Елена Щигорцова
По следам серой царевны

Елена Щигорцова.

По следам серой царевны.

Пролог

Йара, серая царевна, сколько себя помнила – всё куда-то шла. Впереди маячили непроходимые леса, топкие болота, деревни и выселки, пепелища после жестоких битв; зимы на земле сменялись веснами… а она всё шла. Была она высокая и полноватая, спутанные русые волосы заплетены в две тугие добротные косы и бешенные чуть раскосые глаза, в никуда смотрящие. Часто забывалась, улетала мыслями в нечеловеческую даль, монотонно ступая, будто и не здесь существовала в такие часы, ничего вокруг не замечая. Потом, словно шагнув в другое пространство, вздрагивала и озиралась, рассматривая, где вдруг оказалась.

Блуждала так Йара по миру уже многие века; ведь сколько стояла земля, столько и шло противостояние света с тьмою, и никто не мог его выиграть. А между ними всегда шла Йара, и стали ее нарекать серой царевною. Но никто ее не призывал, не зазывал. Сама она звалась и приходила. Рождённая чудным образом, она была самостоятельна и внезапна.

Веками лили слёзы обиженные люди, эти слёзы собрались и неслись потоком, образовав реку, в которую однажды зашёл искупаться могучий Сварог. И вот, по прошествии какого-то времени, ударила в этот шумный поток, как раз в то место, где Сварог заходил, молния. Ударила, когда не должна была. И поднялась на берег октябрьским вечером серая царевна Йара – дочь грозного божества Сварога и горькой Слезы. Не принадлежала Йара ни земному – черному, ни белому божественному миру, вышла серой царевной. И пошла по свету, не ведая ни семьи, ни рода. И люди не знали её настоящую; принимая за смертную деву, пускали в свои дома и обогревали. Не предполагая, кто перед ними, раскрывали души. А когда спохватывались, то поздно уже было, обволакивала она, напуская морок, и уходила дальше. А они так и оставались; кто сильнее – сбрасывал навод, а слабые путались в нём долго, таскали за собой, пока не наполнялись новой энергией. Правда, иногда Йара людям и помогала, и спасала от чего-то неминуемого и страшного; не существовало и не существует однозначного ответа: разрушение и горе, либо помощь и мир несла она. Главное было то, что прихода серой царевны было не избежать.

Йара же продолжала идти, затуманенный взгляд не замечал грозовых туч над головой, тело не чувствовало ставшие колкими порывы ветра.

В очередной наступивший октябрь первые крупные капли дождя скатились на мир, Йара дёрнулась и очнулась. Босые ноги кровили от долгой ходьбы; давно уже она не делала остановок. Устала.

Серая царевна осмотрелась. Шла она по хорошо накатанной, широкой грунтовой дороге. Догадалась сразу, что это многострадальный Сибирский тракт; особая чувствительность была разлита здесь, тревожность. По обе стороны от него леса стеной. А вот вдалеке – свороток; по всей видимости, там должно быть поселение.

Дождь расходился. Йара посмотрела на свой сарафан, выцветший до такой степени, что трудно было сказать, какого он цвета. Да, надо остановиться и передохнуть. Побрела вперёд. Она не знала, что там за селение и какие там живут люди, но точно знала, что после её посещения этого местечка, либо покой исчезнет и наступят тяжёлые времена, либо уйдет печаль и воцарится тишь. Она могла бы их пожалеть и обойти стороной, но что тогда делать самой Йаре? Где преклонить голову и отдохнуть? Поэтому она предпочитала не думать, что будет потом, сейчас надо просто укрыться от дождя, раз уж очнулась в такой неподходящий момент, может и обойдется всё и ничего плохого не случится.

Йара спустилась с дороги ближе к лесу и зашагала по жухлой поникшей траве, направляясь в ближайшую встретившуюся на пути деревню.

Глава1. Волк.

Хлесткий осенний дождь, буйно начавшийся, понемногу успокоился, стих. Дорога, свернув вправо, сузилась до едва различимой тропки, ведущей к добротному крытому колодцу, дальше строения и широкие ленты почерневших угодий. Всё это в обрамлении могучего соснового бора.

Не так давно два брата Родка и Ивашка, Ивановы сыновья, пришли сюда от царя-батюшки, устраивать в дальних краях новые поселения. Остановились на холме, места им эти по душе пришлись, богатые, красивые, вот и остановились здесь, на возвышенности среди лесов; и пошло название Горбунка.

Йара ступала по осенней, уже ставшей колкой траве, и думала, что хорошо бы несколько дней насладиться здешними красотами, отдохнуть от дороги, а там может получится и до первого снега дальше в путь двинуться, главное до Покрова успеть; не любила она это празднество. Хоть и вышла она из потоков Слезы от Сварога, но ни древнюю веру, ни новомодную не переняла. И, в то же время, к царству Чернобога особо не стремилась, сторонилась как-то всё его мрака. Так и плыла в земнодвижении между мирами и верованиями, ни к чему сильно не наклоняясь, оттого и серая была она, что ни к свету, ни к черноте не примыкала.

У колодца стояла крестьянка весьма справно одетая, в расшитой коротене. Она ловко перекинула на край полное деревянное ведро, и уставилась на приближающуюся Йару, вид которой вызывал недоумение.

Та подошла не спеша, наклонила голову в приветствии. Женщина, не дав ей выпрямиться, тут же жужжащим голоском спросила:

– Откуль такая бредёт, ты, случаем, не поскуда ли?

Йара не обиделась, спокойно и без укора подняла глаза:

– С сибирской стороны иду. Чужого никогда не брала, да и даром мне его не надо, и ложь не говорю, не по мне это…

– Чё зря девку мотаешь, – раздался сзади тяжелый женский голос.

Йара чуть поворотила голову; большая женщина укутанная множеством тканых платков добродушно улыбалась.

– Вечно тебе, Фекла, воры мерещатся, всё за добро своё душку рвешь? Вишь босая девка, с бошкой непокрытой, знать нечего нацепить-то; какая ж это воровка, – продолжала она.

Фекла нервно перелила воду, в сердцах бросила на крышку колодца ведро:

– Ой и икнётся тебе твоя доброта, Сойка.

И демонстративно, ухватив вёдра, зашагала прочь. Сойка махнула на нее всед рукой, мол, не обращай внимание и с горечью оглядела Йару:

– Ох, и смерзла же ты, идём, я тебе обутки найду и напою чаем.

Йара не стала сопротивляться, очень хотелось отдохнуть и испить чая; поклонилась в знак благодарности, и они пошли к домам, четким рядком стоящим на пригорке. Дома были все большие, справные, с крышами – двускатками и на их стыке с гусиными головами. Уловив Йарин взгляд на козырек, Сойка рассмеялась ее недоумению и пояснила:

– Это шоб птица хороша родилась и никакие черти этого испоганить не смогли, обережка такая. Не видала что ль?

В Горбунке водилось много домашней птицы; а это и еда, и перины, и для продажи хорошо, поэтому таким хозяйством дорожили и оберегали, как могли.

Женщины уже стали подходить по протоптанной дороге к избам, как Йара остановилась, вроде и заносит ногу, чтобы ступить, а не может.

– Устала? – Сочувственно спросила Сойка, сама тяжело поднимаясь в гору.

Но Йара не ответила и отступила вправо. Пошла полубоком, огибая большой кусок земли, не сводя с него глаз. Для других это была лишь пустошь на пригорке, покрытая желтизной травы и слякоти, а Йара видела, как минет более двух сотен лет, так завозятся здесь крестьяне местные в строительстве и взметнётся белоснежными стенами красивая церковь.

– Пришибленная, или лентяйка, – сделала для себя Сойка вывод шепотом, наблюдая, как Йара, пройдя круг, подходит к ней.

– Здесь будет церковь, – еле слышно проговорила Йара, ставшая ещё белее лицом.

– Ась, – не услышала Сойка.

– Трехпрестольная, каменная… но недолог ее век… во честь Пресвятой Богородицы…, – продолжала бубнить Йара.

– Чего ты там про Богородицу, – нервничая, что не расслышала, спросила Сойка, но Йара, опустив голову, уже замолчала и задумалась о чем-то о своём.

– Тьфу, пришибленная, – повторила Сойка и пошла дальше. Йара за ней.

Войдя в ограду, Сойка указала ей рукой идти в избу, а сама направилась под навес разжечь самовар. Йара открыла тяжелую деревянную дверь с крыльца и ступила в сени. Весь пол был выложен маленькими серыми шкурками ежей, настланных друг на друга. Йара немало удивилась, даже вскрикнула. Много она исходила земель и деревень, побывала в сотнях деревенских изб, а такое впервые довелось увидеть. Видимо, в краях этих изобиловало зверьё. Подтверждение этому нашлось и в самом доме – лавки стояли не простые, а покрытые лисьими шкурами, выделанными до того искусно, что будто живые лисы возлежали, раскинув лапки и сложив сонно головы. На широких палатях за печью возились дети. Через слюдяное окно едва проскакивал тонюсенький лучик дневного света, да так и растворялся тут же у оконца на полу. До невозможного пахло румяной коркой ржаного хлеба; запах был настолько сильный и приятный, что Йара ощутила этот вкус на губах.

Вошла радостная Сойка, втаскивая огромный пышущий самовар, и сообщила:

– Батько пришел, волчью голову приволок, на частокол ладить будет.

Дети, как услышали новость про волчью голову, с визгом повыскакивали из избы. Йара за ними, не понимая пока толком, что там происходит.

Во дворе тучный бородатый мужчина, сбросив на землю хорошо собранный тюк из убитого зверья и веток, доставал вольчю голову. Йара сразу почувствовала, что это была волчица; навсегда закрытые глаза и перекошенная пасть в неописуемой тревоге. Мужик поднял эту голову и под восторженные ахи ребятишек понес за дом. Там, как граница и отграда от леса, был воткнут частокол из небольших в обхвате обтесанных брёвнышек, заостренных сверху.

– Гришко, самовар стынет, – послышался из сеней Сойкин громкий голос.

– Добре, – отозвался Гришка и насадил волчью голову на одно из бревен.

По желтоватому вычищенному стволу медленно поползли капли багровой крови.

Йара зажмурилась:

– Нельзя так…

Но ее никто не услышал, все вернулись в тепло хорошо протопленной избы, сели за стол. Йара замешкалась, не решаясь опуститься на лавку, где были лисы. Её била мелкая дрожь. Сойка расценила это тем, что гостья замерзла. Сбегала в сени и поставила перед ней короткие черные пимы:

– На-ко, а то трясет тебя. Обувай.

Йара неторопливо, настороженно сунула ноги, присела на край лавки. Гришка, хлебая наваристую похлебку из чугунка, исподлобья наблюдал это всё. Не нравилась ему сердобольность и открытость жены, вечно спешащей к убогим на помощь.

За дверью послышалась возня; вошли соседки Фекла и Варька с крайней избы, поприветствовали хозяина. Гришка не любил эти хождения бабские, продолжал есть, не поднимая головы. В поселении это знали, но любопытство о новой гостье пересилило страхи, и бабы пришли к Сойке, вроде по соседски поболтать.

Ребята, увидав, что начинаются посиделки и заунывные взрослые разговоры, знали, что сейчас на них особо никто внимания обращать не будет и выскользнули на улицу, уж слишком занятная была волчья голова.

Фекла с Варькой, поприветствовав хозяина, даже не удосужившегося им ответить, топтались у входа, взгляда не сводя с Йары.

– Ну чего, как куры, мнётесь, садитесь с нами, почаёвничаем, – хлопотала Сойка.

Бабы уселись на лавку. Йара маленькими глоточками, неторопливо пила горячий терпкий чай, настоянный на смородиновых листьях и сушеной землянике. Аромат от этого напитка шёл неземной. Йара даже закрывала от удовольствия глаза, проваливаясь в блаженство, забывая и о назойливых взглядах переглядывающихся многозначительно баб и о том, что сидит она тут, а Чернобог не останавливается, идёт, приближается. Так чуден был чай, что забывалась она, растворялась в мгновении.

Из спокойствия всех вывел детский крик. Перепуганная, лохматая ребятня ворвалась внутрь и, резко остановившись у порога, будто в чем-то хотели признаться, но боялись, замерли. Гришка отложил ложку, строго глянул на детей; тревога, вихрем промелькнувшая по душе, едва отразилась во сдвиге бровей вверх.

– Ну? – Нетерпеливо насупился он.

Дети переминались с ноги на ногу.

– Ну? – Повторил Гришка таким голосом, что не ответить было невозможно.

Терешка, мальчонок лет десяти, с золотыми кудрями и в тятькиных, поглотивших его под самые подмышки, шароварах, несмело промямлил:

– Волк…

– Чего "волк"? – Не понял Гришка, но брови вздернул ещё смурнее.

– Пришёл, – выдохнул Терешка в испуге.

Сойка выронила большое деревянное блюдо с квашеной капустой на пол и охнула:

– Якунка!

Полная неуклюжая Сойка с кошачьей легкостью метнулась в сени. Гришка и бабы за ней; ребятишки, увидев страх на лицах родителей, заревели.

Во дворе, между двумя аккуратно сложенными поленницами свеженьких дров, стоял волк. Его шерсть в тусклом осеннем закате казалась темно-синей с мрачным зеленым отливом. В глазах настолько прочно застыла глубокая невечная тоска, что в них невозможно было смотреть. Тяжелой большой лапой волк прижимал к земле мальчишку, на вид лет трех-четырёх. Тот, сверкая детскими голубыми глазками, улыбался, и лежал под волчьей лапой, дрыгая босыми ножонками, не понимая, что происходит.

Люди, выбежавшие из избы, остановились на крыльце, натыкаясь друг на друга и не решаясь сделать ни одного движения вперёд. Сойка, затыкая себе рот передником, мычала, ухватившись за дверь:

– Якунка..

– Цыц, – показал ей Гришка кулак, а сам бегал глазами по двору, присматривая ближайшую палку, до которой мог бы добраться.

Волк взвыл, задирая морду вверх, пронзительно, до мурашек, растягивая скорбный звук. Поднялся небольшой ветер, приводящий в движения остатки жухлой травы и тонкие ветки деревьев. Ребенок забарахтал руками и ногами, весь извоженный в земляной слякоти после дождей, продолжал улыбаться и не осознавал о нависшей над ним опасности.

Волчья голова, висевшая на частоколе, немного приоткрыла пасть и тусклые мертвые глаза вдруг вспыхнули яркой новой силой. Засветились оранжевым светом. Волк взвыл ещё сильнее, выдавливая всю боль, что жгла его изнутри.

Фекла, ухватившись за сердце, попятилась в сени, так и рухнув на пол. Сойка мычала, глотая сами собой текшие слёзы.

Из сеней, переступив через Феклу и отодвинув Сойку с Варькой, вышла Йара. Она неспешно, но очень уверенно сошла с крыльца. Дикий зверь враз уловил твердость в поведении; волки это всегда хорошо понимают и чувствуют. Гришка по инерции хотел цыкнуть, чтоб не лезла вперед мужика, да мелькнувшая мысль, что все средства хороши, ведь сына выручать надо, заставила опустить руку. Да и что шибко за чужеземку переживать. Йара же, заприметив справа от крыльца топор, воткнутый в чурку (Гришка вот недавно разрубал им тюк с добычей), подошла, с силой ухватила за деревянную рукоятку и выдернула вверх.

Сойка перестала выть, и, наверное, даже дышать, смотрела на гостью. Слышно было только, как ветер, нарезая круги по двору, нашептывал:

– У, уккк, у, уккк…

Йара подошла к волку на расстояние примерно полутора метров и в воздухе рубанула топором, словно от зверя шли нити и она их пересекала.

Волк смотрел и нюхал воздух. В нём боролись желание броситься на это странное человеческое существо, посягнувшее на его силу, развивавшего страх, и понимание, что если он это сделает, то придется выпустить детёныша, а детёныш – это всегда очень сильный козырь, за них бьются до последнего и отдают без сожаления жизни.

Йара обходила волка вокруг, продолжая при каждом шаге рубить воздух. На самом деле она отсекала его нити памяти, заставляя забыть всё, что произошло на этом дворе. Волк молчал; задирал морду, намереваясь завыть, но не мог.

Сделав круг, она отбросила топор и посмотрела ему прямо в глаза, дикие, сильные. Волк дрогнул и ослабил хватку. Малыш, ёрзая и сопя, выбрался из-под мощной лапы, постоял, разглядывая волка, и побрёл к матери, так и сидевшей в полуобморочном состоянии на крыльце. Йара подошла к волку и провела рукой по шерсти. Он, не поворачивая головы, оскалил клыки, собираясь зарычать.

Фёкла и Варька, выглядывая из-за дверей, стали креститься. Гришка попятился, заталкивая Сойку и сына в сени.

Йара гладила волка по жесткой шерсти и, не размыкая губ, пыталась выводить какой-то древний забытый мотив праотцов, извечный и тоскливый. Волк ослабил оскал, размяк. Она попыталась, обхватив его руками насколько могла, приподнять и заставить развернуться. Неохотно грузно он все таки поддался усилиям человека и встал. Йара потянула его за собой, со двора. Волк не торопился, посматривал на испуганные лица людишек, толпившихся на крыльце и причинивших ему столько горя. Но понимал, что изменить уже ничего было невозможно, и память заглушить было нельзя. Вся душевная боль, засевшая навечно в волчьей душе, пульсировала настолько сильно, что пробивалась сквозь кожу. Тончайшие нити памяти, что Йара попыталась перерубить, продолжали развиваться и гореть; не так-то просто оказалось всё позабыть.

Йара это осознавала; она оставила волка и шагнула к частоколу, сняла голову. Оранжевый свет потух и зрачки затянула мутная белёсая пелена. Йара замотала голову в подол своего сарафана и пошла прочь, махнув волку следовать за ней.

Люди, глядя вслед уходящей странной гостье и лесному зверю, разом перекрестились; Варька не унимаясь, с белым как снег лицом, шептала, вжавшись в стену сеней:

– Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи помилуй…

– Никаких тепереча бошек звериных не таскай, – выглядывая из-за плеча мужа прошипела ему Сойка, сердито дёрнув за рукав, – чтоб ничё такого на нашем дворе во век не бывало боле.

– Добре, – не стал даже спорить, мотнул головой Гришка.

Йара и волк уходили к лесу, оставляя за собой Горбунку. Дойдя до края бора, Йара остановилась. Она присела и из подола осторожно достала голову. Посмотрела на волка. Тот шумно втянул ноздрями холодный октябрьский воздух, завыл.

– Ну будет, – проговорила Йара тихо, будто и не ему, – надо сделать.

Волк понял, обвел взглядом округу и в один прыжок поднялся чуть выше на холм. Постоял здесь, будто прощаясь с прошлой жизнью, и с остервенением принялся копать тяжелую мерзлую землю. В мгновении физического труда, когда монотонная работа мышц пересиливала душевные тревоги, были лекарственные капли, дававшие малюсенькую долю облегчения.

Скоро довольно глубокая яма была готова. Йара опустила голову волчихи туда и стала закапывать, пачкаясь, сбрасывая покрасневшими от холода пальцами землю. Волк стоял не шелохнувшись, смотрел.

Когда всё было сделано, Йара поднялась и обтерла руки чистым краем сарафана. Волк продолжал смотреть; сейчас он вдруг почувствовал, что это невозвратимая точка. Но после того, как Йара закопала голову, ему стало легче, а злоба и гнев сменились опустошением и тоской. Из его глаз потекли слезы. Даже самые сильные плачут, когда любят.

Йара немного постояла рядом, дав возможность волчьей боли вытечь вместе со слезами, потом поманила его рукой в направлении дальнего леса, и медленно пошла туда сама. Волк покорно двинулся за ней; они уходили в самую чащу.

Пройдут многие века, и сменятся сотни поколений в этих местах, но, помятуя о случившихся мгновениях, никогда в деревушку, стоящую на пригорке не зайдут волки, обходя ее стороной. Лишь только протяжный тоскливый вой будет тревожит их по ночам, изматывая, не давая спать и выворачивая душу.

Близился уже рассвет, когда Йара и волк вышли к пролеску из хоровода тоненьких молодых берёзок. Они так и прошествовали от Горбунки: отрешенно, неторопливо она, и волк за ней, почти след в след. Впереди, перерезая поля, шла дорога-накатка, естественно ставшая под осень утопать в колбодинах и лужах. А дальше у горизонта виднелись избы. Йара остановилась, рассматривая новую встретившуюся на пути деревушку; интересно удастся ли ей здесь хоть немного отдохнуть.

Она оглянулась на волка:

– Дальше нельзя, я одна, – вздохнула, чуть вздернув плечами, – а ты иди, иди. Живи. Надо жить… – Йара пыталась подобрать нужные слова, но они ускользали, не поддавались, – ну вот так жизнь идёт…так идет…

Сначала у неё мелькнула мысль погладить волка, но она тут же отбросила ее и, развернувшись, зашагала по направлению к деревне. Волк провожал взглядом. Йара ещё раз оглянулась:

– Иди же, ничего не изменить, просто живи…живи…

Прошептала, будто бы он мог ее услышать и понять, и зашагала быстрее. Шла, шла, а жгучее желание посмотреть всё нарастало. И вот уже у поворота на поселение, она не удержалась и взглянула назад, волка не было. Волк вернулся в лес. Жизнь продолжала струиться. Йара выдохнула и вошла в деревню, еще не зная, что к Горбунке уже приближается Чернобог. Могуч и силён он был; мог он и грозы и метели наслать, и человека любого превратить в зверя, и много ещё чего Чернобог умел, но вот способности чувствовать убегающую Йару не имелись у него. И вычислял он её местонахождение по косвенным признакам. Например, как сейчас, практически уже на подступах к Горбунке, заприметил он одиноко бегущего волка, краем леса устремляющегося на север. Эта необычность, ведь волки двигаются всегда стаями, бросилась ему в глаза, и съехал Чернобог на своей повидавшей немало дорог повозке к Горбунке. Здесь он намеревался разведать, куда двинулась Йара; многовековое чутьё подсказывало, была она здесь.

Глава 2. Туман.

Йара шла, медленно переставляя ноги, из последних сил. Ничего не бывает вечного, неутомимого, всё нуждается в подкреплении, даже ветер не дует без остановки на земле, и он берет паузы для отдыха. Так и Йаре требовалось восстановить силы, энергии в ней совсем не оставалось. Нужны были люди и тепло.

За резким поворотом, утопающим в бесконечности голых почерневших берез, начиналось поселение. Из труб дружно волок дым, выделывая вихрастые кольца. На душе у Йары скользнула ожидаемая радость. Но тут резко на дорогу выехало несколько гружёных подвод, заставив Йару, хоть она и была от них на достаточно большом расстоянии, отойти на обочину к деревьям. Подводы двигались шумно, мужики, сидящие на них, громко переговаривались, стараясь перекрикивать разные звуки и лай провожающих их собак.

Подъезжая к Йаре, собаки, изогнувшись, прижав хвосты, зарычали, но близко не подходили, пятились. И, потом совсем надорвавшись, бросились обратно в деревню. Лошади пытались встать на дыбы, проезжая мимо Йары. Мужики, чертыхаясь, тянули вожжи в сторону, пытаясь угомонить скотину.

Когда вся эта компания промчалась, Йара отмерла, зашагала дальше. А они же некоторое время ехали молча, пытаясь понять, кто мог в таком странном виде блуждать около их деревни. Ехали, как в тумане, слова роились клочками в голове и не укладывались ни в одну внятную мысль

У Степана, ехавшего первым, фыркнула и остановилась лошадь, приметив перебегающую через дорогу мышь-полевку. Степан словно вышел из забытья:

– Тпруууу…

В голове мелькнуло: нехороший знак; мышь перед дальней дорогой – это пустой карман и проигрыш в деле; либо обворуют, либо торговля худо пойдет.

Степан поморщился.

– Ну чего там ещё? – Недовольно пробурчал Ярмилко, молодой, торопливый мужик; и говорил он быстро – всю фразу на одном выдохе, как единый звук.

– Мышь, – ответил Степан, уже занося кнут, чтобы двинуть лошадь, да тут Лукич им крикнул:

– Видали бабу-то, мужики? А?

Степан опустил кнут, сначала хотел сказать, что думал – померещилось ему, да тут же осекся и качнул головой в знак согласия, мол видели.

Ярмилко и ещё трое подъехавших мужиков напряглись, вслушиваясь в их разговор.

– И откуль она идёт, ненашенская точно, – продолжал Лукич.

– Может из Горбунки, как раз сейчас проезжать будем? – Предположил Ярмилко.

– Заедем, спросим, может случилось чего там, – вклинился Иван в разговор.

– А ярмарка, солнце вон уж разгорается, – усомнился в нужности такого заезда Степан, поглядывая на небо и нервничая, что к открытию ярмарки они точно не успеют.

– Поэтому давайте пошевеливаться, – натянул вожжи Лукич, – нууу, родная. Быстрее доедем до Горбунки, а там и на ярмарку помчим…

Лошади тронулись.

– Ну как знаете, – пробубнил Степан, последним пристраивая свою лошадь в вереницу; его больше расстроила мышь, перебежавшая дорогу, чем встретившаяся девка.

Старались ехать быстро, молчали, каждый прокручивал в голове свои планы.

Подъезжая к Горбунке, даже посчастливилось не заворачивать, так как на встречу им показались мужик с бабой на телеге. Телега простая, значит за покупками собрались. Лукич, прижав вожжи, замахал им руками, прося остановиться. Ярмилко оставил Степану свою лошадь для пригляда, спрыгнул и быстро направился в сторону встречных. Они о чём-то с ними бурно поговорили, оживлённо жестикулируя. Баба даже встала на телеге, объясняя удивленному Ярмилке и корча рожи, и топая ногой. Потом мужик понудил лошадь, и они поехали. Ярмилко секунду ещё смотрел им вслед и бросился к своим.

– Пришлая она, эта девка, что мы видели, – немного запыхавшись затараторил он.

– Ну-ка, давай нормально говори, не жуй, – прикрикнул Степан, нервничая, что не всё понимает, что говорит Ярмилко.

Тот вдохнул и постарался медленнее, проговаривая:

– Непонятно откуда пришла, в деревню волков привела, малец чуть не сгинул там. Икон боится. Колдовство ведает.

Мужики молчали.

– Ехать надо, – проговорил Степан, – ярмарка, поди, уж началась…

– Кто как, – стащил с головы шапку Ярмилко, будто винясь перед всеми, – а я обратно верстаюсь, там Лушка в хате одна…не дай господь, что случится, не направилась бы эта странняя к нашим домам.

У Ярмилко была мать престарелая, да жена молодка, страшно стало парню за них; у Степана же детей куча один за другим – тоже холодок по спине пробежал, лишь бы не случилось чего.

Покричали ещё мужики, поворчали, версий подомысливали, и повернули подводы обратно в свои Хомутята. Всё равно день не задался, знать и торговля не буйно пойдёт.

Весь народ этой крохотной деревушки ещё от первых поселенцев был занят тем, что вязали конские упряжки, да на ярмарку свозили. На то и жили в основном. К слову сказать, рукастые они были в этом деле; такие оглобли и дуги расписывали, такие сбруи плели – нигде в округе прочнее и краше не было, и на каждой ярмарке их изделия на расхвати вырывали.

Но сегодня ярмарка гудела без них. Так гружёные и неслись они обратно домой.

А в Хомутятах была тишь да благодать. Собаки, истошно рычащие, замолчали, как только Йара подошла к избам и повела рукой, усмиряя их. Так и застыли с оскалившимися мордами у ворот. Йара немного помедлила, продумывая, куда идти, и зашагала к третьей избе от леса. Здесь из трубы шёл густо дым, слышались весёлые голоса. В больших сенях было тепло от белёного бока русской речи, выходившего сюда. Пол устлан ткаными половиками. По лавкам за резными прялками сидели молодые девицы и женщины. Жила здесь Василина, бабка лет семидесяти, рыжая и шустрая. Как она попала в эти уральские края никто не знал; сама она южанка, из далеких краёв, но ощущение было, что жила она на этом месте не один век – всю округу знала до дедов. У Василины иногда на осенины собирались девки и бабы заниматься своими делами, прясть да вязать, когда мужики на ярмарку уезжали. Порукодельничают, протараторят малость и разойдутся по своим делам. Вот и тепереча пришли все немного посидеть, побалакать. Даже Лушка пришла сегодня, добротная, грудастая, туго перетянутая белым платком подмышками, ребенка от молока отучала. Ярмилкина жена красавица Руса пришла со свекровкою – тихой сгорбленной бабкой Таей. Степанова говорливая женушка Машка грузно уселась за прялицу, перекрикивая всё и всех. И Лукича бабка с корзиной потихонечку дошла, уселась клубки мотать, чтоб к зиме рукавицы мужу навязывать.

Все собрались, заспорили, надо ли самовар ставить, аль так малость посидят да пойдут каждая своими хозяйственными делами заниматься. Гомон поднялся, полетели смешки, кто-то настаивал, чтоб за работой и чайку испить, а кто опять торопился. Дитя Лушкиного разбудили, заревел. Давай ему прибаутки да колыбельки петь. Так и время сочилось.

Йара услыхала со двора ещё общую кутерьму здесь, подошла, прислушалась. На крыльцо взошла и медленно открыла дверь. Первые секунды на это никто не обратил внимания, продолжая допевать и договаривать фразы, думая, что ещё кто из местных баб подтянулся. А потом все резко замолчали уставились на странную пришлую девицу. Стояла перед ними бледная-пребледная Йара, ни живиночки в лице, ноги босые, волосы черные ручьями по плечам раскиданы, края подола грязные и в крови. Бабы замерли, не зная, как и реагировать на такое видение. Только Золя, бабка Лукича, как смотала клубки так и продолжала, журясь подслеповатыми глазами.

– Ненашенская, не уральского краю. С силой. – Прошмякала она себе под нос.

Бабы не поняли чего Золя там бормочет, но засуетились, подхватили Йару под руки.

– Давай, девка, в баню тебя сводим, – ахнула Машка, – да одежёнку подберем.

– Я могу сарафан принести, мне не в жаль, – предлагала Руса.

– Да чаем ее отпоить надо, – подключилась даже Тая, до этого в полудреме посиживая в обнимку с прялкой.

– Нет, нет, – еле выдавила Йара, опускаясь на деревянную лавку у входа, – я посижу малость, погреться хочу…

– И то верно, – загорланила над всеми остальными голосами Лушка, – пусть погреется, в себя придёт, че накинулись…

Йара опустила руки, прикрыла глаза. Стало хорошо: уютно, тепло. Надо напитаться быстрее и идти; Чернобог не дремлет, Чернобог близко. А чтобы скорее силы восстановить, нужна энергия. Её придётся против воли высасывать. Не особо любила она из людей и животных энергию тянуть, да делать нечего. Это им особо не во вред, посидят опустошённые, и потихоньку силы придут; у людей они всегда сами собой возвращаются.

Бабы понемногу угомонились, занялись своими делами. Застучали – закрутились веретёна, запостукивали спицы. Ребенок, причмокивая, сосал сладкую тряпицу, смазанную чуточкой мёда.

В приоткрытую из избы дверь сунулась пушистая рыжая кошка. Остановилась на пороге, изогнув спину, и бесшумно попятилась назад, передумав выходить к людям в сени.

Йара, не разжимая губ, едва слышно затянула древний, забытый мотив, такой тягучий, как мёд и обволакивающий, словно трясина засасывающий в себя, лишая воли сопротивляться.

– Ммммм, ммммм, ммммм… – пела она чуть громче. И потом ещё громче. Бабы перестали перешептываться, заслушались, замечтались, монотонно и как в тумане выполняя пальцами однообразные движения.

– Ммммм… – уже достаточно громко пела Йара, призывая в себя все жизненные силы, что светились в окружающих её людях. Тянула она эти невидимые лучики и из дитяти, лежащего в люльке; много в нём было непорочного света и пробуждающейся жизни, так необходимого сейчас ей.

Чем громче пела Йара, тем розовее становились у неё щеки, тем сильнее сияли ее глаза, тем больше чувствовала она в себе силы и согревалась.

Очищался ее белый сарафан, сползала на половики струйками дорожная копоть и волчья кровь, собираясь в лужицы.

Все люди же, находившиеся в помещении, включая ребенка, всё более и более впадали в какой-то странный, немыслимый сон, наполненный туманом и слабостью. Из рук выпадали инструменты и нити, пальцы не могли уже их сжимать, не хватало силы. Люди осознавали, что они сидят у Василины в сенях, что они пришли сюда заниматься делом, помнили, что мужики на ярмарку уехали, но вот ни встать, ни поднять рук, или заговорить не могли. Сидели, смотря вперед, как в мороке. Даже голову поворотить, и то не получалось. Но не было на лицах их и тени страха, тревоги.

А Йара пела, до верху наполняя себя долгожданной тёплой энергией; пела и пела, пока не послышался конский топот со двора. Это вернулись мужики на подводах. Йара прервала свою песнь. Но никто из присутствующих не шелохнулся, так и сидели, уставившись стеклянными глазами в пустоту.

Ещё только подъезжая к домам, мужики сразу почувствовали неладное – стояла тишина. Такая особенная тишина, без лая собак, мяуканья кошек, человеческого говорка, бытового шума. Ничего не слышно. Все мужики знали, что бабы собираются у Василины всегда на посиделки, поэтому, не заезжая в свои избы, они разом рванули туда. Степан первый соскочил с телеги и вбежал на крыльцо, распахнул настежь дверь. Холодный октябрьский воздух со двора кубарем закатился внутрь, разбегаясь по полу, но никто на это не отреагировал. Только кошка, вновь высунувшись в сени, мяукнула, поводила носом, и шмыгнула быстрее обратно.

Первая мысль у Степана, когда он переступил порог, была мысль облегчения, что все живы, все тут, ничего страшного не произошло. Но через секунду уже взвилась тревога.

– Ты что с нашими бабами сделала, ведьма? – Наступал на Йару Ярмилко, сразу сообразив, что дела плохи.

– Чего они не двигаются-то, а? – Растерянно спросил Лукич, подойдя к Марии и подняв ее руку вверх. Рука упала на колено старухе, не держалась на весу.

– Баб наших попортила, – зашипел Степан.

Йара попыталась оправдаться, ответила честно, поблескивая довольными глазками:

– Всё с ними в порядке, сейчас посидят немного, накопится в них энергия и всё будет по-прежнему.

Но Степан и другие мужики, столкнувшись с необъяснимым и нетипичным доя них явлением, не хотели этого слушать.

– Ууууу, змея, – продолжал злобно наступать на нее Степан.

– Мужики, – вдруг выкрикнул Федор, тощий, как жердь даже в кожухе, мужичешко, до этого лишь наблюдая странные картины вокруг, да помалкивая, – мужики. Я слышал от Василины, ведьм надо лишать силы, охомутывать. И гнать с деревни..

– Сжечь, – перебил его Ярмилко, размахивая кулачищами у Йариного носа, – ведьм сжечь…

– Беду накликаем, – противился ему Фёдор, – нельзя в деревне жечь. Беду накликаем. Хомутать надо.

– Иди ты со своими хомутами, – гневился Ярмилко.

– Будет, – стукнул в стену Степан так, что сенцы вздрогнули, – Федько дело говорит. У кого хомут возьмём?

– Берите у меня, – махнул рукой Лукич, – нам с бабкой много не надо, выживем…

– Добре, – мотнул головой Степан, – тащи. А вы, – посмотрел он на остальных мужиков, – руки ей за спину и на двор ведите.

Йара не стала сопротивляться, чтобы попусту не тратить силы. Конечно, можно и их затуманить, отмахнуться, но это просто люди, не могущие дальше своих убеждений и мыслишек шагнуть. Не стоит на них растрачиваться; ведь ей предстоит ещё долго бежать от Чернобога, а это сложнее, чем с человечками воевать.

Йару вывели во двор. Лукич притащил из телеги свой не самый лучший хомут. Уезжая на ярмарку, он не хотел его брать, немного он с браком был, плоховато получился, Лукич даже думал, что и продать-то его не удастся. Поэтому сейчас отдал этот хомут без жалости, на благое дело.

Руки сзади Йаре завязали толстой веревкой и накинули на шею хомут. Она немного согнулась наклонившись вперед, под тяжестью.

– Ну, – скомандовал Ярмилко, – повели что ли?

Ведьму следовало, как когда-то рассказывала Василиса, а она была сведуща, как считали в деревне, в этих делах, охомутать и увести в лес, как можно дальше. Там оставить. Хомут она снять не сможет, он ее к земле будет клонить и силы её ведьмовские ограничивать. Так и сгинет там ведьма. Но Йара была не ведьма, она была серая царевна. И на нее все эти присказки не действовали. Люди вели ее в лес, не зная, что никакого труда снять всю эту ерунду ей не составит.

Зайдя, как казалось людям, в глухую чащу, они усадили Йару на поваленное дерево, и, не развязывая ей рук, поспешили назад. Ярмилко, обернувшись еще и кулаком успел погрозить. Йара ему улыбнулась. Хотел он взбунтоваться, подскочить, да Лукич схватил за его шиворот.

– Нашел с кем войну воевать, с ведьмой, – зашипел он на него сквозь зубы, – дурак мужик. На всю деревню хошь беду накликать?

Так и ушли они обратно, в полной уверенности, что от ведьмы освободились. А в Василискиных сенях бабы в себя стали понемногу приходить, руками – ногами задвигали. Туман спадал, слабость по-тихонечку уходила. Ребёнок завозился, заплакал.

Йара же, посидев так немного на дереве, прислушиваясь к всё отдаляющемуся шуму уходящих людей, встала и просто скинула с себя хомут и веревки.

Энергии сейчас в ней было много, щеки пылали румянцем. Надо было двигаться дальше, Чернобог ведь не дремлет. Встретиться серой царевне с ним – беда; тогда тьма и свет должны сойтись в великой битве, и мир воздрогнётся. Йара поёжилась от этих мыслей и пошла в противоположную от Хомутят сторону.

Шла она спокойно; тому, кому уготовлено вечное движение, торопиться некуда. Да и кто там знает-ведает, что ждёт ее впереди и куда выведет заваленная валежником и старой крапивой лесная дорожка.

А Чернобог, свернув на дорогу к Горбунке, уже собирался двигаться дальше, как вновь заприметил волка, гордо стоящего на холме у леса. Чернобог, сухонький старик, подпоясанный простым крестьянским кушаком поверх подогнутого в шаровары тонкого плаща, проворно спрыгнул с повозки, вглядываясь вдаль. Волк словно нарочно стоял и смотрел в его сторону. Потом быстро пробежал немного вдоль леса и вновь встал, вздернув гордо голову и глядя на Чернобога.

– Что за чертовщина, – пробубнил тот, наблюдая, как зверь опять понёсся и остановился.

– Там простой волк не будет делать, – рассуждал Чернобог, – чего-то тут нечисто.

Он уселся в повозку и прокричал своему вознице, крестьянину Гришуньке, разворачиваться и ехать по дороге параллельно волчьим перебежкам. Гришунька выпучил на хозяина глаза, но спорит не стал, повернул лошадь. Много уже Гришунька проехал с ним дорог, много приказов немыслимых и странных исполнял, но никак ко всем этим выкрутасам привыкнуть не мог, хозяин что отчебучит, дак хоть стой, хоть падай. А пререкаться нельзя, Гришунька это знал. Бывало уже, что раз он плюнул в Гришуньку прямо посреди площади, и вмиг вся одежда с него слетела на потеху окружающим. Поэтому Гришунька сейчас предпочитал хозяйские приказы беспрекословно исполнять, а то ещё, чего доброго, и превратить в какую скотину надумает.

Глава 3. Душа.

Йара пробиралась по лесу, когда над миром, развернувшись, прошумели черные крылья. Такое явление иногда бывает, но не часто. Сердце Йары в такие минуты всегда сильно-сильно сжималось и начинало отчаянно биться. Это пролетала чья-то душа, проданная Чернобогу или призывавшая его.

Люди слабы и беспомощны во многих вещах, но сильнее предметного мира, их душит злоба, зависть, и они начинают, сами не понимая, что творят, призывать Чернобога. Йара печально вздохнула и опустилась на переломленное молнией дерево и упавшее так удачно, будто специально, образуя скамейку. Ей стало грустно; вот еще чья-то душа, помучившись, решилась переродиться в тёмную силу. А Чернобог от этого стал только мощнее и властнее, его силы прибавились. Йара представила, как он ликует. Хотя она никогда и не видела его, но воображала себе Чернобога чем-то большим и страшным.

Крылья пронеслись, оставляя за собой резкий колкий звук, неприятный и тревожный, приводящий панику в душе. Йара стала раскачиваться и затянула старинный тихий мотив, ей представилась маленькая, вся в морщинах душонка, и до того слабенькая, что Йара невольно выставила руки вперед, словно желая подхватить её. Ладони загребли воздух. Йара открыла глаза, и вновь повздыхала. Пропала чья-то душа.

Нужно было идти дальше. Тяжело поднявшись, она направилась вперед. Выдергивать людские души из хитрющих ручищ Чернобога она не умела.

Йара шла, погруженная в свои мысли, и не заметила, как лес начал редеть. Вскоре деревья расступились, открывая вид на небольшое, расположенное на равнине, как на ладони великана. Дома, срубленные из дерева, теснились друг к другу, словно стараясь согреться. Над соломенными крышами вились струйки дыма. Слышались лай собак, кудахтанье кур и приглушенные человеческие голоса. Несмотря на кажущееся спокойствие, Йару не покидало чувство тревоги. Воздух над деревней казался тяжелым и вязким. Она инстинктивно почувствовала, что здесь что-то не так. Возможно, эта деревня связана с пролетевшей душой?

Она подошла к первому попавшемуся дому и постучалась. Дверь открыла пожилая женщина с настороженным взглядом, чужаков в Вахова не любили, и если подумать, то их никогда тут и не бывало, даже странние и божьи люди сюда не заглядывали, так как стояло поселение в стороне, и упиралось потом в лес. Дороги нахоженной дальше не было. А лес за домами был болотистый, туда особо и не ходили; за ягодами да грибами летом в сторону Горбунки бегали.

Дверь, с тихим скрипом, отворилась. На пороге стояла пожилая женщина, сгорбленная и худая, как высохшее изогнутое дерево. Ее лицо, иссечённое морщинами, казалось вырезанным из сухой деревяшки, и глаза, маленькие и черные, смотрели на Йару с настороженностью. Женщина молчала, ожидая, что скажет гостья.

– Я иду издалека и очень устала. Нельзя ли у вас немного отдохнуть и чая может быть напиться? – Спросила Йара

Женщина окинула ещё раз серую царевну подозрительным взглядом, но в избу пустила:

– Отчего ж, что я жадная что ли, нам воды не жалко, знамо, что странников обижать нельзя. Заходи.

Йара вошла в избу, низко пригнув голову, чтобы не задеть притолоку. Внутри было сумрачно и прохладно, пахло травами и дымом. Единственная лучина, стоящая на изогнутом поставце едва освещала помещение, да малюсенькое окошко пропускало скудный свет, который едва рассеивал полумрак. В углу потрескивала печь, отбрасывая дрожащие тени на бревенчатые стены. На стенах было навешано много красивых вышитыхрушников. Старуха, не говоря ни слова, указала Йаре на грубо сколоченную лавку у стола. Сама же, шаркая, подошла к печи и стала возиться с чугунком.

– Меня Марфой кличут, – проскрипела она, не оборачиваясь, через какое-то время, – А ты, как звать-то тебя, девица? Издалека путь держишь, видать.

– Да, издалека. – Ответила Йара, умолчав о своем имени.

– А к нам-то что тебя привело? – Марфа наконец повернулась, в ее черных глазах мелькнул огонек любопытства. – В Вахову редко кто забредает. Дороги дальше нет, один лес да болота.

– Я… я заблудилась, – решила соврать Йара. – Шла по лесу и сбилась с пути, из Горбунки.

Марфа хмыкнула, словно не поверила, но продолжила разливать из чугунка горячий травяной отвар в чашки.

– Ну, бывает, – казала она, подавая Йаре кружку. – Лес он такой, запутать может. Пей, согрейся.

Йара сделала глоток. Отвар был горьковатый, с незнакомым, но приятным привкусом. Тепло разливалось по телу, отгоняя холод и усталость. Йара захотелось сидеть так вечно в тепле и безопасности, но это была иллюзия, нужно вставать и продвигаться вперёд, Чернобог не знает остановок, идёт по следу.

В избу, после работ на дворе, зашли снохи Марфы, на их взгляды в сторону Йары, она отвечала:

– Гостья моя.

Сердобольная была, жалостливая. Женщины тут же перестали обращать на нее внимание и уселись за прялки. Зажиточная оказалась это изба: скота много, пряжи много, зерна много; одна из снох за жернова в сенцы уселась. Изба наполнилась четким монотонным постукиванием.

Так за разговорами ее уговорили остаться на ночь. А утром, поедут подводы за Горбунку, и ее к дороге подвезут, быстрее будет. И то верно, подумала Йара, и согласилась.

Но ночью очень пожалела о своём решении. Не напрасно, так тревожилась она, ступая на землю этого поселения. Один из сыновей Марфы замыслил, то ли ревностью к братьям одолимый, то ли о единовластии мечтавший, в темноту ступить.

Йара почувствовала, как что-то тяжелое накрывает округу, не смогла заснуть и вышла во двор. Молодой, самый младший сын Марфы, уж неизвестно, откуда вызнав всё, за большущей поленницей у амбара, делал расклад на призыв Чернобога. Выложив убитых кур в круг, пытался звать, обещая взамен душу. То-то черные крылья летали над этими краями, как вороны, стерегли уже чернеющую душонку.

Йара застыла, наблюдая за жутким ритуалом. Холодный пот выступил на ее лбу. Младший сын Марфы, бледный и сосредоточенный, бормотал что-то невнятное, склонившись над кругом из мертвых кур. В дрожащем свете луны его лицо казалось кривым и страшным. Йара поняла, что прервать его действия просто так не получится, он попросту не послушается, отгонит странницу. Но и оставить его завершить начатое она не могла. Душа парня уже почти принадлежала Чернобогу, темные силы словно липли к нему, обволакивая черной дымкой.

В голове Йары лихорадочно проносились мысли о том, как помочь. Она должна что-то предпринять, но что? Она не владела магией, сильнее власти Чернобога.. Ее сила была иной – она чувствовала души, их боль, их страх. И сейчас она отчетливо ощущала, как душа парня трепещет, боится, словно птица в клетке, готовясь сорваться в пропасть, но неизменно лезет в эту пропасть. Так уж устроен человек испокон. Единственное, что сейчас пришло ей на ум, это затянуть старинный мотив, который был способен не только добыть ей энергию, но и отогнать тьму от заблудшей души. Не зная, поможет ли это, но Йара глубоко вздохнула и затянула извечный мотив, тоскливый и протяжный.

Ее голос, сначала тихий и дрожащий, постепенно крепчал, наполняясь силой и уверенностью. Мелодия, старинная и забытая, разливалась по ночному воздуху, пробивающийся сквозь тьму. Постепенно черная дымка вокруг парня начала рассеиваться. Он перестал бормотать заклинание и поднял голову, словно прислушиваясь к песне. В его глазах мелькнул испуг, а затем – недоумение. Он огляделся по сторонам, в серьез не понимая, где находится и что делает.

Йара продолжала петь, и с каждым звуком становилась все сильнее, все пронзительнее. Свет, исходящий от этого мотива предков, разгонял тьму, заполняя двор теплом и спокойствием. Наконец, парень встал, шатаясь, словно проснувшись от тяжелого сна. Он посмотрел на Йару с благодарностью и смущением в глазах. Черные крылья, кружившие над ними, с разочарованным криком растворились в ночной темноте.

– Чернобога не вызывают в кругу, он не любит круг, – сказала спокойно Йара

– Что… что я делаю? – Прошептал он, глядя на мертвых кур. – Как я здесь оказался? Кто такой Чернобог?

Йара, видя растерянность парня, и его слабую осведомленность о силах тьмы, улыбнулась.

– Зачем тебе силы тьмы? – Спросила Йара, – чем они тебе смогут помочь? Один раз оступишься, потом жалеть будешь.

Тишина ночи, нарушаемая лишь далеким лаем собак, казалась звенящей после мощного звучания древней мелодии.

– Ты… ты пела, – прошептал он, вглядываясь в лицо Йары, словно пытаясь вспомнить что-то очень важное, но напрочь забытое и неуловимое, – Эта песня… я ее знаю… откуда?

– Это старая песня, – ответила Йара мягко. – Песня о свете и добре. Она помогла тебе вспомнить себя.

Парень опустил взгляд на мертвых кур, разложенных в круг. Лицо его исказила гримаса отвращения.

– Что это? Зачем я… – он не договорил, закрыв лицо руками. – Я ничего не помню.

– Не важно, – сказала Йара серьезно, – Важно, что ты теперь в безопасности. Темные силы отступили.

В этот момент из избы вышла Марфа, тревожно всматриваясь в темноту. Она увидела Йару и своего сына, стоящих возле поленницы, и бросилась к ним.

– Мишка, охломон, ты че опять тут возишься, кажную ночь блудит на звезды пятится, – ее взгляд упал на мертвых кур, и она ахнула. – А это что за черт. Мишка, олух…

Мишка, всё еще находясь в состоянии полузабытья, не мог ответить. Йара решила взять объяснения на себя. Она коротко рассказала Марфе о том, что увидела, стараясь не вдаваться в подробности о Чернобоге и темных ритуалах. Она сказала, что Мишка блуждая во сне, случайно убил кур, а она своей песней помогла ему прийти в себя.

Марфа слушала с недоверием, но в ее глазах читалась и благодарность. Она понимала, что что-то неладное творилось с ее сыном, и была рада, что все обошлось.

– К бабке Ланке надоть завтра его вести, – подытожила она, – добром это не обернется, уж не дитё, а куролесит…

На востоке начало светать. Первые лучи солнца пробивались сквозь кроны деревьев, разгоняя остатки ночного морока. Йара понимала, что ей пора уходить. Она не могла оставаться в Ваховой. Тем более, что здесь был призыв Чернобога. Ее путь лежал дальше, туда, где ее ждали новые испытания и новые встречи с темными силами.

– Мне пора идти, – сказала она Марфе, наблюдая, как рассвет тяжело пробивался через серость низких осенних туч.

– Подожди, – затревожилась женщина, засуетилась, заталкивая непутевого сына в избу, – я тебе с собой в дорогу припасов вынесу, в благодарность, на здоровьица.

Йара не стала отказываться. Она, получив от Марфы узелок с едой, попрощалась и направилась вперед, туда, где всходило солнце, оставляя позади тихую деревушку Вахову, в которой ей удалось спасти еще одну заблудшую душу. Она знала, что борьба с Чернобогом не закончена, и что вряд ли когда-то подойдет к концу, и что ей предстоит еще много испытаний. Но сейчас, идя навстречу рассвету, она чувствовала себя полной сил и решимости. Она знала, что она сможет многому противостоять, и это давало ей надежду на лучшие времена.

Йара направилась дальше, но не пройдя и несколько верст вновь услыхала тот резкий отдаленный звук крыльев, разверзающий воздух. Йара остановилась в нерешительности. Колкие звуки приближались, словно черные крылья намеренно издевались над Йарой, кружа где-то совсем рядом. Она подумала, что Чернобог не отступит так просто. Он лишился души человеческой, но жаждал новой жертвы. Йара чувствовала, что опасность исходит именно из Ваховой, темные силы стягивались туда, словно стервятники, чующие беззащитную добычу. Бросить парня Йара не могла. Он был слишком слаб, слишком уязвим после ночного ритуала. Его душа, хоть и вернулась к свету, была истощена и беззащитна перед новой атакой тьмы.

Решение пришло мгновенно. Йара резко развернулась и побежала обратно к Ваховой. Она не знала, что сможет сделать, какой силой противостоять Чернобогу, но была готова сражаться. Страх был, но его заглушало чувство долга и ответственности за спасенную душу. Она словно слышала отчаянный зов, взывающего о помощи.

Лес проносился мимо, ветки хлестали по лицу, но Йара не сбавляла темпа. Она должна успеть, должна защитить людей от новой напасти. Черные крылья уже кружили над деревней, их жуткий шелест наполнял воздух тревогой и предчувствием беды. Йара выбежала на опушку леса и увидела жуткую картину.

Над домом Марфы вился черный вихрь, из которого доносился зловещий шепот. Мишка растрёпанный и непонимающий стоял посреди двора, бледный и растерянный, словно парализованный страхом. Его братья и снохи прятались в избе, закрыв окна ставнями.

Йара уже видела подобные деяния Чернобога, уже когда-то очень давно отгоняла эти скрипучие черные крылья. Но сколько сил тогда она потеряла, как тяжело набиралась энергии. Но отступать сейчас, как и тогда, уже не было возможности. Йара, трясясь, принялась выводить свой мотив, сбиваясь, заикаясь, но тянула. Вихрь от дома, словно поняв, что душа, нужная ему не там, пополз в сторону Мишки. Марфа толкнула дверь, стремясь выскочить на порог, но ее силой затолкнули обратно. Вихрь закрутился над Мишкой, но не причинял ему вреда. Парень стоял юпозеленевший от страха и непонимания. Йара поняла, что ее песнопения бесполезны и совершенно не действуют на силы, посланные Чернобогом. Осознание бессилия резануло болью. Звук застрял в горле, не находя силы вырваться наружу и разорвать кокон тьмы, окутавший Мишу. Вихрь над парнем становился плотнее, вытягивая из него последние остатки жизни. Йара чувствовала, как он слабеет, как истощаются его жизненные силы.

Но она не сдавалась. Ярость и отчаяние вскипели в крови, подстёгивая к действию. Она бросилась вперёд; опасно в такие минуты раздумывать, некогда.

Она подбежала к Мише и схватила его за руку. Ледяной холод пронзил её тело, словно тысячи игл вонзились в кожу. Она почувствовала, как вихрь пытается вырвать парня из её рук, как тьма тянет его в свою бездну. Но Йара не отпускала. Она сжала его руку изо всех сил, пытаясь удержать связь с жизнью. Она чувствовала, как из Миши уходит энергия, как его тело слабеет. Она знала, что если она сейчас отпустит его, то он погибнет.

– Держись, – шепнула она. Конечно же ее никто не услышал, но, кажется он понял, что говорит Йара и схватился за ее руку. И вдруг что-то произошло. Внутри Миши словно вспыхнула искра. Его тело содрогнулось, и он поднял голову. В его глазах появилась слабая надежда.

– Я постараюсь, – прошептал он. И Йара ответила понимающим взглядом; ошибаться может каждый, а вот признать, что ты ошибся и пуститься в попятную – это тяжелая работа. И Мишка боролся с тьмой, пытался вырваться из её власти. И тогда Йара поняла, что ей нужно сделать. Раз песнопения бесполезны, значит нужно отдать Мишке часть своей силы. Она напряглась и пустила энергию по руке к нему. Йара почувствовала, как её тело слабеет, как её энергия уходит, но она знала, что это необходимо.

– Бери, Мишка, бери мою силу, – прошептала она. – Используй её, чтобы победить тьму. И никогда, слышишь, никогда больше не думай даже заключать подобных сделок.

Вихрь над ними стал ослабевать, его зловещий шепот затих. И постепенно совсем рассеялся. От него остались лишь слабые тени, которые кружились вокруг, словно не желая отпускать свою добычу. Миша принял её силу. Его тело наполнилось энергией, его глаза засветились ярким светом. На щеках появился слабый рямянец. Он поднял руки и закричал во весь голос:

– Я не дам тебе забрать мою душу! Я буду бороться!

И в этот момент произошло настоящее чудо. Вихрь над ним полностью рассеялся. Тьма отступила, оставив после себя лишь запах гари и страха. Миша стоял посреди двора, ошеломлённый и уставший, но живой. Он посмотрел на Йару и улыбнулся.

– Спасибо тебе, серая царевна, – прошептал он.

Йара улыбнулась в ответ. Она чувствовала себя измотанной, но счастливой. Она знала, что в этот раз она победила. Но она также знала, что Чернобог не оставит это просто так. Он ещё вернётся, чтобы отомстить. И она должна быть готова к новой битве. Но сейчас она просто стояла и смотрела на Мишу, на его счастливое лицо, на его живые глаза. И она понимала, что всё это было не зря.

Йара спасла ещё одну душу от тьмы, и это давало ей силы жить дальше. Марфа с Мишкиными братьями выбежали из дома, окружив его и Йару. Они благодарили её, целовали её руки. Йара улыбнулась и провалилась в беспамятство, последние остатки сил покинули ее. Мишкины братья подхватили спасительницу и под галдеж охающих и суетящихся баб унесли в дом. Йару положили на лавку у натопленной печи. Марфины снохи окружили, готовые помогать, запыхтел самовар.

Мишку увели отпаривать от испуга в баню.

Йара неподвижно лежала на лавке, по крохам сбирая в себя новую энергию.

Глава 4. Мельница.

Ноябрьский ветер сек лицо ледяными иглами, пронизывая тонкий белый сарафан. Но Йара не боялась холода. Серая царевна шла босой по дороге, оставляя за собой цепочку едва заметных следов на грязной земле. Это было небезопасно, Чернобог не дремал, и Йара осторожно спустилась ближе к лесу. Осень, переходящая в зиму, была особенно сурова в этих уральских краях, но Йара не обращала внимания на непогоду. Ее сердце горело тревогой: успеть, уйти от Чернобога. Ведь волк не сможет бесконечно долго уводить его в противоположную сторону.

Деревня Шевелёва, что находилась в двух верстах от Вахова, затерянная среди холмов и лесов, встретила Йару молчанием. Избы, почти все новые, добротные, казались безжизненными. В воздухе витала тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра и тихим журчанием реки Юрмдер под непрочным, местами еще не появившемся льдом; река протекала по окраине деревни и, делая изгиб, словно опоясывая её.

Чем ближе Йара подходила к поселению, тем сильнее ощущала тяжелую атмосферу. На лицах жителей застыли печаль и безнадежность. Чувствовалось, что над деревней нависла беда. Около одного из домой собралась небольшая толпа. Йара подошла ближе и увидела, что люди стояли возле бани, из которой валил густой дым. Внутри слышались приглушенные голоса и монотонное бурчание, подобно молитве.

– Несчастье какое? – спросила Йара у пожилой женщины, стоявшей в стороне и отложившей в сторону ведра, даже забыв о них.

Женщина вздохнула и вытерла слезы.

– Беда у нас, девица, беда, – ответила она. – С Тимофеем приключилось беда. А он мельницу вон возводил. Обещал нам всем помогать в помоле. Вот как сейчас, что не баще человече, того и прибирает боженька.

– Что с ним? Заболел? – просила Йара.

– С крыши упал, – ответила женщина. – Лазил доделывать ее, да оступился. Упал прямо на землю, со всего размаха и ухнул, помощников оть не было у него, сам помаленьку ладил. И нам обещал вспомогать. Вот как тепереча? Сил нет жернов крутить.

– Ну от жив? – Уточнила Йара, намереваясь услышать, что всё может обойдется, вылечится, и тогда она спокойно пройдет дальше, что здесь и без неё справятся. Но женщина грустно ответила:

– Жив-то жив, да только плохо ему очень. Знахарки его в бане отхаживают, да все без толку. Говорят, не спасти…

У бани сидела вся в слезах старуха, не решаясь зайти внутрь. У Йары кольнуло: мать. Матерям смотреть в глаза, когда ты в силах помочь, тяжелее всего; а когда не в силах – и того страшнее.

Йара подошла к бане и заглянула внутрь. В полумраке, окутанном паром, она увидела двух старух, склонившихся над лежащим на полке мужчиной. Его лицо было бледным, губы посиневшими, а дыхание тяжелым и прерывистым. Он не издавал звуков. Знахарки шептали какие-то заклинания, мазали его тело травами и настойками, но, казалось, ничто не помогало. Тимофею становилось только хуже. Йара почувствовала, как жизнь покидает его тело.

Она зашла внутрь, пар тут же окутал тяжестью, стало сложно дышать.

– Можно мне попробовать, я смогу, – тихо попросила старух Йара, уже засучивая рукава, готовясь приступить к лечению. Правда, опять силы потеряет, но уж ввязалась, что делать.

Но не тут то было; толстенькие, как бочонки, старухи налились злостью и вытолкали непрошенную помощницу, позволившую себе усомниться в их знаниях и умениях врачевать.

Йара отступила от бани, не став ввязываться в перепалки в такой ситуации, и огляделась вокруг. Ее взгляд зацепился за мельницу, стоявшую на берегу реки. Большие новенькие лопасти замерли, словно в ожидании чуда, когда их наконец то запустят. Мельница… В ней таилась сила, энергия жизни. Йара почувствовала, что именно она может спасти Тимофея. И почему ни у кого не родилось такой мысли, удивлялась Йара. Все толпятся у бани, охают и не бегут спасать.

Она решительно направилась к реке, не обращая внимания на удивленные взгляды людей. Перепрыгивая через грязные выбоины и лужи, она бежала к мельнице, словно к последней надежде. Деревянное строение казалось только и ждало, когда к нему подойдут люди. Это поселение, называемое по первому жителю, Дарьянки Шевелева, что жил в первом доме, стало заселяться только вот как первый год. Сладили избы, их здесь насчитывалось уже с десяток. А в этом году вот Тимофей с семейством сюда пожаловал. Мельничку стал строить. На тот год запустить хотели, и тут вот такая беда.

Дверь внутрь мельницы была распахнута, внутри царил полумрак. Пахло свежим деревом, сыростью и отчего-то болотом. Йара подошла к огромному мельничному колесу, замерзшему от холода. Она чувствовала, как в нем дремлет сила, как оно ждет своего часа. Она осторожно огляделась. Йара знала, что должна сделать – должна запустить мельницу, разбудить ее силу, чтобы вернуть жизнь Тимофею, ее создателю.

Скинув платок, что едва прикрывал голову, и засучив рукава, Йара принялась за дело. Река, пусть еще не крепко, но уже покрылась льдом. Лед свисал большими пластами с лопастей, замысловато застыв. Йара закрыла глаза, протянув вперед руки и, собрав всю энергию, что теплилась внутри, направила ее на застывший механизм. Действовать нужно было аккуратно: растопить лед, но не сжечь саму мельничку.

Тепло стало окутывать ледяные наросты. Вода постепенно начала таять, закапала, и потекла. Йара устало уронила руки, она освободила колесо ото льда. Сейчас нужно заставить его вращаться. Конечно, сил требовалось много, но жизнь человека таких усилий стоила. Йара вновь подняла руки, готовясь приказать колесу вращаться, и тут краем глаза заприметила волка. Это был не тот волк, не такой, что приходил в Горбунку. Этот был большой, белесо-серой, но, в то же время, словно прозрачный, будто из воздуха состоящий. Хотя смотрелся совершенно правдоподобно. Йара почувствовала от него холод.

– Кыш, а ну кыш отсюда, – крикнула она ему, и, приподняв руку, ударила сгустком пламени. Волк исчез.

Йара подошла к колесу ближе и усилием воли, закрыв глаза, собрав весь запас своей энергии подтолкнула его, заставляя медленно вращаться. С каждым оборотом колеса оно понимала, что жизнь вновь должна наполнять едва живое тело Тимофея. Колесо скрипело и стонало, но продолжало вращаться. Вода, потекшая в реке, сбросив тонкую корку льда, постепенно согревала механизм, давая ему мощь. И вот, наконец, колесо завертелось в полную силу. Вода с шумом падала на лопасти, заставляя мельницу гудеть. В этот момент Йара почувствовала, радость и поспешила обратно к бане, узнать, есть ли изменения в состоянии Тимофея. Подойдя к бане, она увидела совсем другую картину, нежели ту, что оставила, убегая к реке. Толпа людей, недавно полная скорби и отчаяния, теперь весело шумела. Йара с трудом протиснулась сквозь жителей и заглянула в баню. Тимофей, которого еще недавно считали умирающим, сидел на полке, опираясь на руки. Его лицо было румяным, а глаза сияли жизнью. Рядом с ним стояла его мать, обнимая его и целуя в щеки.

Сердце Йары наполнилось теплом и радостью. Она снова смогла помочь людям, снова смогла победить тьму, правда задержалась. Солнце скоро сядет. Надо бы идти, а сил нет. В лесу или на дороге тепла не найдешь. Йара вышла из банной духоты на улицу, никто не обращал на нее внимание, да ей оно и не нужно было, нужен был простой кипяток и печь.

К ней подошел седой, сгорбленный дед, опиравшийся на посох, испещренный искусной резьбой. Его глаза, глубоко посаженные в морщинистое лицо, смотрели на Йару с мудростью и пониманием.

– Ты детонька, мужика спасла, – сказал он тихим, грудным , почти детским голосом. – Дело доброе сотворила. Господь тебя за это отблагодарит.

Йара вздрогнула и поморщилась.

– Да ведомо мне, что у каждого своя вера, ведомо, – закивал он, – не сопи.

– Как ты узнал, что это я, – с любопытством разглядывая старика, спросила Йара, – никто ведь не понял.

Дед усмехнулся:

– Я многое знаю, деточка. Во многих землях пожил, много чего повидал. Знаю я и про твою силу, и про твое вечное движение.. Ты не простая странница, ты – Серая Царевна. Тебе суждено тьме противостоять, но и свет ты не особо жалуешь. Полумирница ты.

Йара насторожилась. Откуда этот старик знает о ней так много? Кто он такой?

Заметив ее замешательство, дед улыбнулся еще шире.

– Не бойся меня, деточка, – сказал он. – Я не враг тебе. Я лишь старый путник, который хочет помочь тебе в твоем нелегком деле.

Он кивнул в сторону своей избы, стоявшей неподалеку.

– Идем, дочка, – махнул он рукой, – Дам тебе в дорогу чая да пряничков. Тебе сейчас силы нужны, а от хорошего чая силы прибывает.

Дед оказался добрым и искренним, а чай ей действительно был нужен, чтобы восстановить потраченные силы.

– Ладно, – ответила Йара. – Я пойду с вами.

Дед усмехнулся и повел Йару к своей избе.

Изба была маленькой и покосившейся, но внутри было тепло и уютно. В печи потрескивал огонь, а на столе стояли чашки. На полках стояли глиняные горшочки с травами и кореньями, а на стенах висели резные деревянные фигурки, видимо, старик любил мастерить

– Садись, в ногах правды нет, – сказал дед, указывая на лавку возле стола. – Сейчас я тебе чаю налью.

Йара села на лавку и огляделась вокруг. В избе чувствовалась какая-то особая атмосфера, атмосфера векового спокойствия и житейской мудрости. Дед налил Йаре чаю и поставил перед ней тарелку с пряником Чай был крепким и ароматным, из каких-то трав, которых Йара не узнала.

– Пей, деточка, пей, – сказал дед. – Чай силу возвращает, а тебе она сейчас очень нужна. И пряник ешь, али с собой бери, пряник-то поглядь какой красивый, печатный, с ярмарки привезенный.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.