ 肯

«Думать» – модальный глагол, выражающий желание или намерение выполнить то или иное действие. «Я подумываю жениться», «он надумал уезжать», «она и не думает извиняться» – во всех этих случаях глагол «думать» и его производные описывают внутреннее настроение человека.

В Мацяо сфера употребления этого слова намного шире: глагол «думать» используется не только по отношению к людям, но также к животным и вообще ко всем предметам и явлениям окружающего мира.

Приведу примеры:

– Поле надумало урожаить.

– Вот дела, дрова гореть раздумали.

– Лодке вздумалось прогуляться.

– Дождь уже больше месяца не думает идти.

– Мотыга у Бэньи такая, что вообще не думает землю копать.

Каждый раз, услышав такую фразу, я не мог отделаться от ощущения, что все предметы вокруг одушевлены и наделены сознанием. Поле, дрова, лодка, дождь и мотыга ничем не уступают людям, у них тоже есть свои имена и биографии. На самом деле мацяосцы часто разговаривают с неодушевлеными предметами, улещивают их или распекают, хвалят или кормят обещаниями: например, деревенские уверены, что если как следует обругать сошник, он будет лучше пахать. А если положить секач на горлышко винного кувшина и досыта напоить его винными парами, в следующий раз хворост сам будет рубиться о лезвие. Возможно, без необходимости подчиняться научной пропаганде мацяосцы никогда бы не признали, что живут в окружении неодушевленных предметов, лишенных чувств и сознания.

Если у всего вокруг есть душа, вполне понятно, почему человек оплакивает погибшее дерево и долго не может его забыть. В лесах, которые валят кубометр за кубометром, по деревьям никто не плачет, деревья там вообще не живут, они – всего лишь цифры на бумаге, бездушный источник прибыли. И там никому не придет в голову сказать, что деревья «думают».

В детстве я тоже много фантазировал, одушевляя или очеловечивая окружающие предметы. Например, воображал, что распустившиеся на дереве цветы – это сны, которые видят корни, а крутизну горных тропинок объяснял тем, что лес задумал против меня недоброе. Конечно, это было простое ребячество. Я вырос, стал сильнее и научился объяснять цветение деревьев и крутизну горных тропинок законами физики и химии – а может, я стал сильнее как раз потому, что научился объяснять цветение и тропинки законами физики и химии. Вопрос в том, можно ли считать более правильными воззрения тех, кто сильнее? Довольно долгое время мужчины подчиняли себе женщин, но значит ли это, что их образ мыслей был более правильным? Империя сильнее колонии, но делает ли это имперский образ мыслей более правильным? И если где-то на другой планете существует раса, мощью и развитием намного превосходящая человечество, значит ли это, что все наши воззрения должны быть стерты и замещены инопланетными?

Это вопрос.

Сложный и неоднозначный вопрос, на который у меня нет ответа. Потому что я хочу оставаться сильным, но еще хочу уметь возвращаться в детство, когда был слаб, а древесные корни видели сны и лес в горах строил мне козни.

△ Сокро́вище
△ 贵生

Однажды зимним днем Сюнши, сын каменолома Чжихуна, шмыгая носом, прибежал с деревенскими пастушками на северный склон хребта и стал раскапывать змеиную нору, чтобы достать оттуда спящую змею, поджарить на костре и съесть. Но вместо змеи выкопал тяжеленную ржавую железяку. Сюнши размахнулся и со всей силы стукнул по ней серпом – думал отрубить железяке хвост и наделать из него кухонных ножей, чтобы мать потом продала на рынке. Раздался страшный грохот, пащенят, искавших змеиные гнезда ниже по склону, подбросило в воздух на добрый чи – они замахали руками и ногами, пытаясь за что-нибудь ухватиться. Наконец крепко ударились о землю и заозирались по сторонам, но Сюнши нигде не было, зато с неба сыпалась трава вперемешку с пылью и капал прохладный дождь. Дождевые капли почему-то оказались красными, совсем как кровь. Пащенята не могли понять, что случилось, думали, Сюнши куда-то спрятался, долго его звали, но он не отвечал. А потом нашли на земле оторванный палец, испугались и побежали за взрослыми.

Приехало начальство из коммуны, учредило рабочую группу. Потом приехало начальство из уезда, учредило еще одну рабочую группу и в конце концов сделало следующее заключение: Сюнши убила японская бомба, сброшенная на деревню в 1942 году. Значит, в Мацяо война продолжалась еще тридцать лет после японской капитуляции, и Сюнши стал очередной ее жертвой.

Родители Сюнши с ума сходили от горя. Особенно Чжихуан: раньше ему все мерещилось, что жена водит шашни с Ваньюем, что Сюнши ему не родной, потому и особой нежности к сыну он не питал. Но после смерти Ваньюя выяснилось, что никаких шашень у жены с ним быть не могло, сомнения Чжихуана рассеялись, и он стал относиться к сыну поласковее. Возвращаясь домой с каменоломни, приносил Сюнши пригоршню диких каштанов или других угощений. И не знал, что скоро его каштаны станут никому не нужны. Сюнши не было дома, не было в поле, не было у ручья, не было на хребте, не было за хребтом, не было вообще нигде. Сын Чжихуана превратился в оглушительный грохот и растаял в вечном безмолвии.

Сюнши был пухлым мальчиком с большой круглой головой и озорными глазенками, такими же ясными и красивыми, как у его матери Шуйшуй. Сюнши умел стрелять ими не хуже заправской кокетки, и, поймав такой взгляд, деревенские всегда вспоминали, что Шуйшуй в юности была артисткой, играла на сцене. Каждый встречный тянулся потискать или ущипнуть Сюнши, потрепать его по щечке. Он терпел такие вольности только в обмен на угощение, просто так никого к себе не подпускал, на незнакомцев смотрел волчонком. Сюнши хватало одного взгляда, чтобы оценить, есть у тебя в кармане что-нибудь вкусное, доверять ли твоей улыбке или напустить на себя невозмутимый вид и продолжать наблюдение. Он терпеть не мог, когда взрослые лезли к нему со слащавыми разговорами, тут же выходил из себя, начинал ругаться, лягаться, плеваться и даже кусаться. Сюнши оправдывал данное ему имя[49]: истерзав материнскую грудь, пустился кусать львиными зубками каждого встречного и поперечного. Одноклассники вечно ходили покусанными – Сюнши не щадил ни мальчиков, ни девочек. А однажды досталось даже директору. Сюнши порезал ножиком школьную парту, а когда его привели в директорский кабинет, наотрез отказался писать самокритику.

– Вам на каждый чих самокритику подавай! Что за дурацкие порядки?

Директор выкрутил сорванцу ухо, но Сюнши цапнул его за руку, подтянул штаны и отскочил подальше, браня директора на чем свет стоит.

– Ах ты, змееныш! – заорал директор. – Прибью!

– Сейчас прибьешь. А вот состаришься, пойдешь с костылем мимо моего дома – спихну тебя прямиком в канаву! – Сюнши воображал свой будущий триумф.

Директор долго гнался за ним, размахивая коромыслом.

Конечно же, догнать Сюнши он не смог – этот шустрый колобок мигом укатился на соседний хребет, встал там, подбоченясь, и заорал:

– Ли Сяотан, дохлый боров! Погляди, у тебя птенчик из штанов выскочил!..

Неизвестно, откуда Сюнши узнал полное имя директора.

Конечно, в школу ему путь был заказан. Деревенские говорили: Чжихуан сына отродясь не воспитывал, потому он и вырос таким бедовым. Какая ему учеба? Любая собака послушней нашего Сюнши!

Потом он часто околачивался возле школы – смотрел, как дети хором читают учебник, делают зарядку или играют в мяч. Поймав взгляд кого-нибудь из бывших одноклассников, Сюнши пришпоривал воображаемого коня: «Н-но!.. Пошел!..» и галопом уносился прочь, делая вид, что очень весело проводит время, а школьные занятия считает недостойными своего внимания.

Однажды деревенские пащенята играли на хребте, и у них вышла ссора из-за старой галоши, которой зачерпывали песок: Сюнши забрал галошу себе и не хотел делиться. Пащенята обиделись и решили ему отомстить – нагадили в деревенский колодец, а потом побежали в поле и стали наперебой рассказывать взрослым, будто Сюнши испортил колодезную воду. Деревенские разозлились, Шуйшуй не знала, куда деваться от стыда, и орала на сына, покрывшись красными пятнами:

– Тебя кто подзуживает, ты дня не можешь прожить, чтобы не набедокурить?

– Это не я…

– Ты еще спорить будешь? Столько человек видело, люди ведь не слепые, глаза у них не гороховые!

– Это не я.

– Всю деревню без воды оставил, сам будешь с ведрами на реку бегать? Ты у меня побегаешь, пока в каждый дом воды не натаскаешь!

– Это не я!

– Еще отпираешься? – И Шуйшуй закатила сыну звонкую оплеуху. Сюнши качнулся, на щеке его проступила красная пятерня.

Шуйшуй хотела отвесить вторую оплеуху, но женщины вокруг принялись ее уговаривать – будет, будет, пащенята все такие, любят напроказить, всыпать ему не мешает, но сильно не бей… Уговоры Шуйшуй только распалили, они словно вынуждали ее устроить над сыном настоящую расправу, вынуждали показать соседкам, что они не зря пытаются ее урезонить, вынуждали увенчать эту историю достойной развязкой. Так что Шуйшуй засучила рукава и влепила Сюнши еще две оплеухи – звук был такой, словно ее ладонь со всего маху бьет по старой кадушке.

Закусив губу, Сюнши уставился на мать. Слезы дрожали в глазах, но ни одна не упала, постояли немного и отступили.

В тот вечер Сюнши домой не вернулся, не вернулся он и на второй, и на третий день… Чжихуан и Шуйшуй обыскали все окрестные горы, остальные деревенские тоже вышли на поиски, и когда надежда найти Сюнши почти истаяла, старый травник из Чжанцзяфани наткнулся на него в какой-то пещере. Сюнши спал, свернувшись на соломенной подстилке, за это время он успел совершенно одичать: лицо превратилось в сплошной струп грязи, одежда была изорвана в клочья. Целых одиннадцать дней Сюнши питался только травой, корой и дикими ягодами, и даже дома, когда Шуйшуй поставила перед ним два вареных яйца, он проглотил всего кусочек, после чего страшно скривился, выскочил на улицу, уселся под деревом и, оглядев соседей пустыми глазами, сорвал пучок травы, а потом сунул себе в рот. Деревенские перепугались: пащенок от яиц отказывается, траву жует – неужели совсем оскотинился?

Помня о том случае, Шуйшуй долго не могла поверить, что Сюнши погиб. Бегала в горы, кричала, звала его до хрипоты – думала, он снова где-нибудь прячется. В конце концов деревенские не выдержали и показали ей оторванный палец, половину ступни и две чашки ошметков плоти вперемешку с костями, тогда только Шуйшуй страшно выкатила глаза и упала без памяти.

Женщины дождались, когда она очнется, и заговорили:

– Все к лучшему, Шуйшуй, что нам еще остается, все к лучшему. Сюнши рано ушел, зато жизнь у него была – сокровище. Ни тревог тебе, ни забот, родители кормят, поят, одевают, целыми днями бегай себе да играй. Сокровище рано кончается, но Сюнши ушел раньше. Не болел, не мучился, счастливая доля выпала твоему Сюнши. Проживи он дольше – вдоволь хлебнул бы горя.

«Сокровищем» в Мацяо называют первые восемнадцать лет у мальчиков и шестнадцать лет у девочек. Дальше идет «полнота», у мужчин она продолжается до тридцати шести, а у женщин – до тридцати трех лет. К окончанию полноты настоящая жизнь считается прожитой, и начинается «гнилуха» – грошовая жизнь, которая совсем ничего не стоит. Если следовать мацяоской логике, лучше умирать молодым, когда твоя жизнь еще в цене.

И родителям Сюнши незачем горевать.

Деревенские женщины собрались у изголовья Шуйшуй и запели сладкими голосами. Шуйшуй, твой Сюнши за целую жизнь ни дня не голодал, это ли не счастье? Твой Сюнши за целую жизнь ни дня не замерзал, это ли не счастье? Не пришлось твоему Сюнши хоронить мать, хоронить отца, не пришлось хоронить братьев с сестрами, не пришлось горя мыкать, не пришлось слезы лить, это ли не счастье? Скоро бы ему настала пора жениться да жить своим домом, из-за каждой чашки с братьями собачиться, из-за каждой плошки с сестрами лаяться, с родителями скандалить до красной шеи, да разве это жизнь? А как мы летом рис убираем – тебе ли не знать – солнце жарит, вода парит, торчишь на поле от зари до зари, спозаранку встанешь и жнешь наощупь, даже не видишь, рис перед тобой или сорняки. А как мы зимой канавы роем – тебе ли не знать – плечи стерты до мяса, идешь босиком по шуге, холод такой, что нужду захочешь справить – штаны лишний раз не будешь снимать. Это разве жизнь? Твой Сюнши ушел раненько, никакого горя на его долю не выпало, съел сахарный корешок у тростника, обглодал мясо с косточки, крикнул и ушел, отец по нему поплакал, мать поплакала, столько родни на проводы собралось, такие похороны устроили – загляденье, ради одних похорон стоило помирать. Так что все к лучшему.

Еще женщины вспомнили старика из верхнего гуна: сыновья и внуки у него померли, остался старик совсем один, живет хуже собаки. Давно охромел, даже воды себе принести не может – врагу не пожелаешь. Шуйшуй, сама подумай, проживи твой Сюнши до старости, променяй он сокровище на гнилуху, кому было бы лучше?

Женщины были единодушны в том, что долгая жизнь человеку ни к чему, их час пока не пришел, но тут уж ничего не поделаешь. А Сюнши умер вовремя, ему повезло больше.

По крайней мере, послушав их уговоры, Шуйшуй больше не плакала.

△ Гнить
△ 贱

При встрече мацяоские старики интересуются здоровьем друг друга с помощью следующей формулы: «Что, почтенные твои лета, как гниешь?» Слова «гнить», «гнилой» и «гнилье» вообще часто используются в разговорах о пожилых, например: «Мать у Яньцзао еще погниет, зараз две чашки риса съедает».

В мацяоском наречии старость называется гнилухой: чем дольше человек живет, тем меньше ценится каждый прожитый год. И все равно некоторые люди надеются пожить подольше – пусть глаза ослепнут, уши оглохнут, зубы выпадут и рассудок угаснет, пусть тело будет приковано к постели, пусть домашние превратятся в незнакомцев, а жить все равно хочется.

Диалектное значение иероглифа «гнить» почти не зафиксировано в словарях – вероятно, лингвисты, собиравшие материал по местным говорам, записывали его схожим по звучанию иероглифом «жить». Вопрос «как живешь?» звучит куда более привычно и выглядит обыкновенным приветствием, но в таком случае из него вымывается столь свойственная жизни жестокость.

Если пользоваться местными понятиями, дольше всех в Мацяо гнил один хромоногий старик, находившийся на обеспечении коммуны, никто уже не помнил его настоящего имени, поэтому звали старика «Цзышэнов отец». Он и сам не мог сосчитать, сколько прожил на свете. Но все сыновья у него умерли, внуки умерли, правнуки умерли еще в младенчестве, а старик ковылял себе да ковылял. Он давно был не рад такой жизни, решил повеситься, да веревка порвалась, хотел утопиться – пруд оказался мелок. Как-то вечером Цзышэнов отец постучался в дом Чжихуана, чтобы попросить у хозяев пустую плошку. Шуйшуй вышла на стук с керосинкой в руке, сначала увидела старика, потом присмотрелась и разглядела позади него два светящихся шара, будто два фонаря. Она подняла керосинку повыше и обмерла: да это не фонари! За спиной Цзышэнова отца хрипела большая мохнатая голова, в темноте виднелась шерсть, вздыбившаяся на загривке.

Тигр! А фонари – батюшки! Да это глаза!

Шуйшуй не помнит, кричала она тогда или нет, помнит только, как затащила старика в дом, со всей силы навалилась на дверь, заперла ее на засов, а для верности просунула над засовом еще две мотыги.

Отдышавшись, она выглянула в окно – на улице было пусто, только бледный лунный свет дрожал в темноте. А фонари исчезли.

Тигра в окрестностях больше не видели, скорее всего, он забрел в Мацяо случайно. Цзышэнов отец ничуть не радовался своему чудесному спасению, а горько вздыхал:

– Полюбуйтесь, до чего гнилая жизнь у старика. Даже тигр моим мясом побрезговал, шел за мной через всю деревню и укусить поленился. Вот и скажите, на кой черт сдалась такая жизнь?

△ Сонёха
△ 梦婆

Шуйшуй была родом из далекого уезда Пинцзян, но вышла замуж за Чжихуана и уехала в Мацяо. Говорили, ее младшая сестра в Пинцзяне была знаменитой хуадань[50] и дивно пела, а ступала по сцене так грациозно, что публика только языками прищелкивала. Еще говорили, что Шуйшуй в свое время превосходила сестру талантами и красотой, но после родов стала мучиться поясницей, да и голос испортился: вместе с наскоро слепленными словами изо рта Шуйшуй рвался такой хрип, что, казалось, воздух выходит наружу прямо из трахеи. С тех пор она и одеваться стала как попало, ходила растрепанной и неумытой, с черными разводами на щеках, в кофте, застегнутой не на те пуговицы, словно только что подскочила с кровати. Шуйшуй проводила много времени в компании деревенских старух, вместе с ними ткала, просеивала рис, собирали ботву свиньям, наслушалась, как они кашляют, плюются да сморкаются, и поняла, что ей больше незачем наряжаться, незачем оживлять тусклые будни.

После котловин, а тем более после родов мацяоские женщины становятся хозяйками дома, становятся бабами и перестают заботиться о своем внешнем виде. Но неопрятность Шуйшуй выглядела уже нездоровой – казалось, она нарочно решила обходиться с собой как можно хуже, как будто взяла себя в заложники и пытается кому-то отомстить. Шуйшуй частенько выходила из дому в старых мужниных калошах – переваливаясь с ноги на ногу, выносила помои свиньям, хриплыми окриками гоняла кур с огорода: «А ну кыш, кыш, кыш!», и каждому прохожему были видны красные пятна от месячных на ее штанах. Такое трудно списать на обычную небрежность.

После смерти сына Шуйшуй стала сонехой, то есть душевнобольной, на лице ее блуждала рассеянная улыбка, а еще она не выносила вида картофельной ботвы, вырывала ее вместе с клубнями, словно верила, что Сюнши прячется под землей и если потянуть за ботву, можно вытащить его наружу. Обычно по утрам Шуйшуй чувствовала себя лучше, чем вечером, а в погожие дни – лучше, чем в пасмурные. По утрам Шуйшуй глядела ясно, вела себя нормально, хлопотала по хозяйству, разве что стала немного молчаливой, а так – от здоровой не отличишь. Хуже всего сонехе приходилось дождливыми вечерами. Чем гуще набегали тучи, тем тяжелее становилось ее дыхание, и любая мелочь могла вызвать приступ: стук капель по крыше, сухой лист, залетевший в окно, пропитанные сыростью стены, волглая постель, сумрак, наплывающий на лица соседей, резкий тоскливый крик домашней птицы. Еще хуже сонеха выносила лунный свет: увидев луну за окном, начинала трястись всем телом, заматывала голову узорчатым платком, тут же его срывала, потом снова наматывала на голову, и так до бесконечности.

Чжихуану приходилось связывать Шуйшуй руки, иначе она могла всю ночь провозиться с этим платком. Срывая платок, сонеха твердила, что он чужой. Потом начинала жаловаться на холод, говорила, что без платка ей никак нельзя, и снова наматывала его на голову.

В конце концов Чжихуан развелся с Шуйшуй, и ее забрали к себе родственники из Пинцзяна. Приехав в Мацяо много лет спустя, я поинтересовался, как ее дела. Деревенские очень удивились моей неосведомленности, как если бы я признался, что не знаю, кто такой председатель Мао. Неужели ты ничего о ней не слышал? Совсем ничего?.. Одних возмущала моя дремучесть, у других вызывала сочувствие. Оказалось, Шуйшуй теперь настоящая знаменитость, возле ее дома не протолкнуться от машин, мопедов и велосипедов, а вдоль улицы стоит целый строй лоточников и бродячих торговцев. Люди из самых дальних деревень едут в Пинцзян, чтобы Шуйшуй подсказала им выигрышный номер в лотерее. В те годы билеты благотворительных и спортивных лотерей расходились, как горячие пирожки, это было настоящее помешательство: народ перестал ездить на ярмарки, чайные и кабачки стояли пустыми, люди спускали все свои деньги на лотерейные билеты. Волостное начальство забило тревогу: этак деревенские даже химикаты с удобрениями перестанут покупать, и как тогда быть с производством? Как прикажете деньги зарабатывать?

В те годы все разговоры крутились вокруг того, как угадать выигрышный номер в лотерее. А самыми популярными фигурами были не чиновники, не бизнесмены и уж тем более не интеллигенция, а душевнобольные. Люди выведывали друг у друга адреса душевнобольных, лебезили перед ними и заискивали, не скупились на подарки и красные конверты, умоляли безумцев назвать выигрышный номер, чтобы одним росчерком пера обеспечить себе несметное богатство. Люди верили, что дети угадывают выигрышные номера лучше взрослых, женщины лучше мужчин, неграмотные лучше образованных, а самое главное: душевнобольные лучше здоровых.

И Шуйшуй не было равных среди остальных душевнобольных – говорили, она ни разу не ошиблась, все номера, которые она называла, выигрывали в лотереях, и благодаря Шуйшуй многие счастливцы за ночь стали сказочно богаты. Само собой, и слава о ней разошлась далеко за пределы уезда Пинцзян.

В уездном центре я познакомился с редактором местной радиостанции и очень удивил его своим знакомством с Шуйшуй. Оказывается, редактор тоже обращался к сонехе за консультацией. И этот человек, четыре года получавший высшее образование, принялся во всех подробностях рассказывать мне, как отправился на рейсовом автобусе в Пинцзян, там прождал в очереди без малого пять часов и наконец удостоился аудиенции Шуйшуй. Никакого номера она ему не назвала – сонехи не открывают людям небесный промысел так легко. Шуйшуй взглянула на гостя и молча указала ему на стену с плакатом, где было нарисовано встающее из-за гор солнце. Редактор был человек сообразительный, он сразу понял ее намек и дома вписал в лотерейный билет номер 5562 – первые ноты знаменитой песни «Алеет Восток»[51]. Но несколько дней спустя, когда объявляли результаты лотереи, редактор едва в обморок не упал: выигрышным номером оказался 1162!

Удача была так близко!

Он отнюдь не винил Шуйшуй, наоборот, говорил, что сам виноват в таком недоразумении. Он сглупил, как же он сглупил! Забыл, что в первой строчке знаменитой песни всего два слова: «алеет восток», а солнце появляется только во второй строке, и если записать цифрами следующие четыре ноты, получится как раз 1162!

К концу рассказа мой собеседник сделался мрачным и поминутно вздыхал.

После разговора с редактором, ни на миг не сомневавшимся в провидческих способностях Шуйшуй, я понял, какие смыслы скрываются за словом «сонеха»: люди, которые считаются далекими от высот интеллекта и здравомыслия (дети, женщины, душевнобольные), обыкновенно воспринимаются обществом как слабые и достойные сочувствия, но в отдельные судьбоносные моменты именно они вдруг оказываются ближе всех к истине, именно в них видят самых верных и надежных советчиков.

Должен признать, что интеллект и здравомыслие действительно не способны решить все жизненные проблемы. Но меня поражает, насколько сильнее подчас оказывается сила отрицания интеллекта и здравомыслия. Австрийский ученый Зигмунд Фрейд в свое время дал этому феномену точное и системное обоснование при помощи терминов психоанализа. Он ставил под сомнение силу нашего рационального начала и не особенно доверял человеческому сознанию, уделяя куда больше внимания власти подсознания: Фрейд был убежден, что подсознание с его бардаком и грошовыми тайнами отнюдь не бесполезно. Наоборот, будучи первоисточником и движущей силой сознания, подсознание скрывает в себе куда более важные истины, которые нам предстоит осторожно разведывать.

Фрейд считал, что подсознание выступает на поверхность в тех случаях, когда рациональное начало человека подавлено или разрушено: подсознательному проще всего манифестировать себя во сне, а наяву ему оно чаще выходит наружу у женщин, детей и безумцев. Книга «Толкование сновидений» превратила Фрейда в настоящего мастера гадания по снам. Он считал, что во сне подсознание проступает из скрывающего его тумана, а сны – важнейший ключ в изучении душевных болезней. Фрейда бы наверняка порадовал тот факт, что в Мацяо безумие тоже прочно связывают со сновидениями, а помешанных женщин называют сонехами. И он бы наверняка понял, почему мацяосцы относятся к сонехам то с жалостью (когда здравый смысл берет верх), то с благоговением (когда проявляется непостижимость небесного промысла).

Само слово «сонеха» весьма метко и лаконично обобщает сделанное Фрейдом открытие: сны нормальных людей – не что иное, как глубоко упрятанное безумие, а безумие – отчетливый сон, преследующий человека наяву.

Особое положение «сонех», по-видимому, также поддерживает ключевые позиции распространенного в Мацяо антиинтеллектуализма: самое чистое знание скрывается там, куда нет входа ученым.

Не знаю, встречается ли что-то подобное в других языках. Английское слово lunatic, которое используется для обозначения умалишенных, восходит к корню luna (луна). Иными словами, безумцы – люди луны. Луна выходит на небосвод по ночам, в то самое время, когда мы спим и видим сны. И читатель, конечно же, помнит, что приступы у Шуйшуй всегда случались вечером или ночью, при свете луны или керосиновой лампы. Возможно, разум и интеллект любят ясный свет и боятся туманных сумерек, а может быть, луна – естественный фактор, провоцирующий психические расстройства (первое значение слова «сонеха») и дарующий просветление (второе его значение). Человек, очарованный лунным светом, который подолгу любуется луной и одиноко бродит по лунным тропинкам, уже переселился из обыденного мира в царство стихов и грез, и его психика имеет склонность к некоторым отклонениям.

Выходит, психиатрические больницы должны защищать свои стены от лунного света, как от страшнейшего вируса.

По той же логике, последователи всевозможных духовных учений, которые ставят свои прозрения выше научного знания, должны охотиться за лунным светом как за источником высшего просветления.

△ Вя́зить
△ 嬲

Я искал этот иероглиф во всех словарях, которые смог раздобыть, даже в «Большом словаре диалектов современного китайского языка», выпущенном в 1993 году «Издательством учебно-педагогической литературы» провинции Цзянсу, но и там его не оказалось. На замену я нашел лишь иероглиф «вязить», идеограмму с изображением двух мужчин, обступивших женщину. Значением «подшучивать, приставать», как толкует его словарь, иероглиф «вязить» близок тому иероглифу, который я имею в виду. Согласно словарю, глаголу «вязить» соответствует слог няо, близкий по звучанию слогу ня, который я слышал в Мацяо. Надеюсь, читатель запомнит эту разницу.

Чаще всего глагол «вязить» в Мацяо используется как ругательство. Наверное, именно поэтому ему не нашлось места в словарях благородных мужей, в роскошно изданных томах, что стоят на полках университетских библиотек и украшают гостиные важных особ. В соответствии с высшими лингвистическими нормами, словари должны пренебрегать такими иероглифами, в крайнем случае – упоминать их вскользь и обрисовывать их смысл в самых общих чертах. Но в реальной жизни, в жизни деревни Мацяо, иероглиф «вязить» употребляется очень часто. За день уроженец Мацяо помянет этот иероглиф несколько десятков, а то и несколько сотен раз, и никого этим не удивит. Люди в Мацяо живут, не сверяясь со словарями.

В Мацяо иероглиф «вязить» имеет несколько значений:

1) Произнесенный восходящим тоном, он становится глаголом со значением «клейкий, липкий». Например, если нужно заклеить конверт, в Мацяо скажут: «Завязи конверт». Про клей или клейстер в Мацяо скажут, что они «вязкие» или «вязучие». Магнит в Мацяо называют «вязнем». Слизняк – «вязучая кума».

2) Произнесенный ровным тоном, иероглиф «вязить» приобретает значение «сближаться, привязываться, сплетаться плотью, касаться виском виска».

«Завязывать» – предпринимать активные шаги к сближению. «Повязывать» – очаровывать манерами и внешним видом, быть предметом нежных чувств. Иероглиф «вязить» и его производные часто используются в словах, обозначающих детско-родительские и любовные отношения: например, влюбленная девушка становится «вязкой», завидев своего возлюбленного. В ее голосе, взгляде и движениях есть что-то от липкого клея.

3) Произнесенный нисходяще-восходящим тоном, этот иероглиф становится глаголом со значением «подшучивать, насмехаться, провоцировать, дразнить». Например, в Мацяо говорят: «не завязи беды» или «не вязись к мелочам». Еще в Мацяо считается, что к старым, малым и нищим «вязиться не след». Очевидно, старики, дети и нищие – народ самый строптивый и несговорчивый, с ними лучше вообще не иметь никаких дел, тем более споров. Даже если правда на вашей стороне, лучше уступить, чтобы избежать большого скандала.

Не так ли мы смотрим на клей? Обходим испачканные им предметы стороной, чтобы не прилипнуть и не оказаться в дураках. И хотя иероглиф «вязить» используется в самых разных сочетаниях, очевидно, что его глубинный смысл остается неизменным и проявляется даже в переносных значениях.

4) Произнесенный нисходящим тоном, этот иероглиф означает половое сношение. В северном диалекте китайского языка тоже можно найти иероглифы с аналогичным смыслом, например, глагол «трахать», который передается на письме идеограммой «вонзаться в плоть», а произносится цао. Многие южане проходили военную службу в северных провинциях или ездили туда на заработки, переняли у северян это грубое словечко и привезли его с собой в Мацяо.

Однако в действительности глагол «трахать», которым пользуются северяне, несколько отличается по смыслу от принятого в Мацяо глагола «вязить». Во-первых, само начертание иероглифа «трахать» описывает активное мужское действие, и резкий, короткий, грубый слог цао, которым этот иероглиф озвучен, подходит ему как нельзя лучше. А иероглиф «вязить» передается мягким, нежным слогом ня, который неторопливо перекатывается на языке, намекая на нежность и интимность обозначаемого им занятия. Если мы вспомним основное значение глагола «вязить» или, по крайней мере, перечисленные выше примеры употребления его производных, станет ясно, что за этим иероглифом кроется нечто теплое, нежное, тягучее, ласковое и игривое, нечто похожее на липкий клейстер, без намека на насилие и завоевание.

Почти все имеющиеся на сегодняшний день физиологические исследования подтверждают, что у женщин процесс возбуждения развивается медленнее, чем у мужчин, чтобы достигнуть пика, женщина должна быть как следует разогрета. В этом вязком, вяжущем, развязном занятии женщине требуется внимание и содействие мужчины. Отсюда следует смелая догадка: глагол «вязить» лучше соответствует женской физиологии и располагает бóльшими шансами снискать женское внимание, нежели глагол «трахать», и если бы на свете существовал особый женский язык, скорее всего, иероглиф «вязить» обозначал бы в нем половые сношения куда чаще, чем «трахать».

В хунаньском уезде Цзянъюн был обнаружен документ, написанный женским письмом нюйшу. Это особый вид письма, который был распространен только среди женщин, поэтому находка привлекла к себе пристальное внимание феминисток. И тем не менее, я очень сомневаюсь, что у женщин мог появиться свой особый язык. Но если учесть, что на Юге до сих пор сохраняются многочисленные рудименты матриархата, если учесть, что Юг вступил в патриархат на шаг позже Севера, можно предположить, что женская физиология и психология полнее отражена в южных диалектах, нежели в северных. И иероглиф «вязить» из мацяоского говора я рассматриваю как одно из доказательств своей смелой гипотезы.

△ Ни́зкий (здесь же: волше́бные очки́)
△ 下（以及穿山镜）

Низовой, низменный, низкопробный – однокоренные прилагательные, восходящие к иероглифу «низкий», который часто используется для характеристики девиантных сексуальных действий или же сексуальных действий вообще. Начиная с восьмидесятых, в хунаньском диалекте появляется словечко «низушник» – так называют бродяг и хулиганов, очевидно, обыгрывая непристойное значение иероглифа «низ».

Тело человека ориентировано по вертикали, мозг расположен выше всех прочих органов, поэтому мыслительная и духовная жизнь издревле считались чем-то «возвышенным». А половые органы расположены внизу, поэтому и сексуальная жизнь всегда порицалась как нечто «низменное».

Если посмотреть с этой точки зрения, становится ясно, почему храмы строят на возвышенностях, а преступников держат в подземельях, почему аристократы селятся в высоких дворцах, а простолюдины простираются перед ними в пыли и бьют земные поклоны, почему знамена победителей реют высоко в небе, а стяги побежденных попирают ногами… Все это не случайные совпадения, а экстериоризация и материализация неких убеждений. И я подозреваю, что их источник нужно искать в смущении первобытных людей перед собственным телом, в первых попытках осознания своей телесности – с тех пор храмы, дворцы, знамена победителей устремлены наверх. А тюрьмы, жилища простолюдинов и стяги побежденных, подобно срамным частям, обречены оставаться внизу.

Говорят, раньше нравы в Мацяо были самыми низкопробными, и кадровым работникам пришлось приложить немало усилий для их исправления. Начальник Хэ однажды приехал в деревню урезать излишки земли, навоза и домашней птицы, а на общем собрании показал народу диковинную вещицу: две длиннющие трубы, соединенные перемычкой. Говорит:

– У меня в руках – очки, которые глядят сквозь горы! Теперь какие бы низости вы ни вытворяли, мне все видно! Одного поймаю – одного накажу! Десятерых поймаю – десятерых накажу! Никому спуску не будет!

На самом деле это был бинокль из лесничества, чтобы следить за горными пожарами.

Даже Бэньи весь сжался и беспокойно поглядывал на бинокль. После того собрания деревенские в самом деле перестали распускать руки и плести похабщину, а Ваньюй вообще запер рот на замок и несколько месяцев отказывался исполнять спяшные припевки, хоть смертным боем его бей. Теперь с наступлением сумерек народ ложился спать, улицы затихали, и деревня погружалась в темноту. Некоторые мацяосцы говорили, что после слов начальника Хэ они даже к женам своим подходить боятся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Входящий тон – один из тонов, отсутствующих в нормативном китайском языке, но сохранившийся во многих юго-восточных диалектах. Слог, произнесенный входящим тоном, заканчивается конечным взрывным согласным или гортанной смычкой. Здесь и далее – примеч. перев.

Вернуться

2

Фэнь – самая мелкая денежная единица, равная сотой части юаня.

Вернуться

3

«Образованной молодежью» называли городских школьников старших классов, выпускников школ и студентов, которые принудительно или добровольно отправлялись в деревню на бессрочное «перевоспитание под руководством бедняков и низших слоев середняков».

Вернуться

4

Ли – мера длины, около 500 метров.

Вернуться

5

Цзяо (мао) – одна десятая юаня.

Вернуться

6

Цин – мера площади, около 6 гектаров.

Вернуться

7

Сыма Цянь. Исторические записки, II, 7. Перевод Р. Вяткина и В. Таскина.

Вернуться

8

Царство Чу в древности было одним из гегемонов Поднебесной, к VI веку до н. э. покорило все земли центральной и восточной части бассейна реки Янцзы. В 223 году до н. э. пало под натиском царства Цинь.

Вернуться

9

Цитата из «Суждений и бесед», сборника изречений Конфуция.

Вернуться

10

«Цзо-чжуань» – комментарий к «Хронике Вёсен и Осеней», повествование в «Цзо-чжуань» охватывает период с 722 по 468 год до н. э.

Вернуться

11

Царство Ба существовало в период с 1122 г до н. э по 316 г. до н. э., располагалось на территории нынешней провинции Сычуань. Как и царство Чу, пало под натиском Цинь.

Вернуться

12

«Комментарий к канону водных путей» – древнекитайский трактат по географии, начало VI века н. э.

Вернуться

13

То есть до III века до н. э.

Вернуться

14

Айсиньгёро Хунли, шестой император маньчжурской династии Цин. Пятьдесят девять лет (1736–1795) правил под девизом Цяньлун (досл.: «Непоколебимое и славное»).

Вернуться

15

Чжан Сяньчжун (1606–1647) – предводитель крестьянского восстания в Северном Китае, известный своей жестокостью.

Вернуться

16

Цзинь – мера веса, около 500 г.

Вернуться

17

Политика «большого скачка» (1958–1960) имела целью ускоренную индустриализацию страны и досрочное построение социализма, все сельское население (и часть городского) было организовано в автономные «коммуны», при коммунах открылись общественные столовые. Крестьяне с примитивными инструментами выплавляли сталь и участвовали в масштабных ирригационных работах. Политика имела трагические последствия для страны и послужила одной из причин Великого голода 1959–1961 гг.

Вернуться

18

Багуа (восемь триграмма) – восемь сочетаний из трех прерывистых и сплошных черт. Триграммы багуа использовались в даосской космологии, чтобы представить фундаментальные принципы бытия.

Вернуться

19

Земельная реформа в КНР (1949–1952 гг.) предусматривала конфискацию помещичьих земель и распределение между безземельными и малоземельными крестьянами.

Вернуться

20

Цитата из «Суждений и бесед», сборника изречений Конфуция, перевод Л.С. Переломова. Маленьких или низких людей (сяо жэнь) Конфуций противопоставлял совершенному человеку, благородному мужу (цзюнь-цзы).

Вернуться

21

После 1956 года в КНР стали проводиться масштабные реформы по упрощению письменности, в результате которых более двух тысяч иероглифов были заменены упрощенными вариантами.

Вернуться

22

Китайские иероглифы традиционно делятся на шесть категорий (лю шу), сложные фоноидеограммы, о которых говорит Ма Мин, представляют собой самый распространенный тип иероглифов.

Вернуться

23

Сянци – китайские линейные шахматы.

Вернуться

24

Чи – мера длины, равная 33 см.

Вернуться

25

Перечислены основные политические кампании, проводившиеся после основания КНР.

Вернуться

26

Четыре Небесных Царя (Вайшравана, Вирудхака, Дхритараштра и Вирупакша) – в буддизме хранители, оберегающие четыре стороны света.

Вернуться

27

Янгэ – традиционный китайский танец (танец рисовых побегов), имитирует движения крестьянина, сажающего рис, при этом танцующий остается на одном месте, делая то два шага вперед, то два шага назад. В 1942 году Мао Цзэдун в речи, произнесенной на Совещании по вопросам литературы и искусства, особо отметил важность национального искусства для поднятия боевого духа народных масс, после чего танец янгэ превратился в один из неофициальных символов нового Китая.

Вернуться

28

Чжан Тянью – главный инженер железной дороги Пекин—Чжанцзякоу, построенной в 1905–1909 гг. у подножия Великой китайской стены.

Вернуться

29

«Образцовые пьесы» – во времена «культурной революции» восемь образцовых революционных пьес, которые разрешалось ставить на сцене.

Вернуться

30

Цюй Юань (340–278 до н. э.) – поэт и государственный деятель, один из высших сановников царства Чу. Кончил свои дни в изгнании, вскоре после высылки Цюй Юаня столица Чу была захвачена войсками царства Цинь. Цюй Юаню приписывается авторство произведений «Скорбь изгнанника», «Вопросы к небу», «Плачу по столице Ину» и др. Строки из поэмы «Отец-рыбак» цитируются в переводе В.М. Алексеева.

Вернуться

31

«Планы сражающихся царств» – исторический памятник, посвященный периоду Сражающихся царств (V–III вв. до н. э.), составлен историографом и библиографом Лю Сяном (I в. до н. э.) на основе материалов, хранившихся в императорской библиотеке.

Вернуться

32

Пятого числа пятого лунного месяца в Китае традиционно отмечается Праздник начала лета, в этот день принято устраивать гонки на драконовых лодках, есть цзунцзы (клейкий рис, завернутый в листья тростника или бамбука). Народные поверья связывают этот праздник с почитанием памяти Цюй Юаня.

Вернуться

33

«Описания годового календаря празднеств и обрядов в Цзинчу» – подробное описание праздников и календарных обычаев, распространенных на территориях бывшего княжества Чу. Составлено в середине VI века.

Вернуться

34

«Семь подступов» («Семь наставлений») – самое известное произведение ханьского пэта Мэй Шэна (II в. до н. э.), написанное в форме диалога между наследным принцем царства Чу и неким гостем из царства У.

Вернуться

35

Цитата из известного стихотворения сунского поэта и государственного деятеля Фань Чжунъяня (989–1052) «Записки о Юэянской башне»: «Находясь в дворцовых покоях, [люди древности] радеют о своем народе, находясь в горной глуши, они радеют о государе».

Вернуться

36

Праздник фонарей – традиционный китайский праздник, отмечается пятнадцатого числа первого лунного месяца и завершает новогодние гуляния.

Вернуться

37

Дун – одна из малых народностей Китая, дунцы в основном проживают в южных провинциях Хунань, Гуйчжоу и Гуанси. Ли Мингао (1927–2010) – дунец по национальности, известный литератор и фольклорист.

Вернуться

38

И-ди («благоволение младшим братьям») – впервые обычай упоминается в главе «Вопросы Луского правителя» философского трактата «Мо-цзы» (V–III вв. до н. э.): «К югу от Чу есть царство Цяо, где распространено людоедство: подданные Цяо умерщвляют и поедают своих первенцев, этот обычай называется и-ди. Самое вкусное мясо отцы преподносят в дар государю, за что тот жалует им награды».

Вернуться

39

Седая девушка – главная героиня одноименной образцовой пьесы, в основу сюжета которой легла народная легенда о бедной девушке Си-эр, обесчещенной помещиком и бежавшей в горы.

Вернуться

40

Ян Цзыжун – доблестный разведчик, главный герой образцовой пьесы «Взятие Тигриной горы». По сюжету пьесы Ян Цзыжун проникает в разбойничий стан под видом бандита из соседней группировки.

Вернуться

41

Хуцинь – двухструнный смычковый музыкальный инструмент.

Вернуться

42

Миньтуани – отряды местной самообороны. «Центральное правительство» (марионеточное правительство Ван Цзинвэя) существовало с 1940 по 1945 годы на оккупированных Японией территориях.

Вернуться

43

Праздник Цинмин (День чистого света) отмечается на пятнадцатый день после весеннего равноденствия, в этот день полагается посещать могилы родственников.

Вернуться

44

Чжан – мера длины, составляющая около 3,3 м.

Вернуться

45

Муюй – деревянный щелевой барабан в форме рыбы, используется для отсчета такта во время молитвы.

Вернуться

46

Чжугэ Лян (181–234) – великий стратег и государственный деятель эпохи Троецарствия, символ мудрости, изобретательности и военной смекалки. Выстраивая тактику предстоящего сражения, всегда опирался на карту местности.

Вернуться

47

Сяоумэнь – старый район в городе Чанша, административном центре провинции Хунань.

Вернуться

48

В 1977 году во время раскопок одного из погребений ханьского времени были обнаружены дощечки ханьцзянь с вырезанным на них текстом поэмы «Скорбь изгнанника», входящей в свод «Чуские строфы», который традиционно приписывается Цюй Юаню.

Вернуться

49

Сюнши в переводе с китайского означает «лев».

Вернуться

50

Хуадань – амплуа кокетливой молодой девушки в пекинской опере.

Вернуться

51

Народная песня, прославляющая Мао Цзэдуна: «Алеет восток, солнце взошло, в Китае родился Мао Цзэдун».

Вернуться