Лян Сяошэн
Я и моя судьба

The first Russian language edition published by Hyperion P. H.

© Издательский Дом «Гиперион», 2024

Я и моя жизнь

1

13 сентября 1982 года я еще не появилась на свет. И все же о той дате у меня сохранились удивительно красочные воспоминания – именно от нее отталкивались старшие сестры, когда рассказывали обо мне; отец поступал так же. Словно мое рождение, которое произошло через день, было напрямую связано с этой датой.

Приближался полдень, солнце сияло во всей своей красе.

У сычуаньцев[1] есть песенка, которая начинается такими словами: «Солнышко взошло, ура, и душа ликует!» Подобную же привязанность и любовь к солнцу испытывают и крестьяне из горных районов провинции Гуйчжоу. На моей родине, в Шэньсяньдине, сентябрь – самый чудесный сезон. В этот период здесь, помимо зеленого, наконец-то можно увидеть и другой цвет, а именно золотисто-желтый. Зелень приятна глазу многих, но если бо́льшую часть года вы практически не видите никаких других оттенков, то вся эта зелень непременно начинает угнетать – вы чувствуете себя не иначе как пленником в зеленой клетке. В вас рождается отчаяние – сродни тому, которое испытывает выброшенный на крошечный островок бедолага, окруженный синевой необъятных морских просторов.

Шэньсяньдин – это название местности и в то же время небольшой деревушки в несколько десятков дворов. У деревни оно появилось вперед или у места – теперь уж никто и не скажет.

Название местечка говорит само за себя – Шэньсяньдин[2] находится на самой макушке горы. Эта гора не самая высокая, почти все горы, что ее окружают, выше. Вершина горы Шэньсяньдин представляет собой ровное место размером с футбольное поле. Из-за этого туда постепенно потянулись люди. Когда же людей стало много, местечко назвали деревней. С тех пор как страна взяла курс на коллективизацию, оно получило имя Вторая производственная бригада. Поэтому будь то Шэньсяньдин или Вторая бригада – оба эти названия указывают на одно и то же место. Верхушки всех прочих гор в округе плоских вершин не имеют, соответственно, и людей на них нет. Эта деревня располагается на самой окраине уезда, подобных поселений нигде в горах больше не встретишь. Если пройти буквально двадцать ли[3] с небольшим, то можно попасть в другой уезд.

«Пройти» – всего лишь фигура речи. Никаких дорог здесь не водилось, так что никто туда не ходил, и уж тем более никто не взбирался ни на какие пики, высящиеся вокруг.

Наступил август, большая поляна на вершине, а точнее – умещавшееся на ней рисовое поле, из зеленого цвета окрасилось в желтый. Когда же минуло десятое сентября и плоская вершина целиком превратилась в гладкий, золотисто-яркий ковер, местные жители, глядя на нее, не могли нарадоваться. Их домики, стоявшие по периметру, все как один крохотные, наполовину были сделаны из камня, наполовину – из цельных бамбуковых стеблей. По нынешним понятиям больше всего к такой постройке подошло бы слово «шалаш». Однако в те времена жителей гор мало волновали вопросы быта, можно даже сказать, что никаких притязаний на эту тему у них не имелось вовсе; гораздо больше их заботило, чем бы набить брюхо. Никто не осмелился бы взять и отгрохать на этом клочке более-менее приличный дом – занимать малейший кусочек пахотной земли запрещалось строжайше. Все прекрасно понимали это, так что претензии тут были делом десятым.

К счастью, в сентябре, который славился как погожий и солнечный сезон, жители Шэньсяньдина наконец проникались благодарностью к природе и наслаждались ясными деньками. То, что практически весь сентябрь в Шэньсяньдине стоит прекрасная погода, – совершенная правда. Как и то, что у жителей Шэньсяньдина развито обостренное чувство благодарности – за солнце, за урожай, за ослепительно-золотую желтизну, дарованную ровной вершиной.

С точки зрения шэньсяньдинцев, любой цветок достоин стать предметом любования; тем не менее никто из местных цветов не выращивал. Разводить цветы считалось неприличным, из-за этого на всех цветоводов, что на мужчин, что на женщин, смотрели как на людей безответственных. Из-за плотного населения и нехватки земли каждый выращивал у себя исключительно овощи, пусть даже в разбитых горшках – отношение к земле как к величайшей драгоценности превратилось у здешнего народа в своего рода болезнь, которая к тому же оказалась чрезвычайно заразной, из поколения в поколение она передавалась от взрослых к детям. Так что никаких декоративных деревьев здесь не произрастало. Когда-то давно они тут имелись, но принадлежали сразу всем – если не бригаде, то коммуне, деревне или всей стране. Хотя цветочные деревья и назывались деревьями, пользы от них, кроме любования, было ноль, поэтому постепенно их вырубали, распиливали на куски и распределяли между дворами, используя для топки в зимний период. Тем, у кого в семьях имелись дети, старики или больные, по обыкновению доставалось больше, в этом проявлялась забота со стороны производственной бригады, которая играла роль большой семьи. Не имея возможности разводить растения для красоты, здешний народ с большим трепетом относился к полевым цветам. Доведись где-то распуститься цветку, как он тотчас становился темой для разговоров. Тот, кто замечал цветок первым, рассказывал о нем тому, кто его еще не видел, а собеседник при первой же возможности спешил поглядеть на него, прихватывая с собой и ребятишек, чтобы те тоже восхитились чудом природы. Такого рода любовь к красоте цветов также рождала у жителей искреннюю благодарность к природе, что говорит о том, насколько же глубоко в сердцах людей сидит тяга к прекрасному.

Взрослые часто наказывали своим детям: «Ни в коем случае не срывай цветок, не то тебя заругают. Куда лучше, когда цветком любуются все, а не кто-то один».

Благодаря наставлениям и личному примеру дети в Шэньсяньдине прекрасно понимали, что рвать полевые цветы и приносить их домой нехорошо.

13 сентября 1982 года, когда день близился к полудню, обе мои сестры собирали рис на своем поле. Старшую сестру звали Хэ Сяоцинь, ей уже исполнилось семнадцать, в Шэньсяньдине она считалась первой красавицей. Вторую сестру звали Хэ Сяоцзюй, ей в том году исполнилось пятнадцать, внешне она ничем особым не выделялась и по красоте не годилась старшей даже в подметки, по уму и сообразительности она также ей уступала. Говоря начистоту, она была глупой, даже, можно сказать, туповатой. Потом она сама мне признавалась, что во многом походила на маму.

Вторая сестрица несколько утомилась.

Отбросив серп, она уперлась руками в колени и, глядя на блистающую золотом желтизну, произнесла:

– Как жалко все это срезать, такая красота.

– Чего тут красивого? – принялась наставлять ее старшая. – Каждый год одно и то же. Работай давай! Закончим этот кусочек и пойдем домой обедать, я уже проголодалась.

Правды в ее словах заключалось куда больше.

Будь то пшеница или рис, едва пожелтев, они радовали глаз «золотым блеском» лишь на короткий период, да и то лишь под яркими лучами солнца. Когда же наступала пора жатвы, золото заметно блекло и теперь уже напоминало старый размокший картон.

Вторая сестра пропустила слова старшей мимо ушей.

Решительно уперев руки в боки, она распрямила поясницу и задрала голову.

Спину ее ломило, шея затекла.

Пока она стояла в такой позе, в поле ее зрения попало нечто доселе невиданное – с неба медленно спускался парашют.

– Сестра, глянь туда! – закричала она.

Старшая сестра тоже распрямилась и, глядя в небо, произнесла:

– Это десантник.

– Вот бы выйти замуж за десантника! – сказала вторая сестра.

– Размечталась! – одернула ее старшая. – Недаром за глаза тебя дурой кличут. Как может десантник жениться на ком-то из нашей деревни? Неужто в Китае не найти девушек получше?

Пока они так переговаривались, парашют спланировал прямо на наше рисовое поле. Сестры видели, что у парашютиста не имелось никакого намерения приземляться на крестьянском поле; он изо всех сил старался поменять направление, но было совершенно очевидно, что парашют отказался его слушаться и опустился аккурат на наше поле. Более того, своим куполом он накрыл и десантника, и моих сестер. Первым делом парашютист освободился от ремней, и хотя, приземляясь, подвернул себе ногу, все же помог обеим моим сестрам выбраться из-под парашюта.

Спустя двадцать шесть лет вторая сестра мне призналась, что на самом деле с удовольствием осталась бы под тем парашютом подольше.

Именно тогда я впервые оказалась со второй сестрой один на один и между нами состоялся задушевный разговор – так что про тот случай, который произошел 13 сентября 1982 года, я узнала преимущественно от нее.

– Почему? – спросила я.

– Это так напоминало паланкин.

– Какой еще паланкин? – удивилась я.

– Свадебный, какой же еще, – ответила она.

Дальше произошло то, что и должно было произойти, – вторая сестра побежала за подмогой, а десантник – нет, правильнее будет назвать его «братец-десантник» – уселся на землю и принялся пошагово инструктировать старшую сестру, как правильно собрать и упаковать парашют.

Вторая сестра обмолвилась, что он был очень хорош собой.

Он свалился на моих сестер прямо с неба, ни дать ни взять сестричка Линь[4], из-за чего вторая сестра, вспоминая тот случай, еще долгое время пребывала в радостном возбуждении. Никогда в ее жизни не происходило ничего более смешного.

А вот для старшей сестры это событие превратилось в злоключение – но братец-десантник совершенно в том не виноват, потому как ни о чем не подозревал.

Вторая сестра вернулась вместе с партсекретарем Хэ Гуантаем и несколькими мужиками, которые на створке двери перенесли братца-десантника в наш в дом.

Мой отец Хэ Юнван был крестьянином, мать, Хэ Хуа, – тоже. В Шэньсяньдине фамилия Хэ – самая распространенная, у многих родители связаны родственными узами и супружеские пары состоят в двойном родстве, поэтому дети в любом случае наследуют фамилию Хэ, кому бы она ни принадлежала – отцу или матери. Плюс таких браков состоит в том, что супруги в них живут дружно, но минусом становится рождение следующего поколения с умственными отклонениями, вроде тех, что у моей второй сестры.

Старшая сестра в этом плане – исключение.

По рассказам предков, в последние годы династии Цин[5] в главном городе нашей провинции проживало знатное семейство по фамилии Хэ. Но из-за того, что в их семье появился вождь «повстанцев», хозяин семейства, опасаясь уничтожения рода, вместе со всеми домочадцами и прислугой под покровом ночи убежал в глухие горы и осел в Шэньсяньдине. Ну а жители Шэньсяньдина, у которых сейчас другие фамилии, по большей части являются потомками слуг, бежавших за своим хозяином.

– То, что у нас фамилия Хэ, – заметила вторая сестра, – говорит о том, что у нас троих благородная кровь.

Произнося эту фразу, она промывала куриные кишки. В те годы большинство жители китайских деревень, забив курицу, старались сохранить даже ее кишки, которые шли на приготовление самых разных блюд. Промывка кишок – занятие трудоемкое и кропотливое: сперва их нарезают на кусочки, каждый из которых тщательно промывают. Сын сестры, то есть мой племянник Чжао Кай, в это время мыл кусочек доуфу[6]. Это лакомство они специально купили у подножия горы на рынке за день до моего приезда. Из-за жары, чтобы доуфу за ночь не испортился, его закопали в золу. В деревнях свежая зола из очага считается чуть ли не стерильной, ее используют как консервант или антисептик. Стоит кому-то сильно пораниться, а под рукой нет лекарства, достаточно тут же насыпать на рану горсть золы, и кровь останавливается.

Тогда на дворе стоял 2008 год, второй сестре исполнилось сорок один, и она была матерью двоих детей – мальчика и девочки. Старшую сестрицу Чжао Кая звали Чжао Цзюнь, она уже вышла замуж и жила в другой семье. Много-много лет моя вторая сестра и Чжао Цзюнь уехали на заработки в другие края, но поскольку я задумала приехать из Шэньчжэня в Шэньсяньдин, чтобы навестить отца, они специально поспешили вернуться.

Я не ожидала, что вторая сестра вдруг возьмет и скажет нечто подобное. Чжао Цзюнь, которая рядом мыла овощи, тоже оторопела, поэтому, как и я, подняла голову и выразительно посмотрела на мать. Несколько секунд она глядела ей прямо в лицо, после чего медленно повернулась ко мне с вопрошающим взглядом: мол, тетя, а что мама хотела этим сказать?

Откуда мне знать, что именно она хотела этим сказать? Нет, ну догадаться-то я могла, чего тут непонятного, просто-напросто она имела в виду, что наша семья Хэ может похвастать очень даже неплохим происхождением. В ее словах звучали нотки самоублажения, но вместе с тем и кое-что еще.

Чжао Цзюнь как раз и не понимала, чего в них заключалось еще.

Я же, поскольку давно знала, что вторая сестра с детства не блещет интеллектом, была уверена: никакого подтекста она в свои слова не вкладывает – просто ляпнула, не подумав.

Высказавшись, она продолжила тщательно промывать кишки, словно ничего и не говорила.

На момент 2008 года у меня, двадцатишестилетней, уже имелась прописка в Шэньчжэне, и я стала самой что ни есть горожанкой. Вдобавок к этому я получала больше семи тысяч юаней в месяц, так что среди трех сестер оказалась самой перспективной и была единственной, кто мог вытащить из бедности три поколения нашей семьи Хэ. Все мои родственники, включая отца и мужей моих сестер, теперь смотрели на меня другими глазами. Если бы не все это, вторая сестрица вряд ли бы столь тщательно намывала передо мной куриные кишки. Как по мне, так они уже были промыты чище некуда.

В ответ я промолчала.

Поскольку с языка сестры сорвалось невесть что, я прониклась к ней еще большим сочувствием. Вместе с тем в моей голове всплыло уже другое слово, связанное с темой крови и происхождения, а именно «судьба». Я тут же вспомнила и про «судьбу» старшей сестры, и про свою собственную, и меня невольно переполнила грусть.

Однако виду я не подала.

Я уже привыкла к такому и даже преуспела в умении скрывать перед родными разного рода печали и тревоги. Другого выхода просто не имелось, ведь в глазах родственников я являлась спасительницей. Догадайся они, что меня что-то гложет, это бы вызвало у них беспокойство.

Чжао Цзюнь и Чжао Каю я тоже ничего не говорила.

Что, собственно, я могла рассказать этому молодняку?

Я лишь посмеялась, хотя на душе у меня скребли кошки. Вдруг зазвонил мобильник Чжао Цзюнь. Она прекратила мыть овощи и отправилась в дом, чтобы принять звонок…

В 1982 году в Шэньсяньдине еще не имелось ни электричества, ни телефонной связи. В этом самом 1982 году в китайских деревнях такая ситуация была практически повсеместно, особенно если они находились в горах.

Когда в Шэньсяньдине приземлился парашютист, для местных это выглядело как чудо из чудес. В тот день все в нашей семье пребывали в небывалом возбуждении, к нам прибегали и взрослые, и дети, чтобы собственными глазами увидеть, что же из себя представляет десантник.

В плане военной дисциплины десантник оказался непоколебим: как именно он оказался в Шэньсяньдине, он объяснил исключительно одному человеку – секретарю партячейки Хэ Гуантаю. Оказалось, что вместе с другими разведчиками этот десантник находился на борту разведывательного самолета, который взлетел с военного аэродрома в Куньмине. Согласно первоначальному плану, подлетая к границе провинций Юньнань и Гуйчжоу, десантники должны были выпрыгнуть из кабины, после чего на земле, а точнее сказать, в горном лесу, их предстояло отыскать поисковому отряду сухопутных войск, дислоцированных в Гуйчжоу…

Две провинции организовали обычные учения для воздушно-десантных и сухопутных войск, никакой важной военной направленности они не несли. Куда же военным без тренировок? Но поскольку самолет попал в воздушный поток иного направления, то его отнесло чуть дальше от границы провинций; в итоге все разведчики спустились на территории провинции Гуйчжоу. Наш парашютист покидал самолет последним и никак не ожидал, что приземлится у нас в Шэньсяньдине…

Партсекретарь не решился пускать ситуацию на самотек и тотчас снарядил человека, который на общественном велосипеде помчался с докладом в село. В тот год право на пользование землей уже передали крестьянам, производственные бригады исчезли и деревни снова стали называться деревнями. То же произошло и с коммунами, которые опять же обрели наименование волостных управ. К счастью, дополнительный заработок тогда еще официально не разрешили, поэтому мужчин в деревне хватало, от желающих доложить ситуацию не было отбоя. Хорошо и то, что Шэньсяньдин располагался не слишком далеко от волостной управы, всего в каких-то пятнадцати ли, к тому же путь туда вел под горку.

Вторая сестрица рассказывала, что братец-десантник показался исключительным и симпатичным не только ей и моей старшей сестре – так считали все жители деревни.

А еще она сказала буквально следующее: «Если бы твоя старшая сестра и братец-десантник поженились, это был бы брак, заключенный на небесах, их словно создали друг для друга, а какие красивые были бы у них дети!»

Когда она произносила эти слова, ей самой уже исполнился сорок один и она вот-вот должна была стать молодой бабушкой. Пока она вспоминала тот случай, на все лады приукрашивая братца-десантника, я искренне ей сочувствовала.

Спустя два с лишним часа из волостной управы явились санитары, которые на носилках забрали братца-десантника с собой. А пока длились эти два с лишним часа, единственной, кому партсекретарь позволил общаться с десантником, была моя старшая сестра, остальным вход в комнату запретили. Сам он тоже вышел и, расположившись на пороге, попыхивал длинной, в один чи[7], трубкой. Даже мой отец и вторая сестра сознательно покинули дом вместе с другими. Только моя мать осталась лежать в другой комнате, потому как вот-вот на свет должна была появиться я, и любое движение доставляло ей неудобство.

Никто не знал, о чем старшая сестра говорила с десантником, однако многие слышали, что она пела ему песни, среди них и наши, местные. Старшая сестра была не только красавицей, пела она тоже превосходно. Все, кто находился рядом, включая моего отца, вторую сестру и лежавшую в другой комнате мать, слышали, как десантник одобрительно хлопает в ладоши и нахваливает старшую сестрицу.

В волостной управе имелся воинский отдел, который вдогонку послал в Шэньсяньдин своего человека с военной формой. Скорее всего, в управе решили, что одежда десантника во время приземления пришла в негодность. На самом деле его одежда была в полном порядке, и все-таки он надел китель, принесенный из военного отдела, а свою куртку десантника подарил моей старшей сестре – это была черная куртка из тонкой кожи, даже на обшлагах ее рукавов блестели медные пуговицы. Вся она, где ни притронься, поражала удивительной мягкостью.

Когда парашютист махал всем на прощание, старшая сестра, Хэ Сяоцинь, стояла у окна и, глядя на удаляющиеся носилки, заливалась слезами.

Под вечер к нам зашел партсекретарь.

В это время отец готовил ужин, вторая сестра помогала разводить огонь, а старшая находилась в комнате родителей – обтирала маме лицо, мыла ей руки и ноги.

Из щели нашего старого кухонного стола торчал целый ряд бамбуковых шпажек, на каждой было нанизано нечто странное и закопченное.

Хэ Гуантай поинтересовался, что это такое.

Отец объяснил, что это лягушачьи шашлычки, принесенные Чжан Цзягуем. Чжан Цзягуй принадлежал к числу «образованной молодежи», которую в в начале «культурной революции» отправили из старшего класса школы в глухие районы заниматься крестьянским трудом. В 1982 году он по-прежнему слыл самым образованным среди всех жителей Шэньсяньдина. Когда-то он мечтал поступить в университет, его учителя и одноклассники нисколько не сомневались в том, что он туда поступит, да и сам он был полностью уверен в своих силах. Однако «культурная революция» разбила все его мечты в пух и прах. Вернувшись в свою деревню, он совсем пал духом и на личной жизни тоже поставил крест. Когда в стране возобновили госэкзамены для поступления в вузы, его мать, с которой они все это время поддерживали друг друга, разбил паралич, и она слегла. К тому времени как он, исчерпав свою сыновью любовь, проводил ее в последний путь, уже наступил 1981 год. Моя старшая сестра Хэ Сяоцинь вдруг расцвела и превратилась в грациозную девушку, прелестную, словно едва распустившийся пион. Тогда партсекретарь лично решил посватать ее Чжан Цзягую, и тот вопреки ожиданиям согласился. Жители Шэньсяньдина все как один полагали, что у него имелись три причины отказаться от мечты поступить в университет: во-первых, от его мечты, которую давно стерла жизнь, остался лишь ореол, теперь она больше походила на ржавый замок на воротах, в который пропала всякая охота совать ключ; во-вторых, его только что выбрали на должность деревенского старосты, на него возлагались слишком большие ожидания, и ему хотелось доказать, что он хоть чего-то да стоит; ну и последняя причина заключалась в том, что его свалила наповал красота моей старшей сестры.

Причем последнюю причину народ считал самой веской. По словам второй сестры, раньше Чжан Цзягуй какого-то особого внимания на нашу старшую сестру не обращал, но, положив на нее глаз, почувствовал, что вроде как ее недостоин. Ведь, по правде говоря, он был всего-навсего тридцатидвухлетним холостяком да и какой-то особой внешностью не отличался. А что касается его причастности к «образованной молодежи», так ту страницу уже давным-давно перевернула история, поэтому никакого превосходства над другими это звание больше не давало. Да к тому же в тот момент, когда шел разговор о женитьбе, старшей сестре едва исполнилось шестнадцать, в то время как ему – в два раза больше.

Ну куда такому тридцатидвухлетнему поступать в университет? Когда он закончит учиться, ему стукнет уже тридцать шесть, разве он еще сможет найти себе в жены такую красавицу, как Хэ Сяоцинь? Ведь как оно у мужиков – состоялась жизнь или нет, определяется четырьмя пунктами: удачей в деньгах, удачей в карьере, возможностью вкусно покушать и успехом у женщин. Из этих четырех пунктов на первом месте стоит успех у женщин. Тому, кто успешен в любви, позавидуют и высокий чиновник, и богач. «Да если этот великовозрастный холостяк Чжан Цзягуй сможет жениться на Хэ Сяоцинь, то лучшего и желать нельзя, надо знать меру!» – рассуждали про свадьбу моей сестры и Чжан Цзягуя деревенские мужики, особенно холостые.

А вот что думала по этому поводу старшая сестра, была ли она довольна таким раскладом или действовала по принуждению, о том я никогда вторую сестру не пытала, сама она тоже об этом не заговаривала. Расспрашивать отца мне казалось худшей идеей, сам он тоже не поднимал подобного разговора, поэтому я до сих пор остаюсь на сей счет в полном неведении. Впрочем, вот что отец как-то сказал мне: «Те, кто носит фамилию Хэ, втайне радуются, что Чжан Цзягуй не смог стать первым в нашей деревне студентом, а все потому, что фамилия у него не Хэ, а Чжан. Если бы первый студент вместо фамилии Хэ носил любую другую, то большинство жителей Шэньсяньдина с фамилией Хэ потеряли бы лицо, это у всех бы вызвало досаду. Даже Хэ Гуантай так считает, даром что партсекретарь». С одной стороны, люди не хотели, чтобы Чжан Цзягуй стал первым в истории Шэньсяньдина студентом, а с другой – все как один продвигали его в деревенские старосты и возлагали на него разного рода надежды.

Иной раз мысли у людей и правда странные, такие же странные, как те самые шашлычки на бамбуковых шпажках, что торчали из щели нашего старого кухонного стола. Глядя на закопченные кусочки, без подсказки вы бы никогда не догадались, что это такое.

Партсекретарь подошел к столу и, заложив руки за спину, нагнулся, чтобы повнимательнее рассмотреть шашлычки.

– И что, прямо на всех лягушачье мясо? – спросил он.

– На нескольких – змеиное, – ответил отец. – Чжан Цзягуй убил длиннющую, в полтора метра, змею, запек ее и принес мне в подарок как будущему тестю.

Однако вторая сестрица мне потом пояснила, что Чжан Цзягуй доставил гостинец не ему – он хотел расположить к себе мою старшую сестру.

Партсекретарь уселся на табурет и сказал, что уж и не помнит, когда в последний раз ел мясо.

– Змеиное мясо – тоже мясо, самый настоящий деликатес, который и гурманы-то себе не часто позволяют, – заметил он.

Произнося это, он вытянул шпажку с шашлычком и принялся жевать, как ему показалось, змеиное мясо; еще и попросил вторую сестру подать ему соль, сказав, что с солью это лакомство гораздо вкуснее, а без соли и самое вкусное покажется ерундой.

Отец сказал, что соль в доме закончилась. Вообще-то в тот день он собирался за ней в сельский магазин, но никак не ожидал, что на их поле приземлится десантник, поэтому соль так и не купил. Отец попросил вторую сестру зачерпнуть в блюдечко рассола из горшка с соленьями, чтобы партсекретарь макал мясо в него.

К слову сказать, партсекретарь не был старым, ему стукнуло-то всего пятьдесят три года, но поскольку на своем посту он находился уже долгое время, то люди в обращении к нему добавляли слово «почтенный», тем самым показывая свое уважение к нему как к представителю партии.

Он пришел к нам по поводу той самой куртки десантника.

По его словам, наша семья не могла распоряжаться подобной курткой единолично. Если такую вещь, всю из натуральной кожи, увезти на продажу в город, то за нее легко можно получить полсотни юаней. Поэтому у многих возникли претензии к тому, что куртку захватила наша семья.

Услыхав такое, вторая сестра тут же вспылила. Отбросив кочергу, она выпрямилась во весь рост и, воткнув руки в боки, заявила:

– Эту вещь братец-десантник лично подарил моей сестре, о каком захвате тут может идти речь? Пусть каждый думает, что ему хочется, вам как партсекретарю не пристало приходить к нам и читать всякие непристойные проповеди!

Партсекретарь нисколько на нее не обиделся. Он понимал, что ему при его-то должности неприлично опускаться до уровня какой-то глупой малолетки.

Глядя на отца, он продолжал втолковывать свое:

– Если бы деревня Шэньсяньдин сейчас по-прежнему называлась производственной бригадой, то все, что десантник подарил кому-то одному за помощь, оказанную ему всей бригадой, следовало бы рассматривать как подарок от лица НОАК и расценивать как коллективную собственность…

Отец попробовал мягко возразить: мол, сейчас время-то уже другое, но партсекретарь, вздохнув, продолжал отстаивать свою точку зрения:

– Да, время другое. Но ты же должен признать, что больше всего этому десантнику помогли те, кто, обливаясь потом, бегал туда-сюда! Парни сделали свое дело, но ничегошеньки за это не получили. Разумеется, они будут недовольны, так уж устроены люди.

Вторая сестрица лишь открыла рот, не зная, что и ответить.

Отец на какое-то время оцепенел, после чего выдавил из себя:

– Неужели ты собираешься забрать эту куртку, продать ее и потом разделить выручку?

В этот момент из комнаты родителей с тазиком в руках вышла старшая сестра и сердито заявила:

– Когда братец-десантник подносил мне свою куртку, то совершенно ясно сказал: «Дарю тебе на память». Он не сказал: «Дарю вам», и вы, партсекретарь, это прекрасно слышали. А раз так, то никто не посмеет унести ее из нашего дома!

Партсекретарь попал в щекотливое положение.

Он принялся объяснять, что пришел вовсе не за курткой и что тем более не собирался ее продавать и распределять вырученные за нее деньги.

Не выпуская из рук шашлычок из змеиного мяса, он встал из-за стола, подошел к очагу и, присев на корточки, обратился к отцу:

– Эх, Юнван, да я же для вас свой в доску, неужто не знаешь, как я отношусь к твоей семье? Мне ничего от вас не надо, я всего лишь хотел предупредить тебя. То, что всегда найдутся недовольные, – обычное дело, так не лучше ли их просто уважить, купить, к примеру, тех же сигарет? Так уж принято. Хотя сейчас значение коллектива уже не то, да и власти у меня как таковой нет, но я все-таки в ответе за то, чтобы наш народ жил сплоченно…

Выслушав его монолог, старшая сестра не нашлась с ответом.

Он говорил разумные вещи, да и посыл был с его стороны самый что ни на есть искренний, он ведь желал добра.

Отец мельком глянул на мою старшую сестру, опустил голову, на какой-то миг задумался, после чего отчетливо произнес:

– Хорошо, партсекретарь, послушаюсь тебя и куплю сигарет, а ты потом от лица нашей семьи раздашь их кому нужно.

Сказав это, отец снова глянул на мою сестру.

Та, не проронив ни слова, вышла во двор и выплеснула там воду.

В это время отец тихонько обмолвился, что у него на данный момент напряженка с деньгами, покупать сигареты не на что, но тут же добавил, что сигареты ведь может купить Чжан Цзягуй.

Партсекретарь на это сказал, что ему без разницы, кто их купит, в конце концов, Цзягуй – тоже свой человек. Ведь в любом случае, на Праздник весны у него со старшей сестрой будет свадьба, и, переезжая, она все равно прихватит эту куртку с собой, а значит, куртка станет их общей собственностью.

Перед уходом он вытянул из столешницы еще один шашлычок со змеиным мясом и как следует с двух сторон обмакнул его в рассол. Очевидно, обмакивание еды в какую-нибудь приправу уже превратилось в его страсть.

После ужина старшая сестра надела кожаную куртку и принялась крутиться перед зеркалом с отколотым уголком. В нашем доме были всего две маленькие комнаты. В одной жили родители, в другой – мои сестры. Средних размеров зеркало с отколотым уголком стояло поверх старого сундука. Сундук входил в приданое моей матери, зеркало из-за попадавшей в него влаги уже давно пошло пятнами, поэтому в нем все отражалось как в тумане. По словам второй сестры, старшая сестра очень редко смотрелась в зеркало – она знала, что красива, смотрись не смотрись, красота все равно при ней остается. А вот вторая сестра, по ее же собственным словам, наоборот, проводила у зеркала куда больше времени, и при этом всякий раз ей хотелось его разбить. Она признавала, что одно время завидовала старшей, однако когда был решен вопрос свадьбы старшей сестры с Чжан Цзягуем, завидовать перестала. К чему тогда вообще сдалась красота, если все равно придется пропадать в Шэньсяньдине да еще и выходить замуж за самого заурядного человека?

Потом вторая сестра рассказала, что в тот вечер 13 сентября 1982 года, когда старшая при свете малюсенького огарка свечи облачилась в короткую куртку из тончайшей натуральной кожи, то заворожила своей красотой даже ее. Как сказали бы современные пользователи сети, полный отпад.

Старшую сестру ее собственная красота, похоже, тоже застала врасплох, тем не менее на ее лице не отразилось ни малейшего признака самолюбования; наоборот, оно оставалось совершенно каменным. По словам второй сестры, «она выглядела так, словно ее покинула душа».

Родители перед сном заперлись в своей спальне, что выглядело более чем странно. У них была настолько тесная комнатка, что при закрытой двери в ней сразу становилось очень душно. Дверь на ночь в ней всегда держали открытой – разве что зимой затворяли.

Такая странность в их поведении привлекла внимание второй сестры. Она словно кошка подкралась к двери и услышала, что родители о чем-то разговаривают.

Мой отец, Хэ Юнван, был единственным ребенком в семье; мой дед – тоже, то есть в каждом поколении имелось всего по одному наследнику. Родители оба носили фамилию Хэ, и, поскольку у них уже имелось две дочери, третья была бы перебором. Ведь девочки обычно уходят в другую семью.

Отец переживал это обстоятельство всем сердцем.

Мать мучилась не меньше.

В итоге они решили завести меня. И вот я пребывала в утробе матери, готовясь вот-вот появиться на свет.

В те годы политика планирования рождаемости в деревнях позволяла иметь двоих детей, иначе говоря, в отношении крестьян учитывались такие моменты, как наличие или отсутствие сына и количество в семье наследников. Как там было в других местах, я говорить не берусь, но в нашем уезде дела обстояли именно так. Однако несмотря на разрешение иметь двоих детей, если в семье так и не рождался сын, то тут уж следовало пенять на себя, политика и сочувствие – вещи несовместимые.

Отец как мог молился о ниспослании ему сына и даже выработал стратегический план. Мать считала этот план не иначе как гениальным: когда шел разговор о свадьбе старшей сестры, ей едва исполнилось шестнадцать, через год, то есть в сентябре 1982 года, ей будет семнадцать; на момент свадьбы, которая планировалась на Праздник весны, до полных восемнадцати лет ей не хватало бы всего каких-то двух с лишним месяцев. В Шэньсяньдине такая ситуация считалась нормальной: сперва разрешалось сыграть свадьбу, а спустя два с лишним месяца – уже законно оформить отношения.

И тогда по факту в нашей семье должна была остаться лишь одна дочь, а именно моя вторая сестрица. Таким образом, мое появление на свет никаких планов по рождаемости не нарушало, более того, предполагалось, что в семье будут дочь и сын.

Партсекретарь Хэ Гуантай как человек безусловно свой очень за нас переживал. Ведь как гласит древняя пословица, «из трех видов непочитания предков самый серьезный проступок – отсутствие потомства». И хотя в этой пословице под словом «потомство» вовсе не подразумеваются исключительно сыновья, в Шэньсяньдине под отсутствием потомства имелось в виду именно отсутствие сына, и смиряться с этим было нельзя. Благодаря должности Хэ Гуантая местные жители сквозь пальцы смотрели на то, что моя мать забеременела снова.

Оставался лишь один-единственный вопрос: кто же родится – сын или дочь?

И тогда мои родители обоюдно решили, что им безо всякого промедления требуется это выяснить. Они уже заметили перемены в настроении моей старшей сестры и теперь боялись, как бы она не разорвала помолвку – ведь тогда мое рождение, неважно, кем я окажусь, мальчиком или девочкой, превратилось бы в щекотливую проблему.

Поэтому родители решили, что с утра пораньше направятся в город. Там жил один «полусвятой», который, по слухам, мог точно определить пол будущего ребенка и при этом брал за услуги совсем немного; единственным условием было не афишировать его деятельность, и, получив такое обещание, он никому не отказывал. У отца не то чтобы совсем не было денег, по крайней мере, на сигареты хватало, поэтому десять с лишним юаней он решил взять с собой.

Если бы гадание вдруг показало, что я – девочка, то меня, согласно заранее утвержденному плану, тут же отдали бы другим людям.

Об этом они заранее договорились с двумя семьями из поселка у подножия горы. Одна семья согласилась выложить за меня два мешка батата; а другая – тридцать – сорок плиток черепицы. Крыша в нашем доме протекала практически полностью, так что новая черепица требовалась позарез.

Но в итоге родители решили, что более выгодно договориться с семьей, которая предлагает батат, в таком случае они бы сэкономили свое зерно, а продав зерно, купили бы уже не тридцать – сорок плиток черепицы, а больше.

Поскольку уже несколько месяцев родители с теми семьями не встречались, то теперь беспокоились, не поменяли ли те намерений.

– А что, если они передумали? – забеспокоилась мать.

Отец тяжело вздохнул, потом помолчал и наконец выговорил:

– Тогда отдадим за просто так тем, кому ребенок действительно нужен.

– Я столько намучилась, вынашивая дитя, не слишком ли жирно?

– Другого выхода все равно нет! Как ни крути, а растить для других еще одну невестку выше моих сил. Тебе самой-то это еще не надоело?

Мать тихонько заплакала.

– Чего ревешь? – принялся успокаивать ее отец. – К чему переживать о том, чего еще не случилось? Вдруг на этот раз будет пацан?

Спустя двадцать шесть лет, усевшись вечером напротив меня, двадцатишестилетней, вторая сестра пересказывала эту историю, с улыбкой смакуя детали тайного плана, который в тот год задумали мои родители.

А вот мне было не до смеха.

Хотелось бы посмеяться, но не получалось.

Сердце то и дело сжималось, словно по нему пропускали разряды тока.

Меня снова обуяло чувство жалости. Я жалела себя. Жалела за то, что еще до появления на свет моей судьбой успели распорядиться; а еще я жалела жителей Шэньсяньдина, которые в те годы так сильно мучились от нищеты…

2

Путь от Шэньсяньдина до волостной управы составлял около четырнадцати ли по горному серпантину, и все это под уклон. Поскольку дорога пролегала вокруг горы, то уклон был пологим. В тот год управа находилась аккурат на том месте, где прежде располагалось управление коммуны. Прямо за канцелярией в несколько рядов выстроились общежития, в которых проживали кадровики и работники. Канцелярия, равно как и общежития, находилась в серой кирпичной одноэтажке с красной крышей. Местным не нравилось строить здания из красного кирпича, для них это считалось плохой приметой. На самом деле народные обычаи ничего подобного не говорили, просто люди к такому не привыкли. Если бы дома целиком были серыми, это выглядело бы слишком монотонно, вот и решили все как один класть красную черепицу. «Культурная революция» уже завершилась, написанные известью на стенах лозунги исчезли за ненадобностью, стены отштукатурили, и теперь они снова стали сплошь серыми и выглядели как новенькие. В здании волостной управы разместились парикмахерская, общественная баня, медпункт и даже книжная лавка. Соответственно, рядом появились стоянка, небольшой садик и несколько цветочных клумб. В 1982 году на стоянке еще не было ни автомобилей, ни грузовиков, зато там уже имелись ручные тракторы-культиваторы. Через каждые три дня в поселке проводились ярмарки, и тогда стоянка заполнялась велосипедами, трехколесными тачками, ослиными упряжками, иногда здесь появлялись телеги, запряженные волами; на всем этом транспорте в поселок стекались крестьяне из близлежащих деревень. В местных деревнях лошадей практически не держали: поскольку они располагались в горной местности, то гораздо удобнее было перемещаться на ослах или волах.

По сравнению с деревней Шэньсяньдин волостной поселок выглядел красивым и людным.

Поскольку Чжан Цзягуй являлся человеком образованным, то в некоторых вопросах намного переплюнул деревенских мужиков. Когда-то он купил старый велосипед, затем подкопил деньжат, поменял велосипед сперва на один, потом на другой и наконец собственноручно собрал трехколесную тачку. И хотя она была самодельной, но отличалась прочностью и легким ходом.

Когда отец решил одолжить у Чжан Цзягуя его велотачку, тот расценил это не иначе как большую честь и с превеликой радостью как следует накачал все три колеса.

Помогая отцу усаживать мою мать, а точнее – мою мать и меня, сестры хранили молчание. Конечно же, они знали, зачем родителям вдруг срочно понадобилось в город. Поскольку все прекрасно понимали друг друга без слов, к чему было что-то говорить? К чему сыпать соль на рану? Прицеп заблаговременно застелили матрасом, а чтобы маме было еще комфортнее, вторая сестра подложила ей под поясницу две подушки. Разумеется, мне эти подушки пригодились тоже. В этом смысле мне повезло случайно, потому как обо мне уж точно не беспокоились.

Сестры стояли на пороге, провожая тачку взглядом.

– Надеюсь, будет мальчик, – сама себе сказала вторая сестра.

– Мне все равно скоро съезжать, так что без разницы, – равнодушно заметила старшая.

Вторая сестра, раскрыв рот, повернулась к старшей. Не находя слов, она глядела на нее так, словно видела впервые.

Отец аккуратно нажимал на тормоза, а накачанные колеса по инерции катили тачку вперед. Ширина дороги составляла три метра, с одной стороны ее защищал горный массив, а с другой она обрывалась глубоким ущельем; поверхность была отсыпана щебнем. Эту дорогу на добровольных началах построили члены народной коммуны, когда деревня находилась в статусе производственной бригады. По тем временам эта горная дорога считалась очень даже неплохой.

Когда тачка отдалилась от деревни всего на какую-то половину ли и скрылась за поворотом, со склона посыпались мелкие камешки. Отец обладал сильным инстинктом самосохранения и к тому же был сметлив, поэтому тут же затормозил. Задрав голову, он заметил на вершине человека – одной рукой тот обнимал кривой ствол дерева, а другой пытался что-то поддеть ломом. Это был не кто иной, как его будущий зять Чжан Цзягуй.

– Цзягуй! – закричал отец. – Как ты тут нарисовался? Какой леший тебя туда занес? Смерти моей захотел?

Чжан Цзягуй крикнул, что собрался убрать валун. В селе ему пообещали несколько саженцев плодовых деревьев, он подыскивал для них место и вот наконец нашел. Если ему удастся убрать валун, то на его месте можно будет пристроить саженцы. Еще он добавил, что тем самым заботится о моей старшей сестре, а заодно и о будущих детях, которые смогут лакомиться фруктами. Он прекрасно ладил с людьми, в каждой из деревень у него имелись друзья, готовые с радостью оказать ему помощь по первому зову.

– Это все замечательно, но надо быть аккуратнее! – гаркнул отец. – Будет большая беда, если упадешь сам или придавишь других. Не думаю, что детям так уж необходимы фрукты, а вот если сможешь обеспечить их рисом, я как дед буду рад.

– Не беспокойтесь, это не проблема! Времена нынче другие, теперь и у нас, крестьян, жизнь постепенно наладится. Вы главное никому не говорите, я ведь только что стал деревенским старостой, если народ узнает, что я вытворяю, так тут же на смех поднимет.

Перекинувшись таким разговором с Чжан Цзягуем, отец продолжил путь.

В тот день ярмарки в поселке не было, поэтому кругом царила тишина. До дня образования КНР оставалась половинка с лишним месяца, после «культурной революции» ассортимент товаров на ярмарках год от года становился все богаче, да и народу на них заметно прибавилось. В 1982 году крестьяне ждали этот праздник как никогда. Ведь земля теперь перешла к крестьянам, и народ наконец-то получил долгожданную свободу на частный труд. Что касается торговли сельхозпродукцией, то ее уже не душили как прежде, разрешалось даже устраивать распродажи зерна. Поэтому накануне дня образования КНР крестьяне попросили проводить ярмарки не один раз, а два раза в три дня. Другими словами, завтра и послезавтра намечались ярмарочные дни; само собой разумеется, в это время родители мелькать там не хотели.

Хотя ярмарки в тот день и не было, отец все равно постарался поставить тачку подальше от чужих глаз; как ни говори, светиться они не желали. Отец сходил в туалет, выкурил дешевую сигаретку, передохнул и снова сел за руль. От поселка до города дорога шла по равнине и не требовала столько усилий, как наполовину проделанный путь. С самого утра моя мать ничего не пила и не ела. Выпятив большой живот, она старалась особо не шевелиться, переживая, как бы не доставить отцу хлопот прямо в дороге.

В конце концов, не я ли доставляла им все эти хлопоты? В преддверии моего скорого появления на свет в родителях бродили смешанные чувства. Если бы я оказалась мальчиком, то и я, и они сделались бы безмерно счастливы. А что, если я окажусь девочкой? Ведь тогда на меня ляжет слишком большая вина. Но мало того что сами они не знали, кто именно у них родится, мне это тоже было неизвестно!

Отцу явно приходилось по вкусу то обстоятельство, что моя старшая сестра должна выйти замуж за Чжан Цзягуя. Хотя некоторым жителям Шэньсяньдина такая перспектива отнюдь не казалась радужной (в основном это касалось тех, кто мою сестру жалел), отец на полном серьезе полагал, что этот вопрос он, как человек прозорливый, продумал всесторонне. Во всем Шэньсяньдине, какую бы фамилию кто ни носил, среди неженатых мужчин Чжан Цзягуй в плане культурного уровня стоял выше всех. Обладая высокой образованностью, он и мыслил шире, и с людьми ладил гораздо лучше, чем парни помоложе. А то, что он был на целый календарный цикл старше, так и в том отец видел плюс – ведь благодаря этому Чжан Цзягуй будет любить его дочь еще сильнее. То, что Чжан Цзягуя избрали в деревенские старосты, тоже подтверждало прозорливость отца в отношении будущего зятя. Но больше всего его радовало, что фамилия у того Чжан, а не Хэ. Ведь в семьях, где оба супруга носили фамилию Хэ, рождались дети, которые по умственным способностям уступали сверстникам с любой другой фамилией, то же касалось и внешних данных. В Шэньсяньдине такое положение дел заметили лишь двое: мой отец и партсекретарь. Но хоть они и заметили это, говорить о своем открытии во всеуслышание не осмеливались, потому как опасались всеобщего гнева. Правда, можно сказать, что об этом знали не два человека, а два с половиной – половину составляла моя старшая сестра.

Вторая сестра как-то обмолвилась, что старшая сказала по этому поводу буквально следующее: «Лучше остаться незамужней, чем выйти замуж за однофамильца». Доказывает ли эта фраза, что она тоже что-то просекла? Учитывая, какой умной она была, думаю, так оно и было. Стало быть, саму ее будущий брак также вполне устраивал.

Крутить педали, передвигаясь по равнине, было гораздо тяжелее, чем съезжать с горы. Оставшиеся десять с лишним ли мой отец ехал, обливаясь потом. Добравшись до города, он едва переводил дух. Как-никак, ему тогда уже было под пятьдесят, и состояние его здоровья оставляло желать лучшего.

В это время на небольшой площади уездного города как раз проводилось открытое судебное разбирательство. Куда бы вы ни направлялись, вам в любом случае приходилось огибать эту площадь. Обстановка здесь стояла накаленная, повсюду мелькали представители народной вооруженной полиции. Через громкоговоритель мощным потоком лилась обвинительная речь, несколько раз в ней прозвучало выражение «так называемые прорицатели». В 1982 году в канун праздника образования КНР по всей стране развернулось движение по искоренению феодальных суеверий и установлению нового стиля общества.

У моего отца мурашки побежали по коже, он притормозил, чтобы узнать, кого именно тут судят. Прохожий, заметив в тачке полулежащую женщину на сносях, тут же обо всем догадался и с самыми добрыми намерениями принялся объяснять:

– А вы никак к прорицателю Ма? Так вон он стоит теперь перед всеми! За последние два года обманом заполучил больше тыщи юаней и стал причиной трагедий сразу в нескольких семьях, таких-то карать надо по всей строгости! Уезжайте и больше никогда не доверяйтесь этому шарлатану!

Не сворачивая, отец быстро направил свою тачку подальше от этого места: он думал только о том, как бы не навлечь на себя неприятности.

Моя мать тоже слышала все это. Она насмерть перепугалась, словно их с отцом неожиданно настиг раскат грома. Но оставим ее в стороне и поговорим об отце, который по своей натуре был удивительно противоречивой личностью. Как можно было преклоняться перед культурой и в то же время верить каким-то «прорицателям»? Неужели мастерство всяких бродячих шарлатанов он тоже относил к категории культуры? Спустя двадцать шесть лет я по-прежнему недоумевала на сей счет, но за расспросами к отцу так и не обратилась.

Едва отец миновал две улицы, как в тачке заголосила мать. Она собиралась родить меня прямо здесь. Отец растерялся и, не зная, что делать, заголосил:

– Кто-нибудь, помогите, жена рожает!

Тачку тут же окружили, какая-то женщина велела отцу следовать за ней, чтобы поскорее разместиться у нее дома. Отец весь обмяк, он больше не в силах был крутить педали, но нашелся мужчина, который ему помог. Оказалось, все остальные ту женщину знали и понимали, что в сложившейся ситуации роженице могла помочь только она.

С помощью добрых людей мою мать определили в дом той женщины.

Благодаря богатому опыту последней мать родила меня прямо у нее на кровати, испачкав кровью чужие простыни.

Когда женщина вышла на улицу и объявила отцу, что у него родилась дочь, тот спиною прилип к стене. Сказать точнее, он сполз по стене на землю. Большими черными руками с узловатыми пальцами крепко-накрепко закрыл он худое лицо и разрыдался.

Та женщина и все, кто стоял рядом, решили, что это плач долгожданного облегчения, что мой отец плачет от радости.

– Земляк, мать и дитя в безопасности, принимайте поздравления! Сегодня переночуете у меня. Я попрошу соседку позаботиться о вас, если что-то понадобится, обращайтесь к ней. А я сегодня на дежурстве, с вами остаться не могу. Не переживайте, если что, соседка сразу меня позовет.

С этими словами она быстренько заварила кашу из чумизы, добавила в нее пару яиц и бурый сахар, выложила на тарелочку сдобренные кунжутным маслом соленья, а еще попросила соседку сходить за кунжутными лепешками и паровыми пирожками.

На следующий день, когда женщина вернулась с дежурства, моих родителей она уже не застала. В доме осталась лишь бабушка-соседка, на руках которой сладко спала я.

– В жизни не видела таких людей! – принялась объяснять она. – Ранним утром наспех проглотили пару ложек и ни слова не говоря, словно немые, ушли! Но будь они даже немыми, могли хотя бы жестами выразить благодарность. Я было выскочила следом, да на кровати осталось же дитя. Где уж мне на моих маленьких ножках[8] угнаться за трехколесной тачкой?

Оторопев, женщина приняла меня из рук соседки и, пристально посмотрев, произнесла:

– Бедное дитя, то есть твои родители тебя бросили.

Да, мои родители меня бросили.

Спустя двадцать шесть лет, то есть в 2008 году, у меня наконец-то появилась возможность задать отцу кое-какие вопросы.

– Папа, на обратном пути в Шэньсяньдин моя мама плакала?

Это то, что мне хотелось узнать больше всего.

Для меня это значило очень много.

Отец сказал, что, когда они выехали из города, на небе собрались тучи, вот-вот должен был полить дождь. Единственное, о чем он тогда думал, так это как бы побыстрее добраться до дома. Не оборачиваясь, он безостановочно крутил педали, поэтому и не знал, плакала моя мама или нет.

В общем, для себя я так поняла, что не плакала.

А вот я готова была разрыдаться в любую секунду.

– Может, пока она ехала, то и плакала, – продолжил отец, – ведь порой на душе так тошно, что человек ни звука не издает, а слезы сами собой льются. Ты же все-таки ее кровиночка, она старалась, вынашивала тебя, а в итоге даже подержать на руках не пришлось – разве не горько?

– А тебе было не горько? – спросила я.

– Нет, – нисколько не колеблясь, ответил отец.

Я даже оторопела.

А отец важно продолжил:

– Мы оставили тебя в городской семье. По одной только обстановке видно было, что та женщина – важная птица. Так что, на наш взгляд, мы поступили очень правильно и никакой вины у нас перед тобой нет, верно же говорю?

Верно. Родители и правда оставили меня у важной птицы. Такой расклад был гораздо лучше, чем если бы меня отдали кому-то за два мешка батата или тридцать – сорок плиток черепицы, не говоря уж о том, если бы меня привезли обратно в Шэньсяньдин, после чего в нашей семье вместо двух девок стало бы три, а в деревне прибавилась бы еще одна крестьянка с фамилией Хэ.

Лично для меня оказаться брошенным ребенком счастьем никак не назовешь, однако, разумеется, мне следовало благодарить родителей за их мудрость и решимость.

Размышляя об этом, я не могла не признать, что дело обстоит именно так.

Поэтому, чтобы больше не попадать в дурацкое положение, задавать подобные вопросы я перестала.

По рассказу отца, едва они миновал поселок, вдруг полился дождь, да не абы какой, а настоящий ливень. Между тем они уже заехали на гору, дорога все время вела вверх, прятаться от дождя было негде. Они с матерью промокли до нитки, отец от усталости ехать никуда не желал.

Когда они уже подъезжали к Шэньсяньдину, то натолкнулись на заглохшую полицейскую машину. Промокший, как и они, полицейский попросил отца подтолкнуть машину – под ее колесами почва просела, чего в прежние годы практически не случалось. Без лишних слов отец принялся помогать, иначе его тачке все равно было бы не проехать. Машина свое уже отработала, у нее даже заднего стекла не было. Пока отец толкал ее, сквозь ряд железных прутьев вдруг увидел полное отчаяния и безысходности лицо Чжан Цзягуя. Не дожидаясь, пока отец спросит, что случилось, Чжан Цзягуй заговорил сам:

– Дядюшка, прости, не стать мне теперь твоим зятем. Пусть Сяоцинь забудет меня и найдет другого. Я человек конченый, на мне можно поставить крест…

Когда полицейская машина выбралась из ямы, отец плюхнулся в лужу.

Чжан Цзягую все-таки удалось выкорчевать лежавший на вершине валун. Образовавшаяся на его месте лунка и в самом деле прекрасно подходила под посадку фруктового дерева или нескольких кукурузных зерен. Однако сбыться его мечтам было не суждено.

Скатившийся с горы валун попал в быка, тот свалился в ущелье и разбился насмерть. Когда в их бригаде распределяли общественное имущество, то с этим быком возникла загвоздка: кому следовало его отдать, было непонятно, а забить, чтобы распределить мясо и шкуру, деревенские не решились. Поскольку бык так и остался общей собственностью, кормили его по очереди, соответственно, по очереди использовали и для тяжелых работ.

На тот момент он был в самом расцвете сил…

3

За свою историю уезд Юйсянь[9] дважды менял название – во времена династии Мин[10] он назывался уездом Юсянь[11]. В уездных записках сообщается, что все его главы славились гостеприимством, начальству подражал и народ; гостеприимство простых граждан пошло на пользу чайной и винодельческой промышленности, однако день ото дня в уезде отмечалось падение нравов. Подумайте сами, каково оставаться гостеприимным, когда живешь в горной глуши! Вполне вероятно, что так называемое падение нравов было всего лишь предлогом для тех, кому не нравился означающий гостеприимство иероглиф «ю». В середине династии Цин очередной глава уезда подал доклад императору, в котором настойчиво просил переименовать «уезд Юсянь» в «уезд Юйсянь»[12]. Император счел прошение оправданным и название одобрил. После того как уезд сменил имя, в рост пошли чайная и винная промышленность; так мало того – теперь все, от верхов до низов, не только об экономике пеклись, но начали еще и придавать значение образованию и культуре. Образованных и воспитанных людей становилось все больше, появилось немало ученых цзюйжэней[13], год от года возрастала среди населения доля сюцаев[14]. К великой досаде прежних жителей уезда Юйсянь, никто из них не попал в разряд цзиньши[15]. И все-таки им было чем гордиться, ведь вплоть до распада династии Цин из их рядов вышло целых три сяоляня[16]. Звание сяоляня соответствовало образцу национальной нравственности. Для расположенного в горной глуши уезда это и правда было большой честью. Ведь как ни крути, а степени сюцая, цзюйжэня и даже цзиньши давались раз – и на всю жизнь. А вот звание сяоляня требовало участия в многоуровневой системе выборов, при этом каждая последующая ступень была строже предыдущей. Последний вердикт выносил император, который лично знакомился с материалами дела. Если звание сяоляня не соответствовало реальности, то это бросало тень на самого правителя и его подчиненных.

После образования КНР, когда по всей стране унифицировали названия провинций, городов и уездов, «уезд Юйсянь» снова поменял имя. Теперь слог «юй» записывался иероглифом «нефрит». Это произошло потому, что прежний иероглиф «юй», имея приятные значения типа «благоухающий» или «роскошный», в некоторых случаях имел и неприятные значения типа «мрачный» или «печальный». Ну а новое название уезда должно было наилучшим образом повлиять на все его сферы, включая экономику, образование, культуру, стиль управления и народные обычаи. После утверждения нового названия жители уезда обожали рассказывать о том, что из их числа вышло несколько основателей государства – и генералов, и управленцев самого высокого звена.

В 1982 году в уезде Юйсянь насчитывалось шестьдесят – семьдесят тысяч человек. Эти данные касались сугубо городского населения и не включали в себя обитателей окрестных горных деревушек вроде Шэньсяньдина. С трех сторон уездный городок окружают холмы, а одной стороной он обращен к реке Цзинцзян[17]. Круглый год ее поверхность сохраняет зеркально ровную поверхность, однако, несмотря на название, она достаточно широка и глубока. По ее фарватеру запросто проходит двухпалубный корабль. Спускаясь вниз по течению, за полдня можно добраться до города окружного значения под названием Линьцзян. Ну а если в Линьцзяне сесть на поезд, то через десять с лишним часов можно оказаться в Гуйяне[18].

Уезд Юйсянь завораживает волшебными пейзажами.

Женщину, которая помогла мне явиться на свет, звали Фан Цзинъюй, тогда ей было тридцать семь лет. Ее мужа звали Мэн Цзысы, он был на пару лет моложе, детей у них на тот момент не имелось.

Род Фан, из которого происходила Фан Цзинъюй, не только имел многовековую историю, но еще и славился на весь уезд. Из этой семьи вышло много цзюйжэней, не говоря уж о сюцаях. Кроме того, как-то раз один из его предков занимал пост главы уезда Юйсянь, и в записках уезда сообщается, что его достижения заслуживали похвалы. Среди населения он оставил о себе хорошую память как усердный, любящий народ, неподкупный начальник. Еще среди предков семейства Фан было сразу два сяоляня – и это при том, что за сто пятьдесят с лишним лет из этого уезда сяоляней вышло всего трое! Благодаря всему вышеперечисленному в записях уезда семье Фан уделялось большое внимание. В памяти нескольких предыдущих поколений юйсяньцев она также была окружена ореолом немеркнущей славы.

В новейшей истории представители семейства Фан главным образом посвящали себя делу народного образования. Со стороны деда Фан Цзинъюй по отцовской линии имелись предки, которые встречались и вели активную переписку с такими видными деятелями просвещения, как Хуан Яньпэй, Тао Синчжи и Янь Янчу, они обменивались с ними идеями спасения страны с помощью образования.

Самый большой вклад членов семьи Фан состоял в том, что благодаря их финансированию в уезде Юйсянь была основана школа медицинских сестер. Вплоть до 1982 года эту сестринскую школу знали во всей провинции Гуйчжоу. Среди кадров, подготовленных этим заведением, числились не только медсестры, но и акушерки самого высокого уровня. Основной причиной того, что в свое время предки Фан Цзинъюй основали именно такую школу, была низкая выживаемость младенцев в горных деревнях – таким образом, они проявили заботу о простом народе. Долгие годы директором этого заведения служил отец Фан Цзинъюй, а ее мать всю жизнь проработала там преподавателем. Если говорить о том, скольким городским и деревенским детям ее родители помогли появиться на свет, можно чуть утрированно сказать, что их было несметное количество. Окончив это заведение в девятнадцать лет, Фан Цзинъюй осталась преподавать там, а помимо этого, вела постоянный прием в горных деревнях, поэтому количество принятых ею младенцев тоже приближалось к сотне.

К 1982 году Фан Цзинъюй уже занимала в сестринской школе пост директора.

Во время «культурной революции» Мэн Цзысы учился на историческом факультете Гуйчжоуского университета, куда его рекомендовали как представителя пролетариата. После окончания университета он начал было вести там занятия, но вскоре из-за участия в деятельности против «банды четырех» его заклеймили как действующего контрреволюционера и отправили в деревню на перековку. Как-то раз, перетрудившись, он внезапно потерял сознание. На его счастье, мимо проходила Фан Цзинъюй, она-то и спасла ему жизнь. После этого они тайно поддерживали связь, а как только закончилась «культурная революция», так сразу и поженились, как и мечтали. В 1982 году, когда центральное правительство Китая проводило курс по повышению образованности и омоложению кадровых работников, Мэн Цзысы стал самым молодым заместителем мэра города Линьцзяна. Каждую неделю он как минимум один раз приезжал в Юйсянь, чтобы встретиться с женой. Когда же работы оказывалось невпроворот, их встречи случались раз в десять дней, а то и раз в полмесяца. Поскольку руководящий пост Мэн Цзысы был выше, чем руководящие посты в Юйсяне, то его перевод в Юйсянь стал бы противоречием установленному порядку, к тому же из Линьцзяна его бы никто и не отпустил. Понимая, что переезд в Юйсянь повлечет за собой трудности, он отказывался от этой идеи. Когда на этот счет он советовался с женой, та тоже была против. Так или иначе, Линьцзян предоставлял гораздо больше возможностей, для роста карьеры Мэн Цзысы там были сплошные плюсы. В начале восьмидесятых годов прошлого века появились интеллигенты, которым посчастливилось безо всякой политической подоплеки оказаться в административных кругах, что считалось важным достижением политики реформ и открытости, поэтому личные предпочтения в данном случае выглядели бы неуместно. В этом смысле его жене, Фан Цзинъюй, перебраться в Линьцзян было гораздо проще. Пожелай она сделать это, ей бы тут же пошли навстречу и в родном уезде, и в Линьцзяне, требовался лишь приказ о переводе – и всё. Но она переезжать в Линьцзян не хотела. Слишком уж глубока была ее привязанность к сестринской школе. Ее дед являлся основателем демократической лиги в Юйсяне, а отец – до того, как началась «культурная революция», – постоянным председателем этой лиги, что также делало его фигурой номер один. Фан Цзинъюй к 1982 году также стала председателем демократической лиги Юйсяня, что позволило ей занять пост зампредседателя уездного собрания народных представителей и стать единственной женщиной на этом посту. Все эти официальные должности мало ее волновали, но в 1982 году возродилась пострадавшая во время «культурной революции» демократическая лига Юйсяня – драгоценное наследие, оставленное уезду семейством Фан, поэтому она как единственная в роду женщина-руководительница не могла не взять на себя ответственность за активную роль лиги в новый исторический период реформ и открытости.

К счастью, и Фан Цзинъюй, и Мэн Цзысы – оба ставили работу во главу угла, поэтому их личные отношения от такого подхода к жизни не пострадали. Постепенно они к подобному образу жизни привыкли и получали от этого наслаждение, их чувства стали даже краше и крепче, доставляя обоим большую радость. В 1982 году в Китае много пар жили порознь, и, похоже, для китайцев это не являлось большой трагедией.

Фан Цзинъюй нисколько не упрекала моих родителей за то, что те оставили меня в ее семье, можно даже сказать, это отвечало ее желаниям и доставляло радость.

Учитывая, что лица моих родителей запомнила не только она, но и другие, с ее обширными связями отыскать их можно было безо всяких проблем.

Но, похоже, делать этого она совершенно не собиралась.

Своей пожилой соседке она сказала так:

– Пускай пройдет три месяца, тогда и решим, как поступать дальше. Если эти люди одумаются, то придут за ребенком сами. А если нет, значит, они приняли твердое решение отказаться от него. Раз так, какой толк искать их?

В последующие три месяца мои родители так и не объявились.

Тогда она сказала:

– Подожду еще три месяца.

Прошло еще три месяца, родители по-прежнему не объявились.

Ну а я к тому времени из новорожденной оформилась в полугодовалого младенца. Однако что новорожденная, что полугодовалая – я не имела собственного мнения относительно того, как сложится моя судьба, меня можно было либо бросить, либо приютить. Я уже начала гулить и смеяться. Заботились обо мне лучше некуда – а как могло быть иначе, если за мной с обоюдным рвением присматривали директор сестринской школы, которая считалась настоящим экспертом по вскармливанию, и добросовестная старушка, которая до меня уже воспитала несколько чужих детей. Мое питание тоже радовало разнообразием, я получала все что нужно и в полном объеме. Можно сказать, что в те годы во всем Юйсяне было крайне мало младенцев, о которых бы пеклись столь тщательно. Наверное, именно поэтому мне так нравилось смеяться. Самыми родными лицами в этом мире для меня стали не лица родителей, а лица Фан Цзинъюй и той старушки. И пускай по возрасту они отличались, их объединяло общее – лучившийся из них свет, благодаря которому я чувствовала, что меня любят. Я нисколечко вас не обманываю: в свои полгода, взглянув на лицо, я прекрасно могла почувствовать, любят меня или нет. В объятиях этих женщин мне было тепло, уютно и безопасно, как нигде. Стоило мне увидеть их лица, как я начинала смеяться, причем совершенно непроизвольно и весело. Да-да, будучи еще совсем маленькой, я без учителя начала познавать, как радовать тех, кто меня любит. Была ли то с моей стороны благодарность, я сказать не могу. Пожалуй, что нет. Но кто знает? Кто бы из них ни брал меня на руки, я тотчас засыпала.

Со временем старушку-соседку я стала называть бабушкой Юй, поскольку у нее была такая фамилия.

Как-то раз она мне сказала:

– В детстве ты была такой милашкой, когда улыбалась. Бывало, мама как увидит твою улыбку, так сразу берет тебя на ручки потискать. А плакать ты вообще не плакала, ну, может, и было пару раз, но разве что несколько всхлипов.

Тогда я еще не знала о том, что меня бросили, но уже слышала истории про ангелов. Я считала, что мне несказанно повезло, ведь с детства меня окружают любовью эти похожие на ангелов женщины, у меня не имелось никаких причин для слез.

Спустя полгода, а если быть точнее, в марте 1983 года, я получила статус горожанки, проживающей в уезде Юйсянь. Меня прописали по адресу моей матери Фан Цзинъюй, указав на предыдущей страничке имя – Мэн Цзысы. В документе о прописке указывалось, что я – их дочь, соответственно, они стали моими родителями. Мать настояла на том, чтобы я взяла ее фамилию, отец подобрал мне имя, и меня стали звать Фан Ваньчжи. Датой моего рождения указывалось 14 сентября 1982 года, мать не хотела придумывать ненастоящую дату.

Спустя двадцать шесть лет мое рождение ставило меня в тупик. Я никак не могла определить, кто именно дал мне жизнь – моя биологическая мать или же мать, которая меня вырастила. Ведь если бы не своевременное появление последней, которая благодаря богатому опыту помогла мне появиться на свет – в ее доме, на ее кровати, – то, возможно, я, не успев родиться, тут же и умерла бы, да еще и забрала бы с собой свою биологическую мать. Как я потом узнала, мое расположение в утробе было неверным, выражаясь медицинским термином, я заняла «поперечное положение». У всех акушерок такое положение плода вызывает большую головную боль, самым безопасным в подобной ситуации является кесарево сечение. Однако в тот момент сделать это было совершенно невозможно – для того, чтобы я появилась на свет, моя мама-директор пошла на огромный риск. В тот момент ей показалось, что ради спасения двух жизней рискнуть так все-таки стоит. Таким образом, не означает ли это, что жизнь мне дала именно приемная мать?

Я ласково звала ее «мама-директор».

Со своим приемным отцом я стала сближаться, лишь когда мне исполнилось три года – впрочем, раз уж в прописке указывалось, что я «дочь», а не «приемная дочь», то я должна называть его просто отцом. В большинстве случаев отец возвращался домой вечером, на следующий день к нему непрерывным потоком стекались какие-то люди, чтобы обсудить разного рода взрослые проблемы, поэтому сосредоточиться на мне у него не очень-то и получалось. Хоть я и называла его папой, причем ласково, мне все же думалось, что в основном он появляется дома из-за мамы и что любит он меня главным образом потому, что меня любит мама. Тогда мне казалось, что бабушка Юй гораздо ближе, чем папа.

Я не знала правды о себе, и благодаря этому мои детские годы прошли очень счастливо. Много позже я поняла одну жизненную истину – количество знаний зачастую обратно пропорционально уровню счастья. Чем больше человек знает, тем, скорее всего, меньше он счастлив. Соответственно, меньшее знание или даже вовсе незнание чего-либо иной раз делает людей гораздо счастливее. Подумайте сами, если человеку известна какая-то правда, но он не может или боится говорить о ней, намереваясь унести ее с собой на тот свет, – что он должен чувствовать на пороге смерти? А если человек не в состоянии спокойно умереть, о каком вообще счастье может идти речь?

В Юйсяне все были рады тому, что я стала дочерью директора Фан Цзинъюй и заместителя мэра Мэн Цзысы. Когда мама-директор оформляла мою прописку, то представила пояснительную записку, в этой записке она давала обещание: независимо от того, в какой момент со мной захотят познакомиться мои биологические родители, она будет с ними приветлива и не станет препятствовать нашей встрече.

Помимо работников полиции, которым была известна правда о моем происхождении, о ней знали всего лишь несколько человек, среди них и бабушка Юй. Все они держали язык за зубами. Наверняка им было нелегко хранить эту тайну, но это был тот редкий случай, когда знание не влияло на собственный уровень счастья. В народе к таким людям всегда относились положительно, говоря, что они «своими устами накапливают добродетель». Они уважали и мою маму-директора, и моего папу – заместителя мэра, доказывая это тем, что держали язык за зубами и разделяли с родителями их счастье от подобного дара небес. И в самом деле, с моим появлением эта семья разрослась сразу до четырех человек (родители относились к бабушке Юй как к члену семьи, да и сама она уже с ними сроднилась), я принесла радость и смех, которые редко встретишь в семьях без детей, да и разговоры с гостями зачастую тоже крутились вокруг меня.

Когда мне исполнилось три года, я пошла в детский сад. В то время в нашем городе работал лишь один детский сад, его открыли для семей руководящих работников и известных личностей. Будучи госучреждением, он подчинялся административному отделу уездного правительства. Разумеется, те руководители, которые уже вышли на пенсию, также относились к числу руководящих работников. Во время больших праздников по заведенному обычаю их навещали руководители самых разных подразделений. Что касается известных личностей, таких тоже хватало – среди представителей Единого фронта из ведомств культуры и народного образования было немало жителей Юйсяня. Кроме того, поскольку раньше в городе имелась своя театральная труппа, то во время «культурной революции» в ее составе выявили сразу несколько реакционных авторитетов из мира искусства. Что же касается мамы-директора, то она из всех знаменитостей считалась самой знаменитой.

Все в нашем городе, от руководящих лиц и знаменитостей до самого простого люда, обращаясь к моей маме, называли ее директором Фан; я впитала это с самого детства, поэтому уж и не припомню, с какого возраста в разговоре с другими я также козыряла выражением «моя мама-директор».

Я говорила так для того, чтобы другие сразу поняли, с кем имеют дело. Когда до людей доходило, кто я такая, они тотчас начинали смотреть на меня другими глазами, их отношение ко мне менялось – взрослые отвешивали мне комплименты, а дети исходили завистью.

Мне это очень нравилось. Мое тщеславие было полностью удовлетворено.

Тщеславие имеется у всех, и никакие доказательства тут не требуются.

Мне кажется, что так называемое тщеславие есть не что иное, как эмоция. Если сами вы ничего не сделали, но на вас смотрят какими-то другими глазами, или же если вы все-таки что-то сделали и на это обращают внимание, хотя ваш поступок того не заслуживает, и вы этому вниманию радуетесь, – вот это-то и называется тщеславием.

Спрашивается, с какого же возраста человек может ощущать тщеславие?

Разумеется, это индивидуально.

Конкретно у меня оно появилось, когда я пошла в детский сад.

Поскольку детский сад был особенный, то всех родителей он полностью устраивал – а родители являлись людьми непростыми. Директором этого заведения работал вышедший на пенсию директор начальной школы, а воспитателями – исключительно выпускницы средней школы высшей ступени, которые соответствовали определенным критериям.

В детском саду ко мне проявляли повышенную заботу. Такую особую заботу директор и воспитатели проявляли к детям секретаря парткома и начальника уезда, но обо мне заботились ничуть не меньше.

У каждой семьи имелась няня, которая приводила детей в сад, а потом уводила их домой.

В то время никто в Юйсяне не возил детей на машинах – кроме принадлежавших парткому и уездной управе пары-тройки машин марки «Шанхай» да военного джипа с брезентовым верхом в городе не имелось ни одного личного автомобиля. Без джипа городу было никуда, ведь руководству приходилось ездить по горным деревням, джип с большим дорожным просветом в этом смысле вещь незаменимая, никакой легковушке с ним не сравниться.

Ну а няни доставляли ребятишек кто как: кто – на закорках, кто – в охапке, кто – на велосипеде, кто – в коляске. В любом случае расстояния у нас были небольшие, так что добраться куда-либо не составляло труда.

Каждый день, когда наступала пора забирать детей, перед воротами детского сада выстраивался целый ряд колясок, которые одним своим видом создавали весьма привлекательный пейзаж. Коляску, на которой меня возила бабушка Юй, по просьбе папы нам привезли из Шанхая, она отличалась чудесной расцветкой и необычной формой – по крайней мере, по дизайну и красоте в те годы ей не было равных.

И покуда я восседала в своей коляске, бабушка Юй неторопливо катила ее перед собой, попутно делая какие-то покупки, и где бы она ни проходила, повсюду привлекала к себе внимание. И надо сказать, это обстоятельство бабушку Юй весьма радовало.

Дом, в котором я росла, совершенно справедливо подходил под описание усадьбы. Он располагался в тихом переулке и являлся собственностью семейства Фан, во время «культурной революции» его конфисковали, но после ее окончания вернули моей матери.

Мой дом занимал площадь более половины му[19], высокие и узкие двустворчатые деревянные ворота, которые прекрасно сохранили крепость, открывали вход во двор, и пусть украшавшие их медные уголки свой блеск уже потеряли, два медных кольца-колотушки, за которые хватались входящие, сияли как новенькие. Петли на воротах неоднократно меняли, поэтому они никогда не скрипели. Никакой стены-экрана на пути к дому не стояло, так что за воротами сразу открывался вид на главную комнату. Она представляла собой гостиную размером около тридцати квадратов, где стояли ротанговые и деревянные стулья, – за беседой здесь могли разместиться человек восемь. К гостиной примыкала другая комната размером около четырнадцати квадратов, то был общий кабинет родителей. В правом флигеле находилась их спальня с отдельным санузлом, туда я практически никогда не заходила. В левом флигеле располагалось сразу три маленькие комнатки – в одной из них в детстве жила я с бабушкой Юй; в другую я переместилась, когда пошла в школу, а еще в одной размещалась кухня. По обе стороны от ворот находились туалет и кладовка для всякой всячины. Все помещения в нашем доме, включая кладовку и туалет, были выложены из кирпича и дерева; до уровня окон шел серый кирпич, а выше подоконников дерево отменного качества; а вот крышу покрывала традиционная черепица. Она не только радует взор, но еще и выгодна с экономической точки зрения – в случае ремонта достаточно поменять всего одну или несколько плиточек, что не требует больших затрат.

Вокруг дома располагался большой сад – по крайней мере, в детстве он казался мне именно таким, – где росли османтусы, яблони, бунгенвиллеи. Перед окнами главной комнаты и примыкающих флигелей красными или желтыми цветами распускались канны. Поскольку здесь имелся сад, я считала, что нашему жилью отлично подходит слово «усадьба».

По правде говоря, дома с садами редкостью не считались – думаю, ими владела примерно треть горожан. Единственное, что отличало одну усадьбу от другой, – это размер и степень ухоженности. Полы во всех домах, включая наш, были кирпичными. В Юйсяне достаточно высокая влажность, поэтому деревянные полы здесь быстро портятся. Дома простых людей здесь в основном тоже из дерева и кирпича; единственное, в целях экономии нижнюю часть дома иногда выкладывают из камня.

В те годы все здания с канализацией концентрировались в двух переулках. Переулок, в котором стоял мой дом, назывался Цяньсян. В народе эти места именовали цивильными переулками, а проживающих там горожан – цивильными людьми. Говорят, такие выражения появились еще в период Республики[20], в основном так сложилось из-за того, что там проживало много молодых людей, которые, отучившись в главных университетах Китая или даже за границей, получили прозвание культурных людей новой формации. Однако к жителям цивильных переулков простой народ испытывал сугубо зависть, а не ревность – в конечном счете, разница между ними была обусловлена историей, и память об этом передавалась уже несколько поколений подряд. Жители цивильных переулков, оставшиеся в своих домах после образования КНР, вне зависимости от возраста, вели себя крайне осмотрительно и старались ничем не выделяться. Кто иногда и выделялся, так это, наверное, моя мама-директор. Если она начинала на чем-то настаивать, то перед ней робело даже руководство уезда. Однако в таких случаях она всегда радела за интересы общества и народа и при этом, если дело касалось сугубо ее лично, никогда не скандалила.

В детстве от людей, которые впервые приходили к нам в гости, я часто слышала самые лестные отзывы как о нашем доме, так и о цветущем саде. Особого значения я этому не придавала, тогда мне еще не доводилось видеть, как живут другие, я думала, что все дома точно такие же, как наш. К тому же для ребенка, который еще не ходил в школу, вопросы благополучия, размера и убранства дома, наличия сада и того, как он выглядит, практически не имели значения; самым важным было то, что меня безгранично любили папа, мама и бабушка Юй. Кроме того, меня волновало, насколько уважительно к ним относятся другие. Не знаю почему, но этот пунктик имелся у меня с самого детства. В общем, как и для большинства детей, которые никогда не бывали в гостях у других, дом для меня являлся тем местом, где прежде всего царила теплая атмосфера.

Совершенно естественно, что я пошла в самую лучшую начальную школу уезда.

Мне очень хорошо запомнилось, как, став ученицей, я любила на все лады расхваливать свою маму-директора перед одноклассниками.

В итоге мама об этом узнала.

Как-то раз она мне сказала:

– Ничего плохого в твоих словах нет, но при других лучше так не говорить. Лучше расскажи про это папе или бабушке Юй, вот этим ты меня очень порадуешь. В общем, такие разговоры можно вести только дома. И хорошенько запомни, доченька, категорически нельзя расхваливать перед кем-то своего папу – заместителя мэра – ка-те-го-ри-чес-ки! Запомнила?

Напуганная серьезным тоном мамы, я смотрела на нее, широко раскрыв глаза и забыв, что следует как-то отреагировать.

– Что, выросла и не желаешь слушаться? – строго спросила она.

Опомнившись, я закивала, готовая вот-вот разрыдаться.

– Так и скажи, что запомнила. На вопросы взрослых следует отвечать.

Мама, видимо, намеревалась дождаться от меня четкого ответа.

– Запомнила, – сказала я, и в тот же миг из моих глаз, словно жемчужинки с оборванной нитки, покатились слезы.

– И не будь такой обидчивой. Нехорошо плакать, когда с тобой разговаривают взрослые. И тем более нехорошо хвастаться родителями. Это отвратительно, такие дети противны, поняла?

– Поняла.

Поцеловав меня, мама вышла из комнаты, при этом дав знак стоявшей за дверью бабушке Юй, чтобы та не смела меня успокаивать.

Я чувствовала себя обиженной.

Мне, второклашке, было трудно понять, что же такого плохого в том, что ребенок гордится своей мамой и хочет рассказать про нее другим. Наверное, это требовало слишком сложных объяснений, поэтому мама решила донести свою мысль в такой категоричной форме.

С того дня я больше никогда в присутствии других не употребляла выражение «мама-директор», даже при папе и бабушке Юй. Хоть мама и разрешила говорить так дома, для меня эти слова обретали значение лишь в разговоре с посторонними людьми, что толку произносить их перед папой или бабушкой Юй? Ну разве не глупо говорить о том, что не имеет значения? Поэтому я уже ни перед кем так не высказывалась.

Когда я начала учиться в средних классах, то всё уже понимала с полуслова. До меня быстро дошло: те ученики, которые хвастают высоким положением родителей, на самом деле вызывают у окружающих лишь неприязнь.

До меня дошло это благодаря возрасту и жизненному опыту. Поэтому во мне проснулась благодарность маме за предостережения, которые она сделала мне-второклашке.

Для детей большое счастье, когда родители способны своевременно привить знания о том, чем они могут раздражать окружающих.

Как бы то ни было, а учителя младшей школы практически все относились ко мне с особым вниманием – самой молоденькой учительнице моя мама когда-то помогла родиться на свет.

Что касается одноклассников, то едва они где-то замечали мою маму, как тут же приветствовали ее словами «здравствуйте, тетя-директор». Практически у каждого из них среди родственников имелся хоть один человек, кому мой дедушка, или моя бабушка, или их ученики помогли явиться на свет. Из-за этого они просто права не имели относиться ко мне плохо.

Моя мама совершенно точно была самым известным человеком нашего города, в Юйсяне ее знали намного лучше, чем папу. Естественно, имея такую известную маму, ребенок тоже греется в лучах ее славы. Но где есть свет, там наблюдается и тень, другими словами, можно сказать, что я выросла в тени знаменитости.

В третьем классе я проявляла лучшие успехи по языку и литературе. И знаменитость мамы тут была совершенно ни при чем. Я умела грамотно излагать мысли, поэтому учитель часто зачитывал мои сочинения перед всем классом. Конечно же, за такое стоило благодарить мою семью, ведь у нас имелось много книг – не только взрослых, но и детских, их насчитывалось больше сотни, этого бы вполне хватило, чтобы открыть магазин детской литературы. Одним из увлечений моего папы было коллекционирование детских книжек, а еще по меркам того времени он очень много читал. Папа окончил исторический факультет и при этом просто обожал читать художественную и философскую литературу, потому-то наши разговоры – в отличие от обычной пустой болтовни – незаметно и тонко влияли на мое образование и воспитание.

Пойдя в школу, я начала понемногу привязываться к папе. Всякий раз, когда он приезжал домой, я приставала к нему со всякими вопросами. Меня притягивало все, что он рассказывал, все казалось интересным и увлекательным. Он знал наизусть много древних стихов, а чтобы я могла прочувствовать всю их прелесть, рисовал картинки. К примеру, я помню такую строчку: «Вершину пагоды сокрыли облака, / Мост под дождем поперек разрезал лодку». Тогда в моей голове никак не укладывалось, каким же образом мост мог разрезать лодку? Но сами строки казались мне красивыми, они будто сами ложились на язык. Из разговоров с папой я узнала много чего удивительного: например, что Солнце, Луну и еще пять планет – Меркурий, Венеру, Марс, Юпитер и Сатурн – древние китайцы объединили в словосочетание «семь светил»; что небо, земля и человек именуются тремя началами; что слово «вихрь» состоит из иероглифов, буквально означающих «бараний рог»; что молния образно называется «кнут Грома»; что Бога-громовержца зовут Люйлин, а богиню, которая правит его колесницей, – Асян…

Больше всего мне нравилось, как папа учил меня стихотворному ритму, – «где туча, там дождь, где снег, там ветер, закат всегда дружит с рассветом», «гуси прилетают, ласточки улетают, птицы спят, насекомые трещат», «длинный меч супротив тяжелого лука, горы на севере, реки на востоке», «утром в путь-дорогу гость в летах спешит, под моросью в плаще старик в тиши удит»; последние две строчки папа просто обожал – читая их нараспев, он всегда восклицал: «Здорово, здорово!»

Иногда мне хотелось, чтобы к нашим занятиям присоединилась и мама, но она лишь смеялась: «Не думай, что папа такой одаренный, он просто жульничает, зная, что тебя легко провести».

Позже я узнала, что у нас дома сохранилось несколько детских книжек в старинном переплете. Обнаружив этот клад, папа сперва «готовился к уроку», а потом уж приходил поболтать со мной.

Мне захотелось почитать эти книжки самой.

Но мама объяснила:

– Все самое интересное папа тебе уже рассказал. Современным детям такие книжки не подходят. Если уж очень хочется, лучше прочесть их, когда пойдешь в школу.

Маме тоже нравилось читать что-нибудь развлекательное, она любила китайские и иностранные рассказы. Но поскольку она очень ценила время, то основные силы отдавала чтению медицинской литературы.

Позже, когда я стала бывать в гостях у одноклассников, я поняла, что далеко не у всех имеется такой прекрасный дом, некоторые жили в столь стесненных условиях, что я и не знала, как поступить – ведь мне тоже хотелось приглашать к себе ребят.

Я спросила об этом маму.

– Если я никого ни разу не позову к себе домой, то никаких отношений у меня с ребятами не сложится.

Маму эта проблема тоже поставила в тупик.

Она долго думала и наконец предложила такой вариант:

– И правда нехорошо, если ты ни разу никого не примешь в гостях. Давай сделаем так: выбери какое-нибудь воскресенье и скажи мне заранее, сколько придет человек. Сперва я проведу медосмотр, а потом ты предложишь ребятам посмотреть книжки с картинками, тогда они не будут особо разглядывать наш дом. А еще ты должна будешь заранее им сказать, что часть наших комнат принадлежит сестринской школе, поэтому мы в них не живем.

Разве это не ложь? У меня появились сомнения, но возражать я не стала.

В одно из воскресений, когда ко мне пришли одноклассники, папа тоже находился дома. Как и мама, он облачился в белый халат и выступил в роли ее помощника.

У каждого из ребят мама проверила зрение, зубы, уши, горло, нос, у каждого с помощью стетоскопа прослушала сердце, а нескольким даже выдала лекарства.

Закончив с медосмотром, она провела урок по личной гигиене.

Потом она вместе с папой куда-то ушла, поручив дальнейший прием гостей бабушке Юй.

Незадолго до этого у кошки, которую подобрала на улице бабушка Юй, родился целый выводок, так что все внимание одноклассников заняли котята.

Вдруг один мальчик помимо своей воли выпалил:

– Какой у вас замечательный дом! Вот бы и мне такой.

Несколько ребят тут же повернулись ко мне, ожидая реакции, по которой можно было бы судить, свой я человек или нет. Позже, наблюдая подобную сцену в фильмах, я вспоминала слова этого мальчика, и у меня тут же начинало щемить сердце. Хотя здесь я говорю про себя как про взрослую, на самом-то деле тогда я была третьеклашкой, и ребята относились ко мне превосходно. Думаю, такое стало возможным благодаря трагедии, и трагедия эта касалась не только моих одноклассников, но и меня, поскольку впервые в жизни я солгала.

Причем солгала еще ужаснее, чем предлагала мама, можно сказать, что это было «вранье до небес», а еще для таких случаев подходит выражение «несусветная чушь».

А сказала я буквально следующее:

– Нам временно разрешила здесь пожить сестринская школа, а так у нашей семьи своего дома пока нет!

– Да-да, пока нет. Как бы хорошо тут ни было, а дом-то ведь не наш, очень жаль, – помогла мне выкрутиться бабушка Юй.

В это время одна девочка перевела разговор на другую тему:

– Нехорошо сравнивать, кто как живет, пусть лучше Ваньчжи покажет нам книжки с картинками!

Я тотчас вытащила коробку с детскими книжками, и внимание ребят переключилось. Угощаясь принесенными бабушкой Юй фруктами и сладостями, все с головой ушли в книжки. В комнате воцарилась полная тишина.

Когда родители вернулись домой, гости уже ушли.

Я рассказала, как все прошло, и тут папа, неодобрительно глядя на маму, строго произнес:

– Разве хорошо учить дочь лгать?

Мама посерьезнела и беспомощно спросила:

– А у вас, товарищ мэр, есть соображения получше?

Папа только открыл рот, но так ничего и не сказал.

Повзрослев, я много чего испытала – не только увидела, насколько тяжело живется людям, но и ощутила всю тяжесть всякого рода личной ответственности, иной раз это просто удручало! Реальный мир колет глаза категоричной правдой; прекрасно понимая, что некоторые вещи делать нельзя, мы все же их делаем. А все потому, что другого, правильного, выхода из ситуации попросту не существует! Тем более простительно, когда человек обманывает, потому что не хочет кому-то навредить; и я предпочту держаться на почтительном расстоянии от тех, кто принципиален в своей правоте.

Мне даже кажется, что, если бы людям довелось прожить в этом мире всего лишь день, они бы и тогда столкнулись с разного рода сложным выбором.

Когда я окончила пятый класс и настала пора летних каникул, маме потребовалось ехать в горную деревню и вести там прием больных. Мне еще ни разу в жизни не доводилось бывать в горах, и, преисполненная любопытства, я снова и снова умоляла маму взять меня с собой. Сначала она была категорически против, но потом почему-то согласилась.

Шел 1993 год. К тому времени в горах уже проложили бетонную дорогу, необходимость в велосипеде отпала, и нас с мамой доставили в горную деревню на городском джипе.

Для меня это путешествие оказалось очень волнительным, и на протяжении всего пути я читала стихи и распевала песни.

И вот мы с мамой прибыли в Шэньсяньдин. Благодаря маме эта деревушка уже обзавелась небольшим медпунктом, в котором имелись лекарства первой необходимости. Теперь если кому-то из крестьян нездоровилось или кто-то получал легкую травму, необходимость ехать в село уже отпадала, приобрести лекарства или перебинтоваться можно было прямо на месте. Медпунктом заведовали в основном девушки, прошедшие профподготовку в городе, – этим они напоминали некогда популярных «босоногих врачей»[21]; мама часто курировала их работу.

Мы поселились прямо в медпункте – в небольшой комнатушке имелась кровать с постельными принадлежностями и москитной сеткой, мы с мамой ютились на одной кровати.

В деревню мама привезла детские книжки, портфели со школьными принадлежностями, мыло, полотенца, обувь, лапшу, сухое молоко и еще много-много чего. Все эти вещи она собирала лично, а помогали ей товарищи из демократической лиги.

Однако участвовать в раздаче материальной помощи мама мне не разрешила.

– Ты ничего не покупала, поэтому и раздавать не можешь, – объяснила она. – Вот вырастешь, захочешь кому-то помочь, тогда пожалуйста.

Днем мама ходила из дома в дом, занимаясь медосмотром и лечением местных жителей. Она в совершенстве владела иглоукалыванием и массажем, слава о ее мастерстве докатилась даже до города Линьцзяна. В Шэньсяньдине все, кто был в преклонных годах, заранее брали номерки, лишь бы только попасть к ней на лечение.

Ну а я тут же слилась с местной детворой. Хотя правильнее было бы сказать – «пыталась слиться и обзавестись новыми друзьями». Ребята все как один сохраняли дистанцию, сближаться со мной никто не хотел. Это не было бойкотом – бойкот подразумевает неприязнь, – в их глазах я не наблюдала никакой неприязни. Не было это и предосторожностью, поскольку я не представляла для них никакой опасности и даже проявляла дружелюбие. Просто меня воспринимали как чужака. Никогда в жизни эти дети не видели городского ребенка – с какой стороны ни посмотри, я во всем от них отличалась. Круглый год деревенские ребята проводили на открытом воздухе, даже девочки тут были закоптелые, словно трубочисты, я же напоминала нежнейший белый цветочек. Практически все они ходили в заплатках, а у некоторых так и вовсе зияли дыры безо всяких заплаток. Моя же одежда, как бы сильно я ее ни пачкала, все равно выглядела слишком красивой и чистенькой. Некоторые ребята, несмотря на возраст, еще не ходили в школу – не в пример мне, на рукаве которой уже красовалась нашивка с двумя полосками[22]. Следует признать – нашивку я носила специально, чтобы показать, что я лучшая из учениц. Мне казалось, это поможет быстро завоевать к себе расположение, но эффект оказался совершенно обратным – кто бы мог подумать!

Однажды, прогуливаясь после дождя по лужам в розовых резиновых сапожках, я вдруг заметила, что вокруг собралось несколько местных ребят и среди них девочка примерно моего возраста, на закорках у которой сидел братик. Все они стояли совершенно босые, с высоко закатанными штанинами. То, как они смотрели на меня, напомнило оцепенелые взгляды одноклассников, которые впервые оказались у нас дома.

Конечно же, эти деревенские ребята вовсе не помышляли сообща объявить мне бойкот; опасаться меня они тоже не опасались. Чем я могла им навредить? Да просто я для них казалась слишком непонятной, а непонимание вкупе с завистью привело к тому, что у них не получалось со мной подружиться. Они были вроде своры дворовых котят, которые вдруг повстречали домашнего котенка. Исходящий от меня странный «запах» превращал меня в непонятное для них существо, водиться с которым они считали ниже своего достоинства.

В общем, тогда я предпочла от них улизнуть.

В другой раз, когда я стояла в сторонке, наблюдая, как мальчишки играют в петушиный бой, ко мне подошла молоденькая женщина на сносях и сказала, что кое-кто хочет со мной познакомиться. Задав несколько вопросов про городскую жизнь, она пригласила меня следовать за ней.

Помедлив, я поинтересовалась:

– «Кое-кто» – это мальчик или девочка?

Она засмеялась и ответила, что это женщина.

– Я должна отпроситься у мамы, – предупредила я.

– Мы просто хотим тебя послушать. – И тут же она обратилась к мальчишкам: – Только посмейте ее обидеть! Она под моей защитой, кто обидит, будет иметь дело со мной!

Мальчишки пообещали меня не трогать.

Убедившись, что среди ребят у этой женщины большой авторитет, и заручившись ее защитой, я смело отправилась за ней. Всю дорогу она ласково поглядывала на меня, легонько потягивая за руку.

Это была моя вторая сестра Хэ Сяоцзюй, в том году ей исполнилось двадцать шесть. Она тоже вышла замуж за человека с другой фамилией и уже носила второго ребенка. В 1993 году бум поездок крестьян на заработки докатился и до деревни Шэньсяньдин, так что ее муж Чжао Дачжи уехал зарабатывать деньги. В то время она жила одна или на несколько дней приходила к свекрови, где получала должную ее положению порцию заботы.

Беременная вторая сестрица, которая была старше меня на пятнадцать лет, вела меня, свою сестричку-пятиклассницу, к нашей старшей сестре Хэ Сяоцинь.

Как ни крути, а для обеих я была родной сестрой!

После того несчастья с Чжан Цзягуем у старшей сестры случилось психическое расстройство. Пару лет спустя она вышла замуж за другого мужчину, которого звали У Ци. У Ци был старше ее на три года, имел лишь начальное образование, выглядел каким-то болезным и, в отличие от Чжан Цзягуя, ничем выдающимся не отличался. Зато он не придавал большого значения недугу жены и относился к ней как к сокровищу. Он тоже отправился на заработки. А вот его родственники мою старшую сестру презирали. Хотя от болезни она в целом оправилась, у нее теперь частенько наблюдались психические отклонения, так что У Ци приходилось обращаться к моему отцу, чтобы тот присматривал за моей старшей сестрой, которая запросто могла куда-нибудь забрести и заблудиться.

С тех пор как старшая сестра стала чураться людей, вторая сестрица, пусть и была младшей, взяла над ней опеку. И хотя на тот момент она принадлежала другой семье, она по-прежнему регулярно следила за бытом старшей сестры, за ее питанием; иной раз, несмотря на протесты свекрови, оставалась у старшенькой на несколько дней.

Я увидела старшую сестру в тот момент, когда та работала с тяпкой перед своим жалким жилищем. Дом и правда выглядел убого, крыша у него почти обвалилась, дверь покосилась, дорожка, ведущая ко входу, утопала в грязи, повсюду разрослись сорняки и валялись кучи птичьего помета.

– Сестрица, кончай работать, пусть прояснится да земля просохнет, тогда и прополем.

Старшая сестра оперлась на тяпку и, уставившись на меня, спросила:

– Это она?

Вторая сестра кивнула, осторожно подтолкнула меня к старшей и ласково сказала:

– Дай-ка сестрице внимательно тебя осмотреть.

Одежда на старшей сестре была совершенно чистой, но почему-то исключительно мятой. О прическе тоже говорить не приходилось – она, видимо, уже давно не расчесывала свои спутанные волосы. Но ее лицо оставалось прелестным, изящная фигурка тоже сохранилась.

Слова второй сестры вызвали у меня замешательство. Я подумала, что с моей стороны было бы правильнее обращаться к ним, используя такие слова, как «тетя» или «тетушка». Обе они уже были замужем, и называть их сестрами казалось более чем странным.

Пребывая в некотором недоумении, я стояла как вкопанная, позволяя старшей сестре рассмотреть меня как следует. В какой-то момент ее рука скользнула по черенку, и она присела на корточки, внимательно вглядываясь в мое лицо. Наконец она встала и произнесла:

– Ошибки быть не может. Это точно она. Пускай идет.

– И всё? – удивилась вторая сестра.

Старшая лишь угукнула и возвратилась к прополке.

Вторая сестра глупо взглянула на нее и, вроде как извиняясь передо мной, сказала:

– Ну вот и все, ступай. Только никуда больше не ходи, сразу возвращайся к медпункту.

Ее рука нежно опустилась на мою голову. Не дождавшись, пока она меня погладит, я, словно пойманный олененок, которого вдруг отпустили на свободу, выскользнула из-под ее руки и побежала обратно.

Дом старшей сестры был не единственным ветхим домом – вся деревня Шэньсяньдин выглядела обветшалой. Молодежь и люди постарше все как один подались на заработки. Мои сестры остались в деревне только потому, что у них на то имелись причины. Поскольку весь молодняк, особенно мужчины, разъехался кто куда, то заниматься строительными работами в деревне было особо некому. Хоть мужики и оставались основной рабочей силой, однако, возвращаясь домой, совсем не спешили приводить свои жилища в порядок. Теперь у них появилось новое видение жилого идеала – они мечтали построить на заработанные деньги добротные кирпичные здания, которые впоследствии унаследуют их дети и внуки. А на свои старые домишки они уже давно смотрели свысока. Просто на данный момент им пока что не хватало средств, чтобы осуществить мечту.

Царившая вокруг разруха представляла собой останки прошлого на площадке, которая вот-вот собиралась преобразиться и напоминала неубранную театральную сцену между двумя актами спектакля.

Хотя на тот момент я училась всего лишь в пятом классе, я ощутила ту разницу в скорости, с которой менялись город и Шэньсяньдин. Пускай наш Юйсянь в те годы развивался небыстро, все равно каждый год он преображался и выглядел уже иначе, чем прежде. А вот в Шэньсяньдине за десять с лишним лет произошло лишь одно изменение – он стал совсем заброшенным: выглядело так, словно жители решили от него отказаться.

На следующее утро, едва я вышла из медпункта, как увидела стоявшего у ворот мальчика, ростом он был чуть выше меня.

– Хочешь половим вьюнов?

Наконец-то хоть кто-то из деревенских сам пригласил меня в свою компанию! Разумеется, я ухватилась за такую возможность. Меня нисколько не смущало, что это был мальчик, и я тут же с радостью последовала за ним.

За сельскую работу в большинстве семей теперь отвечали женщины и старики, а некоторые поля отдавались в аренду. Земля перестала цениться так высоко, как прежде, поэтому некоторые жители принялись высаживать у себя перед окнами и на участках цветы.

Сразу после уборки рисовое поле было очень влажным, в некоторых местах даже оставалась вода. Там водились вьюны и угри, их было совсем немного, и к тому же мелких, толщиною с мой палец. Чтобы хоть что-то там выловить, приходилось целую вечность копаться в грязи. Всякий раз извлекая добычу, мальчик сперва показывал ее мне, как будто я являлась инспектором, после чего клал рыбешку в бамбуковую корзинку. Я же, боясь перепачкаться, сама никого не ловила.

Оказалось, этот симпатичный на мордашку мальчик учился в третьем классе. Я предложила ему называть себя старшей сестрой. Он смущенно засмеялся, после чего вполне охотно принялся кликать меня этим именем.

Только спустя десять лет я узнала, что он был сыном моей старшей сестры и таким образом приходился мне племянником – и это именно полоумная старшая сестрица попросила его поиграть со мной.

Таким образом, будучи пятиклассницей, я сделалась тетей. Всякий раз вспоминая об этом, я не могла удержаться от смеха; порой это был смех сквозь слезы – ведь какие-то обязательства даются человеку свыше.

Но в то время я ни о чем не ведала, мой племянник – тоже.

Когда мне надоело смотреть, как паренек ловит вьюнов, я отправилась на край поля собирать цветы. Там распустились целые гроздья мелких фиолетовых цветочков, которые манили своей красотой.

Вдруг я услышала жуткий крик племянника. Подняв голову, я заметила гнавшегося за каким-то мужчиной козла. Чей это был козел и что его так разозлило, я понятия не имела. Огромный и задиристый, он напоминал небольшого бычка. В глаза бросались его длиннющие острые рога. В основном у козлов рога загнуты назад, а у этого они были направлены точно вперед. Испугавшись преследователя, мужчина запрыгнул на рисовое поле. Тогда козел остановился и уставился на меня. Вдруг он опустил голову и, нацелив рога вперед, что есть мочи побежал прямо в мою сторону.

Стоя на краю поля, я смотрела на него, не в силах сдвинуться с места. Если бы он и правда меня боднул, то наверняка бы проткнул насквозь.

В самый критический момент я почувствовала, что меня кто-то схватил. Спасавший меня мужчина потерял равновесие и повалился навзничь, а я упала на него сверху.

Этим мужчиной был мой настоящий отец Хэ Юнван. Он трудился в поле неподалеку и время от времени посматривал на меня.

Он знал, что я была его дочерью, от которой он когда-то отказался.

После уборки риса из земли торчала острая стерня. Хэ Юнван сильно поколол себе стопы, исцарапал себе руки и ноги.

В результате у моей мамы прибавилось работы.

Спустя несколько дней она спросила меня:

– Пойдешь благодарить того дядюшку, что спас тебе жизнь?

– Я все время думаю об этом, – ответила я.

Тогда мама-директор отвела меня к моему родному отцу.

Его дом, или, лучше сказать, наш дом в Шэньсяньдине, был ненамного лучше жилища старшей сестры; более того, он весь протекал. Прямо над кроватью нависала полиэтиленовая пленка, где скопилась дождевая вода. Сыновей в нашей семье Хэ так и не уродилось, отцу на тот момент исполнилось почти шестьдесят, поэтому найти дополнительный заработок ему было сложно. Его будущее зависело исключительно от двух зятьев, при этом он весьма сомневался в их способности заработать, равно как и в их желании помочь, поэтому, увидав на пороге меня и маму, тут же принялся извиняться:

– У меня не дом, а развалюха, ужас как неудобно перед вами, директор Фан.

– Все еще у вас наладится, – успокоила его мама и, наклонившись ко мне, шепнула: – Поблагодари дядюшку.

Я произнесла слова благодарности и поклонилась.

– Как зовут-то? – спросил он.

Мама произнесла мое имя.

Он не разобрал, поэтому попросил пояснить, что оно значит, это имя.

Мама неестественно засмеялась и, желая разрядить атмосферу, попросила меня рассказать о смысле, заключенном в имени Ваньчжи.

Разумеется, я имела представление о том, что означает мое имя, поэтому принялась смущенно объяснять.

– Какое красивое имя. Вы – люди образованные, умеете подбирать имена, не то, что мы, крестьяне. Единственное, на что нас хватает, так это придумать что-то типа Сяоцинь или Сяоцзюй…

Он выглядел забитым дальше некуда.

Между тем моя мама-директор снова неестественно засмеялась.

– А можно я ее обниму? – неожиданно попросил он.

На какую-то секунду мама остолбенела, но тут же взяла себя в руки и чинно отозвалась:

– Можно. Отчего же нельзя? Мне будет очень приятно.

Сидя на кровати со свешенными ногами, мужчина тут же протянул ко мне руки.

Но у меня не возникло никакого желания подходить к нему. Я его не боялась – он же был моим спасителем и к тому же маминым пациентом, да и мама стояла рядом, так что никакого страха перед этим пожилым мужчиной я не испытывала, – но меня отталкивал исходящий от него ужасный запах: из-за своих ран на ногах он наверняка уже несколько дней не мылся.

Поэтому я топталась на месте.

Мама положила мне руки на плечи и, легонько подтолкнув, ласково прошептала:

– Дядя тебя любит, пусть дядя тебя обнимет.

В тот момент меня прямо поразило, почему мама вместо того, чтобы сказать, что я ему «нравлюсь», сказала «любит». Но не успела я еще предаться своему удивлению как следует, как мужчина уже крепко стиснул меня в своих объятиях.

Отпускать меня он, похоже, вовсе не собирался. Я слышала его сбивчивое дыхание и то, как сильно бьется его сердце.

Еще никто в жизни не обнимал меня так крепко, поэтому мне было очень непривычно. Казалось, он вот-вот заплачет.

Мысленно прося о помощи, я повернула голову к маме.

– Дядюшка Хэ, давайте-ка сделаем перевязку, – вмешалась она.

Он ослабил хватку, я тут же вырвалась из его объятий и со всех ног бросилась подальше от его дома…

Вечером, накануне нашего отъезда из Шэньсяньдина, мама паковала вещи, когда кто-то с улицы позвал ее: «Директор Фан!» Выглянув в окошко, я увидела на пороге старенького дедушку, у него была длинная борода, почти вся белая.

Выйдя за порог, мама почтительно приветствовала его, назвав партсекретарем. Кроме двух моих сестер и родного отца, он был четвертым взрослым жителем Шэньсяньдина, с которым мне довелось сблизиться. Под словом «сблизиться» я имею в виду, что я могла этих людей расслышать и разглядеть. Если первые трое произвели на меня несколько странное впечатление, то этот вызвал любопытство. Что касается остальных взрослых здешней деревни, они смотрели на меня лишь издалека – соответственно, и я наблюдала за ними издалека; приближаться друг к другу мы не приближались.

Партсекретарь мельком взглянул на меня и тихонько сказал маме:

– Меня не проведешь.

– Какие будут указания? – так же тихо спросила мама.

– Как партсекретарь я кое-какую власть еще имею, но в остальном от моих указаний толку мало. Директор Фан, мы с тобой знакомы уже почти тридцать лет и понимаем друг друга с полуслова. Кое-что я должен высказать тебе прямо.

– Говорите, все приму к сведению, – почтительно откликнулась мама.

– Эх! Ну как мне тебе еще объяснить? Таких замечательных женщин, как ты, не найдешь во всем уезде, но то, что ты натворила, а ты прекрасно знаешь, о чем речь, это просто безумие!..

Партсекретарь так разволновался, что хотел уже было ткнуть маме-директору пальцем в лицо, однако, задрав руку, на полпути опустил ее и заложил за спину.

– Я догадывалась, что вы будете ругаться, но подумала: ведь в один прекрасный день она может оказаться здесь сама… поэтому…

Первый раз в жизни я видела, как мама потеряла уверенность.

– Будто не понимаешь, что представляет из себя Шэньсяньдин? Думаешь, в один прекрасный день тут и правда поселятся небожители[23]? Тоже мне… У нас тут скотина на свободном выгуле – или прикажешь для нее специальные места выбирать? Знаешь, как в народе говорят: раз уж взялся помогать, так помогай до конца, раз уж кого спасаешь, так спасай до конца! Надеюсь, директор Фан, ты хорошенько подумаешь над этими словами!..

Сказав это, он широкой поступью зашагал прочь, одна его рука была заложена за спину, а другой он размахивал в такт шагам.

Когда мама зашла в дом, я ее спросила:

– Мама, а что ты натворила, что он так сильно на тебя рассердился?

Вернувшись к сборам, мама ответила:

– Он не рассердился, просто немного перенервничал. Ничего ужасного мама не сделала, да и он, считай, не ругался. Просто иногда взрослые по-разному смотрят на одни и те же вещи, такое бывает.

– Это из-за меня? – тихо уточнила я.

Мама замерла, поглядела на меня и строго произнесла:

– Это сугубо взрослые дела, при чем тут ты? Не выдумывай ерунду. Тебя все эти деревенские распри никак не касаются.

На обратном пути из Шэньсяньдина я пристроилась у заднего окошка джипа и наблюдала, как деревня и все, что было вокруг, постепенно уплывают вдаль. Единственное, что меня сильно впечатлило в этих местах, так это полная разруха, второй раз я бы сюда уже не поехала. Никакой симпатии к странным местным жителям у меня не зародилось, разве что только к тому мальчику, который пригласил меня половить вьюнов; я немного жалела, что перед отъездом не сходила к нему и не попрощалась.

Через несколько дней после возвращения в город я абсолютно забыла и о Шэньсяньдине, и о людях, что в нем живут. Собственно, как долго ребенок должен удерживать в голове это захолустье и его чудаковатых обитателей?

И лишь изредка в моей памяти всплывал тот мальчик…

4

Школьные годы я провела в образцовой школе города Юйсяня. В Юйсяне существовала лишь одна школа, которая могла похвастать длительной историей, – когда-то ее основали несколько выпускников Юго-Западного объединенного университета[24]. Рассказывают, что среди них был лишь один наш земляк из Гуйчжоу, все остальные девушки и юноши приехали из других провинций. В год окончания университета они, можно сказать, остались без работы, но благодаря энтузиазму взяли и основали в Юйсяне школу. В тот момент они особо ни о чем не задумывались, им просто пришла идея открыть школу, вот они ее и открыли.

Тот выходец из Гуйчжоу приходился моей маме-директору родным дядей. Позже дядя еще основал в Юго-Восточной Азии фабрику батика, которая приносила ему большую прибыль. Если бы не его постоянная финансовая поддержка, то на одном лишь энтузиазме школа вряд ли бы продержалась.

После образования КНР школа стала считаться образцовой. Со временем в ней появились и старшие классы. В восьмидесятые годы прошлого столетия часть ее бывших учителей открыли филиал, который стал называться новой образцовой школой.

Мне удалось поступить в старую образцовую школу, она являлась лучшей школой города, проходной балл в нее был на десять пунктов выше, чем в новую.

Только окончив школу, я узнала, что при поступлении мне на самом деле не хватало семи-восьми баллов. Но это являлось секретом, о котором знали лишь несколько человек из школьного руководства.

В годы учебы я со всей страстью отдалась чтению самой разной литературы. Родители не возражали, у них было ко мне лишь единственное требование – чтобы по успеваемости я находилась не ниже первых пятнадцати человек. Поскольку я была умной, то никакой трудности это для меня не представляло. Я не принадлежала к числу зубрил, которые день и ночь просиживают над учебниками, чтобы попасть в первую десятку. Для подготовки к экзаменам мне хватало пары дней. При таких результатах, какой бы ни была конкуренция, родители гарантировали поступление в старшие классы этой же школы – точно так же, как это случилось при переходе на среднюю ступень. И пускай они никогда не говорили об этом вслух, инстинктивно я сознавала: все обстоит именно так. В этом смысле мы с родителями понимали друг друга без слов.

Какую пользу приносили мне мои энциклопедические познания? Вспоминая школьные годы, я часто задавалась этим вопросом. Можно сказать, я сама себе создавала проблемы, но какое-то время меня это и правда удручало.

Никто не будет спорить: внешняя привлекательность зависит от генов. Те редкие случаи, когда у обладателей посредственной внешности внезапно рождаются очень красивые дети, представляют собой результат удачного сочетания генов одного или даже нескольких поколений. Уже много позже мой родной отец Хэ Юнван рассказал, что у него был очень привлекательный отец, а у моей родной матери – красавица-мать, поэтому то, что старшая сестра считалась в деревне первой красавицей, определили ее гены.

– А как у них было с интеллектом? – спросила я.

– Ты имеешь в виду, насколько умными они были? – уточнил он. – Насколько я знаю, в этом плане ничем особым они не выделялись.

Такой ответ меня сильно разочаровал.

Мне так хотелось получить доказательства, что все мои достоинства являются врожденными и переданы мне с кровью, что они не обусловлены какими-то внешними причинами. В душе мне было очень горько оттого, что даже интеллект и тот мне даровали не биологические родители.

Размышляя об этом, я вынуждена была признать, что моя сообразительность происходит вовсе не от природы, я стала настолько умной благодаря усилиям приемных родителей, которые вложили в меня немало труда.

В свое время мама-директор давала мне такие наставления: «Первый иероглиф в слове „учиться“ означает знания, которые ты принимаешь от учителя, а второй иероглиф означает знания, которые ты накапливаешь самостоятельно. Например, когда учитель объясняет новое слово, то, разбирая иероглифы, из которых это слово состоит, он опирается на те значения, которые уже попадались в ранее изученных словах. В результате ты узнаешь два значения одного и того же иероглифа. Но на самом деле иероглиф двумя значениями не ограничивается, их может быть и три, и четыре, просто учитель о них не рассказывает. А все почему? Возможно, он планирует сделать это позже, а возможно, и сам других значений не знает. Не стоит думать, что все учителя в вашей школе обладают глубокими познаниями, далеко не факт. Некоторые могут рассказывать лишь про то, что написано в учебнике, и все. А спроси их о чем-то, что находится за школьными рамками, так они могут чего-то и не знать. Как же тогда быть? Работать со словарем! Будешь работать со словарем, узнаешь даже о том, о чем не рассказывает учитель. Так что второй иероглиф в слове „учиться“ означает не только повторение пройденного, но еще и развитие способности к самообразованию».

С тех самых пор, закончив с домашней работой, я обычно обкладывалась словарями.

Приемный отец тоже давал кое-какие указания.

Он говорил так: «Сами по себе математические тесты бессмысленны, они имеют смысл, лишь когда развивается способность к заключениям. Глядя на тестовые задачки, в первую очередь следует отбросить самые простые, поскольку никаких способностей они не разовьют. Если в тесте нет сложных задач, особенно таких, в которых за ошибку снимается больше десяти баллов, то главный экзамен ты, скорее всего, не сдашь. При решении сложных задач, когда простая логика не помогает, ты доходишь до решения своим умом. Только при таком подходе время тратится не зря».

Слова приемного отца сыграли решающую роль в том, что по математике я успевала лучше всех.

В школьные годы я не только прочла много книг, но еще и пересмотрела много фильмов. Частенько я была среди первых зрителей свежих кинолент, которые выходили в прокат в нашем городе. Чтобы оказаться на концерте известных певцов, я много раз в компании одноклассников из семей кадровиков отправлялась в Линьцзян – при этом меня не останавливало, что субботу и воскресенье мне приходилось проводить на речном пароходе.

В старой образцовой школе учились не только дети уездных и волостных чиновников; большинство ее учеников все-таки составляли хорошо успевающие ребята из простых семей. В младших классах я с ними общалась, а вот в средних уживаться в их компании у меня не очень-то получалось. У нас было мало общих тем для разговоров, а общих увлечений и того меньше; общаясь друг с другом, мы всегда чувствовали дистанцию. Если я и старалась сблизиться, это не решало проблемы. К тому же им самим в моей компании было неуютно. Поэтому, уже начиная со второго года обучения в средних классах, моими друзьями были лишь дети кадровиков. Вскоре в нашу компанию добавилась дочь начальника волостной управы – поговаривали, что ее отца ждало повышение до заместителя начальника уезда, – но его так и не повысили, поэтому она нашу компанию тактично покинула.

В один прекрасный день мне купили новый фиолетовый велосипед «Фэйгэ»[25]. В те годы это была очень известная марка. Став обладательницей велосипеда, я начала обследовать старые живописные уголки города. В те времена учеба не вызывала у меня никакого стресса, каждый день оставалось достаточно времени, которым я могла распоряжаться в свое удовольствие. Мне нравилось, как я постепенно взрослею, и при этом ничто меня не обременяло. Я наслаждалась этим периодом, как наслаждается небом птенец, у которого только что окрепли крылья. Мне нравилось в одиночестве кататься на велосипеде по улочками и переулкам, собирая впечатления о Юйсяне.

Историю уезда Юйсянь можно проследить вплоть до династии Мин, однако от этой династии тут остался лишь небольшой каменный мостик да несколько участков разрушенной городской стены. Под мостом тихонько струится мелкий приток реки Цзинцзян, который, пересекая город, впадает в реку. Вода в нем проточная, а потому прозрачная как слеза. С обеих сторон притока высятся небольшие, около полутора метров, стены из булыжника. Во время паводка на реке Цзинцзян ее приток никогда не выходит за пределы стен; а в засушливый период воды в нем и вовсе становится по колено, поэтому дни напролет местная ребятня спускается по ступеням к самой воде и ловит под мостом рыбешек и креветок. Никто из взрослых за детей не переживает, потому как дно здесь совершенно ровное. Руины городской стены густо поросли зарослями вьюнка, иногда тут можно встретить зайцев, а по словам некоторых, так даже и лисиц. Зайца я встречала, но лису мне видеть не доводилось.

В то время в уездном центре уже отстроили новый район, в котором находились дворец культуры, спортивный зал, библиотека, суд, прокуратура и сравнительно большой кинотеатр – то есть все важнейшие учреждения. Кроме того, появилось несколько рядов торговых помещений, соответственно, в городе заасфальтировали улицы и дали им названия.

А вот в старом районе дорог для транспорта так и не проложили, улочки здесь оставались маленькими и узкими, а в переулках жители так и вовсе переговаривались друг с другом через порог или окна. Что улицы, что переулки были выложены либо древней брусчаткой, либо каменными плитами. Из-за этого повсюду разносилось приятное постукивание самодельных деревянных сандалий, что носила местная ребятня. В те годы во всех крупных городах страны внедрялась система так называемых трех гарантий для придомовых территорий[26], которая обеспечивала соблюдение на улицах чистоты, установку баков для мусора, а также уборку от дождевой воды и снега. В Юйсяне система трех гарантий не внедрялась, старый район города всегда блистал чистотой, проблемы с уборкой снега здесь не существовало в принципе, да и вода тут не задерживалась. После дождя мостовые быстро подсыхали на солнце. Даже если и оставались лужи, народ, вооружившись метлами, их разметал, и они тут же испарялись. Если кто-то не успевал привести дорогу в порядок сам, ему помогал сосед. Поскольку улочки здесь были узкими, то придомовая территория для живущих напротив соседей становилась практически общей. Если один из соседей прибирался чаще, то другому становилось совестно, и в следующий раз он старался взять инициативу в свои руки. Что касается мусорных баков, то их, за исключением нескольких мест, здесь не устанавливали. Даже если бы их установили, люди, привыкшие жить с распахнутыми окнами и дверьми, точно воспротивились бы такому – и были бы правы. Поэтому каждый день с утра пораньше появлялся человек, который разъезжал по всем переулкам на трехколесной тачке и забирал мусор. То же самое повторялось в полдень и вечером – три раза в день, в любую погоду. Размещавшиеся на нескольких улицах торговые лавки представляли собой короба без окон и дверей. Внутренняя часть таких лавок отделялась от улицы самыми обычными досками. В погожие дни все доски убирались, и лежавший внутри товар был виден как на ладони. А вот в пасмурные дни каждый из хозяев сам решал, сколько досок ему убрать. Поскольку устройство у всех лавок было одинаковым, то выглядели они весьма однообразно. Чтобы избежать схожести, продавцы стали выражать свою индивидуальность прямо на досках-перегородках: одни рисовали на них узоры краской, другие что-то вырезали. Лично меня такие улочки привлекали больше всего.

Еще до моего рождения в нашем доме появилась фотокамера. Когда я начала учиться в средних классах, фотокамера практически полностью перешла в мое личное пользование. Пристрастившись к фотографированию, я переснимала весь город, потратив на это дело немало фотопленок. Покупка пленок, их проявка – все это требовало денег, однако практичность в таких вопросах у меня начисто отсутствовала.

Я частенько извещала маму, что у меня закончилась фотопленка, и буквально через пару дней та появлялась в моей прикроватной тумбочке.

Если же я говорила, что у меня закончились деньги на проявку и печать, то тут же, опережая маму, спохватывался папа: «Нет-нет, зачем ты взяла кошелек, сейчас моя очередь дать ребенку денежку».

Не знаю, как так получилось, но вскоре я тоже стала в городе важной персоной. Меня хорошо знали некоторые продавцы, я даже что-то брала у них в долг. Случалось, про свой долг я забывала, чего не скажешь о продавцах, и тогда, увидав мою маму, они с улыбкой ей сообщали: «Ваша дочка кое-что у нас покупала». Мама тоже улыбалась и, отдавая деньги, приговаривала: «Что ты будешь делать, неразумное дитя».

Дома она меня наставляла: «Это некрасиво – брать в долг и не возвращать, больше никогда так не делай».

Сказав это, она тут же пополняла мой кошелек.

Помнится, пару лет вместе с нами жил папа.

В Линьцзяне задумали строительство моста через реку Цзинцзян, а заодно и ведущую от него прямо к нашему городу трассу. Это означало, что уже скоро между Юйсянем и Линьцзяном смогут свободно курсировать автобусы, что не только сократит путь, но также и будет способствовать развитию Юйсяня. Этот крупный строительный проект провинциального уровня передали городу Линьцзяну, соответственно, главным ответственным за него назначили моего папу.

Теперь я могла видеть папу каждый день, и с каждым днем мы становились все роднее, иногда мама даже шутила, что ревнует.

Часто папа втихаря давал мне деньги, да еще и просил: «Только маме не говори, а то она против, чтобы я тоже чего-нибудь тебе подкидывал».

Я же радостно обещала: «Слушаюсь!» – и иногда даже его чмокала.

Деньги – и впрямь замечательная вещь!

Даже если взять родных отца и дочь (на тот момент я нисколечко не сомневалась в наших родственных связях) – такое баловство только усиливает любовь к родителю.

Пока я училась в школе, то не знала отказа в деньгах и ни в чем не испытывала недостатка. Выражаясь иначе, будучи школьницей небольшого городка, которая еще не успела повидать мир, я могла получить практически любую вещь, если она не была из мира фантазий и уже где-то производилась. При этом никакой одержимостью к приобретениям я не страдала. Частенько какие-то вещи, о которых я даже и думать не думала, мне дарили дяди и тети, точнее, папины и мамины подчиненные, коллеги и друзья. Среди таких подарков были игровая приставка, корейская косметика и привезенные из Гонконга первоклассные электронные часы. Сказать по правде, ко всему этому я относилась спокойно.

Поскольку папа стал жить дома, гостей у нас постепенно прибавилось, причем настолько, что я уже не могла различить кто есть кто, поэтому вместо того, чтобы вспоминать, как кого зовут, обращалась ко всем одинаково – «дядя» или «тетя». Только по манере разговора я могла угадать, кто из гостей являлся коллегами, кто – друзьями, а кто – просто подчиненными. Со временем мне стало казаться, что такое разделение бессмысленно, поэтому гадать кто есть кто я и вовсе перестала.

Всякого добра в нашем доме тоже прибавилось – что-то из него относилось к разряду подношений, считавшихся обязательными во время первых визитов, что-то дарилось на Новый год, что-то – на дни рождения. Как говорится, если кто-то хочет сделать подарок, найти причину можно всегда; думаю, помешать такому не в силах даже специально обученный человек. Все эти подарки вручались настолько искренне, что отказаться от них родители были бессильны. Чаще всего нам дарили сигареты, алкоголь и чай; после ухода очередного гостя родители начинали обсуждать, кому бы все это передарить. В свое время папа даже прилюдно объявил, что бросил курить, но сигареты ему дарить так и не перестали. Беговую дорожку, гимнастический тренажер, массажное кресло мама передала в сестринскую школу для общего пользования преподавателей и студентов; кондиционер и вентилятор папа отвез в прорабку на стройплощадку.

В те годы никакого регламента из восьми пунктов[27] не существовало, принятие любых подношений, кроме денег, никаким разложением не считалось. На местах не было разграничений между тем, что считать разложением, а что – нормальными человеческими отношениями.

Помню, как сокрушалась мама, когда ей вручали первосортные шелковые одеяла и подушки, а даривший их человек, не принимая отказа, увещевал, мол, надо менять постель по сезону.

Тогда мама беспомощно вопрошала: «Что же это делается? Как мне с этим быть?»

Иной раз на новогодние праздники наша кладовая под завязку наполнялась всякого рода продуктами, которые уже не было возможности кому-то передарить.

Гуйчжоу – это провинция, которая славится большим разнообразием даров природы. Круглый год на здешних рынках не переводятся всевозможные фрукты. Я была настолько пресыщена фруктами, что один лишь их вид вызывал у меня неприятную отрыжку. Став взрослой, я часто вспоминаю Чжан Цзягуя – того самого мужчину, который мечтал о том, чтобы у его детей не текли слюнки при виде фруктов и который в итоге попал в тюрьму, так и не став моим зятем.

В связи с этим мне часто приходит на ум слово «судьба».

Неужели такова была судьба Чжан Цзягуя и моей старшей сестры?

Мама-директор считала, что у каждого человека есть три судьбы – за одну судьбу отвечают родители, она зависит от семьи, набора генов, ее называют наследственной; другую судьбу формирует жизненный опыт, ее называют фактической. Схожим понятием является жизненный удел, он объединяет в себе такие слова, как «жизнь» и «судьба», и раскрывает отношение человека к истине и лжи. Третью судьбу формирует культура, такую судьбу называют личностным ростом.

Мама говорила, что слово «культура», которое, по сути, является сокращением выражения «стать человеком с помощью книг», указывает не только на багаж знаний. К примеру, есть такие пословицы: «Тот, кто близок к киновари, – красен, кто близок к туши – черен» или «Схожие вещи собираются вместе, человек стремится к себе подобным». Все они говорят о зависимости людей друг от друга и в некотором смысле – о зависимости человека от культуры. Некоторые люди, даже несмотря на образованность, в плане культуры производят удручающее впечатление. Другие же – наоборот, пусть и не слишком образованы, заслуживают уважения и могут стать прекрасными друзьями. Поскольку культура входит в жизнь каждого из нас, такие люди, впитывая все самое лучшее, благодаря своей фактической судьбе могут значительно улучшить свои качества. Хорошие качества, которые проявляются в простых людях, достойны большого уважения. Это благо не только для людей, но и для всей страны…

Не знаю почему, но в тот день мама-директор напоминала героиню средневековой пьесы «Как Третья госпожа воспитывала своего сына». Не в силах остановиться, она говорила без умолку, будто хотела влить в меня разом все свои мысли касательно того, что именно делает человека человеком и какие качества для этого необходимы.

Я спросила, не означает ли тогда судьба в узком плане именно наследственную судьбу.

Это ее задело, и она поинтересовалась, откуда я вообще узнала слово «судьба».

Я ответила, что уже учусь в средних классах и много читаю помимо школьных учебников, так что ничего удивительного тут нет.

Подумав некоторое время, мама сказала, что можно понимать судьбу и так, но потом добавила: «Наследственная судьба пусть и дается родителями, но к людям, словно репей, пристала привычка сравнивать ребенка то с папой, то с мамой. Только избавление от подобных мыслей ведет к высокой культуре, а вот дальнейшее их распространение говорит о культуре больной. Самодовольные люди, которые кичатся своей наследственностью, – всего лишь блистающие золотом отбросы общества. То же можно сказать и про тех, кто махнул на себя рукой, сожалея о плохой наследственности, – это люди, которые так и не разобрались, зачем пришли в наш мир. Хорошенько запомни, доченька, настоящего уважения достоин лишь тот, кто утверждает себя как личность через жизненный опыт и работу над собой!»

Сказав это, она пристально посмотрела на меня, словно пытаясь распознать, насколько хорошо я ее поняла.

Тогда я тихонько спросила:

– А что делать, если мне уготована самая простая жизнь?

– Ничего страшного в этом нет, главное – стать хорошим человеком, – ответила она.

Поразмыслив над ее словами, я снова не удержалась от вопроса:

– Но если жить самой обычной жизнью, то как стать хорошим человеком?

Она долго думала и наконец сказала:

– Необычных людей крайне мало, их, может, один на миллион. Обычных, но хороших людей тоже немного, всего несколько процентов. Если моя дочь в будущем войдет в их число, то мама с папой будут безмерно счастливы.

Не все из этих наставлений я поняла до конца, но они меня очень впечатлили.

Счастливые беззаботные деньки средних классов неожиданно остались в прошлом, я поступила в старшую образцовую школу Линьцзяна и стала жить в общежитии.

На моем дальнейшем обучении именно в Линьцзяне настоял отец. Он считал, что я уже достигла того возраста, когда следует расширить кругозор, познакомиться с новыми веяниями и разного рода инновациями. По его мнению, мое дальнейшее пребывание в Юйсяне могло пагубно отразиться как на моем взрослении, так и на дальнейшей жизни.

Мама с этим полностью согласилась.

Да и сама я, к счастью, думала так же. Хотя Юйсянь был неплохим местечком и менялся в лучшую сторону, он все равно оставался небольшим уездным городком. В нем уже не было ничего, что могло бы меня привлечь и заворожить.

В этом смысле родители озвучили мое самое сокровенное желание.

Наша жизнь сложилась таким образом, что теперь каждую неделю на побывку домой возвращался уже не папа, а я. Мост к тому времени еще не запустили, междугороднюю трассу – тоже, поэтому кататься туда и обратно на речном пароходе было занятием утомительным.

Тогда я предложила, что буду навещать родителей раз в две недели, и они с пониманием согласились.

На самом деле и такое обещание мне исполнить не удавалось, так что нередко я появлялась дома лишь один раз в месяц.

Но родители никогда на меня не обижались.

Всякий раз, когда наступал день моего возвращения, в доме воцарялась атмосфера настоящего праздника. В полной мере я ощущала, что значит сердечный прием. Папа, мама и бабушка Юй улыбались с утра до ночи; казалось, в наш дом спустились ангелы. Бабушка Юй так и жила в нашем доме, взяв на себя все хлопоты по хозяйству. Папа крутился на работе как белка в колесе, поэтому в бытовые вопросы даже не вмешивался. Мама в домашних делах ничего не смыслила и являла в этом полную беспомощность. Вне всякого сомнения, она являлась хорошей матерью и хорошей женой, но от природы ей было не дано стать хорошей хозяйкой. Наша семья уже и не мыслилась без бабушки Юй, тем более что у самой бабушки Юй ни семьи, ни детей не было – еще в далекой молодости она овдовела и с тех пор оставалась верной памяти мужа. Родители относились к ней хорошо и ежемесячно выплачивали ей зарплату, которой она была более чем довольна, так что, можно сказать, у нас она чувствовала себя как член семьи.

Школа № 1 была в Линьцзяне единственной, где обучались только старшеклассники. Практически все способные дети, чьи родители являлись руководителями уездов и городов в пределах нашего региона, принимались именно в эту школу.

Обычно считается, что дети чиновников своим умом особо не блещут, – на самом деле это сплетни. И пускай такие разговоры распространяются уже давно и повсеместно, все равно это сплетни. По крайней мере, в те годы в школе № 1 подобного явления точно не наблюдалось.

Как правило, все ученики этой школы были очень прилежны, и дети чиновников исключением не являлись. Некоторые зарекомендовали себя лучшими учениками не только в своих классах, но и во всей школе. Они четко знали, чего именно хотят в этой жизни, а потому к учебе подходили осознанно и совершенно не нуждались в том, чтобы их подгоняли. Тесных отношений они ни с кем не заводили, но в любом случае прилагали все усилия, чтобы по крайней мере их не испортить: вели себя очень сдержанно, инстинктивно поджимая хвост. Сравнивая себя с ними, я невольно стыдилась того, что, пока училась в младших и средних классах, переполнявшее меня счастье так и било через край. Некоторые ребята очень много читали; когда они принимались вести разговоры о Фрейде, о «Краткой истории времени» или о «Третьей волне», я лишь почтительно слушала их, не смея вставить ни слова, – никогда в жизни мне не доводилось слышать, чтобы родители упоминали таких иностранных авторов, в нашей семье подобных книг не было.

Как-то раз ребята, сидевшие рядом со мной в столовой, заговорили о литературе, и один из них вдруг спросил, какие книги я читала. Немного подумав, я вспомнила роман «Отверженные».

– О, тебе нравится Гюго?

– «Революционное чувство – чувство нравственное».

– «Стремление к прогрессу присуще человеку».

Двое парней тут же выдали цитаты из книги – я точно знала, что эти фразы взяты именно оттуда, потому как и сама записывала их в блокнот.

– Хватит вам выпендриваться. А может, ты еще и Клода Симона читала? – обратилась ко мне на сей раз девушка.

Я с глупым видом покачала головой.

Тогда она тоже выдала цитату:

– «Я не знаю, что представляют собой другие миры, кроме тех, что открываются с каждым моим шагом и с каждой моей фразой…»

– А сама будто не выпендриваешься? Все, прекращаем, хватит говорить о литературе, давайте сменим тему, – спасла меня сидевшая рядом ученица.

Под предлогом сходить за добавкой я забрала свою тарелку и больше к ним не вернулась.

Уже потом от одноклассницы я узнала, что эти ребята учились в выпускном классе и впереди у них маячили вступительные экзамены. Все они составляли костяк школьного литературного клуба и являлись местными знаменитостями.

Но эта их знаменитость меня нисколечко не волновала. Прочитай они еще больше книг, все равно они оставались читателями, а не писателями.

И все-таки я не могла не испытывать к ним чувства благоговения. Подумать только, у них экзамены на носу, а они такие спокойные и даже веселые, это насколько же уверенными в себе надо быть! Как им удалось прочитать столько книг да еще и остаться в рядах отличников?

Помимо уважения к ним, во мне зародилось неведомое доселе чувство собственной неполноценности.

В тот год, а точнее говоря, во втором семестре первого года обучения в старшей школе, я почувствовала, что отстаю. Какие бы усилия я ни прилагала, я оставалась в ряду середнячков. Те методы, по которым меня учили родители, в Линьцзяне совершенно не работали.

Впервые я усомнилась в своих умственных способностях.

Как-то раз я даже спросила у родителей:

– Чего вы ждете от меня в будущем?

Родители переглянулись, после чего мама сказала:

– Доченька, лично для меня главное – чтобы ты получила высшее образование и стала хорошей женой, хорошей матерью и хорошим человеком. Что для этого требуется, ты прекрасно знаешь. Что касается университета, выбора специальности и дальнейшей работы, то это должно стать твоим личным решением. Мы как родители можем помочь тебе советом, но вмешиваться в твою жизнь не будем.

Папа тут же подхватил:

– Полностью согласен с мамой. Руководствуйся тем, что подсказывает сердце. Не нужно ставить слишком высоких целей, которые обрекут тебя на борьбу с самой собой. Ни к чему превращать жизнь в погоню за достижениями – жить в естественном потоке тоже неплохо. Короче говоря, если ты будешь счастлива, то и мы будем счастливы.

Родители были настроены слишком благодушно. С одной стороны, втайне я даже радовалась, что они не возлагают на меня особых надежд, но вместе с тем это несколько разочаровывало и удручало. Что они думали на самом деле, я не знала и знать не хотела.

Так уж сложилось, что из-за разного рода обстоятельств я стала сдержанной. Не исключено, здесь сыграли роль не только причины внешние, – иногда я чувствовала, что внутри меня также зарождается какой-то новый, иной источник жизни… Нет, слово «зарождается» здесь не совсем уместно. Очевидно, этот источник в каком-то из аспектов моей жизни уже существовал, но находился в спящем состоянии, а теперь под воздействием внешних обстоятельств начал оживать.

Поэтому мое тело также начало меняться.

На втором году обучения в старшей школе у меня произошел резкий скачок в росте – к третьему году он уже составлял метр семьдесят три. При таком росте моя талия выглядела еще более тонкой, а грудь налилась так, что скрыть ее уже не получалось. Теперь я стала едва ли не самой высокой девушкой в школе. Что в юбке, что в брюках я выглядела изящно и утонченно. Мое прежде круглое лицо теперь обрело форму красивого овала.

Втайне я этим изменениям радовалась, но вместе с тем они приносили и некоторые неудобства – так, я совершенно не привыкла, чтобы меня осматривали с головы до ног. В первую очередь на меня пялились парни, но потом к ним присоединились и девушки, да и родители тоже стали поглядывать на меня иначе.

Когда на меня восхищенно смотрела мама, меня это, разумеется, не только не смущало, но и радовало.

А вот папе все эти перемены в моем теле, похоже, доставляли неловкость, поэтому он старался в упор на меня не смотреть. Казалось, в моем присутствии он не знал, куда отвести взгляд.

Поэтому дома я стала ходить в брюках.

И только бабушка Юй открыто радовалась всем происходящим со мной изменениям.

– Во дает, в такую жарищу вырядиться в брюки! Мне даже смотреть на тебя жарко, а ну быстро переоденься в юбку и выбери самую короткую!

Когда она принималась так восклицать, я только и могла что рассмеяться.

В школе Линьцзяна я оставалась безызвестной и особыми успехами не выделялась. Моя сдержанность была вовсе не показной, я и правда больше не проявляла никакой активности, из меня словно куда-то улетучилась жизненная энергия. Привычки обсуждать личные отношения других я не имела, да и собственного опыта любовных переживаний у меня еще не было.

Единственное, что меня радовало, так это моя новая внешность, однако эту радость я держала при себе. Ведь если бы я – девушка средних способностей из маленького городка – и вдруг начала кичиться своей фигурой, то меня бы точно стали презирать.

Период учебы в старшей школе напоминал нашу речку Цзинцзян, он был таким же тихим и гладким.

Впрочем, в те годы произошло одно событие, которое причинило мне сильную боль, – когда я уже заканчивала школу, неожиданно от сердечного приступа умерла бабушка Юй. Мама очень тепло относилась к бабушке Юй, да и бабушка Юй любила ее всем сердцем – доведись маме заболеть, та места себе не находила. При этом их отношения не напоминали отношения матери и дочери, а больше походили на дружбу двух женщин разного возраста. По сути, между ними сложились отношения между хорошим хозяином и хорошим слугой.

Однако мои отношения с бабушкой Юй имели совсем другую природу.

Пусть в младенчестве я и не кормилась ее грудью, зато она вскормила меня молоком из бутылочки, которую давала несколько раз в день! И за все мои бесчисленные срыгивания и смену пеленок отвечала именно она. Летом, оберегая меня от потницы, именно она, а не мама каждый вечер устраивала мне ванночки и присыпала кожу тальком. Когда я была маленькой и у нас дома не было ни вентилятора, ни кондиционера, бабушка садилась у моей кроватки и тихонько обмахивала меня веером. Такое занятие прогоняло ее дремоту прочь, когда саму ее уже тоже начинало клонить в сон. Если и правда существует телесная память, то память, которую мое тело сохранило об объятиях бабушки Юй, гораздо глубже, нежели память об объятиях мамы, – по правде говоря, в детстве мне гораздо больше нравилось, чтобы меня брала на руки бабушка Юй. На руках у полной бабушки Юй было настолько приятно и тепло, что я привязалась к ней гораздо сильнее. Когда меня держала мама, я долго не могла уснуть, но стоило передать меня бабушке, как я засыпала в ту же минуту.

Сейчас, когда я пишу про нее, то употребляю выражение «бабушка Юй», но в мои детские времена она была для меня самой что ни на есть родной бабушкой. Когда я научилась разговаривать, то неизменно называла ее просто бабушкой, а никакой не бабушкой Юй.

Впервые в жизни я столкнулась со смертью дорогого мне человека. Перенести это было выше моих сил. Какое-то время мне даже не хотелось возвращаться домой, едва я переступала порог, как тотчас начинала рыдать. И даже если слезы не лились из моих глаз, они изливались из моего сердца.

Изначально я планировала поступать в Гуйчжоуский университет, который когда-то окончили мои родители, однако экзамены туда я провалила.

В итоге я поступила в Гуйчжоуский пединститут, который позже стал педуниверситетом.

Я понимала, что подготовиться к экзаменам как следует мне помешала бабушкина смерть.

Но я приняла это совершенно безропотно – не могла же бабушка выбрать дату собственной смерти.

Перспектива стать учителем языка и литературы в любой из школ лично мне казалась очень привлекательной. Если бы мне удалось остаться в Гуйяне, это было бы превосходно, уехать в Линьцзян я бы тоже согласилась, да и вариант с Юйсянем меня вполне устраивал.

Не знаю почему, но я вдруг стала очень реалистично смотреть на жизнь и на так называемую погоню за счастьем. Можно даже сказать, что у меня как у студентки не возникло никакой мечты – и это в том возрасте, когда я должна была мечтать больше всего.

Не исключено, что это тоже было связано со смертью бабушки.

Поскольку все обречены на смерть, то не смешно ли вообще неустанно гоняться за счастьем, которое мимолетно, словно дым?

А что, если ситуацию отпустить?

Почему бы не позволить всему идти своим чередом?

Беда некоторых людей состоит как раз в том, что у них нет такой роскоши, как выбор.

А у меня, Фан Ваньчжи, он был.

Признаю, что в то время я безразлично относилась к своему будущему; из-за этого я стала еще более сдержанной – настолько, что практически не выходила на контакт с другими.

По этой причине окружающие считали меня замкнутой.

5

В 2002 году я перешла на второй курс.

Меня угораздило влюбиться.

Однажды, когда я шла на занятия, на меня налетел парень на скейтборде – по дорожке, ведущей к учебному корпусу, туда-сюда сновали студенты, некоторые на ходу что-то ели. Неизвестно, когда на эту же дорожку с дерева упал маленький воробушек. Птенец слепо прыгал между ног прохожих, но мало кто обращал на него внимание. Даже если кто-то его и видел, то, задирая ноги, просто перешагивал – и все. Его мама непрерывно верещала, то и дело слетая с ветки и кружась над макушками студентов, но почему-то и этого никто не замечал. Сама я увидела бедолагу как раз в тот момент, когда кто-то сбил его пинком. Он тотчас опрокинулся и замер недвижим, несмотря на мелькавшие вокруг ноги. Я тотчас бросилась к нему и взяла в руки, чтобы переложить на газон.

И ровно в этот самый момент на меня налетел парень на скейтборде. Винить в такой ситуации было некого, хотя он явно хотел накинуться на меня с обвинениями. Но когда до него дошло, что я спасаю птенца, он тут же раскинул руки, чтобы отгородить меня от остальных прохожих.

Ни слова не говоря, мы лишь улыбались друг другу.

Второй раз я увидела его на подходе к лифту: он уже находился в кабине, а мне оставалось до нее еще шагов десять. И хотя лифт уже был набит под завязку, он нажал на кнопку, дожидаясь меня. Я заскочила внутрь, но вышел перегруз. Только было я собралась выйти, как он сделал это вместо меня, кто-то еще раз нажал кнопку, и дверь закрылась.

В третий раз я встретила его на собрании университетского издательства, он входил в состав редколлегии, а я была одним из авторов. Я написала эссе под названием «Заметки о Шэньсяньдине», в которых рассказывала и про своего родного отца, и про двух сестер, и про своего племянника. В этих заметках все мои родственники значились просто как шэньсяньдинцы – ведь на тот момент я по-прежнему не знала, что это моя родня. Прочитав эссе, он как ответственный редактор высоко оценил мой стиль, назвав его нефритовой прозой. Его хвалебные речи меня смутили.

Таким образом, мы перестали быть чужими, можно сказать, что наше знакомство произошло более чем естественно.

После этого, встречая меня в столовой, он якобы случайно усаживался рядом.

Он учился на факультете вычислительной техники, в те годы это была очень востребованная специальность. Притом он очень любил литературу, и хотя сам никогда не писал, но считался толковым критиком. Он и учился, и жил в Гуйяне, его отец работал начальником в каком-то важном управлении. По его словам, отец был большой шишкой и по статусу равнялся вице-губернатору. На тот момент мой папа уже являлся мэром Линьцзяна, о чем мой новый знакомый откуда-то знал, он даже обмолвился, что наши отцы знакомы.

Однажды во время прогулки он сказал: «В нашем потоке немного студентов из семей чиновников, сюда трудно попасть даже отличникам».

Очевидно, он говорил о себе, но невольно ранил этим меня. Я изо всех сил притворилась, что меня это нисколько не оскорбило, и ответила, что в любом университете есть талантливые ученики.

Неправда, когда говорят, что любовь превращает людей в идиотов. Сначала она делает их мудрее, в идиотов они превращаются уже на следующем этапе.

Мои слова его развеселили, и он вдруг поцеловал меня. И хотя он застал меня врасплох, я нисколько не рассердилась.

Я тоже его поцеловала, а он этого и ждал. Иначе в тот день мы бы не испытали счастья настоящих поцелуев.

В 2002 году все в Китае перешло на скоростные рельсы, и даже любовь не стала исключением. По сравнению с обычной молодежью студенты развивали отношения крайне сдержанно. Обычно-то молодые люди переходили к конкретным шагам в тот самый день, когда впервые западали друг на друга. Причины вести себя как-то по-другому казались все более неубедительными.

Короче, я в него влюбилась.

Высокий, за метр восемьдесят, он не считался красавчиком, но выглядел вполне себе представительно. Мы очень подходили друг другу – как по росту, так и внешне. Благодаря любви в моей прежде бесцветной студенческой жизни появился непредсказуемый сюжет. И хотя я не бросилась в этот омут с головой, романтические отношения приятно радовали меня.

Он дважды прокатил меня на своем мотоцикле по старому и новому районам Гуйяна, подчеркнув, что решение, где именно покупать квартиру, лежит на мне. У меня снова появились мечты об устройстве будущего – теперь это были уже не пустые фантазии, вызванные полетом воображения подростка, и не замешательство от бесплодных дум, одолевавших меня в старших классах. Шаг за шагом во мне созревало ожидание чего-то очень практичного и даже приземленного, что было связано с разумным планированием и построением жизни.

Однажды, когда мы миловались в нашем любимом уединенном уголке, меня отыскала соседка по общежитию и сообщила, что в учебный отдел позвонил мой папа – он сообщил, что мама попала в больницу.

На скамейке у приемного отделения неотложной помощи линьцзянской городской больницы я застала совершенно растерянного отца.

Папа рассказал, что у мамы внезапно открылось желудочное кровотечение. Болезнь желудка передалась ей по наследству и обострилась из-за переутомления на работе. Из-за перевыборов в демократической лиге мама то и дело ездила в горком партии, чтобы согласовать расстановку кадров с отделом по работе единого фронта. На ее плечи также легло улаживание финансовых расходов, возникших при расширении сестринской школы. Смерть бабушки Юй тоже на нее повлияла – пусть она об этом и не говорила, но в душе очень переживала. Оставшись без такой замечательной помощницы, мама плохо справлялась с домашними делами, но подходящей замены найти не могла… Она невнимательно относилась к своему здоровью, вот и слегла.

Из палаты вышла медсестра и сказала, что мама пришла в сознание и, узнав о моем приезде, хочет поскорее меня увидеть.

Когда я вошла в палату, моя бледная мама слабо улыбнулась, изо всех сил стараясь выглядеть спокойной.

Когда я присела рядом, она сразу спросила:

– Папу уже видела?

Я кивнула и крепко сжала ее руку.

– Не переживай, – продолжала она, – моя болезнь хоть и наследственная, к тебе она точно не перейдет.

Эти слова вызвали у меня недоумение.

– Ма, зачем ты так говоришь!

Я тихонько заскулила, целуя ей руки и лицо, и принялась повторять, что все будет хорошо.

Между тем мама сказала:

– Запомни, я оставила тебе письмо. Я диктовала, а записывал папа. Не спеши его читать, прочтешь через несколько дней, главное – не забудь.

Откуда мне тогда было знать, что «через несколько дней» в мамином понимании означало «после того, как я умру».

Да и вообще – как я могла о таком подумать!

После высказанных наставлений мама вынула из-под подушки две вещицы – сберкнижку и еще одну сберкнижку. В 2002 году пластиковых карт еще не было.

Мама сообщила, что на одной сберкнижке лежит больше двадцати тысяч юаней, это бабушкины накопления, которые та передала маме, а мама теперь передает их мне. На второй – почти сто тысяч, эти деньги мама накопила для меня сама.

– Вообще-то я хотела вручить их тебе, когда накопится ровная сумма, но сейчас… думаю, лучше отдать их сейчас. Ты уже на втором курсе, через два года окончишь университет, тебе предстоит обустраивать собственную жизнь. Пускай они будут у тебя, используй, когда понадобятся…

С этими словами мама вложила книжки мне в руки и взяла мои ладони в свои.

Я заплакала:

– Мама, что это такое! Мне не нужны деньги, я хочу, чтобы ты поскорее поправилась и вышла из больницы…

– А ну не плачь! Не то сейчас к нам явится медсестра. Лучше поцелуй маму…

Я уткнулась в ее руки, пытаясь заглушить свои рыдания.

Ухаживавшая за мамой медсестра в свое время тоже окончила сестринскую школу, наверное, она и подумать не могла, что наступит день, когда перед ней в качестве пациентки окажется всеми уважаемая директор!

Взглядом медсестра дала понять, что мне следует уйти.

Я еще раз поцеловала маму в лоб и с тяжелым сердцем покинула палату.

К тому времени мост через реку уже построили и дорожное сообщение запустили, у папы в тот день было еще совещание в Лицзяне, поэтому сразу из больницы он направился туда.

В наш дом в Юйсяне я вернулась одна. Одиноко стоя в саду, я впервые в жизни ощутила, что означает выражение «не находить себе места».

Однако я вообще не думала о том, что мама и правда может умереть. Иначе говоря, мой мозг усиленно отталкивал подобные мысли.

Забравшись в постель, я тотчас вырубилась.

На самом деле я очень устала.

Той ночью мама-директор меня покинула… В течение последующих трех дней мое состояние можно было описать как убитая горем. Одна за другой от меня ушли две женщины, которые любили меня больше всех на свете, и ушли они навсегда. Из-за этого я чувствовала себя горемычным гусем, которому некуда примкнуться, который утратил чувство безопасности и больше не доверял ни земле, ни озерам; еще большие сомнения вызывали небесные просторы. Для меня мама-директор и бабушка Юй являлись не только покровительницами, но и настоящими божествами, обеспечившими мне счастливую судьбу. Пока они были живы, с какими бы неудачами я ни сталкивалась, я никогда не впадала в панику – ну разве что на короткий миг падала духом, однако это никогда не затрагивало моего ощущения безопасности. Когда одна из них покинула мир, мне показалось, что мой семейный дворец лишился опоры, которую не восстановить уже никогда; сейчас же, когда нас покинула вторая, семейный дворец и вовсе рухнул. В глазах других людей я, разумеется, уже выросла, именно так на меня смотрел папа. Но сама я по-прежнему чувствовала себя маленькой девочкой, которая привыкла, чтобы ее постоянно баловали. Что касается папы, то, конечно же, он любил меня, но я всегда чувствовала, что его отношение отличается от той тонкой, проникновенной любви, которую дарили мне мама-директор и бабушка Юй. По словам папы, в те три дня моя скорбь была столь велика, что я напоминала живого мертвеца.

Он был прав – я вдруг впала в ситуацию полной беспомощности. Основным моим занятием стала организация маминых похорон. Разумеется, это было большое, важное событие, однако я совершенно не помнила, как именно оно прошло. Казалось, я даже не слышала траурных речей. Уже потом папа рассказал, что все отзывались о моей маме очень высоко.

На четвертый день, когда папа просматривал в кабинете документы, я, наконец обретя спокойствие, зашла к нему и присела напротив.

Тогда меня еще удивило, как он может так спокойно погрузиться в работу.

Я попросила письмо, которое оставила для меня мама. Разумеется, я о таком не забыла.

Папа прикинулся, что ничего не понимает, и спросил, о каком письме речь.

Но под моим напором ему все-таки пришлось признать, что оно действительно было. Якобы он просто забыл, куда его положил, и тут же пообещал, что как вспомнит, так сразу отдаст.

Я восприняла это как отговорку и объявила ему об этом прямо.

Папа мгновенно вышел из себя и хлопнул по столу, не прочь что-нибудь швырнуть. Он даже поднял уже было стакан, но вовремя остановился.

– Я – твой отец! Ты – моя дочь! Ты потеряла маму, я потерял жену, мы одинаково страдаем! Почему ты не можешь войти в мое положение и пристаешь из-за какого-то письма?!

Он так разозлился, что позеленел, при этом я едва не попала ему под горячую руку.

Увернувшись, я уставилась на него твердым неподвижным взглядом.

Впервые в жизни между мной и отцом возникла такая неловкая ситуация, у меня, можно сказать, душа ушла в пятки.

Чем больше он распалялся, тем все становилось хуже – и тем сильнее мне хотелось увидеть письмо.

Наконец он согласился, отпер ящик стола, вынул письмо и положил на угол.

– Вот, читай!

Сказав это, он схватил портсигар и вышел вон.

Основное содержание маминого письма сводилось к следующему: ее всегда мучил тот факт, что я не являюсь ее родной дочерью. Но она решила, что будет неправильным уносить эту тайну с собой. Моя настоящая семья проживала в Шэньсяньдине, и я даже видела своего родного отца, это тот самый «дядюшка», что изранил себе ноги во время моего спасения. Если я хочу разузнать, как так произошло, что я стала Фан Ваньчжи, то лучше всего спросить о том у моих настоящих родителей. Разумеется, дабы не травмировать себя, я имею право ни о чем их и не спрашивать, не менять имени и продолжать жить вместе с приемным отцом, и дальше считая своим домом Юйсянь.

«Ваньчжи, ты должна быть твердо уверена: и твой папа Цзысы, и я – мы оба на сто процентов считаем тебя родной дочерью! Теперь, когда меня не стало, его любовь к тебе будет только крепнуть, и никак иначе. Ты в полном праве сама решать, какие отношения тебе иметь с родственниками из Шэньсяньдина, с папой Цзысы и с нашим домом в Юйсяне. К тому же я считаю, что твой выбор никоим образом не связан с моралью. В конце концов, что было, то прошло, вся эта правда о прошлом не должна отражаться на реальной жизни. Взять хоть твоих родных родителей, хоть приемных, такова была наша судьба. А смысл судьбы, какой бы короткой или длинной она ни была, – в том, чтобы действовать согласно зову своего сердца, всё остальное значения не имеет…»

В моем представлении, мама-директор была человеком, который гораздо больше руководствуется разумом, а не чувствами. Сквозь строки письма я почувствовала, насколько спокойной и сдержанной она оставалась, пока диктовала письмо отцу, она словно отдавала распоряжения подчиненным.

Это потрясло меня вдвойне – я была полностью раздавлена.

Позже папа рассказал, что услышал, как из комнаты донесся мой вопль, похожий на рев животного, оказавшегося на краю гибели.

Когда он вошел, я без чувств упала на пол.

Ту ночь я проспала на кровати родителей, папа так и не сомкнул глаз, просидев рядом со мной до самого рассвета.

У него была куча срочных дел, я не должна была превращаться в его обузу.

Поддавшись моим настойчивым требованиям, он лично сел за руль и проделал чуть ли не семичасовой путь, чтобы к обеду доставить меня в университетский кампус.

Больше всего мне хотелось увидеть моего парня.

Когда он выходил из общежития, спеша на занятия, я преградила ему путь.

В тот момент меня вообще не волновало, есть у него занятия или нет, поэтому я чуть ли не насильно потащила его к нашему излюбленному месту свиданий с галереей, беседкой и озером. На озере как раз распустились лотосы, цветы радовали глаз, наполняя сердце безмятежностью. По обеим сторонам галереи свисали уже созревшие гроздья винограда. Все опоры беседки были уплетены фиолетово-красными цветками вьюнка, который разросся настолько обильно, что строение приобрело праздничный вид. Зайдя внутрь, я присела, а он остался стоять, приняв из моих рук то самое письмо.

Моя мама-директор полагала, что неправильно уносить правду с собой; ну а я посчитала, что будет очень плохо, если я прямо сию же минуту не донесу эту правду любящему меня человеку.

«Сию же минуту» означало безо всякого промедления.

А к чему медлить?

Я считала, что ни к чему.

И вместо того, чтобы рассказать все самой, я предпочла, чтобы он просто ознакомился с письмом.

Оно было на двух страницах. Прочитав до конца, он вернулся было к началу.

– Не нужно читать его дважды, – произнесла я.

Положив листок на каменный столик, он посмотрел на меня и, выдавив из себя странную улыбку, произнес:

– И правда, не нужно, все предельно ясно, ничего непонятного. Мне, собственно, и спросить не о чем. Но я не могу не сказать, что это весьма осложнило наши с тобой отношения. Действительно осложнило. Согласись, что, помимо отношений двух любящих людей, есть еще и отношения между семьями. Теперь я уже сам себе не хозяин. Не ожидал такого… Это прямо внезапно… Непросто, непросто. Мне пора. Нам лучше пока не встречаться…

Он сказал что-то еще, но я его уже не слышала.

Мир погрузился в оглушающую тишину. Под моим пристальным взглядом он вдруг развернулся и покинул цветочную беседку. Удаляясь, он так больше и не взглянул на меня.

Слез я больше не проливала. Я даже не страдала и не чувствовала никакой потерянности.

Моя душа вновь погрузилась в безмолвие.

Его звали Хань Бинь, самое обычное имя – я была уверена, что буквально через несколько дней окончательно его забуду, словно никогда и не слышала.

В университете я отпросилась, чтобы съездить в Шэньсяньдин.

Прошло десять лет, деревня преобразилась – на месте полей вдруг появились фруктовые деревья; дороги были закатаны в цемент; то тут, то там возвышались кирпичные дома, причем построенные не из глинобитного, а из темно-серого высокопрочного кирпича, да и черепица поменялась – вместо мелкой рыбьей чешуи теперь на крышах красовались волнообразные плитки крупного размера; какие-то дома уже были возведены, какие-то находились в процессе. И взрослые, и дети выглядели намного опрятнее.

Чудеса, да и только!

Кто бы мог подумать, что, вернувшись в Шэньсяньдин десять лет спустя, я без труда вспомню, как пройти к дому, в котором жил Хэ Юнван.

Хэ Юнвану – нет, теперь я должна называть его родным отцом – на тот момент уже шел седьмой десяток. Сколько конкретно лет, я сказать не могла, но определенно ему было за шестьдесят, при этом выглядел он старше, исхудал еще больше, чуть сгорбился, волосы его поредели, так что на вид это был облезлый щуплый старик.

Сидя на бамбуковом табурете, он лущил кукурузу. Подняв голову и увидав меня, он равнодушно спросил:

– Кого ищешь?

– Я – Фан Ваньчжи.

– Не знаю такую.

С этими словами он поднялся и, не обращая на меня внимания, уткнул ладони себе в бока, разминая поясницу.

– Десять лет назад вы спасли меня и изранили себе ноги.

Он вдруг замер и, уставившись на меня, принялся заикаться:

– А, вспомнил, ты… в тот год… так ты… дочь… директора Фан?..

Произнося это, он движением ладони показал, какой я тогда была маленькой.

– Я уже знаю, что она была моей приемной матерью и что у меня должна была быть фамилия Хэ…

Его вытянутая вперед рука зависла в воздухе, сам он, приоткрыв рот, подался вперед да так и застыл передо мной, словно его кто-то взял и заморозил.

Дом за его спиной, в который десять лет тому назад я как-то раз заходила, уже весь покосился, окна не походили на окна, а двери на двери, казалось, что он вот-вот обрушится. Лишь дорожка перед входом была усыпана гравием, так что в дождливые дни здесь наверняка уже не месилась грязь. Похоже, оба его зятя старались проявить заботу о старике, однако возможности отремонтировать сам дом у них, видимо, не было.

Из покосившейся лачуги важно вышла только что снесшая яйца старая курица. Покудахтав, она принялась клевать налущенные в сито зерна кукурузы.

Курица вывела из ступора моего отца. Очевидно, что мое появление его смутило, напугало и даже несколько рассердило. Топнув ногой, он укоризненно заявил:

– Ничего уже не воротишь. Чего тебе нужно? Тебе что, плохо живется? Стоило ли приходить, чтобы осуждать меня? Я перед тобой виниться не собираюсь, да я и не виноват!..

У него имелись свои причины думать, будто я пришла качать права.

Если взглянуть на ситуацию его глазами, его укоры не были бессмысленны. Начни я и правда его обвинять, то проявила бы себя совершенно невоспитанной скандалисткой.

Но я пришла совсем не за этим. Сказать по правде, я не очень хорошо понимала, зачем приехала в Шэньсяньдин, это получилось несколько спонтанно, что называется, черт попутал.

– Просто решила навестить, никакой другой цели у меня не было… – спокойно ответила я.

Вообще-то сперва я хотела сказать «навестить всех вас», но вовремя опомнилась – пусть я и не собиралась никого обвинять, но набиваться в родственницы я тоже не собиралась, так что просто слово «навестить» прекрасно для этого подходило: навестить – и точка.

– Ну… ну тогда… заходи…

Тон его смягчился, осталась лишь неловкость.

Бросив взгляд на его – а можно сказать, и на мой – ветхий дом, я покачала головой и на удивление даже для себя самой спокойно спросила:

– А что с ней?

– С кем? – задал он встречный вопрос.

– С той, что меня родила.

Выпалив эту фразу, я ощутила исходящий от нее холод.

– Померла. А ты когда маленькой сюда приезжала, разве не заметила? Еще тогда больше года прошло с ее смерти…

Он тоже произнес это совершенно спокойно, даже равнодушно, нисколько не принимая к сердцу, – просто честно отвечая на вопрос.

Мне показалось, будто сердце мое кольнули иголкой, но никакой боли притом не возникло.

– Тогда… я бы хотела повидаться с сестрами…

О том, что у меня две старшие сестры, я узнала из письма мамы-директора. Прочитав его, я тут же припомнила тех двух странных девушек, с которыми познакомилась в Шэньсяньдине десять лет назад, и вот тогда до меня дошло, что они точно были мои сестры.

Да, мне хотелось знать, что с ними, точнее говоря, как они устроили свою жизнь.

Кровное родство и правда сильная штука. Выражение «даже если сломана кость, остаются сухожилия» как нельзя лучше описывает его суть.

Если уж и говорить о какой-то скрытой цели моего визита в Шэньсяньдин, то она как раз состояла в том, чтобы посмотреть, как живут мои сестры.

На какой-то миг отец замешкался, но, почувствовав, что никакого подвоха в моей просьбе не содержится, тихо сказал:

– Хорошо.

Размеренной походкой Хэ Юнван пошел впереди, я последовала за ним на расстоянии нескольких шагов. Мы направлялись к моей старшей сестре Хэ Сяоцинь и к моей второй сестре Хэ Сяоцзюй. Поскольку всю дорогу я сохраняла дистанцию, то со стороны никто бы никогда не догадался, что это идут отец и его дочь или что один указывает путь другому.

Мы производили впечатление двух совершенно чужих людей, каждый из которых шагал своей дорогой.

Он не оборачивался.

Я его тоже не догоняла.

Во дворе у старшей сестры развернулась стройка. Там в поте лица трудились четверо мужчин и одна женщина. Женщина таскала кирпичи, вся ее одежда была в кирпичной пыли. Мужчины занимались кто чем – кто-то замешивал цемент, кто-то возводил стену, а кто-то устанавливал оконную раму.

Я тотчас поняла, что та женщина и есть моя старшая сестра. За прошедшие десять лет она тоже сильно исхудала, лицо ее осунулось, вид был туповатый, от былой красоты не осталось и следа. Похоже, ее душевная болезнь только усугубилась, даже кирпичи она носила бестолково. Вместо того чтобы брать и нести стопку кирпичей на опущенных руках, она тащила их перед собой, словно тарелку, так что верхний кирпич упирался в подбородок, из-за чего ей приходилось запрокидывать голову – в такой позе она и застыла, увидав меня.

– Ай-яй-яй, зачем тяжести таскаешь! Чего застыла? Клади уже эти кирпичи на землю! – сердобольно обратился к ней наш отец Хэ Юнван.

Она отпустила руки, кирпичи повалились на землю, ее взгляд по-прежнему был прикован ко мне.

Мужчины отложили дела, разом посмотрев сначала в ее сторону, затем туда, где стояли я и мой отец. К ней тут же подбежал один парень и обеспокоенно спросил:

– Ма, ты не ушиблась?

Она молчала и даже не шелохнулась, так и продолжая пялиться на меня.

Парень присел на корточки, чтобы осмотреть ее ноги.

По его возгласу «ма» я поняла, что это мой старший племянник. Его облик пока еще не утратил подростковую неискушенность, хотя над губой уже пробивался пушок. В целом же его черты лица были такими же утонченными, как у моей старшей сестры.

Поднявшись, он обратился к одному из мужчин:

– Не ушиблась.

Тогда я поняла, что это был муж старшей сестры.

Отец сбивчиво принялся объяснять ему:

– Вот что, у вас же тут не горит, она пришла к Сяоцинь, ты, понятное дело, про нее не знаешь… Вот, пришла проведать маму Ян Хуэя.

Тогда я поняла, что моего племянника зовут Ян Хуэй.

– Не понимаю, о чем ты.

С этими словами муж старшей сестры снова принялся выкладывать стену.

Остальные мужчины тоже вернулись к делам.

Отец беспомощно посмотрел на меня.

Тогда я вынуждена была прояснить ситуацию.

– Хэ Сяоцинь – моя старшая сестра.

Все трое мужчин уставились на меня.

– Да, все так и есть, – подтвердил мой отец.

Я пристально посмотрела на сестру. Она как-то странно мне улыбнулась.

От ее улыбки я разом ожила, меня словно кто-то подтолкнул в спину; я сделала шаг навстречу, чтобы подойти и обнять ее.

Но отец тотчас в меня вцепился.

– Не подходи, она все еще нездорова.

Племянник крепко обнял мать, словно хотел защитить ее и в то же время предотвратить нежелательный выпад с ее стороны.

– Что ты задумала, уходи! – с мольбой произнес он, и в глазах его блеснули слезы.

Тощий и низкорослый муж моей сестры укоряюще накинулся на отца:

– Хэ Юнван, потом не жалуйся, что я себя нагло с тобой веду! Ты что, ищешь, чем бы заняться? Пока ты прохлаждаешься, мы тут вкалываем! Мне каждый день надо платить людям за работу! Давай уже, забирай ее отсюда, зачем вообще явился?..

– Па, – вдруг подала голос старшая сестра, – уведи ее.

– Ну правда, не вовремя это все, – подхватил один из мужчин.

Сестра, перестав смотреть на меня, принялась подбирать рассыпавшиеся кирпичи.

Я даже не помню, как ушла оттуда.

То ли я сама убежала, то ли меня потащил за собой отец; то ли я еще что-то сказала на прощание, то ли ушла молча.

И снова тем же манером, отец – впереди, я – позади, мы направились к дому второй сестры.

Ее кирпичный дом уже был возведен, причем, судя по всему, совсем недавно – выкрашенные в бурый цвет дверной и оконные проемы лоснились на солнце, вокруг дома высилась высокая, в человеческий рост, каменная стена, но пока что без ворот, поэтому с улицы было видно все, что происходит внутри. Во дворе у второй сестры только что забили свинью. Обезглавленная туша с торчащими кверху ногами лежала в огромном котле, от которого исходил пар, а стоявший рядом мужчина ловко скоблил шкуру. Поблизости на специально сооруженном столе лежала свиная голова. Большой черный пес, положив передние лапы на край стола и тыкаясь носом, обнюхивал ее с любопытством. В конце стола стояла женщина и, вооружившись короткой скалкой, что-то энергично перемешивала в большом тазу. По двору туда-сюда, играя в догонялки, с шумом носились дети. Из открытого напротив окна доносились азартные голоса игравших в мацзян мужчин и женщин.

Почуяв доносившийся со двора удушливый запах крови, я отшатнулась.

– Ну вот, тоже не вовремя. Ты так неожиданно свалилась, я и позабыл, что у них сегодня гости. Не передумала?

Я невольно покачала головой.

В этот момент меня заметила собака, она тут же сорвалась с места и с лаем ринулась ко мне.

Преградив ей путь, отец пытался приструнить ее, а заодно принялся звать мою вторую сестру.

Засучив рукава, из-под которых выглядывали вымазанные в крови руки, она вышла во двор и, заметив меня, застыла на месте.

– Твоя младшая сестра, – пояснил ей отец, – хотела вот увидеть тебя и старшую. Вот, только что от нее…

Я через силу улыбнулась.

– Ах, вон оно что. А я тут с кровью возилась, глянь, что с руками, жаль, не могу обнять… – вполне себе радушно, даже радостно произнесла вторая сестра.

– Ну что, довольна? – обратился ко мне отец. – Вот, хотела их двоих увидеть, я твою просьбу выполнил. А теперь мне надо возвращаться к кукурузе, после обеда придет человек принимать работу, ну… я пошел?

Что я могла сказать на это?

Не успела я кивнуть, как он развернулся и спешно зашагал назад.

Огромный пес все еще продолжал скалиться.

Вторая сестра на него притопнула и крикнула во двор:

– Чжао Кай, а ну выйди, привяжи собаку!

Тут же на улицу выкатился на скейтборде подросток и, скользнув по мне безразличным взглядом, наклонился к собаке, пытаясь схватить ее за ухо. Та увернулась, но убежать не убежала, она явно была настроена на игру. Пацан рассердился и, запустив в собаку скейтбордом, угодил ей точно по спине. Собака взвизгнула и опрометью бросилась от него подальше.

Перепуганная до смерти, она едва не сбила меня с ног.

– Ты что творишь! – заорала на него вторая сестра. – Она ж тебя не трогала!

И тут же, расплываясь в улыбке, принялась объяснять:

– Это твой второй племянник Чжао Кай, уже в среднюю школу начальной ступени перешел, нет чтобы нормально учиться, то и дело клянчит деньги на всякие безделушки! Характером весь в отца, целыми днями только и мечтает, как бы не работать да сорвать куш побольше! Кем себя возомнил? Виданное ли дело?

Я тоже улыбнулась в ответ. Сказать мне было нечего.

– Наш с тобой батя, – продолжала трещать вторая сестра, – всю жизнь мечтал о сыне, а в итоге вон оно как получилось… Зато теперь и у меня, и у нашей старшей сестры родилось по сыну, жаль только, что фамилия уже не Хэ! Ну и какой толк с этих сыновей? Придет пора жениться, все расходы на строительство их домов лягут на родительские плечи! Кому из деревенских ребят осилить такое в одиночку?

В своей речи она специально употребила местоимения «наш» и «наша».

Я снова заставила себя улыбнуться.

Пусть я и не считала, что все случившееся с моим появлением на свет было чьей-то неудачей, от слова «сын» меня все равно передернуло.

– Сын, кто там? – послышался из дома громкий мужской голос.

– Не знаю, но с пустыми руками, – откликнулся Чжао Кай.

Открытое во двор окно тут же наглухо захлопнулось.

– Ты уж прости, что не приглашаю зайти, у нас гости, – извиняясь, объяснила вторая сестра.

– Ничего страшного, – отозвалась я.

– Давай тогда хоть здесь немного поболтаем.

С этими словами она вышла со двора.

Мы прошли вдоль стены и завернули за угол.

Она сорвала пучок травы и, обтирая руки, принялась объяснять, что забитую свинью изначально покупал муж старшей сестры, но сестра ее вырастить не смогла, свинья то и дело убегала, пришлось взять эти хлопоты на себя. Вообще-то эту свинью они думали подрастить еще, чтобы она весила на несколько десятков цзиней[28] побольше, но у старшей сестры сейчас работали строители, а кормить их одними овощами неудобно. К тому же через несколько дней ее свекор собирался отмечать шестьдесят лет, муж решил как следует вложиться в это дело, чтобы пораньше получить положенные ему деньги. Поэтому свинью пришлось забить до намеченного срока…

– Теперь разделим ее с нашей сестрой поровну. Пусть я ее и откормила лишь до двухсот с лишним цзиней, но даже при таком раскладе делиться целой половиной – себе в убыток. Так ведь Сяоцинь же наша сестра, о каком убытке речь, здесь ведь главное родственные отношения, верно?

В ее разговоре то и дело мелькали выражения типа «наш батя», «наша сестра», произносились они настолько тепло, что создавалось ощущение, что всех нас и правда вскормили одной грудью, и теперь мы готовы отдать друг другу последний кусок.

– Верно, – машинально произнесла я.

На самом деле из того, что она говорила, меня не интересовало ничего.

Она рассказала, что народ в деревне стал жить лучше, что у людей появилась возможность подрабатывать на стороне, поэтому крестьяне, для которых само слово «деньги» несколько поколений подряд звучало как запретный плод, наконец-то воспряли духом. Ее муж зарабатывал весьма неплохо, так что в плане образа жизни она всем была довольна.

– Сама можешь убедиться, какой мы дом отгрохали – три комнаты, да еще и крыша с черепицей. Все, что могут позволить себе городские дети, да хоть бы тот же скейтборд, у нашего Чжао Кая тоже есть. В игрушках он с самого детства никакого недостатка не знал. Бывало, едва что-то попадет ему в руки, так он сразу и ломает, но папанька его всегда баловал, никогда не сердился, разве что просто скажет: мол, выходит, сынок, пару дней я вкалывал зря, в следующий раз будь поаккуратнее. Мы в детстве о такой жизни и мечтать не могли. Сейчас, когда жить стало полегче и появилась возможность побаловать детей, чего же их не побаловать, правда? Ой, сестричка, а твоя мама-директор, должно быть, уже на пенсии? А как приемный отец, все так же на месте заместителя мэра?..

С чем, с чем, а с зарядом бодрости у второй сестры был полный порядок. Заведя свою шарманку, она трещала без умолку, говорила так быстро, что мне и слова не удавалось вставить.

Я так и не сказала, что моя мама-директор уже умерла и что приемный отец не заместитель мэра, а собственно мэр и плюс к тому член провинциального комитета партии.

Говоря начистоту, из всего, что она рассказала, мне было приятно услышать лишь одно: «жизнь стала лучше»; остальное меня не интересовало.

А еще я не могла подобрать нужных слов, чтобы самой рассказать ей о чем-то.

– Чжао Цзюнь! Чжао Цзюнь, выйди сюда и захвати ручку с бумагой! – позвала вторая сестра свою дочь, то есть мою племянницу.

К нам подошла длинноногая девушка лет семнадцати. Когда она вопросительно уставилась на меня, сестра не без гордости объявила:

– Это – твоя тетя, моя родная младшая сестра, а для тебя она родная тетя! Ее отец – большой начальник, мама – известный человек, так что родственники у тебя из знатной семьи, тебе и твоему брату обеспечено большое будущее!

– Ты мне уже сто раз про это говорила, – недовольно фыркнула Чжао Цзюнь. – Самой-то не надоело? Зачем позвала? Говори уже!

Вместо того чтобы возмутиться, вторая сестра, улыбнувшись, сказала:

– Что тут, собственно, говорить? Раз уж твоя тетя сама к нам пожаловала, то для начала хоть обними ее вместо меня.

Чжао Цзюнь не по-доброму уставилась на мать.

Я поспешила разрядить обстановку:

– В следующий раз. Я уже ухожу.

Тогда вторая сестра безо всякого смущения распорядилась:

– Тогда в следующий раз. Быстро запиши домашний адрес тети, будешь писать ей письма от всех нас, а то забудет про нашу семью, и где ты потом еще такую тетю найдешь?

Я объяснила, что проживаю в кампусе, поэтому письма отправлять лучше туда. По сравнению с тем холодным приемом, который мне оказали в доме старшей сестры, вторая сестра встретила меня совершенно как родную. Но именно поэтому я чувствовала, насколько фальшива ее любовь. Мне казалось, будто я нахожусь в каком-то спектакле, где мне отведена главная роль, а сестра мне во всем подыгрывает и, чтобы как следует втянуть меня в эту игру, не жалеет сил.

Испугавшись, как бы она не озадачила меня какой-нибудь просьбой и не поставила в неловкое положение, я ясно дала понять, что мне пора уходить.

– Ну, не буду задерживать, – откликнулась она. – Ты же видела, что там у меня творится, а еще с потрохами надо разобраться…

– Конечно, возвращайся к делам, – ответила я и пошла своей дорогой, желая поскорее избавиться от этого самодеятельного спектакля.

Если бы я не приехала в Шэньсяньдин, то всех этих неприятных эпизодов можно было избежать.

Почему мне вдруг приспичило туда заявиться?

Какие-то причины должны были быть, но какие именно – я вспомнить не могла.

Когда я уже вышла на окраину деревни, то заметила стоявшего на обочине старшего племянника.

– Тетя, можно тебя проводить? – обратился ко мне этот совсем еще юный паренек.

Отказаться было неудобно, поэтому я кивнула.

Пока мы спускались с горы, он рассказал, как сперва уезд планировал сделать современное покрытие для горной дороги, а потом уже проложить удобные пути и в деревне, но деревенские, испугавшись, что позднее на ремонт в их краях не останется денег, настояли на том, чтобы сперва заасфальтировали здешние улицы. В итоге именно так и поступили, и тут уже на горную дорогу денег не хватило. Сейчас в уезде собирают необходимые средства, чтобы все-таки довести до ума и ее…

В отличие от болтовни второй сестры его словоохотливость меня не раздражала.

Остановившись, он указал в сторону поля:

– Вон там десять лет назад мы с тобой ловили вьюнов.

– Так это был ты? – Я была ошеломлена.

Вместо ответа он застенчиво улыбнулся.

– А сколько тебе лет? – спросила я.

– Следующим летом оканчиваю школу.

На мой вопрос про учебу он ответил, что учиться любит и что их сельская школа считается одной из образцовых в уезде. Он всегда входил в число лучших учеников самого сильного класса, а попавшие в сильный класс имеют все шансы поступить в вуз. Однако из-за ситуации с мамой отец не смог оплатить его учебу в университете, поэтому он решил пойти в армию, после чего надеялся поступить в военную академию…

Из всего, что я услышала во время той поездки в Шэньсяньдин, это были лучшие слова. И пускай в них сквозила безысходность, они все равно несли в себе что-то приятное.

– Тетя, ты поддерживаешь мое решение отправиться в армию? – спросил он.

– Конечно, поддерживаю. Если благодаря этому появится шанс поступить в военную академию, то нужно приложить все усилия!

– Тетя, ты уж на нас не сердись. С мамой такая ситуация, что обижаться на нее нам, нормальным людям, нельзя. Я просто испугался, что у нее начнется приступ, а отец все эти дни на взводе из-за того, что денег на стройку не хватает, переживает – раньше времени снес старый дом…

– Я не сержусь, – откликнулась я.

С этими словами я вдруг обняла его и разрыдалась.

Этот племянник, который был всего-то на два года младше меня, стал первым в моей жизни родственником, который захотел сблизиться со мной сам, по собственной инициативе. И пускай фамилия у него была не Хэ, а другая, – в конце концов, он родной сын моей несчастной старшей сестры! То, что он вызвал во мне столь живой отклик, произошло не только потому, что в детстве мы вместе ловили вьюнов. Именно в нем я увидела луч надежды – надежды на то, что следующее поколение моих родственников будет жить лучше, чем предыдущее.

На самом деле, приехав в Шэньсяньдин, я хотела лично убедиться в том, что такая возможность действительно появилась! Только удостоверившись в том, что в дальнейшем мне не придется контактировать с моими родственниками, что каждый из нас будет нормально жить своей жизнью, я могла почувствовать, что поездка завершилась как нельзя лучше.

Когда родственников чересчур много, и притом еще все они еле выживают на грани бедности, то о каких родственных чувствах с моей стороны могла идти речь? Одно лишь смятение – ведь я же не могла им помочь!

А если все они живут беззаботно и счастливо, то зачем нам, собственно, встречаться?

На самом деле в свой второй ответный визит в Шэньсяньдин я хотела точно убедиться, что впредь могу жить со спокойным сердцем. Саму меня с раннего детства сильно баловали, поэтому мне было невыносимо думать, что мои сестры несчастны.

Только сейчас я вдруг вспомнила про свою сумку. И тогда же я поняла, почему вторая сестра то и дело посматривала на нее, словно ожидала, что вот-вот я что-нибудь оттуда достану.

Я сказала Ян Хуэю, что если он захочет мне написать, то мой адрес можно взять у второй тети. Затем я вынула из сумки три конверта и попросила передать их дедушке, второй тете и отцу. В каждый из конвертов я положила ровно по три тысячи юаней. В 2002 году это были немалые деньги: говорят, за взятку в таком размере человеку грозил пятилетний срок. Деревенскую семью подобная сумма вполне могла спасти от безнадежного положения. Впрочем, самой мне тоже потребовалась изрядная решимость, чтобы взять и за просто так отдать другим людям сразу девять тысяч. Надо понимать, что в то время сама я еще не зарабатывала: все, что я тратила, принадлежало родителям. Если бы не средства, оставленные мне мамой-директором и бабушкой Юй, то при всем моем желании поделиться деньгами с родственниками я бы никак не смогла.

Я пошла на это, чтобы разорвать будущие отношения.

Я слишком боялась, что у меня появится слишком много бедных родственников. Сказать честно, боялась до ужаса.

Я не хотела признавать, что родственными узами со мной связаны все эти шэньсяньдинцы: какой-то старик, две женщины средних лет – одна не вполне нормальная, другая хитроватая, а также их отпрыски.

С помощью девяти тысяч юаней мне хотелось со спокойной совестью раз и навсегда от них откупиться!

Отдав деньги, я, не оборачиваясь, зашагала дальше.

Думаю, мой племянник провожал меня взглядом.

Я едва не обернулась, чтобы помахать ему на прощание, но от этого порыва меня удержал холодный рассудок.

Солнце клонилось к западу. Стояло начало лета, окружающий пейзаж радовал своим великолепием. Вся молодежь и люди постарше разъехались на заработки, поэтому народу в деревне заметно поубавилось. В некоторых семьях остались лишь старики да дети. Дровами они почти не пользовались, для приготовления пищи им вполне хватало разжечь пучок соломы, так что цветущие на склонах деревья практически не срубались. К тому же ужесточился закон по охране горных лесов – теперь за вырубку деревьев полагался штраф. Зато благодаря такой политике буквально за несколько лет горы вокруг Шэньсяньдина, что называется, зацвели пышным цветом. Глядя на эту потрясающую красоту, я никак не могла понять: как же так вышло, что здесь уже несколько поколений подряд жили люди, совершенно раздавленные нищетой? И хотя вторая сестра в разговоре обмолвилась, что жизнь стала лучше, по сравнению с тем, как менялся облик таких городов, как Юйсянь, Линьцзян или Гуйян, улучшения в Шэньсяньдине были ничтожны. Если города все последние десятилетия шагали в ногу со временем, то Шэньсяньдин в этом смысле продвигался подобно улитке, которая зачастую еще и крутилась на месте, еле-еле продвигаясь от одного дома к другому.

Моя вторая поездка в Шэньсяньдин, во время которой я вроде как искала свои корни, заставила меня глубоко прочувствовать огромную пропасть, которая наблюдалась в развитии китайских городов и деревень. Тот факт, что мои корни, вне всяких сомнений, находились в Шэньсяньдине, наполнил мое сердце безысходным ужасом.

Буквально пропитанная этим ужасом, я вернулась домой.

Дома же я увидела нечто такое, что меня окончательно потрясло: в кабинете, при свете настольной лампы, я увидела сидящего на стуле отца, перед которым стояла женщина примерно того же возраста, что и «мама-директор». Зарывшись ей в грудь, отец страстно обнимал ее за талию; она же одной рукой ласково поглаживала его волосы, а другая ее рука лежала у него на плече.

Лучше бы в тот момент я была слепой!

Застигнутый врасплох, отец тотчас бросился за мной в мою комнату.

– Вон! – заорала я.

– Это не то, что ты подумала. Завтра я все тебе объясню… – серьезно произнес он.

– Будет лучше, если я никогда не услышу твоих объяснений! Они мне не нужны!

От крика я едва не сорвала голос.

– Тетя Цюй – хорошая подруга твоей мамы, наша общая подруга! – Голос отца тоже повысился.

– Это еще позорнее!

– Замолчи! Ты не имеешь права судить меня!

Его тон полностью переменился.

Свое смущение он прикрыл вспышкой гнева.

Его замечание о моих правах внезапно меня охладило.

Стараясь держаться от него как можно дальше, я произнесла:

– Я ложусь спать. Покинь, пожалуйста, мою комнату, хорошо?

Какое-то мгновение он оторопело смотрел на меня, после чего, хлопнув дверью, вышел.

Той же ночью, прихватив чемодан, я покинула дом, в котором прожила двадцать лет и который, как мне казалось, больше не имела права считать своим. Я заселилась в лучший отель Юйсяня. Этот отель, финансирование на который привлек отец, был построен в 2000 году. В том же году я поступила в университет, тогда же отец купил мне чемодан на колесиках… Заселись я в любой другой отель, меня бы там тотчас узнали, а это привлекло бы ненужное внимание ко мне и породило бы домыслы. В Юйсяне я была местной знаменитостью, которая росла пропорционально достижениям отца. Кроме купленного им чемодана, ничего больше я с собой не взяла.

На следующее утро я позвонила домой, попросила у отца прощения за вчерашние оскорбления, сказала, что уже успокоилась, что собираюсь поехать напрямую в университет, и попросила не волноваться.

Он тоже поругал себя за то, что вечером потерял терпение и был несдержан. Он рассказал, что та женщина была не только их с мамой подругой, но еще и главной свидетельницей на их свадьбе. Из-за некоторых исторических причин, которых мне не понять, она до сих пор не замужем. При жизни моя мама-директор частенько полушутя-полусерьезно говорила ей: «Если когда-нибудь я уйду раньше, чем Цзысы, ты уж позаботься о нем вместо меня».

Объяснение отца звучало прямо как сюжет из какого-нибудь романа.

– Па, я весьма растрогана вашими отношениями и впредь больше никогда не буду делать таких безответственных высказываний.

Поняв, что я ему не верю, он принялся объяснять более доходчиво:

– Твоя мама оставила нам предсмертное письмо, как вернешься, я тебе покажу. Не нужно думать, что если твоей мамы не стало, то этот дом перестал быть твоим. Он всегда будет твоим!

– Хорошо, папа, – ответила я, в душе понимая, что это горячо любимое мною место уже навсегда перестало быть моим домом.

Собственно, как оно может оставаться моим?

Как мне себя чувствовать, если там будет жить совершенно чужая женщина, и как поступать потом, когда появятся все ее многочисленные родственники и друзья?

Мне вдруг вспомнились слова Хань Биня: «Непросто, непросто».

В какой-то степени я его даже поняла.

Даже если бы я доверилась отцу, наши с ним осложнившиеся отношения я выносила бы уже с большим трудом.

В любом случае стопроцентного доверия к его словам у меня не возникло.

Утром следующего дня я прямо из отеля отправилась в университетский кампус.

В один миг моя жизнь обрела цель – не какой-то общий ориентир, а всего лишь четкую промежуточную цель: взяться за учебу с удвоенными усилиями и по окончании университета добиться наивысших достижений; затем поступить в магистратуру и возможно даже в аспирантуру. С направлением и специальностью я пока что не определилась. Но одно поняла точно: в своей жизни мне следовало полагаться только на себя. Если после маминой смерти я по-прежнему буду во всем зависеть от отца, то более никчемной, паршивой жизни и представить себе нельзя!

Мне следовало приступить к созданию той фактической судьбы, о которой говорила мама-директор!

Однако все мои устремления превратились в мыльный пузырь.

В студенческой столовой мне при всем честном народе залепила пощечину одна студентка с факультета искусств.

Она оказалась бывшей девушкой Хань Биня, и теперь они восстановили отношения – как говорится, «разбитое зеркало снова стало целым». Всю вину за их прошлую ссору она переложила на меня, хотя я и ведать не ведала, что у Хань Биня была подружка.

В порыве отчаяния я схватила чашку с горячим супом и выплеснула ей в лицо.

Меня наказали, и теперь я превратилась в местную знаменитость.

Пускай я стала гораздо более стойкой, в учебе это никак не помогало.

Но что действительно мешало мне добиться поставленных целей, так это шэньсяньдинцы – люди, которых я знать не знала, но которые называли меня своей родственницей.

Для начала меня просто завалили письмами. Зная, что мой отец – мэр, родственники просили помочь им то так, то сяк, уладить для них то одну, то другую проблему. Поскольку мужья обеих моих сестер также считались родственниками, то в число прочих, соответственно, входили и родственники их родственников.

Как-то раз мне в общежитие позвонил отец.

Он сказал, что его часто беспокоят мои близкие, и велел передать им, мол, будет лучше, если при возникновении каких-то проблем они сперва будут обращаться в соответствующие ведомства типа отдела по рассмотрению жалоб.

Отец проявил крайнюю тактичность, но я поняла, что он уже был на пределе.

2002 год стал временем, когда количество проблем у китайских граждан действительно зашкаливало.

В свою очередь, мне тоже досталось – то и дело родственники поджидали меня прямо у входа в общежитие или в аудиторию; случалось, за воротами кампуса, сидя на корточках, меня караулили больше десяти визитеров.

Свое поведение они обосновывали так: «Кто просил тебя быть одной из наших? Кто просил твоего отца быть мэром? Согласись, что встретиться с тобой нам проще, чем с мэром. К кому нам идти, если не к тебе? Ведь для тебя это плевое дело!»

«А что, если потом ты от приемного отца отдалишься? Тогда мы уже не сможем воспользоваться таким знакомством!»

Университетская администрация вызвала меня на разговор и со всей серьезностью объяснила, что университет – это не отдел по рассмотрению жалоб, поэтому мне следует придумать способ, как все это прекратить…

Как-то раз, выгадав момент, когда соседки по комнате ушли на занятия, я оставила им письмо и в панике сбежала из университета.

В 2002 году городом больших возможностей, который привлекал молодежь, помимо Пекина и Шанхая, являлся еще и Шэньчжэнь.

Я села в самолет до Шэньчжэня.

О каком жизненном ориентире можно вести речь, если я лишилась даже промежуточной цели? Моя судьба вызывала у меня такое отвращение, что я решила сменить место жительства и начать всё с чистого листа.

Когда самолет взмыл в небо, я сказала: «Прощай, Шэньсяньдин, остававшийся в тебе корень я выкопала и увезла с собой, впредь меня ничего с тобою не связывает. Прощай, Юйсянь, если когда-нибудь я и буду возвращаться в твои объятия, то только на Праздник чистого света, чтобы почтить память мамы-директора…»

Была уже ночь, когда я безмятежно заснула в отеле при аэропорте Шэньчжэня.

Теперь каждый свой шаг я выверяла согласно плану, который составила накануне.

Начиная с того момента, я превратилась в удивительно разумную девушку, каждое мое решение подкреплялось конкретным планом и порядком действий.

Теперь я жила одна совсем в другом городе, и в моем окружении не было ни родственников, ни друзей.

6

В 2002 году жизнь в Шэньчжэне уже кипела вовсю. Значительная часть новостей, влиявших на проводимую в Китае политику реформ и открытости, распространялась по всей стране именно из Шэньчжэня.

Провинция Гуйчжоу, как и прежде, развивалась медленно и оставалась экономически отсталой. Когда студенты небольших вузов типа педуниверситета, в котором училась я, обсуждали планы на будущее, то в их разговорах зачастую мелькал именно Шэньчжэнь, а не Пекин, Шанхай или Нанкин. Разумеется, попасть в мегаполисы мечтали все, но при этом прекрасно понимали, что зацепиться там ох как сложно. В этом смысле Шэньчжэнь открывал множество прекрасных перспектив, поэтому у выпускников он находился в приоритете.

На самом деле, если бы не драматичные перемены в жизни, сама бы я в Шэньчжэнь не поехала. По своей натуре я домоседка – к чему куда-то отправляться, если все и так хорошо? Но при том раскладе, который случился в моей жизни, я предпочла сбежать подальше от родных мест.

Сразу после прибытия в Шэньчжэнь я сделала пять дел. Во-первых, оставив при себе деньги на проживание, положила на сберкнижку сто с лишним тысяч, после чего зашила ее в потайной карман рубашки. Во-вторых, отправила в учебный отдел письмо с разъяснением, что бросила университет по той причине, что мне надоело учиться. Разумеется, подобная причина наносила ущерб моему имиджу, но зато не нужно было ломать голову, чтобы выдумывать какую-то историю. В-третьих, я написала письмо бывшей соседке по комнате, в котором попросила ее пересылать всю мою почту в Шэньчжэнь. В-четвертых, добравшись до города, я поселилась в самой дешевой гостинице.

Ну и наконец последним, пятым, делом, которое далось мне сложнее всего, стал разговор с отцом, которому я сообщила о новом месте своего пребывания. Для этого мне пришлось звонить по межгороду.

Сперва я хотела и ему написать письмо, но побоялась, что, прежде чем оно дойдет, ему позвонят из учебного отдела, и тогда все обернулось бы большим скандалом.

– Ваньчжи, почему? Почему? Почему ты пошла на такой шаг? Неужели ты больше не считаешь меня родным отцом? Неужели проведенные вместе двадцать лет для тебя совершенно ничего не стоят?..

В тот день было воскресенье, и когда я позвонила ему домой, он неожиданно расплакался.

Человек – не камень, да и кто бы тут сдержался?

Я тоже залилась слезами, попросила его понять и простить, поблагодарила за все, что он сделал для меня, объяснив, что всего лишь хочу начать новую жизнь. Я пообещала, что смогу полностью позаботиться о себе – пусть за меня не переживает…

Положив трубку, я вдруг услышала, как с улицы доносятся слова песни:

Вытри слезы, не нужно бояться,
В череде бурь житейских это просто пустяк!

Погода стояла прекрасная, над головой простиралось бескрайнее синее небо, ярко светило солнце. Из-за близости моря дул приятный бриз, так что здешняя жара для меня как жительницы южной провинции Гуйчжоу была не в тягость.

Моим первым впечатлением от Шэньчжэня стало то, что тут повсюду звучали песни. Поскольку магнитофоны здесь были контрабандным товаром, то стоили намного дешевле, чем в других местах Китая; что же касается песен, то в основном их исполняли популярные звезды из Гонконга и Тайваня. Даже небольшие парикмахерские и те выставляли на улицу свои динамики. Если поблизости друг от друга находилось сразу несколько лавок, откуда доносилась разная музыка, то хозяева, чтобы никому не мешать, сознательно делали звук потише. А если на всю улицу имелось лишь одно такое заведение, то музыку в нем врубали на всю громкость.

Население Шэньчжэня в те времена еще не слишком разрослось. Зато стройплощадок там было хоть отбавляй. Днем весь народ в основном трудился на стройке или где-то поблизости, поэтому город казался опустелым, пешеходы практически не встречались. Другой причиной отсутствия на улицах людей была жара. Разносившиеся по городу песни служили своего рода приманкой для пешеходов. Ведь если люди шли на звук, то их непременно ждал какой-нибудь магазинчик, а там непременно работал кондиционер.

В то время в Шэньчжэне в основном проживали люди молодого и среднего возраста, причем молодежь преобладала. Все они приехали из самых разных уголков страны, так что звуки песен скрашивали им тоску по родным местам.

К вечеру город наконец оживал – на улицах устанавливались закусочные, повсюду стоял пир горой. К этому времени хиты в исполнении поп-звезд затихали, их место занимали приехавшие со всех уголков страны новые жители Шэньчжэня – безо всякой косметики, одетые в самые простые спецовки, держа в руках микрофоны, они горланили песни, зачастую заглушая друг друга, отчего казалось, что небо перевернулось и земля опрокинулась.

Моя гостиница находилась как раз в таком оживленном месте. Будучи «одиноким странником на чужбине»[29], я боялась тихих ночей. Само собой разумеется, что цены на проживание в этой гостинице были самыми низкими. О деньгах я имела весьма расплывчатое представление, хотя и понимала, что сто с лишним тысяч юаней – сумма немаленькая. Но размышляя о том, что впереди у меня долгий жизненный путь, на котором могут возникнуть непредвиденные ухабы, я установила для себя правило тратить деньги лишь тогда, когда на чем-то экономила.

Первая работа, которую я нашла, находилась на отдаленной от города стройплощадке. Поскольку диплома о высшем образовании у меня не имелось, то работу в офисном здании для так называемых белых воротничков я найти не смогла. Быть зазывальщицей при разного рода заведениях мне тоже не хотелось: я считала неприемлемым обряжаться в форму, которую навязывал хозяин, да еще и наносить на лицо боевой раскрас. К тому же я совершенно не была создана для того, чтобы с улыбкой встречать и провожать каждого клиента…

Свой первый в жизни трудовой договор я подписала с работавшей при стройплощадке столовой – меня назначили помощницей повара. Помощь повару заключалась в том, чтобы выполнять любую работу, которую тебя попросят сделать. Моя ежемесячная зарплата составляла две с половиной тысячи юаней, что было на тысячу больше, чем у любого рядового рабочего во внутренних районах. Более того, за хорошую работу здесь в конце года полагалась премия.

Представив, что теперь каждый месяц буду зарабатывать по две с половиной тысячи, я подписывала контракт в таком волнении, что у меня дрожали руки и чуть не выскочило сердце из груди.

Шеф-повар по фамилии Лю был родом из провинции Хэнань, ему уже перевалило за шестьдесят, поэтому я и еще двое девушек уважительно называли его дядюшкой Лю. Хотя семья его проживала в деревне, сам он работал старшим поваром на крупном заводском госпредприятии. Когда завод переживал нелучшие времена и задержки с зарплатой превратились в обычное явление, он психанул и ушел на пенсию раньше времени. В Шэньчжэне он жил уже много лет, продолжая работать по специальности, так что частенько называл себя стреляным воробьем, искавшим заработок на чужбине. Вторым поваром являлся его сын Лю Чжу, которого мы называли братцем Чжуцзы. Низкорослый, широкий в плечах, он смотрелся богатырем. Как и отец, в Шэньчжэне он обосновался уже давно. С любыми кулинарными изысками он справлялся на ура и сам себя называл королем выпечки.

В те годы в Шэньчжэне между рабочими и работодателями распространились подряды, поэтому отец и сын арендовали столовую при стройплощадке, обеспечивая трехразовое питание строительной бригады, в которую входило около ста тридцати человек. Что касается еще двух помощниц, то одна из них приехала из деревни с северо-востока страны, звали ее Ли Цзюань. Она была старше меня на год, отличалась честностью и обостренным чувством справедливости, работы не боялась, поэтому с готовностью выполняла любое задание. Откуда приехала другая девушка, Хао Цяньцянь, я так и не поняла. Миниатюрная, с вьющимися от природы волосами, тонкими бровями и выразительными глазами, она могла соблазнить кого угодно. То с ее слов выходило, что она сычуанька, то – хубэйка, а то и вовсе что в детстве жила у бабушки в чжэцзянской деревне, после чего в возрасте пятнадцати лет вместе с родителями переехала в город. Когда ее спрашивали, в какой именно, она уходила от прямого ответа и переводила разговор на другую тему. Из нас троих она была старше всех, то есть на год старше Ли Цзюань. Но это отнюдь не означало, что она являлась в нашей компании главной. Она отличалась чрезмерной расчетливостью, избегала любых острых углов и тряслась за каждую копейку. Если что-то ее не касалось, она старалась этого избежать и ни в коем случае не вмешиваться. Я тоже не могла претендовать на роль главной – не говоря о том, что я являлась самой младшей, в то время во мне не было ни капли уверенности. Однако, понимая, что мне необходима подруга, я очень быстро подружилась с Ли Цзюань. Сойтись с ней не составляло никаких проблем: она признавала другом любого, кто хотел с ней дружить, да еще и радовалась, что с ней считаются.

Совершенно естественно, что главной среди нас троих стала Ли Цзюань. Если речь заходила об общих интересах, именно она решала, как следует поступить, а мы с Цяньцянь просто ее слушались. При этом она вовсе не походила на мужика в юбке, ее храбрость дополнялась осторожностью, а решительность – умом.

Отец и сын Лю заключили договор со строительным трестом, а мы, в свою очередь, заключили договор с отцом и сыном Лю, так что с точки зрения трудовых отношений нашими работодателями являлись они. На стройплощадке работало сразу несколько столовых вроде нашей, поэтому народ постоянно сравнивал качество обслуживания. Собственно, по-другому в таких случаях и не бывает. Отец и сын Лю старались изо всех сил, поэтому та сотня с лишним рабочих, которую обслуживали мы, питанием была очень довольна. Строительный трест часто нас хвалил и то и дело вручал переходящий вымпел. Разумеется, наших работодателей-поваров, да и нас самих все это довольно сильно изматывало. С другой стороны, это гораздо лучше, чем получать выговоры, к тому же в конце года нас награждали – каждый получал премию.

Работающие на стройке жили в двухэтажных бытовках, одну треть рабочих составляли солдаты инженерных войск, но в подавляющем большинстве здесь работали парни, приехавшие на заработки из деревень. Бытовки на стройплощадке растянулись на десять с лишним рядов, так что с утра до вечера стройка наполнялась жизненной энергией пяти-шести сотен молодых тел. Поскольку бытовок хватало не всем, то на стройплощадке размещалось еще и десяток с лишним палаток.

Что касается нас, то мы жили не в бытовке и не в палатке, а в списанном грузовике с двумя прицепами. В строительном тресте нам объяснили, что это было сделано ради нашей же безопасности. Ведь если бы нас, троих девиц, поселили вблизи одиноких и горячих парней, то кто бы отвечал за возможные последствия? К тому же такое соседство принесло бы неудобства и нам, и парням.

Хотя сам грузовик был списанным, его оснастили новым брезентовым тентом, в котором имелись небольшие затянутые сеткой оконца. Днем заднюю часть тента мы подвязывали с двух сторон по типу занавесок, а вечером плотно закрывали изнутри.

Пока в коллектив не влилась я, отец и сын Лю, как люди исключительно порядочные, предложили Ли Цзюань и Цяньцянь спать в переднем прицепе, соответственно, сами они ночевали в заднем. Передний прицеп был длиннее, а задний короче.

Когда на работу взяли меня, Цяньцянь не очень-то хотелось уплотняться, она даже заметила, что лежа нам просто не хватит места.

Но Ли Цзюань на это ответила:

– Неужели обязательно ложиться вдоль кузова?! Почему бы не лечь поперек? Нам всем непросто, надо быть добрее друг к другу. Встань и перемести свой тюфяк, а будешь и дальше притворяться бревном, получишь!

Сперва Хао Цяньцянь, закрыв глаза, демонстративно продолжала лежать на своем месте, но, услыхав последнюю фразу, быстренько подхватилась и с недовольным видом переложила свой тюфяк так, как ее просили.

Вот тогда-то я и подумала, что хорошо бы с этой Ли Цзюань подружиться – какая замечательная девушка!

Поведение Цяньцянь в общем-то можно было понять. Без меня девушки размешались вдоль кузова и могли спокойно растянуться во весь рост и спать безо всяких стеснений, а мое появление тут же внесло беспорядок в их и так ограниченное пространство.

Ли Цзюань молча дождалась, пока я расстелю свой тюфяк, потом аккуратно сложила свои и мои вещи в угол, и вокруг снова воцарился порядок. Поскольку мое спальное место находилось ближе к выходу, мне это доставляло чуть больше неудобств – на день мне приходилось свою постель скатывать, а на ночь расстилать снова, иначе по ней бы постоянно топтались. Перед тем как улечься спать, я шнуровала тент, чтобы к нам никто не проник – ни хулиган, ни змея.

Хотя поначалу Цяньцянь и встретила меня в штыки, после того как мы познакомились поближе, от ее неприязни не осталось и следа; не прошло и нескольких дней, а мы уже называли друг друга сестричками. По природе она была неплохой, кое-что в ней притягивало и меня, и Ли Цзюань, например, она хорошо пела и умела рассказывать всякие забавные истории. Что касается песен, в основном в ее репертуаре звучали слащавые хиты на любовные темы; ее шуточки относились к разряду колкостей и часто бывали неприличными, но не так чтобы уж слишком. Нам с Ли Цзюань нравились ее песни, которые после тяжелого дня действовали на нас расслабляюще. Ее сальными шуточками мы тоже не брезговали: бывает, посмеешься и заодно сбросишь груз забот.

Парни на стройке выполняли тяжелую работу, которая, как говорится, выжимала все силы и соки, так что плохим аппетитом они не страдали. Поскольку еда у нас была вкусной, то талончики в нашу столовую расходились и среди парней с других участков. Поэтому реально мы обслуживали куда больше, чем сто двадцать или сто тридцать человек, чаще всего речь шла о двух сотнях.

Отец и сын Лю на поток клиентов не жаловались, наоборот, считали это за честь. Ну а мы, будучи помощницами, разумеется, не могли выражать недовольство. На самом деле мы тоже радовались, что у нас обслуживалось куда больше парней, чем предусматривалось.

Мастер Лю то и дело нас подбадривал:

– Что бы вы ни делали, если хотите твердо стоять на ногах, подходите к делу добросовестно.

Думаю, этот совет был рожден его жизненным опытом. От него и от Ли Цзюань я усвоила много такого, о чем мне не рассказывала даже мама-директор. Конечно, если бы она была жива, я бы не очутилась в такой ситуации и не завязала бы отношений с такими людьми!

Поскольку главным блюдом у нас был рис, то для дальнейшего преуспевания дядюшка Лю требовал, чтобы мы готовили три закуски и один суп, а по воскресеньям добавляли еще одно блюдо. Поскольку рис и так уже готовился на пару, то предлагать в качестве выпечки просто обычные пампушки нам не пристало, поэтому в нашей столовой готовились паровые завитушки, паровые пирожки с соевой пастой, а также паровые пирожки со сладкой начинкой.

Дядюшка Лю при этом приговаривал:

– И это самый минимум. От столовских харчей ничего особого не ждут. Но если наше меню окажется слишком скудным, то хвалить нас будет не за что.

Наши руки, разве что за исключением ночи, практически постоянно мокли в воде – на их долю выпадало и мытье овощей, и промывка риса, и чистка всевозможной кухонной утвари, и мытье тарелок. Примерно у половины рабочих не было своей посуды, между тем, согласно правилам, всю общественную посуду следовало не только дважды промыть, но еще и продезинфицировать, к тому же за соблюдением гигиены строго следил строительный трест. Для приготовления одного только обеда требовалось промыть около восьмидесяти цзиней риса; сделать это вручную не представлялось возможным, поэтому тут в ход шла лопатка. Когда я делала это в первый раз, у меня уже через несколько минут перехватило дыхание и едва не отвалились руки.

Но больше всего нас добивали пирожки. Обычно каждый из парней съедал их штук по семь, редкий случай, когда кто-то ограничивался пятью. Таким образом, если подсчитать общее количество, нам требовалось налепить около тысячи пирожков. В полдень надлежало не только перемыть целую гору овощей, но еще и успеть все их порубить до окончания рабочей смены, потому как парни настолько уматывались на стройке, что после работы валились с ног от усталости и, даже не поужинав, ложились спать. Поэтому, чтобы не мешать им громкими звуками, нам следовало учитывать это.

Когда мы, вооружившись тесаками, вставали втроем у трехметрового стола, звуки от наших ударов разносились далеко окрест. Я и Ли Цзюань работали сразу двумя ножами; а вот миниатюрные ручки Цяньцянь могли управляться лишь с одним. Пять ножей сновали вверх-вниз. Для ускорения процесса мы, чтобы не расслабляться, держали рты на замке – и даже при таком раскладе на работу уходило часа два. Дядюшка Лю отвечал за начинку – только он мог сделать ее безупречной. После этого мы все впятером вставали до рассвета и принимались все вместе лепить пирожки. Когда я делала это в первый раз, даже не могла защепить начинку – натрудившись за день, я уже не чувствовала рук, к тому же меня без конца клонило в сон, и я то и дело клевала носом.

Лю Чжу и правда управлялся с тестом как самый настоящий мастер. Из муки, которую все покупали в одном и том же месте, у нас получалась самая вкусная выпечка. Во-первых, за это следовало благодарить дядюшку Лю, который всегда просеивал муку, но также воздать должное тому трюку, с помощью которого Лю Чжу разминал тесто. С одного края стола крепилось железное кольцо, в него вставлялся конец двухметрового шеста, который таким образом превращался в подвижный рычаг. Едва шест приземлялся на увесистый ком теста, как закинувший на шест ногу, Лю Чжу подпрыгивал на другой ноге и принимался как следует уминать тяжелый ком. Понятное дело, что из размятого таким способом теста изделия получались отменные. Никто из парней не любил воздушную выпечку, считая, что такой не утолишь голод. К тому времени, как Лю Чжу успевал размять несколько кусков теста, его спина становилась мокрой от пота, тогда он раздевался по пояс и продолжал трудиться дальше. Глядя на него в такие моменты, я не могла удержаться от смеха – казалось, что он показывает боевые трюки; он улыбался в ответ, словно говоря, что для него это плевое дело.

Как-то раз, нарубив несколько больших корзин овощей, мы на последнем издыхании забрались в кузов, чтобы немного передохнуть. Когда мы вытянулись друг рядом с другом, Цяньцянь мечтательно проговорила:

– Как было бы здорово оказаться сейчас в объятиях какого-нибудь красавчика.

– Похоже, не только у мужиков голова занята похотью, – откликнулась Ли Цзюань.

– Что за банальщина, – тут же парировала Цяньцянь, – лучше вспомни, каким иероглифом записывается первый слог в слове «похоть»? Он состоит из двух частей, из которых можно получить слово «женщина»[30]! Потому то, что женщины тоже похотливы, – это непреложная истина. И, кстати, выражение про женщину, которая украшает себя для того, кому она нравится, как раз про это. Причем женщины должны не только развратничать сами, но еще и побуждать к этому мужчин. Если бы мужчины относились к распутству как к делу первостепенной важности, то мы, женщины, были бы только рады-радешеньки; да и в мире от этого наверняка стало бы спокойнее…

Приподнявшись на локотках, она принялась проводить нам с Ли Цзюань очередной курс ликбеза. Это было обычной историей: едва ее цепляла какая-нибудь тема, у нее тут же появлялось настроение ее обсудить, и тогда, какой бы усталой она ни была, Цяньцянь несла всякую ересь, выкладывая один дурацкий довод за другим, словно на сей счет у нее уже давно имелась своя система взглядов.

Ли Цзюань, повернувшись к ней спиной, сердито заметила:

– Заткнись уже! Не то выкину вон, никого тут твоя похабщина не интересует.

Пока Цяньцянь садилась на своего любимого конька, я в разговор не встревала. Я уже не стеснялась: с тех пор как я попала в Шэньчжэнь и устроилась помощницей повара, я много чего перестала стесняться. А молчала я потому, что никогда раньше не попадала в такую языковую среду и, соответственно, не слышала такой лексики. Пускай Ли Цзюань и была грубоватой, но она редко говорила всякие непристойности. Но если уж выбирать, то, по правде говоря, мне больше нравилось слушать непристойности Цяньцянь; меня удивляло, что некоторые люди носили в голове такого рода мысли, из-за этого я чувствовала себя ужасно невежественной, но я понимала, что благодаря таким людям заполняю свои пробелы в этой области. К тому же я полагала, что Цяньцянь в своих речах опирается на личный жизненный опыт, так что для меня скорейшее формирование эмпирического эго ничего кроме пользы не несло. Однако, слушая Цяньцянь, я всегда мудро придерживалась принципа «трех нет»: не поддерживать разговор, не отвергать услышанное и не выражать свою точку зрения.

Неожиданно Ли Цзюань вскочила на ноги; она подпрыгнула так ловко, словно спружинила, – оказалось, в наш кузов забралась здоровенная крысища. Да-да, прямо как та, что описывал Лу Синь[31], так что иначе как крысища ее было и не назвать.

Когда мы общими усилиями прогнали эту тварь, дядюшка Лю позвал нас работать.

Ли Цзюань, вылезая из кузова, проговорила:

– Надо бы завести кота.

Через пару дней у нас появился полосатый котик, мы назвали его Малышом.

Сперва Ли Цзюань думала купить кота на рынке, но по дороге ей попался этот, поэтому она подобрала его. При одном взгляде на Малыша становилось понятно, что он дикий.

– Он похож на нас с вами, – обронила я, – когда-то был домашним, а потом одичал.

– Как тут не одичать вдали от дома, да еще без семьи? – откликнулась Ли Цзюань.

– Быть диким даже хорошо, – проговорила Цяньцянь, – ведь что значит, когда говорят «выживает сильнейший»? А то и значит: кто из всех особей более дикий. Все, кто не приспособлен к жизни, выбраковываются, побеждают самые дерзкие.

– Ты дерзкая на язык, а я дерзкая на деле, – проворчала Ли Цзюань. – Если на земле останемся лишь мы вдвоем, то победа останется за мной, а ты помрешь.

Цяньцянь, глядя на меня, спросила:

– Она хочет сказать, что меня съест?

Я лишь засмеялась.

– А ты думаешь, что не съем?

С этими словами Ли Цзюань осклабилась, делая вид, что вот-вот накинется на Цяньцянь.

Девушки залились смехом.

Мне нравилось наблюдать их перепалки, это было занятно.

Мы просто обожали нашего Малыша – у нас с ним были схожие судьбы, поэтому, заботясь о нем, мы вроде как заботились о себе: все девушки, работавшие в трех столовых на стройплощадке, в глубине души мечтали быть любимыми.

Как-то вечером, за несколько дней до 1 октября[32], Цяньцянь решила прозондировать почву и спросила нас с Ли Цзюань, не хотим ли мы на выходных подработать на стороне. «Есть дельное предложение?» – задала встречный вопрос Ли Цзюань. И тогда Цяньцянь принялась объяснять, что в праздничные дни на улицах повсюду откроются закусочные под открытым небом, будет очень оживленно. Основные посетители – это парни со стройплощадок. Им щедрости не занимать, поэтому если устроиться певицами, то от каждого посетителя можно ожидать минимум по десять юаней за песню, то есть юаней по пятьдесят за раз.

– А ведь сейчас в ходу и купюры по сто юаней? Так что если постараться, не исключено, что можно получить и соточку. В любом случае, мы ничего от этого не теряем, попытка не пытка, – искушала нас Цяньцянь.

– Но… ты-то ладно, а какая певица из меня? – заколебалась Ли Цзюань.

– А то я не слышала, как ты поешь, да у тебя от природы поставленный голос, просто создан для наших хитов… – воодушевляла ее Цяньцянь.

– Я пою лишь северо-восточные народные песни, да и то половину слов не помню, – откликнулась Ли Цзюань, – тем более что в них много непристойностей. Где уж с тобой тягаться, это в твоем репертуаре исключительно утонченные хиты…

– Да у нас нынче вся жизнь полна непристойностей, даже хорошо, если будешь петь что-то в этом роде. Парни обожают слушать такие вещи, сразу бурно на них реагируют, стучат по столам, топают ногами. На самом деле утонченные песни, по сути, тоже непристойны, одна мелодия чего стоит. Это называется за скромными словами прятать пошлую мелодию. Ну, пойдем же, пойдем… – настойчиво агитировала Цяньцянь.

Ли Цзюань взглянула на меня.

– Я правда не умею петь, – поспешно ответила я, – и никогда в жизни не пела перед публикой. Вы идите, а я лучше останусь здесь, почитаю да отосплюсь.

– Подработка – дело хорошее, но без Ваньчжи я никуда не пойду, если подрабатывать, то всем вместе, – ответила Ли Цзюань.

Тогда Цяньцянь быстренько переключилась на меня:

– Ты тоже должна пойти, нам нужно действовать сообща. Если стесняешься петь, никто тебя принуждать не будет, тогда займешься сбором денег. Закончила я, к примеру, петь, а ты замечаешь, что на столе лежит несколько десяток, как ты их заберешь?

– Без лишней суеты, по одной купюре. Охапкой хватать не стану, чтобы не потерять лицо.

Такой ответ уже говорил о том, что я практически согласилась.

– Верно, именно так, – парировала Цяньцянь, – но ты не сказала о самом главном. А что, если кто-то еще не раскошелился? Нельзя так легко упускать свой шанс. Тебе следует сделать так, чтобы остальные тоже вынули свои денежки, используй для этого улыбку, не забывай через слово вставлять «братец». Подключи все свое обаяние, чтобы парням стало неловко не заплатить, расхваливай их на все лады, говори, какие они красивые, сильные и добрые, – в общем, загони их в угол! Размер нашего заработка будет очень сильно зависеть от твоих способностей!..

– Кончай уже, что за херню ты несешь, хочешь, чтобы Ваньчжи свернула на кривую дорожку?

С этими словами Ли Цзюань оттолкнула Цяньцянь и, притянув меня к себе, прошептала:

– Она лиса еще та, не поддавайся на ее чары. Просто прими решение – пойдешь ты, пойду я, не пойдешь, я тоже не пойду, пусть тогда сама топает и зарабатывает свои деньги.

Цяньцянь принялась мне подмигивать, причем ее подмигивания производили куда более сильный эффект, чем ее уговоры.

И тогда я, не задумываясь, взяла и брякнула:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Жители юго-западной провинции Сычуань.

Вернуться

2

Дословно – «Вершина, где обитают небожители».

Вернуться

3

Ли – китайская мера длины, равная 500 м.

Вернуться

4

Здесь намек на героиню классического романа Цао Сюэциня «Сон в красном тереме» Линь Дайюй, увидав которую ее двоюродный брат Цзя Баоюй тут же воспылал к ней любовью.

Вернуться

5

Последняя императорская династия в истории Китая, правила с 1644 по 1911 г.

Вернуться

6

Соевый творог, он же тофу.

Вернуться

7

Китайская мера длины, около 30 см.

Вернуться

8

В 1980-е гг. в Китае еще можно было встретить пожилых женщин, которым в детстве, следуя обычаю, бинтовали ноги, чтобы они соответствовали идеалам красоты.

Вернуться

9

Иероглиф 玉 (юй), который используется в названии, дословно означает «нефрит».

Вернуться

10

Династия Мин правила в Китае в 1368–1644 гг.

Вернуться

11

Иероглиф 侑 (ю), который используется в названии, дословно означает «угощать».

Вернуться

12

Иероглиф 郁 (юй) дословно означает «роскошный, процветающий».

Вернуться

13

В системе китайских госэкзаменов вторая из трех ученых степеней.

Вернуться

14

Низшая из трех ученых степеней.

Вернуться

15

Высшая из трех ученых степеней.

Вернуться

16

Дословно «преданный родителям и честный».

Вернуться

17

Слог «цзин» в названии реки переводится как «зеркало».

Вернуться

18

Административный центр южной провинции Гуйчжоу.

Вернуться

19

Один му равен 667 м², или 7 соткам.

Вернуться

20

Китайская Республика существовала с 1912 по 1949 г.

Вернуться

21

Крестьяне, прошедшие краткосрочные курсы первой медицинской помощи.

Вернуться

22

Нашивки с красными полосками предназначены для пионеров и делятся на три вида: с одной полоской – для командира звена; с двумя – для командира отряда; с тремя – для командира дружины.

Вернуться

23

Здесь в оригинале игра слов – «шэньсянь» дословно означает «святой, небожитель».

Вернуться

24

Объединение ведущих университетов Китая в Куньмине (пров. Юньнань) в годы войны сопротивления Японии.

Вернуться

25

Дословно «Летящий голубь».

Вернуться

26

Система общественной ответственности за соблюдение правил гигиены, общественного порядка и озеленение на прилежащей к дому территории.

Вернуться

27

Принятый в 2012 г. «Регламент из восьми пунктов» направлен на сокращение бюрократии, расточительности и нежелательных методов работы членов партии.

Вернуться

28

Один цзинь равен 0,5 кг.

Вернуться

29

Строчка из стихотворения танского поэта Ван Вэя (701–761) «В девятый день девятой луны вспоминаю о братьях, оставшихся к востоку от горы».

Вернуться

30

Игра слов. Здесь разбирается по ключам иероглиф 好, части которого при самостоятельном использовании образуют двуслог 女子, означающий «женщина».

Вернуться

31

Данное описание содержится в рассказе Лу Синя «Меч» (см. сборник «Старые легенды в новой редакции»).

Вернуться

32

Имеется в виду национальный праздник – День образования КНР.

Вернуться