Джей Кристофф
Империя проклятых

Jay Kristoff

Empire of the Damned (Empire of the Vampire, 2)

© 2024 by Neverafter PTY LTD

Interior illustrations by Bon Orthwick

Sevenstar logo design by James Orr

Maps by Virginia Allyn

© Л. Листкова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

I’d take a leap of faith,

But I’d lose my nerve.

In the end, I’ll get the hell

that I deserve.[1]

Том Сирл, гитарист группы ARCHITECTS

Это художественное произведение. Все персонажи, организации и события, описанные в этом романе, являются плодом воображения автора или используются в вымышленном виде.

Действующие лица

Много долгих зим пришло и ушло с нашей последней встречи с тобой, дорогой читатель, и эти годы были не самыми добрыми. Память – бестия капризная и ненадежная, да и в жизни столько всего происходит, что трудно помнить каждое имя и каждое дело. Поэтому для начала ваш историк предлагает немного рассказать о героях нашего романа:

Габриэль де Леон – последний угодник-среброносец, Черный Лев Лорсона и предполагаемый герой этой истории. Детство Габриэля, родившегося за девять лет до наступления мертводня, когда с неба над империей Элидэн исчезло солнце, было коротким и жестоким. Он – бледнокровка, рожденный смертной матерью от вампира, наследник силы и жажды своего отца. В пятнадцать лет Габриэля приняли в Серебряный Орден Святой Мишон (Ордо Аржен), и он стал настоящим героем, мастером меча и поборником этого святого братства, а потом впал в немилость.

Спустя более десяти лет после отлучения от Ордена он превратился в сломленного человека, зависимого от санктуса, который ему приходится курить, чтобы подавить постоянно растущую жажду крови. Но на пути к отмщению наш падший герой познакомился с девушкой, которая навсегда изменила его жизнь.

Диор Лашанс – дочь уличной проститутки; осиротевшая в одиннадцать лет, Диор начала одеваться мальчиком, чтобы избежать неприятностей в переулках и сточных канавах своей юности. Ее жизнь воришки закончилась, когда обнаружилось, что ее кровью можно исцелить любую рану и любую болезнь. Диор обвинили в колдовстве, и Священная инквизиция приговорила ее к смертной казни. Спасла ее Хлоя Саваж, сестра Серебряного Ордена и подруга Габриэля.

Добрая сестра поведала, что заключенная в крови Диор сила – не колдовство, а благословение небес. Диор – потомок женщины по имени Эсан, дочери смертного сына самого Бога, Спасителя. И теперь на долю Диор выпало положить конец мертводню и исполнить свое предназначение в качестве Святого Грааля Сан-Мишон.

Селин Кастия – сестра Габриэля, убитая в возрасте пятнадцати лет, когда их деревню уничтожила нежить. Габриэль думал, что Селин давно упокоилась в земле, но годы спустя она вернулась вампиром, называя себя Лиат, и начала охоту на Диор. Поначалу брат и сестра противостояли друг другу, но однажды Селин спасла Габриэлю жизнь и помогла уберечь Диор от предательства и смерти.

Селин выглядит зловеще и наводит гораздо больше ужаса, чем другие вампиры ее возраста. Она принадлежит к клану Восс, но обладает и дарами Эсани – той же таинственной линии, к которой принадлежал отец Габриэля. Она скрывает и свое лицо, и свои мотивы.

Они с братом… не в лучших отношениях.

Астрид Реннье – сестра Серебряного Ордена и возлюбленная Габриэля. Астрид была внебрачной дочерью императора Александра III, которую отослали в монастырь, когда ее существование стало мешать новоиспеченной жене Александра. Она подружилась с Габриэлем, и их дружба постепенно переросла в любовь. Когда обнаружилось, что Астрид беременна, ее изгнали из монастыря вместе с Габриэлем.

Астрид родила дочь и вышла замуж за Габриэля. Пара перебралась в отдаленный уголок на самом юге империи, чтобы жить там всей семьей, наслаждаясь тихим счастьем.

Но счастью не суждено было продлиться долго.

Пейшенс де Леон – дочь Габриэля и Астрид. Когда она родилась, отец вытатуировал ее имя серебром на костяшках как напоминание себе, бывшему угоднику-среброносцу, о том, что действительно важно. Она была гордостью и радостью Габриэля, ярчайшим светом его жизни. Ее убили вместе с мамой – обе пали от рук Вечного Короля Фабьена Восса.

Не стыдись, любезный читатель. Я тоже плакал.

Пьющая Пепел (или просто Пью) – заколдованный меч Габриэля, который разговаривает непосредственно с разумом своего владельца. Хотя Пьющая Пепел переживает краткие моменты просветления, она часто не понимает, где и даже в каком времени находится, – с тех пор, как ее клинок сломался о кожу Вечного Короля, она так и не смогла стать прежней.

Как именно Габриэль заполучил свой клинок – предмет многочисленных домыслов и измышлений среди менестрелей и бардов империи.

Аарон де Косте – бывший угодник-среброносец из монастыря Сан-Мишон. Аарон был сыном баронессы и вампира крови Илон, клана, который умеет манипулировать эмоциями других. Он проходил обучение в монастыре вместе с Габриэлем, и эти двое постоянно враждовали и соперничали. Но в конечном итоге соперничество переросло в настоящую дружбу. Аарон покинул Серебряный Орден, когда разоблачили его любовь.

Батист Са-Исмаэль – бывший чернопалый, кузнец Серебряного Ордена и человек, который выковал первый меч Габриэля, Львиный Коготь. Когда в монастыре узнали об отношениях Батиста и Аарона, они вместе покинули орден. Они поселились на юге, восстановив замок под названием Авелин.

Спустя годы их навестил старый друг Габриэль, который к тому времени уже взял под свое крыло Диор Лашанс. Батист и Аарон предложили Габриэлю и Диор убежище и помогли защитить юную деву Грааля от посягательств Дантона Восса.

Аббат Серорук – бывший мастер-наставник Габриэля, сын крови Честейн, клана, который умеет разговаривать с животными и принимать их облик. Серорук пытался привить юному Габриэлю чувство долга, предостерегая, чтобы он никогда не поддавался жажде крови.

Годы спустя он стал настоятелем Серебряного Ордена и помогал Хлое Саваж в поисках Святого Грааля.

Хлоя Саваж – сестра Серебряного Ордена, подруга юности Астрид и Габриэля. Хлоя помогла Габриэлю предотвратить вторжение Фабьена Восса в Нордлунд. За этот подвиг императрица посвятила Габриэля в рыцари, когда ему было только шестнадцать лет.

Годы спустя Хлоя снова встретила своего старого друга и попросила его о помощи, чтобы защитить Диор Лашанс. Хлоя намеревалась доставить Диор в монастырь Сан-Мишон, где она собиралась положить конец мертводню с помощью древнего ритуала, который раскопала в библиотеке. Но когда Габриэль узнал, что во время ритуала Диор должны принести в жертву, он пришел в ярость и убил Серорука, Хлою и полдюжины других угодников-среброносцев, защищая невинную девушку.

Сирша а Дуннсар – член отряда спасения Грааля, в который входят герои, завербованные Хлоей Саваж для защиты Диор. Сирша была воином оссийского Высокогорья, владелицей магического топора по имени Доброта и спутницей горной львицы Фебы.

Ее и Фебу убил Дантон Восс в битве при Сан-Гийоме.

Отец Рафа – еще один член отряда спасения Грааля, ученый братства Сан-Гийом и друг Хлои Саваж. Рафа сопровождал Хлою во время поисков и защиты Диор и часто вступал в спор с Габриэлем по вопросам веры.

Тоже был убит Дантоном во время резни в Сан-Гийоме.

Беллами Бушетт – бард и менестрель Opus Grande и член отряда спасения Грааля. Он разделил все тяготы опасного путешествия по пустошам южного Нордлунда с Габриэлем, Диор и другими соратниками, никогда не стесняясь поделиться историей или песней.

И да, Дантон убил и его тоже.

Мастер-кузнец Аргайл – главный кузнец Серебряного Ордена. Старый чернопалый сражался бок о бок с Габриэлем, Аароном и Батистом в битве у Близнецов, где было разгромлено войско Вечного Короля. Он присутствовал при ритуале, посвященном умерщвлению Диор, но ему удалось бежать, когда Габриэль напал на собор Сан-Мишон.

Талон – серафим Серебряного Ордена. Талон – жестокий человек, который никогда не был Габриэлю ни другом, ни наперсником. Он пал жертвой sangirè – красной жажды – наследственного недуга, в конечном итоге сводящего с ума всех бледнокровок, со временем все больше жаждущих крови. Был убит Габриэлем и Сероруком.

Фабьен Восс – Вечный Король, предводитель и приор клана крови Восс и, возможно, старейший из всех существующих холоднокровок. Фабьен был первым приором, превратившим порченых – безмозглую породу вампиров, которых стало слишком много после наступления мертводня, в оружие, собрав из них армию, известную как Несметный Легион. Хоть и с опозданием, чему весьма способствовал Габриэль, Фабьен все-таки завоевал Нордлунд и двинулся на восток, захватив большую часть империи Элидэн.

Отпрыски Фабьена, семь принцев Вечности, сыграли важную роль во время вторжения. Гибель младшей дочери Лауры от рук Габриэля сильно разозлила Фабьена, и годы спустя он совершил кровавое убийство семьи угодника-среброносца, жестоко отомстив ему.

Дантон Восс – Велленский Зверь, младший сын Фабьена. Отец отправил Дантона захватить Диор Лашанс, но почему Вечный Король хочет заполучить Грааль Сан-Мишона живой, остается загадкой. Он убил большинство членов отряда спасения Грааля в Сан-Гийоме и преследовал Диор и Габриэля до самого Авелина.

Дантона убила Диор с помощью Пьющей Пепел, магического клинка, который был помазан ее святой кровью.

Лаура Восс – Призрак в Красном и младшая дочь Фабьена. Лаура шпионила и вела разведку в Нордлунде, чтобы подготовить вторжение своего отца, и поэтому ей пришлось вступить в бой с Габриэлем, Аароном и Сероруком. Она оторвала руку Сероруку, на всю жизнь изуродовала лицо Аарона, но Габриэлю удалось поджечь ее. В отместку она отправилась в Лорсон, дотла спалив город, где родился Габриэль, и убив там всех, включая его младшую сестру Селин.

Была убита Габриэлем в битве у Близнецов.

Валия д’Наэль – сестра Священной инквизиции, которая вместе со своей сестрой-близнецом Талией преследовала Диор за колдовство по всей империи. Близнецы захватили Диор и Габриэля в городе Редуотч и жестоко пытали обоих. Диор вырвалась на свободу, убив сестру Валии, Талию, и спасла Габи от пыток.

Изабелла де Августин – жена Александра III и императрица всего Элидэна. Она была покровительницей Серебряного Ордена, восстановив его величие после столетий упадка. Изабелла посвятила Габриэля в рыцари после битвы у Близнецов и использовала его в качестве своей правой руки в последующие годы, наблюдая за его восхождением к славе.

Максимилль де Августин – король-воин, который начал объединение пяти враждующих стран в великую империю Элидэн более шести столетий назад. Максимилль был убит до того, как его мечта осуществилась, но его династия правит по сей день. Церковь Единой Веры назвала Максимилля седьмым святым мучеником в награду за его земные труды.

Мишон – Первомученица, простая охотница, ставшая ученицей Спасителя и продолжившая священную войну после его казни на Колесе. Хотя большинству этот факт неизвестен, но Мишон также была любовницей Спасителя и родила ему дочь по имени Эсан, что на старотальгостском означает «вера».

Эсан – дочь Мишон и Спасителя. Четыре столетия назад потомки Эсан подняли восстание против династии Августинов, которое стало известно как Ересь Аавсенкта. Восстание подавили защитники Единой Веры, и большая часть восставших была убита.

Диор Лашанс – последний отпрыск их линии.

А теперь, друзья мои, мы начинаем.

На закате

Из чаши священной изливается свет,

И верные руки избавят от бед.

Перед святыми давший обет

Один человек, что вернет небу цвет.

Неизвестный автор

I

Мертвый юноша открыл глаза.

Все вокруг было неподвижным и безмолвным, а самым неподвижным и безмолвным был он. Он казался статуей, только зрачки у него резко расширились, а бескровный рот слегка приоткрылся. Когда он пробудился, дыхание не участилось и сердце в груди, под фарфоровой кожей, не застучало барабанным боем. Он лежал в темноте, обнаженный и кроткий, точно херувим, смотрел на потертый временем бархатный балдахин над головой и гадал, что его разбудило.

Ночь еще не наступила, это точно. Дневная звезда до сих пор целовала горизонт, и тьма пока не опустилась на колени. Смертные, делившие с ним огромную кровать с балдахином, были мирными, как трупы, и тоже почти не шевелились, если не считать легкого движения руки красавчика, лежавшей у него на животе, и плавного ритма дыхания горничной, спавшей у него на груди. И он не чувствовал ни голода в этой отягощенной телами постели, ни холода среди такого спелого очарования. Так что же тогда вырвало его из сна?

Днем ему не снились сны – его сородичи по крови никогда не видели снов. Но все же он понимал, что отдых не принес ему облегчения, а хрупкий дневной свет – отдыха, и теперь, полностью выйдя из смертельной тьмы сна, он сразу все вспомнил.

Жан-Франсуа понял, что его разбудило. Это была боль.

Он вспомнил руку, протянувшуюся к его шее, пока в голове у него трупными мухами танцевали образы. Вспомнил твердые, как железо, пальцы, погрузившиеся в пепел его горла. Окрашенные вином клыки, обнажившиеся в рыке. Серые, как грозовые тучи, глаза, полные ненависти, когда Жан-Франсуа с грохотом впечатали в стену и от кожи у него повалил красный дым.

«Я ж говорил, что ты у меня, сука, еще покричишь».

Через несколько мгновений ему бы пришел конец. Он знал это. Если бы не Мелина со своим кинжалом из сребростали…

Страшно представить.

После всего, что ты видел и делал.

Представить себя умирающим прямо там, в грязной камере.

Лежа в темноте, Жан-Франсуа поглаживал себя по горлу, саднившему после нападения Габриэля де Леона. Представив эти серые безжалостные глаза, подернутые красной дымкой, мертвый юноша почувствовал, как сжались его челюсти. И на мгновение – всего на один смертный вздох – маркиз испытал ощущение, которое, как он думал, было предано праху десятилетий.

«Никто так не боится смерти, как твари, живущие вечно».

Его движение потревожило девушку, лежавшую рядом, и она вздохнула, прежде чем снова погрузиться в сон. Уроженка Зюдхейма, она была прелестным цветком, с мягкими темными кудрями и темно-оливковой кожей. Щупловата на его вкус, но в эти ночи все они были такими, и на несколько лет старше Жан-Франсуа, когда он получил Дар. Зато кожа теплая, а прикосновения – ох, какие умелые. Всякий раз, когда она смотрела на него, ее темно-зеленые глаза набухали голодом, что удивительно контрастировало с ее образом инженю.

Она служила в его борделе уже почти четыре месяца. Распутная и податливая. На мгновение Жан-Франсуа захотелось вспомнить, как ее зовут.

Его глаза заскользили по ее обнаженному телу: сочная линия артерии на внутренней стороне бедра, восхитительный узор вен на запястьях и выше, вплоть до острого лезвия ее челюсти. Он смотрел, как мягко бьется пульс у нее на шее – завораживающе тихо и спокойно во сне. Внутри у него зашевелилась жажда – его ненавистный возлюбленный, его любимый враг, – и Жан-Франсуа снова представил Габриэля де Леона, лицо угодника-среброносца нависло всего в нескольких дюймах от лица.

Его пальцы погружаются глубже.

Его губы достаточно близко, чтобы поцеловать.

«Покричи для меня, пиявка».

Историк оперся на локоть, золотистые кудри рассыпались по щекам. Юный красавчик у него за спиной вздохнул, возражая, шаря рукой по холодным простыням. Жан-Франсуа полагал, что этот красавчик с волосами цвета воронова крыла и кремовой кожей – нордлундец. Лет ему было около двадцати. Историк получил его в подарок от виконтессы Николетты, племянницы по крови, несколько недель назад в качестве взятки в обмен на доброе слово, которое он должен шепнуть на ухо императрице. И хотя Жан-Франсуа ненавидел Николетту, как яд, подарок все же принял. Красавчик был поджарым, словно чистокровная лошадь, а на запястьях, горле и в нижней части тела виднелись следы острых, точно иглы, зубов.

Его имя определенно начинается с буквы Д…

Жан-Франсуа провел мраморными кончиками пальцев по коже девушки, нежной, словно первое дыхание весны. Шоколадные глаза полуприкрылись в предвкушении, как только отреагировало ее тело – так красноречиво, когда один острый как бритва ноготь задел следы укусов у нее на горле. Чудовище наклонилось, язык быстро обвел набухший сосок, и дыхание горничной участилось, она задрожала и теперь полностью проснулась. Тепло крови, которую он выпил перед тем, как все они погрузились в сон, исчезло – его губы, наверное, были прохладными, словно тающий лед. И все же она застонала, когда он втянул сосок глубже в рот, прикусывая сильнее, но недостаточно сильно. И пока он раздвигал ей бедра, она осмелилась провести рукой по его золотистым волосам.

– Хозяин… – выдохнула она.

Красавчик тоже проснулся, разбуженный вздохами горничной.

– Хозяин, – выдохнул он.

Девушка нежно целовала его шею, все ближе к ранам, оставленным де Леоном. Жан-Франсуа схватил ее за локоны, и она резко вдохнула, когда он оттащил ее назад. Пульс у нее теперь стучал боевым барабаном, и Жан-Франсуа поцеловал ее, крепко, сильно, так что его клыки рассекли ей губу, и на их танцующие языки пролилось несколько капель ярко-рубинового огня.

Затем жажда усилилась, и ему удалось укротить ее лишь на мгновение. Но маркиз был существом, которое наслаждалось охотой так же, как и убийством, поэтому он прервал кровавый поцелуй и направил горничную к твердому, как скала, красавчику у него за спиной.

Она сразу все поняла и приоткрыла губы, когда нордлундец встал на колени, чтобы встретить ее. Он застонал, когда она взяла его в рот, пульс под гладкой теплой кожей участился. Маркиз некоторое время наблюдал, как пара раскачивается, а свет и тени играют на их телах. Запах, витающий в воздухе, подсказал Жан-Франсуа, что горничная уже стала влажной и теплой, как летний дождь. Он слегка коснулся пальцами ее киски, и она задрожала от вожделения, поджимая пальцы ног, сильнее прижимаясь к его руке, желая его, умоляя…

– Пока нет, любовь моя, – прошептал он, вызвав стон протеста. – Пока нет.

Жан-Франсуа поднялся, встал позади затаившего дыхание красавчика. Смахнув длинные черные локоны с шеи юноши, маркиз почувствовал, как тот дрожит: теперь у него за спиной стоял хищник, царапая острыми когтями кожу. И, глядя поверх вздымающегося живота своей жертвы на девушку, он низким голосом прорычал жесткий приказ:

– Пусть он кончит.

Девушка застонала, глядя ему в глаза: жрица, потерявшаяся в поклонении. Красавчик дернулся, вцепившись в локоны служанки, когда клыки монстра коснулись его кожи. Жан-Франсуа все еще чувствовал пальцы угодника-среброносца у себя на горле.

– Покричи для меня, – прошептал он.

Красавчик так и сделал, запустив одну руку в волосы маркиза. Девушка погружала его к себе в горло все глубже, глубже, и когда Жан-Франсуа почувствовал его – этот пульсирующий, стремительный жар, изливающийся из чресел красавчика в ее ждущий рот, – он прокусил ему кожу, преодолев ее краткое, опьяняющее сопротивление…

И тогда все вокруг исчезло. Не было никакого дрожащего тела в его объятиях. Никакого крика страсти, эхом отражающегося от стен. Была только кровь, воспламененная каждой частичкой пыла красавчика: эликсир жизни и вплетенной в нее похоти, возносящий его все выше в бескрайние небеса.

Он жив.

Жан-Франсуа пил так же жадно, как и девушка, желая еще и еще, больше и больше, только бы утолить жажду полностью. В те ночи, когда дневная звезда еще светила ярко, он бы так и сделал. Однако овцы теперь слишком редки, а их жизни слишком дороги, чтобы так быстро расправляться с ними, поэтому острым ногтем он порезал себе большой палец и прижал его к губам красавца. Смертный потрясенно выдохнул, приник к ране, присасываясь. Все еще одной рукой вцепившись в кудри горничной, он жадно глотал, покачивая бедрами: идеальное причастие – тебя поглощают, и поглощаешь. И весь мир вокруг купался в…

– Хозяин?

Голос прозвучал у двери спальни, и затем последовал резкий стук. Жан-Франсуа узнал духи по неземному аромату крови.

– Мелина, – вздохнул он, и изо рта у него закапала красная кровь. – Входи.

Дверь его будуара открылась, впустив эхо стали и камня и приглушенный шепот слуг в коридорах наверху. Замок уже просыпался: в воздухе повисла дюжина слабых нот запаха крови, когда домоправительница уверенным шагом вошла в комнату.

Мелина надела корсет из китового уса и великолепное платье из черного бархатистого дамаста, лишь слегка потертое временем. Шею украшало кружевное колье, длинные рыжие волосы были заплетены в тонкие косички, с полдюжины которых искусно прикрывали глаза, словно тонкие цепочки. На вид она была дамой лет тридцати, хотя на самом деле ей было около пятидесяти: неустанное течение времени замедлялось кровью, которую она каждую неделю пила из его вен. Она стояла в дверном проеме, высокая и статная, окидывая ледяным взглядом его не успевший завершиться пир.

Красавчик лежал на спине, обессиленный, бледный, но все еще твердый как сталь. При виде Мелины настроение девушки упало, и она натянула простыни на свое обнаженное тело, опустив взгляд.

– В чем дело, Мелина?

Домоправительница сделала реверанс.

– Вас желает видеть императрица, хозяин.

Историк накинул на плечи халат. Ткань была выцветшей и тонкой и по краям уже немного пообтрепалась – в стране, где ничего не растет, новый шелк не достать. Жан-Франсуа провел кончиками пальцев по химическому шару, наполнив роскошную спальню светом. Вдоль стен тянулись вверх дубовые стеллажи, до краев заполненные историями, которые так очаровывали его. На письменном столе были разбросаны палочки для рисования углем, искусные наброски животных, архитектуры, обнаженных тел. Жан-Франсуа насыпал немного измельченного картофельного рулета в стеклянный террариум, улыбнувшись, когда из маленького деревянного замка выскочили пять черных мышей. Его фамильяры[2] принялись за еду: Клаудия, как всегда, огрызнулась на Дэвида, а Марсель пискнул, призывая к миру.

Жан-Франсуа взглянул на свою домоправительницу.

– Заседание у нас назначено на prièdi, разве нет?

– Прошу прощения, хозяин. Но Ее Темность требует вашего присутствия сейчас.

Историк моргнул и напрягся. Мелина все еще сидела в реверансе: совершенно неподвижная, прекрасно обученная. Но он уловил диссонанс в ее тоне, напряжение в плечах. Подойдя к ней, тихо шурша шелком, он коснулся ее щеки.

– Говори, голубушка.

– Прибыл гонец от леди Кестрел, хозяин.

– …Железная дева приняла приглашение Ее Темности, – осознал маркиз.

Мелина кивнула.

– Как и лорд Кариим, хозяин. Сегодня поздним утром прибыл посланник с новостями о намерении Паука присутствовать на Соборе нашей императрицы.

– Приоры крови Восс и Илон? – выдохнул он в недоумении. – Едут сюда?

Жан-Франсуа повернулся к кровати, и его голос прозвучал холодной сталью:

– Вон.

Девушка быстро села, напрягшись от страха. Натянув ночную сорочку, она заставила подняться на ноги и красавчика, положив его руку себе на плечо. Избегая холодного взгляда Мелины – она всегда была умницей, – служанка помогла партнеру по борделю добраться до двери. Но когда они проходили мимо, нордлундец встретился глазами с Жан-Франсуа, и его взгляд до сих пор горел безумием поцелуя.

Жан-Франсуа прижал коготь к липким губам красавчика и бросил колкий недвусмысленный взгляд на девушку. Никаких дополнительных предупреждений не понадобилось, и парочка быстро исчезла за дверью.

Мелина, ощетинившись, наблюдала за их исходом.

– Не нравятся они тебе, – пророкотал Жан-Франсуа.

Женщина опустила взгляд.

– Простите меня, хозяин. Они… недостойны вас.

– О, моя дорогая. – Жан-Франсуа погладил щеку Мелины, приподняв ее подбородок, чтобы она могла еще раз взглянуть на него. – Моя дорогая Мелина, зависть тебе не к лицу. Они всего лишь вино перед пиром. Ты же знаешь, что я доверяю только тебе? Только тебя обожаю?

Женщина осмелилась прижать его руку к своей щеке, осыпая костяшки его пальцев поцелуями.

– Oui, – прошептала она.

– Ты – кровь в моих венах, Мелина. Единственное, чего я боюсь, моя голубка, моя дорогая, так это мысли о вечности без тебя рядом со мной. Ты же знаешь это, не так ли?

– Oui, – выдохнула она, почти рыдая.

Жан-Франсуа улыбнулся, проведя пальцем по ее щеке. Он видел, как участился ее пульс, как вздымалась грудь, когда его рука коснулась колье у нее на шее. Затем он вонзил в нее острый коготь, прямо под подбородком, так сильно, что едва не порвал кожу.

– А теперь одень меня, – приказал он.

– Как угодно, – вздрогнув, прошептала Мелина.

II

Как однажды сказал бард Даннэл а Риаган: если человек ищет доказательства, что красота может родиться из злодейства, ему не нужно заглядывать дальше форта Суль-Аддир.

Городская крепость, построенная в замерзшем сердце гор Муат на востоке Зюдхейма, была свидетельством изобретательности, искусности и жестокости смертных. Говорили, что Эскандер IV, последний шан Зюдхейма, потратил жизни десяти тысяч рабов, чтобы построить этот форт. Темный железный камень, давший замку название – Черная Башня на местном языке, – добывали почти в тысяче миль отсюда, и маршрут, по которому его доставляли, остался в веках под названием Несейт Дха Саат – Дорога Безымянных Могил.

Суль-Аддир расположился на перевале Ястребиного Шпиля, охраняя рудники золотого стекла в Лашааме и Раа и огромный портовый город Ашеве. Эти сокровища теперь утратили свои блеск и величие, но Суль-Аддир остался, не тронутый рукой судьбы и зубами времени. Именно на этих замерзших вершинах воздвигла свой трон императрица Марго Честейн.

Жан-Франсуа шествовал по залам, и его шаги эхом отдавались от высоких потолков. Мелина обрядила его в самое лучшее – сюртук из белого бархата, мантию из светлых ястребиных перьев. На груди у него были вышиты две луны и два волка крови Честейн, а длинные волосы, которые так обожала его императрица, струились по плечам, как расплавленное золото. Мелина шла на три шага позади, как и подобало рабыне, тихо шурша темным дамастом платья.

По затененным залам скользили слуги и, едва завидев Жан-Франсуа, падали на колени. Животные-фамильяры – кошки, крысы и вороны – наблюдали за ним, ускользая, как только он приближался. Он также видел и других членов клана: медиумов и птенцов-новобранцев двора крови Марго, кланявшихся и приседавших в реверансе, когда он проходил мимо. Но на большинство из них маркиз почти не обращал внимания, устремив пристальный взгляд на окружающие его стены, на фронтоны, парящие над головой, словно небесные ветви.

Интерьеры замка были украшены самыми прекрасными фресками на свете, от которых дух захватывало. Великий мастер Джавион Са-Джудхаил тридцать лет трудился над их созданием. Говорили, что великий мастер не оторвался от своих дел, даже когда получил известие о рождении первенца. Джавион продолжал творить, даже когда зюдхеймский военачальник Хусру Лис начал свою злополучную кампанию по освобождению города от власти Августина, даже когда армии императора и будущего шана бились на зубчатых стенах крепости. Даже когда его любимая жена Далия бросилась с самой высокой башни Суль-Аддира в знак протеста против его пренебрежения, великий мастер так и не нашел времени поприсутствовать на ее похоронах.

Жан-Франсуа восхищался страстью смертного. Но еще больше – тем, что он создал с ее помощью.

Красота, существовавшая до сих пор – спустя много лет после того, как ее создатель давно накормил червей.

Замок был построен в пять великолепных ярусов, и Джавион расписал стены каждого как ступень на пути к вознесению на небеса. Первый уровень посвящался царству природы и любимым детям Бога, людям. Второй был украшен притчами о святых, третий воздавал уважение Семерым Мученикам. Над ними летали ангелы небесного воинства – Элоиза, Мане, Рафаэль и даже старый дорогуша Габриэль, – расправляя белые, как у голубей, крылья вдоль высоких стен четвертого яруса Суль-Аддира.

Жан-Франсуа поднимался и поднимался, Мелина тихо дышала у него за спиной, когда они, наконец, взошли на самый высокий уровень замка. Здесь перед ними простирался величественный коридор, а на темных каменных плитах раскинулся кроваво-красный ковер. Стропила, похожие на огромную паутину из сверкающего золотого стекла, украшали великолепные люстры, с которых свисали густые тени сидящих на насестах летучих мышей. А на стенах, где Джавион Са-Джудхаил десятилетиями изображал свое почтение самому владыке небес, Богу-Вседержителю, теперь был только невыразительный черный камень.

Дело жизни великого мастера было полностью стерто, камень отшлифован, и теперь на стенах висели десятки картин в золотых рамах. Самые разные портреты одной и той же персоны, один за другим. Пройдя мимо закованных в сталь рабов-мечников, Жан-Франсуа достиг высоких дверей внутреннего святилища своей госпожи. Там он остановился, изучая портрет над входом.

Портрет той, что уничтожила небеса и вытеснила их власть на земле.

– Входи, – раздался приказ.

Рабы-мечники распахнули могучие двери, открыв проход в величественный зал. Мелина шагнула вперед и заговорила громким и ясным голосом:

– Маркиз Жан-Франсуа крови Честейн, историк Ее Темности Марго Честейн, первой и последней ее имени, Бессмертной Императрицы волков и людей.

В темноту протянулась дорога в виде темно-красного ковра, окруженная колоннами высотой с дерево. Маркиз почувствовал в зале прохладу, которая окончательно прогнала кровавые страсти, совсем недавно кипевшие в его постели. В зал он вошел один и двинулся по ковру, сложив руки, как кающийся грешник, под звонкое пение одинокого кастрата где-то в тени. С каждым шагом холод все сильнее давил на кожу вместе с наплывом темной невозможной силы.

Впереди раздалось низкое предупреждающее рычание. Маркиз тут же остановился и склонился в таком низком поклоне, что его прекрасные золотистые кудри коснулись пола.

– Моя императрица. Вы призвали меня к себе.

– Да, – последовал ответ, голос звучал насыщенно и глубоко.

– Ваше слово – мое евангелие, Ваша Темность.

– Тогда смотри на меня, маркиз. И молись.

Жан-Франсуа поднял взгляд. Ковер представлял собой реку крови, стекавшую с величественного трона, вокруг которого на помосте расположились четыре волка, черных и свирепых. Сбоку стоял на коленях паж в ливрее крови Честейн с поднятыми вверх ладонями и держал фолиант в кожаном переплете, почти такого же размера, как он сам. А за троном, высотой в двадцать футов, маячил еще один портрет Приорессы крови Честейн, старейшей из рода Пастырей, грозной властительницы всего клана.

Императрица Марго.

Это была не самая лучшая картина из тех, что написал Жан-Франсуа – а он написал все портреты в этом замке, – но этот портрет Ее Темности она любила сильнее прочих. Он изобразил Марго сидящей на золотом полумесяце, в красивом платье цвета оникса. У ее ног сидели два волка, и две луны целовали небо. По виду она была девой, но выглядела богиней – бледной, как выгоревшие на солнце кости ее врагов. Портрет копировали бесчисленное количество раз и отправляли в герцогства крови по всему Зюдхейму в напоминание о той, которой они поклялись в вечной верности. Императрица была печально известной затворницей, и этот портрет стал единственной версией, предложенной большей части ее подданных.

А под портретом сидела сама императрица.

По крайней мере, та версия, которую знал Жан-Франсуа.

И в реальности она совсем не походила на ту возвышающуюся над всеми и всем фигуру, которую он изобразил на холсте. На самом деле Марго была небольшого росточка – даже коротышка, как мог бы заметить глупец. Она не выглядела ни пышногрудой девой, ни идеальной белокурой красавицей. Когда Марго причастилась кровью и обратилась, она была далеко не молодой, а женщиной средних лет. Да и теперь, хотя она и казалась высеченной из белого мрамора и обладала черным величием, она все же носила на себе следы тяжело прожитой смертной жизни, недобрых лет, сохраненных в вечной истории ее плоти.

Но в этом-то и была прелесть для такого художника, как маркиз. И его путь к завоеванию благосклонности Марго. Потому что вокруг не было ни зеркала, ни стекла, ни лужи с залитой лунным светом водой, которые могли бы отразить реальный образ вампирши. Кроме того, прошло великое множество лет с тех пор, как императрица видела себя где-либо, кроме портретов, которыми ей льстил Жан-Франсуа.

Марго была настолько старой, что уже вряд ли помнила, как выглядит на самом деле.

Императрица волков и людей устремила на Жан-Франсуа взгляд черных, словно небеса, глаз. Ее тень простерлась перед ней, лаская его собственную, и, хотя в помещении не могло быть ни малейшего дуновения холодного ветра, маркиз почувствовал, как покачиваются его кудри. Когтистая рука погладила ближайшего волка – злобную старую даму по имени Зломыслие, – и императрица заговорила голосом, который, казалось, исходил из окружающего воздуха:

– Ты в порядке, маркиз?

– В полном, Ваша Темность. Благодарю вас.

Губы императрицы слегка изогнулись. Другая волчица – гладкая красавица по имени Храбрость – зарычала, когда владычица снова заговорила:

– Подойди поближе, дитя.

Жан-Франсуа поднялся на помост и преклонил колени у ног своей госпожи. Даже восседая над ним на троне, Марго была меньше него и все же полностью его затмевала. Тени удлинились, и она подняла руку так быстро, что та, казалось, не двигалась, а в мгновение ока переместилась с колен прямо к его щеке.

В животе у Жан-Франсуа затрепетало, когда Марго приподняла его подбородок, чтобы позволить ему взглянуть на нее. Пятьдесят лет прошло, а он все еще помнил ее кровожадную страсть в ту ночь, когда она его убила. Помнил темную радость в ее глазах, когда он поднялся с окровавленного пола своей мастерской, ошеломленный, охваченный ужасом и удивлением, что она не уничтожила его, а подарила жизнь, о которой он и не мечтал.

– Твои раны до сих пор не зажили.

Покричи для меня…

– Пустяки, Ваша Темность.

– Шесть ночей прошло, а ты говоришь – пустяки.

– Да, медленно заживает. Уверяю вас, маман, это недостойно вашего внимания.

Императрица улыбнулась.

– Кто я, сын мой?

– Вы – законная правительница этой империи, – ответил он голосом, полным гордости. – Завоевательница и мудрейшая прорицательница. Древнейшая в роду и Приоресса клана крови Честейн.

– И ты считаешь, я не могу судить, что достойно моего внимания, а что нет?

Тон императрицы был нежным, а кончики пальцев коснулись его раненого горла.

Вампиры не могли выбирать, кто из их жертв будет наделен Даром, и большинство из них гнили в течение нескольких дней, прежде чем происходило обращение, в результате чего и возникла мерзкая порода, известная как грязнокровки. Жан-Франсуа был последним высококровным вампиром, которого создала Марго, и он знал: многие при дворе шептались, что она баловала своего младшенького. Но когда Марго надавила сильнее и он почувствовал лишь намек на чудовищную скрытую в ней силу, по спине пробежал холодок.

– Прошу прощения, Ваша Темность. Не мне говорить о том, что вас должно волновать.

– Скажи, это должно меня волновать?

– Я… ничего не скажу, Ваша Темность.

Большой палец, достаточно сильный, чтобы раздавить в пыль мрамор, мягко провел по его гортани. Холод пробирал, тени извивались и кричали.

– Что за польза от историка, который не говорит?

– …Маман, я…

В зале раздался тихий смешок, и когда в темноте воцарилась тишина, сверкнули острые клыки.

– Я шучу, любовь моя. – Марго потрепала его по щеке, сверкая черными глазами. – Ты частенько ведешь себя как мальчишка. Ты еще такой юный. Я бы могла предупредить, чтобы ты остерегался этой слабости, но из-за нее я обожаю тебя еще больше. И обожаю всем материнским сердцем, красавец ты мой.

Улыбка спала с ее губ, как падают мертвые листья.

– Но от тебя воняет овцами, с которыми ты совокупляешься, Жан-Франсуа. Фу-у-у… отойди от меня сейчас же.

Третий волк, пожилая дама по имени Благоразумие, смотрела, как маркиз отступает, низко опустив голову. Жан-Франсуа постарался удержать лицо, скрыть бушевавшую внутри бурю, замаскировать свои эмоции – пыл, стыд, страх, преданность. Маман всегда выводила его из равновесия, всегда заставляла его чувствовать себя таким…

Императрица взглянула на стоявшего рядом пажа. Страница все это время оставалась неподвижной, а фолиант с медной отделкой так и лежал у него в ладонях. Хотя юноша обладал силой раба, его руки, должно быть, горели от такой пытки – в этом-то и дело, предположил Жан-Франсуа. Он знал, что императрице не нравилось, как он проводит ночи. И эта демонстрация небрежной жестокости, которую она представила ему тут, служила напоминанием о том, чем он был. Чем все они были.

Беды червей волков не заботят.

– Я просмотрела твою хронику, – сказала она.

– Понравилось ли вам, Ваша Темность?

– Твое мастерство, как всегда, удивительно. И все же эта история кажется мне в некоторой степени… незавершенной.

– Я все еще работаю над ней, Ваша Темность.

Жан-Франсуа почувствовал прохладный ветерок, и его императрица вдруг просто исчезла – только что она сидела на троне, а в следующее мгновение тот оказался пустым. Откинув волосы с лица, Жан-Франсуа увидел, что она стоит у одного из высоких окон, выходящих на север.

– Кто быстро бежит, тот ничего вокруг не видит, – пробормотала Марго. – Конец Вечному Королю положило нетерпение, и я не намерена отправляться в ад вслед за красавчиком Фабьеном. – Марго посмотрела на свое дитя черными как смоль глазами. – Но дела множатся… давят, любовь моя.

– Вы говорите о Железной Деве. И Пауке.

Губы Марго скривились, сложившись в то, что глупец мог бы назвать улыбкой.

– Они действительно направляются сюда, – выдохнул Жан-Франсуа, приближаясь к ней.

– Да. И до нас дошли слухи о том, что через океаны приближается Драйганн, зажав наше приглашение в его нищей руке. Они прибудут перед праздником Дня конца света.

– Приоры трех кланов крови. Восс. Илон. Дивок. Все будут здесь в течение недели.

Жан-Франсуа с удивлением посмотрел на горы. По зубчатым крепостным стенам внизу бродили маленькие фигурки в черной стали, и горели звездами огненные котлы на неприступных укреплениях.

– И вы намерены оказать им Любезность?

– Вряд ли было бы вежливо отказать. Учитывая, что это я предложила созвать этот Собор.

– Мы не собирались в таком составе ни разу за сотни лет. С незапамятных времен мы ведем теневую войну с предводителями других кланов. Как мы можем им доверять?

– Мы и не можем, милый маркиз. – Императрица даже усмехнулась этим словам. – Но они же стремятся к самосохранению? А вот этому мы можем доверять. Бесконечные войны обескровили эту землю, дитя мое. И с каждой мелкой вотчиной, захваченной выскочками – лордами крови, с каждым глотком, урванным бесноватыми стаями ублюдочных грязнокровок, мы все ближе к катастрофе. Кестрел понимает это. Кариим понимает это. Даже Драйганн понимает.

Марго покачала головой, скривив губы.

– Но если привлечь их по доброй воле, они никогда не преклонят колено. Нам нужно преимущество, чтобы этого достичь. А оно теперь валяется и вопит в яме, в которую ты его бросил.

Жан-Франсуа сжал челюсти.

– Он опасен, маман.

– Конечно, опасен. Иначе как бы ему удалось выжить в таком холодном мире? – Пальцы Марго ласкали его рану под платком, нежно, словно шепот. – И все же они – ключ, сын мой. К этой загадке, этому оружию, этому Граалю – его судьба хранится только у них в руках.

– Де Леон ненавидит наш вид, маман. Он не сказал ничего, что…

– Как думаешь, почему я поручила это задание тебе?

Он нахмурился, озадаченный.

– Я ваш историк. Больше никто при вашем д…

– Потому что ты молод, Жан-Франсуа. Достаточно молод, чтобы помнить, что это значит – быть человеком. В этом заключается твоя сила. Утешение и товарищество. Умный волк сможет использовать их в своих интересах. – Марго махнула рукой в сторону фолианта в руках раба. – На этих страницах изложен рассказ о человеке, переполненном яростью. И горем. Но прежде всего – гордостью. Он, возможно, и будет протестовать, но не сомневайся: Габриэль де Леон жаждет, чтобы мир узнал его историю. Такова величайшая глубина его тщеславия. И ключ к развязке, который он хранит.

Черный взгляд Марго скользнул по горлу Жан-Франсуа.

– И он чувствует родство с тобой, милый маркиз. Убийство его семьи. Его связь с Диор Лашанс. Сам подумай, разве иначе его признания были бы настолько интимными?

– Интимными? – Жан-Франсуа сжал челюсти. – Он пытался убить меня…

– Ты слишком увлекся забавами, – резко прервала она. – Пришло время проглотить уязвленную гордость, малыш, и одарить его добротой, которую мудрые предлагают после жестокости.

Маркиз вздрогнул, и по спине у него пробежал холодок, когда Марго погладила его по щеке.

– Только тебе я могу поручить это, Жан-Франсуа. Никому другому довериться я не могу. Ни твоим братьям и сестрам, ни кузенам и кузинам – никому другому при нашем дворе. Неужели ты не видишь, что из всех ужасников, что я сотворила, я доверяю только тебе? Только тебя обожаю?

Марго наклонила голову, всматриваясь в глаза Жан-Франсуа.

– Oui, – прошептал он.

Позади него на помосте четвертый из волков Императрицы – неповоротливый зверь по имени Верность – облизнул зубы, с которых капала слюна. Марго переместилась, не сделав ни одного движения, в мгновение ока, затем коснулась щеки Жан-Франсуа и протянула к нему руку. У нее на ладони лежал стеклянный флакон, наполненный кроваво-красным порошком, и тяжелый железный ключ.

– Принеси то, что мне нужно, дитя. Принеси мне империю.

– Как угодно, – пробормотал Жан-Франсуа, поклонившись.

III

Убийца стоял у узкого окна, все еще ожидая конца.

Комната изменилась с тех пор, как он оставил ее, когда его потащили в ад. Плиты отмыли почти дочиста, а на пол бросили старый ковер из овечьей шерсти, чтобы прикрыть пятна крови. В очаге не было пламени, но он еще хранил тепло: несколько часов назад в нем разжигали огонь, желая прогнать холод. В центре комнаты стояли два старинных кресла, а между ними – небольшой круглый столик с двумя золотыми кубками, пока пустыми, но вселяющими надежду.

Все снова было расставлено в определенном порядке, как фигуры на игровом поле в ожидании игроков. Но хотя на этот раз они попытались добавить комфорта, последний угодник-среброносец знал, что это за комната.

Но все же лучше здесь, чем в темнице, которую он только что покинул.

Шесть ночей он провел, умирая от голода и жажды на дне пустого колодца во чреве башни. Его язык напоминал русло реки из глины, растрескавшейся из-за засухи, а горло – пустынную равнину. Его единственной компаньонкой была боль – мучения, крики в лужах крови и подернутые дымкой сны о ней.

Он уже был в горячечном бреду, когда его наконец вытащили наверх, дали вдохнуть полные легкие санктуса, настолько сладкого, что он даже заплакал от восторга. Группа рабов-мечников сопроводила его в баню в самом сердце замка, где двое симпатичных смертных – зеленоглазая девушка-зюдхеймка и темноволосый красавчик-нордлундец – погрузили его по грудь в удивительно теплую воду. Они купали его, медленно смывая кровь и грязь с волос, и даже щетина на покрытых шрамами щеках вибрировала от удовольствия. К тому времени как они закончили, Габриэль снова почувствовал себя почти получеловеком. И поэтому, когда он ощутил, как красавчик касается его плеча, а горничная медленно скользит кончиками пальцев по внутренней стороне его бедра, он обнаружил, что благостно вздыхает и нападения вовсе не жаждет.

– Что вы делаете? – прохрипел он, потому что горло все еще саднило от криков.

– Наш хозяин поручил удовлетворить ваши потребности, шевалье, – ответила девушка. – Все потребности.

– Как вас зовут?

Девушка растерянно моргнула.

– Меня…

– Ваше имя, мадемуазель, – настоятельно повторил Габриэль.

– …Жасмин.

– Дарио, – пробормотал красавчик.

Он мягко оттолкнул и руки, и губы.

– Благодарю вас, mes chers. Но я не настолько голоден. И не настолько ублюдок.

Его обрядили в старую одежду из кожи, теперь выстиранную, сапоги были начищены, туника – без единого пятнышка. И после трех тарелок рагу из кролика и полбутылки вина, настолько редкого, что им одним он мог бы заплатить за замок в Нордлунде, Габриэля под охраной снова препроводили на лестницу и в башню, где он ждал удовольствия снова увидеть маркиза Жан-Франсуа крови Честейн.

Долго ждать ему не пришлось.

Глядя в окно на горы, Габриэль вдруг почувствовал касание, будто чья-то рука смахнула ему волосы с шеи. Обернувшись, он увидел холоднокровку, стоявшего в двадцати футах от него – их разделяли кресла и стол с пустыми кубками.

– Надеюсь, вы чувствуете себя отдохнувшим, шевалье? – спросил Жан-Франсуа.

Маркиз оделся в светлый наряд, по мраморным щекам струились золотистые локоны. Рубиновые губы были изогнуты, а белки глаз окрашены свежей кровью. И хотя за последние шесть ночей он не видел историка ни разу, Габриэль знал, что за каждым мгновением его пыток стояло это чудовище. Чтобы наказать его за нападение во время беседы.

– Как горло? – спросил он.

– Лучше.

– Могу это исправить.

Улыбка холоднокровки помрачнела, стала чем-то, что охотилось за настоящими улыбками ради забавы. На мгновение воздух сгустился и потемнел, как кровь в венах.

– Я подумал, что мы могли бы попробовать еще раз, де Леон, – заявил Жан-Франсуа. – Могли бы поговорить как джентльмены, провести красную линию и не переступать ее, позабыть все наши взаимные обиды. – Маркиз указал на кресло. – Присядешь?

– А что будет, если не присяду?

– Держу пари, кровопролитие. – Жан-Франсуа полез в карман сюртука и извлек небольшую опасную бритву с блестящей перламутровой рукоятью. – И не из приятных.

Габриэль взглянул на лезвие.

– На мой взгляд, немного маловат.

– Дело не в размере клинка, шевалье, а в мастерстве владения им.

– Эту песню поют все коротышки, которых я когда-либо встречал.

Маркиз усмехнулся и щелкнул пальцами, дверь камеры открылась.

С той стороны стояла в ожидании Мелина, верная рабыня Жан-Франсуа, в платье с черным лифом, которое обтягивало осиную талию и ниспадало водопадом тяжелых юбок. Войдя в комнату, она поставила на стол золотое блюдо.

Габриэль увидел химический шар, чашу с дымящейся водой, накрытую полосой муслина. На блюде рядом с маленькой щеткой из конского волоса лежал кусок настоящего мыла.

Его взгляд снова вернулся к маленькой бритве в руках у монстра.

– Ты издеваешься.

– Моя плоть не успела стать достаточно взрослой, чтобы вырастить нечто большее, чем тень бороды, но мне говорили, что бороды могут вызывать довольно… сильное раздражение. – Жан-Франсуа поморщился. – И, честно говоря, шевалье, твоя борода выглядит не столько бородой, сколько богохульством.

– Мне необходимо поддерживать сложившуюся репутацию.

– Примите эту услугу в качестве извинения. Заботы, дарованной после лишений. Если, конечно… ты доверишь мне поднести нож к твоему горлу?

Монстр улыбнулся, в воздухе, потрескивая, вспыхивали искры садистского удовольствия. Габриэль знал, в какую игру здесь играют, какую жестокую цель преследуют. Шесть ночей он страдал от мучений, а затем его притащили назад, к ногам этой твари, чтобы он признал, что все еще находится в его власти. Придется подставить горло этой пиявке и молиться, чтобы он его не вскрыл.

Сдаться.

Откинув с плеч волосы, Габриэль опустился в богато украшенное кожаное кресло. Монстр улыбнулся, глядя на него сверху вниз, наслаждаясь его покорностью и своей властью. И, закрыв глаза, Габриэль откинул голову. Надеясь, что скорпион не ужалит.

Прошло три долгих вдоха, прежде чем муслин, теплый от пресной воды, накрыл его лицо. Габриэль вдохнул пар, кожу покалывало, когда он услышал шаги холоднокровки слева от себя. Борясь с инстинктами, которые он отточил за годы резни и войн, с первобытным желанием драться или бежать, работающим на уровне рефлексов, он желал только одного – чтобы его сердце перестало биться.

Терпение, прошептал внутренний голос.

Терпение…

– Моя императрица прочитала твою историю, шевалье. – Голос чудовища теперь мягко звучал у него за спиной. – О твоем обучении в Сан-Мишоне. О путешествии с Диор Лашанс и о схватке с Ордо Аржен за жизнь Грааля. Сага, достойная вечной памяти. Ее Темность была довольна.

– Ох, ну просто гора с плеч и камень с души, – пробормотал Габриэль.

– И с моей, уверяю тебя.

– Боишься разочаровать мама́, холоднокровка?

– Правда боюсь. До ужаса.

Муслин с лица Габриэля сняли, и он почувствовал, как Жан-Франсуа взбивает до пены мыло у него на подбородке. Запах нельзя было назвать неприятным: смесь древесного пепла, настоянного на меду, и легчайшие нотки синекожника.

– Однако она, – продолжил маркиз, – критично высказалась по поводу объема истории.

В этот момент Жан-Франсуа как раз склонился над Габриэлем, и челюсть угодника-среброносца напряглась, когда он почувствовал первое прикосновение бритвы. Пальцы маркиза легонько прижались к подбородку Габриэля, и монстр одним длинным плавным движением провел лезвием по щеке.

– Она с нетерпением будет ждать продолжения.

Бритва была острой, словно стекло, и снова зашептала, целуя его кожу. Прикосновение маркиза казалось твердым как камень, но нежным и теплым, как грудь кормилицы. Габриэль держался уверенно, но зверь внутри него был на взводе из-за того, что он так уязвим. По спине побежали невидимые мурашки, когда Жан-Франсуа ловко провел лезвием по изгибу верхней губы Габриэля.

– Хотя у нас и были разногласия, де Леон, я не мстительная душа. Но Ее Темность ясно выразила свою волю. Поэтому дарить тебе дальнейшие мучения я не желаю, но буду вынужден так поступить, если ты бросишь ей вызов. На самом деле этого не желает никто из нас.

Габриэль снова почувствовал бритву, которая теперь приближалась к его шее. Теплое, как кровь, прикосновение к его горлу, и монстр слегка прижался пахом к его руке.

– А с кем ты спишь, холоднокровка?

Бритва остановилась.

– Почему ты спрашиваешь, среброносец?

Габриэль пожал плечами.

– Просто скажи – побалуй меня.

Тогда Габриэль почувствовал твердый как камень большой палец на своей губе, очень осторожно вытирающий мыльные пятна.

– Бессмертных не волнуют такие пустяки. Которые так быстро тонут в океане вечности. Красоту можно найти в любом сосуде.

– Ответь, когда ты укладываешь своих возлюбленных в постель, ты их сначала разогреваешь? Или просто ставишь раком и имеешь?

Бритва снова замерла.

– Что ты…

– Скажу проще. – Габриэль наконец открыл глаза и посмотрел на маркиза. – Сначала налей хотя бы выпить.

Жан-Франсуа сжал зубы, бритва зависла над яремной веной Габриэля.

Угодник-среброносец только улыбнулся.

Габриэль знал, что здесь ему грозит опасность. Но даже измученный и уставший, он все же не был полным глупцом. По правде говоря, если бы эти монстры желали ему смерти, они бы уже давно убили его. А они, хотя и довели его до потрепанного края здравомыслия, все же не позволили упасть в бездну. Он знал, чего они хотят. Они хотят услышать историю о том, как был разбит Грааль Сан-Мишона. Узнать, можно ли как-нибудь использовать его в своих интересах. И поэтому, даже если вера в то, что скорпион его не ужалит, выглядела как глупое пари, Габриэль знал: пока он сидит в этом кресле, ему нечего бояться.

Обнажить горло перед этим ублюдком не означало капитуляцию.

Это было завоевание.

И снова закрыв глаза, он расслабился и откинул голову.

– «Моне», если оно у тебя есть, chérie.

– …Посмотри, Мелина, – приказал Жан-Франсуа.

Габриэль услышал скрип закрывающейся двери и поворот ключа – рабыня сочла его достаточно опасным, чтобы сейчас запереть за собой дверь. Санктуса, который они дали ему выкурить, было едва ли с наперсток, но чувства и ощущения все еще были острыми, и, когда маркиз снова и снова прижимал бритву к коже, Габриэль считал шаги Мелины, пока она спускалась из башни.

Он уже знал, что тяжелая железная дверь внизу вела в западное крыло. Когда его вели в эту комнату, он мысленно считал шаги и отмечал детали. Теперь у него в голове был просчитан каждый шаг от этой лестницы до обеденного зала. Он отметил и запомнил, где стоит каждый раб-мечник, где расположены высокие окна, откуда мог бы выпрыгнуть человек, и двери для слуг, через которые человек мог бы ускользнуть, – все это он надежно спрятал в бронированных хранилищах памяти.

Маркиз продолжал молча брить его, но самодовольный вид триумфатора испарился. Бритва скользнула по горлу в последний раз, убийство было всего лишь прихотью. Но наконец монстр начисто вытер лезвие и спрятал его обратно в карман камзола.

Через мгновение Жан-Франсуа прижал ладони к лицу Габриэля, прохладному и влажному. От угодника-среброносца резко запахло алкоголем, под которым угадывалась едва уловимая нотка…

Цветы.

Габриэль снова открыл глаза. Жан-Франсуа смотрел на него сверху вниз, его золотистые локоны покачивались, пока он размазывал по щекам Габриэля лосьон.

– Прошу прощения, де Леон, – пробормотал монстр. – Боюсь, ландыш – один из немногих приятных ароматов, которые мы пока еще можем приготовить в эти ночи. Я знаю, что это был любимый цветок твоей жены. И дочери тоже. И если запах вызывает неприятные воспоминания, прошу прощения. Как я уже говорил, мне совсем не хочется видеть, как ты страдаешь.

Габриэль отвлекся, оглянувшись и воскрешая в памяти те далекие дни. Тот маленький маяк у моря. Тепло улыбки Пейшенс и рук Астрид. Песню волн, чаек и далекого берега и стук в дверь, похожий на три удара молотком.

– Входи, – промурлыкал Жан-Франсуа.

Мелина снова скользнула в комнату с бутылкой зеленого стекла, наполненной восхитительным красным вином. Габриэль вдохнул аромат вина, наблюдая, как пульсирует артерия под колье на шее Мелины; скользнул взглядом по молочно-белым изгибам ее груди, когда она наклонилась вперед и наполнила один из кубков. Кровь у него побежала быстрее, и он избегал смотреть Мелине в глаза, когда она протягивала ему кубок.

– Вам угодно что-нибудь еще, хозяин?

Габриэль даже не заметил движения монстра, но тот уже сидел на кресле у стола. На коленях холоднокровки лежал фолиант в кожаном переплете.

– Не сейчас, голубка моя. Оставь нас.

– Да будет воля ваша. – Женщина взглянула на Габриэля. – Я буду рядом.

Габриэль подмигнул ей и поднял кубок, и Мелина удалилась. Угодник запрокинул голову, осушив вино одним глотком. Кожа заскрипела, когда он наклонился и налил еще. И с бокалом, в котором дрожал чудесный напиток, едва не переливаясь через край, он откинулся на спинку, уставившись серыми глазами на сидевшего напротив монстра.

– То, что Вечный Король сделал с твоей семьей… – Жан-Франсуа покачал головой, глядя в узкое окно. – Признаюсь, эта история поразила меня в самое сердце, среброносец.

– У тебя нет сердца, холоднокровка. Мы оба это знаем.

– Мне не чужда жестокость. Но есть порог, переступить который осмеливаются только настоящие чудовища. И Фабьен Восс был именно таким, по любым меркам. Но покончив с ним, ты спровоцировал бедствие. Наша империя балансирует на острие ножа, де Леон. Если Дворы Крови не объединятся, у этой истории может быть только один конец.

– Веришь, что Грааль тебе поможет? – Габриэль усмехнулся. – Я уже говорил тебе раньше, холоднокровка. Чаша разбита. Грааля больше нет.

– Во что я верю, Габриэль, не имеет значения. Никто из нас не хочет, чтобы тебя снова бросили в ту яму. Но именно там моя Императрица оставит тебя, если ты не дашь ей то, что она хочет.

– …А если дам?

– Бессмертие. Возможно, это единственное, с чем действительно знаком каждый из нас.

Холоднокровка достал деревянный ящичек, на котором были вырезаны волки и луны. Вытащил длинное перо, черное, как сердце в груди Габриэля, и поставил на подлокотник маленькую бутылочку. Обмакнув перо в чернила, он поднял темные выжидающие глаза.

– Начинай, – сказал вампир.

Последний угодник-среброносец вздохнул.

– Как угодно.

Книга первая. Святые и грешники

Три столетия просуществовало это благородное братство. Хотя они были обречены с самого рождения и прокляты Богом, они сумели подняться над своей окаянной натурой, чтобы зажечь серебряное пламя, пылающее между человечеством и ужасниками, что охотились на нас. Надежда для безнадежья. Свет во тьме.

Какая жестокая судьба – знать, что последний смертельный удар нанесен был не тьмой. Но рукой одного из них.

Альфонс де Монфор, «Хроники Серебряного Ордена»

I. Ничего, кроме тьмы

– С чего начнем? – спросил Габриэль.

– Мне кажется самым мудрым будет начать с того места, на котором ты остановился, – ответил Жан-Франсуа.

– Если ты ищешь мудрости, холоднокровка, то выбрал не того человека для беседы.

– Увы, но ты единственный человек в этой комнате.

Габриэль усмехнулся и откинулся на спинку кресла.

– История моей чертовой, сука, жизни.

– Нужна, чтобы ее продолжить. – Историк, поджав губы, смахнул с рукава сюртука воображаемую пыль. – Ты проехал пол-империи, чтобы отомстить за убийство жены и дочери. Намереваясь уничтожить Вечного Короля Фабьена Восса. А вместо этого стал опекуном девушки по имени Диор Лашанс, последнего отпрыска из рода святого Спасителя. Твои братья из Ордо Аржен пытались убить тебя, а старая подруга Хлоя Саваж намеревалась принести в жертву мадемуазель Лашанс, совершив древний ритуал, призванный положить конец мертводню. Но при помощи своей сестры, которая оказалась одной из своих и называла себя Лиат, – тут губы вампира скривились в презрении, – ты поднялся на вершины Сан-Мишона, заколол своих бывших товарищей, как святых поросят, одного за другим, и спас Грааль от верной смерти. Счастливый конец для всех.

Жан-Франсуа помахал пером, приподняв бровь.

– Если ты, конечно, не член Серебряного Ордена.

Последний угодник-среброносец ничего не ответил, уставившись на стоявший между ними химический шар и оглядываясь назад, на далекие, давно прошедшие годы. Из какого-то уголка камеры на свет выбрался бледный, как голый череп, мотылек и теперь порхал вокруг. Габриэль смотрел, как насекомое тщетно бьется о стекло, вспоминая трепет тысяч крошечных крыльев, когда он падал с монастырских высот, когда так называемые братья перерезали ему горло. Ощущая вкус древней крови, оттащившей его от края смерти. Бледная фигура в кроваво-красном плаще, стягивающая фарфоровую маску, чтобы показать скрытое под ней лицо – лицо чудовища и… сестры.

«Почему ты мне не сказала, Селин?»

«Потому, что вс-с-се, что я вытерпела, вс-с-се, кем я с-с-стала, из-за тебя».

Последний угодник сделал еще один медленный глоток вина.

«Я ненавижу тебя, братец».

– Де Леон?

– Ты когда-нибудь задумывался, чем все это закончится, Честейн? – наконец спросил Габриэль. – Когда вы вскроете горло последнему смертному? Когда высохнет последняя капля крови, которую вы сосете у нас? Когда блажь твоей императрицы по поводу Грааля обнажится и твои родичи станут бросаться друг на друга, как собаки, потерявшие последнюю кость? Как думаешь, ты будешь драться? Или умрешь на коленях?

– И на коленях можно обрести всевозможные блаженства, – улыбнулся историк и провел пером по губам. – Но уверяю тебя, у меня нет намерения умирать.

– И у нее тоже не было, вампир.

Угодник-среброносец вздохнул, все еще потерянно вглядываясь в свет.

– Не собиралась она умирать.

Габриэль де Леон откинулся на спинку кресла, и в серых, как грозовое небо, глазах на мгновение отразился химический шар. Воздух был холодным и неподвижным, если не считать теплого шепота его дыхания, мягкого биения пульса и бархатного прикосновения крыльев летучей мыши к ночному небу за окном.

Историк занес перо над страницей.

Весь мир затаил дыхание.

И, наконец, последний угодник заговорил:

– Знаешь, я до сих пор помню все, как будто это было вчера. Так ясно вижу, что даже страшно. Мы вдвоем стоим перед алтарем. Собор пуст и безмолвен. К потолку поднимается дым, в окна льется жалкий рассвет мертводня, и статуя Спасителя взирает сверху на кровавую бойню, которую учинил я. Но больше всего мне запомнилась кровь. Как она застывает на полу. Пульсирует у меня в венах. И лицо девушки рядом со мной – все в алых брызгах.

Диор все еще была закутана в ритуальные одежды, в которых ее хотели умертвить. Цена, которую, по их мнению, стоило заплатить, чтобы спасти мир. Она стояла в звенящей тишине, уставившись широко распахнутыми голубыми глазами в полукружьях синяков. На меня. Ее грешника. Ее спасителя. И, убрав с лица копну пепельно-белых волос, она прошептала:

– Как нам теперь быть?

– Думаю, надо тебя с сестрой познакомить, – вздохнул я.

– Сестрой?

– Длинная история.

Диор молча смотрела, как я встал на колени возле тела Хлои. Мышино-каштановые кудри моей старой подруги пропитались кровью, пустые зеленые глаза с незрячим обвинением смотрели на человека, который обрек этот мир на тьму. Я закрыл ей веки перепачканными кончиками пальцев, а затем поплелся по проходу, делая то же самое с каждым угодником-среброносцем, которого убил. Здоровяк де Северин, коротышка Финчер, старый аббат Серорук. Друзья. Братья. Наставник. Я положил им на грудь мечи и закрыл им глаза. Навсегда. Но ни за кого из них я не помолился. И, отодвинув окровавленный плащ Серорука, я обнаружил…

– Пьющая Пепел! – воскликнула Диор.

Я вытащил свой старый сломанный меч из потрепанных ножен. Ее темная звездчатая сталь блестела, на изогнутом клинке были выгравированы глифы, от острия отломился кусок в шесть дюймов, когда я безуспешно пытался убить Вечного Короля. Несмотря на кровь у меня на ладонях, прекрасная дама на рукояти, как всегда, улыбнулась мне, раскинув руки вдоль гарды, словно желая обнять меня. Ее крик эхом отозвался у меня в голове, серебристый, искрящийся радостью:

«Габриэль!»

– Рад видеть тебя, Пью, – прошептал я.

«Д-Д-Д-Диор, о-о-она…»

– Она здесь, – проворковал я. – Она в порядке.

«Отдай меня ей, отдай меня е-е…»

Я передал клинок, и Диор с улыбкой его приняла. Я не слышал, что Пью говорила ей, но услышал ответ девушки.

– Я в порядке, Пью, – пробормотала она. – Нечего прощать.

Диор опустила голову, заправив светлую прядь за ухо. Затем улыбнулась, ярко осветив все вокруг, как давно потерянное солнце, и прижала сломанный меч к груди, словно сестру.

– Merci, Пью.

Диор вернула мне клинок, и его тяжесть в моей окровавленной руке стала для меня идеальным утешением. Крепко сжав обтянутую кожей рукоять, я почувствовал невыразимую благодарность за то, что она снова рядом со мной. Единственная гарантия в мире, который погрузился в хаос и безумие.

«Нам нельзя здесь оставаться, Габриэль, – прошептала она. – Хоть эта с-священная земля и в-выглядит как убежище, но н-нас она не п-приютит».

– Обожаю твою привычку оповещать меня о дерьме, которое мне уже известно, Пью.

«Везунчик. Потому что я тебе н-н-н-нужна как никогда».

С легкой улыбкой вложив клинок в ножны, я взял Диор за руку, и вместе мы пошли по проходу в пытающийся заняться рассвет. Воздух снаружи был морозным, между огромными колоннами монастыря падал густой снег, а на их вершинах вырисовывались величественные готические здания. Сан-Мишон был неприступен. Этот бастион устоял, даже когда большая часть королевства погрузилась во тьму. Но хотя Пьющая Пепел и была ненормальной, как ведро мокрых кошек, она говорила правду – передышки нам здесь не получить. Мы спасли Диор от смерти, ожидавшей ее на острие кинжала Хлои, но я понимал: это не конец, и мы не могли просто прятаться здесь, среди пятен крови. В любом случае рано ли поздно с охоты вернутся другие угодники-среброносцы и обнаружат, что их настоятель убит моей рукой на святой земле.

Я мог поспорить, что вряд ли наша встреча пройдет хорошо.

Но теперь в Нордлунд уже пришел зимосерд, реки замерзли и больше не были препятствием для вампиров, которые, как я знал, все еще охотились на нас. Вечный Король отправил по следу Диор своего младшего сына, и хотя Дантон погиб, Восс вряд ли рискнул бы всей своей ставкой при одном броске игральных костей. Покинув священную землю, мы шагнули бы в волчью пасть.

Мы будем прокляты, если уйдем. И будем прокляты, если останемся.

Я услышал скрежет лебедки и, посмотрев за монастырь, увидел на платформе дюжину сестер Серебряного Ордена. Рядом с ними стояли три брата очага под предводительством великана Аргайла, старого мастера-кузнеца. Они кутались в меха, несли наспех собранные пожитки, и на лицах у них было затравленное выражение людей, спасающихся бегством.

«От меня бегут», – понял я.

При виде нас Аргайл поднял молот из сребростали. Старый чернопалый присутствовал на ритуале в соборе и был доволен, как и остальные, тем, что обрекает на смерть невинную ради спасения мира. Но он сбежал, пока я спасал Диор. Я вспомнил, каким старик был в более счастливые дни, как усердно работал в любимой кузнице, создавая оружие, которое не раз спасало мне жизнь на охоте. Но сейчас он плюнул на камень, встав между мной и святыми сестрами, и шрамы от ожогов на его бледном лице приобрели мертвенно-красный цвет.

– Не подходи, – предупредил он.

– Аргайл…

– Назад, Габриэль де Леон! И убери свои чертовы руки, предупреждаю!

Думаю, я мог бы остановить их. Оставить их в живых значило, что они расскажут о произошедшем всем, кто станет слушать. Казалось бы, еще несколько убийств – сущая мелочь после того, скольких я умертвил. Но я просто молча смотрел. Я знал, что видят во мне эти люди. Не героя, спасшего невинное дитя, нет. Они видят предателя, который осквернил их монастырь, убил их друзей, обрек на смерть их мир. Одна из сестер сотворила колесное знамение, а седая борода кузнечного мастера ощетинилась.

– Я буду молиться, чтобы ты дожил до дня своего раскаяния в этом святотатстве, негодяй, – прорычал Аргайл. – Да проклянет тебя за это Господь.

Платформа опускалась все ниже сквозь завывающую метель. Я чувствовал, как ледяной ветер обжигает мне глаза, а девушка рядом сжимает мою окровавленную руку.

– Ты не злодей, Габи.

В ответ я сжал ее руку и улыбнулся.

– Злодей, когда мне это нужно.

Я обнял ее за плечи, и мы направились к монастырю, сутулясь под завывающей бурей. Величественное старое здание теперь было пустым, и наши шаги звенели, ударяясь о холодный камень, когда мы поднимались по лестнице. Диор показала мне комнату, где она спала, и, распахнув дверь, мы обнаружили ее одежду, аккуратно сложенную на койке, рядом с которой стояли и ботинки.

– Спасибо Деве-Матери. Я чуть сиськи себе не отморозила в этом дурацком халате. – Диор предостерегающе подняла палец. – И никаких шуточек, что они нужны, чтобы их потерять.

– И слова не сказал. – Я поднял руки в знак капитуляции.

– Продолжай в том же духе.

– Пресвятой Спаситель, пошутил один раз про сиськи, и теперь всю жизнь будешь извиняться.

– Думаю, это послужит уроком для всех нас.

Я усмехнулся, и когда она сорвала с себя окровавленные одежды и бросила на пол, я отвернулся, наблюдая за коридором снаружи. Диор, не теряя времени, натянула подаренные мной толстые брюки, рубашку и жилет, прекрасный сюртук, светлый, с золотыми завитушками, подбитый лисьим мехом. И, откинув волосы с хорошенькой темной родинки на щеке, сделала небольшой пируэт, разведя руки в стороны.

– Так лучше?

Я оглянулся через плечо, скорчив гримасу.

– Сойдет.

– Ублюдок, – усмехнулась она. – Ты и сам-то, знаешь ли, не писаный красавец.

– На самом деле писаный. В Императорской галерее Августина висит мой портрет. Его нарисовал Мулен. – Я почесал подбородок. – Я имею в виду, что, по крайней мере, раньше он висел там. До того как меня отлучили от ордена. Наверное, сейчас его повесили в туалете.

– Самое место для тебя.

– Да пошла ты.

– Какое жгучее остроумие, шевалье.

– Остроумие тратится впустую на безмозглых, мадемуазель. Итак, нам есть где побывать, и ни одно из этих мест точно не здесь. Так что надевай свои сапоги, пока мои не добрались до твоей задницы.

Она усмехнулась, похлопав себя по заду.

– Для пинка тебе придется сначала поймать ее, старичок.

Диор Лашанс была девчонкой, которой пришлось выживать на улицах с одиннадцати лет, и эти годы наделили ее острым как бритва прагматизмом, непристойным остроумием, храбростью, которая посрамила бы большинство известных мне воинов. Поэтому, хотя ее чуть не убил человек, которого она считала другом, я полагал, что какая-нибудь грубая шутка заставит ее прийти в себя. И поначалу она играла в эту игру, выкладываясь на полную. Но когда попыталась завязать шейный платок, я увидел, что пальцы у нее дрожат.

– Да ты замерзла, – солгал я, чтобы пощадить ее чувства, и подошел ближе. – Разреши-ка.

Она подняла подбородок, позволив собрать ткань у ее горла. Завязывая узел, я заметил, что Диор избегает моего взгляда.

– Наверное, мне повезло, что сестра Хлоя оставила мои вещи, да еще и аккуратно разложила, – пробормотала она. – Она едва ли подозревала, что я сюда вернусь.

– Да уж, просто удача. Или дьявол любит своих.

– Рада, что хоть кто-то присматривает за мной. Бог уж точно не будет после всего этого.

– Бог. – Усмехнувшись, я пригладил ее пепельные волосы. – Бог тебе не нужен. У тебя есть я.

Ее глаза наконец встретились с моими, а голос сорвался на едва слышный шепот:

– …Ты это всерьез?

Встретившись взглядом с девушкой, я увидел, как ее боль выплывает на поверхность, твердая и острая, как сталь. Да, такой она и была, Диор Лашанс. Но я понимал, что, несмотря на всю браваду, ей всего лишь шестнадцать. Ее швырнули головой вперед в этот мир, о котором она, возможно, и представления не имела. Все, к кому она хоть немного привязывалась, либо покинули ее, либо их у нее отняли. Ее доверие было нелегко заслужить, но она доверилась Хлое – только для того, чтобы в награду ей приставили нож к горлу… И теперь я видел: предательство ранило ее глубже, чем я предполагал сначала.

– Всерьез, – ответил я, заглядывая ей в глаза. – Клянусь кровью. Не знаю, куда приведет нас этот путь, девочка. Но я пойду по нему вместе с тобой, какая бы судьба нас ни ждала. И если сам Бог решит разлучить нас, если весь Несметный Легион встанет у меня на пути, я все равно найду дорогу назад даже с берегов бездны, чтобы сражаться на твоей стороне. Я не покину тебя, Диор.

Наклонившись, я сжал ее руки настолько крепко, насколько осмелился.

– Я тебя никогда не покину.

Она боролась со слезами еще мгновение, опустив волосы на глаза и натянув на себя бахвальскую броню, которую научилась носить с детства… Семеро Мучеников, она же еще совсем ребенок. И кем, черт возьми, я вообразил ее? Но как бы она ни боролась с собой, печаль вырвалась на свободу, кровь, засохшая коркой на лице, пошла трещинками, а само лицо сморщилось. По щекам потекли слезы, и тогда она опустила голову и зарычала:

– Чертова трусиха…

– Ты ж моя Дева-Матерь! Девочка, трусихой тебя можно назвать с большой натяжкой.

Я неловко потянулся к ней, и, когда моя рука коснулась ее плеча, она громко зарыдала, обхватив меня. Я застыл на мгновение, парализованный, но в конце концов обнял ее покрепче и держал, прижав к себе, пока она плакала. Все ее тело сотрясалось от рыданий, и я качал ее взад-вперед, как качал когда-то собственную дочь – казалось, это было целую жизнь назад. Воспоминание остро кольнуло, как сломанный клинок, и при мысли о семье к горлу подкатил ком.

– Тише, тише, детка, – бормотал я. – Все будет хорошо, обещаю.

Она сильно шмыгнула носом, уткнувшись лицом мне в грудь, как будто хотела заглушить свой вопрос:

– Правильно ли… правильно ли мы поступили, Габи?

– Что ты имеешь в виду?

– Ритуал, – прошипела она. – Мертводень. Мы м-могли бы покончить с этим! Со всем этим!

У меня защемило в груди, и мои кровавые деяния в этом соборе давили тяжелым грузом. Я разрубил своих старых братьев на куски, чтобы спасти Диор, и, хотя мне было не жаль людей, которые собирались убить ребенка, я все же осознавал, что ритуал мог бы действительно сработать. С того момента, как я сделал этот выбор, каждое осиротевшее дитя, каждая убитая мать, каждое мгновение страданий под небом мертводня… Теперь в этом была частица и моей вины.

Моей. Но не ее.

– Теперь послушай меня. – Я отклонился, чтобы взглянуть ей в лицо. – Ты просто заткнула эту бутылку с дерьмом пробкой. Поняла? Выбор был только мой, и если за него придется платить, то неустойку заплачу я. – Я усмехнулся, пытаясь говорить более уверенно, чем я себя чувствовал. – В любом случае все Писания, хранившиеся в этом монастыре, – это по большей части свиная ерунда и собачья чушь. Селин сказала мне, что если я позволю Ордену убить тебя, все будет кончено.

– …Селин?

– Моя младшая сестра. Ты знаешь ее как Лиат.

Заплаканные глаза Диор широко распахнулись.

– Эта кровавая ведьма в маске? Да она пытается вцепиться в меня когтями с тех пор, как мы покинули Гахэх.

– И она же помогла нам сразиться с Дантоном и его выводком. Она не друг Вечного Короля.

– Итак, враг моего врага…

– Обычно просто еще один враг. – Я посмотрел на тусклый свет за окном. – Но она спасла мне жизнь. И помогла спасти твою. Мы должны хотя бы выслушать, что она скажет. Здесь нам оставаться небезопасно, Диор. Ты должна решить, каким путем нам идти дальше.

– Я? – Она моргнула. – Почему я?

– Потому что это твоя жизнь. Твоя судьба. Ты – Святой Грааль Сан-Мишона. Я буду рядом с тобой, всегда и везде. Но твоя дорога… она только твоя и больше ничья. Поэтому выбор за тобой.

Она фыркнула и тяжело сглотнула.

– А что, если я выберу не тот путь?

– Тогда мы заблудимся вместе.

Она посмотрела на меня, и я увидел, как в ее глазах разгорается прежняя искра.

– Перед нами лежит темный путь, – сказал я ей. – И трудно продолжать идти, когда не видишь земли под ногами. Но это и есть мужество. Воля. Желание продолжать идти во тьме. Верить, что она простирается лишь на расстоянии вытянутой руки, а не за миллион миль отсюда. И хотя кто-то может дрогнуть, кто-то может потерпеть неудачу, кто-то может свернуться калачиком, как младенец, вместо того чтобы идти дальше этой одинокой ночью, но ты – не такая.

Я сжал ей руку, заглянул в глаза и повторил:

– Ты не такая.

Она расправила плечи в своем прекрасном сюртуке, стала немного выше ростом, убрала с лица эти светлые локоны. И хотя она была все той же уставшей малышкой и, Боже, такой юной, в ее сияющих глазах я мельком увидел женщину, в которую могла бы вырасти Диор Лашанс.

И на мгновение тьма показалась мне уже не такой мрачной.

– Тогда пошли, – сказала она. – Лучше не заставлять семью ждать.

II. Как и почему

Мы с Диор медленно спускались в лежащую внизу долину, а в моей голове пульсировала только одна мысль. И это было не облегчение, что моя сестра не умерла, и не ужас, что она обратилась в нежить. Никакого беспокойства из-за странных даров, которые она продемонстрировала, или и любопытства, как она провела последние семнадцать лет.

Пока платформа медленно ползла вниз, все мое любопытство, все вопросы, все «как и почему» звучали едва слышным шепотом, заглушенным одним-единственным страхом.

– Селин заставила меня выпить ее кровь.

Диор прервала свое занятие – она старательно грызла ногти – и взглянула на меня, выплюнув за борт отгрызенный кусок.

– Я, конечно, не очень разбираюсь во всем этом, но разве вампиры обычно не делают наоборот?

– Серорук перерезал мне горло. А кровь Селин не дала мне умереть.

– Ну, по-моему, это не так уж плохо звучит, разве нет?

– Это ровно треть пути к гребаной катастрофе.

Диор покачала головой с отсутствующим видом.

– Кровь вампира обладает силой, Диор. Могуществом. Может вылечить даже смертельные раны. Она замедляет старение. Но есть у нее и более темная сторона. Когда ты пьешь их кровь, они получают власть над тобой. И чем больше ты пьешь, тем сильнее эта власть. Поужинаешь кровью одного и того же вампира три ночи подряд и превратишься в покорного раба его воли.

– Вот почему угодники-среброносцы курят, а не глотают кровь, – пробормотала она.

Я кивнул, глядя на замерзшую реку внизу.

– Однажды Серорук рассказал мне одну историю. О вампире по имени Лиам Восс. Он был птенцом Железносердов, родившимся в Мадейсе лет пятьдесят назад. И когда в городе начали пропадать люди, туда отправили угодника-среброносца по имени Марко. Марко был коварным охотником, знал много разных трюков и поступил так, как поступил бы любой хитрый охотник. Он исследовал могилу Лиама, поговорил с его семьей и невестой, симпатичной девушкой по имени Эстель. Марко почти настиг свою добычу, выследив вампира, когда тот напал на уличную девку возле доков. Он отрубил Лиаму руку своим клинком и практически ослепил его серебряной бомбой. Но пиявка прыгнул в залив, уплыв во тьму, куда Марко последовать не мог. Странным было вот что: Лиам почти каждую ночь являл городу новую жертву. Но после того как Марко чуть не уничтожил его, убийства прекратились. Наш добрый брат залег на дно, уверенный, что Лиам снова нанесет удар, но этого не произошло. Больше ни одной жертвы. Марко предположил, что вампир сбежал в более безопасные охотничьи угодья. И только спустя годы он узнал правду.

– И в чем там было дело? – приглушенным голосом спросила Диор.

– Ну, это случилось в те времена, когда солнце еще ярко сияло на небе. И чтобы защитить себя, когда он был беспомощен днем, Лиам поработил свою невесту. Эстель присматривала за ним, пока он спал. Заманивала жертв, чтобы он мог пить кровь. Иногда даже избавлялась от тел. – Я покачал головой с мрачным видом. – Раб готов на все ради своего хозяина, Диор. И на убийство. И на смерть. Он совершит любое злодеяние ради того, с кем связан узами крови. Но Эстель искренне любила Лиама, обратив на него всю страстность и азарт своей смертной жизни, и рабство крови лишь усугубило эти чувства. Мадемуазель так испугалась, когда брат Марко чуть не убил ее любимого Лиама, что придумала, как его защитить на веки вечные. Девять лет прошло, прежде чем правда вышла наружу. Однажды Эстель попала под карету. Лошадь понесла, и девушка погибла, раздавленная копытами. Умирая, она рассказала правду своему священнику, но, заметь, не для того, чтобы исповедаться, – нет, она умоляла его продолжить ее благословенное дело.

Священник препроводил к ней домой ополченцев, они проломили стену в подвале ее дома и там нашли Лиама. Он выглядел как мешок с костями, почти умер от голода, не очнулся, даже когда его вытащили на солнце. Эстель заживо похоронила своего жениха, пока он спал, представляешь? Замуровала его, чтобы никто не мог ему навредить. Она кормила его через трубку, залепив уши воском, чтобы не слышать его приказов освободить его. Больше всего на свете она хотела, чтобы ее любимый хозяин был в безопасности.

Диор вздрогнула и осенила себя колесным знамением.

– На веки вечные.

Жан-Франсуа вдруг усмехнулся и откинулся на спинку кресла.

– Какая дикая чушь, де Леон.

Потягивая вино, Габриэль взглянул на маркиза.

– Как угодно.

– Полагаю, эта небылица должна была напугать бедную девушку?

– В жизни часто случаются странности еще почище, чем небылицы, как ты изволил выразиться, вампир. Но эта история должна была научить Диор, что кровное рабство – дело не пустяковое. А в некоторых людях оно порождает преданность на грани безумия. – Габриэль кивнул в сторону тени под дверью: там неустанно маячила Мелина. – Тебе следует быть осторожней с этим. Хозяин.

Жан-Франсуа поджал рубиновые губы, одарив угодника испепеляющим взглядом.

– Но даже если ты избежишь безумия, – продолжил Габриэль, – после трех капель за три ночи ты все равно станешь рабом. Однажды глотнув крови Селин, я знал, что она будет действовать во мне, смягчая мое сердце. Неважно, в кого она превратилась за те ночи, что мы не виделись, но в юности мы с сестренкой были неразлучны. Ее кровь только усилила эту любовь. А правда заключалась в том, что я не мог доверять ей. Так быстро я мог только сплюнуть кровь, которую она влила мне в горло, а никак не привязаться.

Мы продолжили спуск, цепи скрежетали, когда ветер раскачивал платформу. Долина Мер была укутана в зимние одежды, и замерзшая река сверкала, как темная сталь. На на северо-западе горизонта вырисовывались окутанные бурями пики Годсенда, а на юго-западе – горы Найтстоуна. Землю покрывал толстый слой пепельно-серого снега.

Диор скрутила себе несколько сигарилл из черной трутовой бумаги. Бенедикт, один из старых братьев, работавших в монастырском амбаре, был безнадежным курильщиком, и девушка присвоила его запасы. Она прикурила одну, воспользовавшись украденным огнивом, и изо рта у нее вырвался бледный дым, когда она заговорила:

– Так что с ней случилось?

– С Селин?

– Oui.

Откинув назад свои развевающиеся на ветру волосы, я посмотрел на земли, где мы родились.

– Когда мы были инициатами, мы с Аароном сражались с одной из дочерей Фабьена. Ее звали Лаура. Призрак в Красном. Я поджег ее во время битвы, и она в отместку подожгла деревню, где я родился. Убила всех. Мою мама́. Отчима. Младшую сестренку. Всех. До единого.

– Великий Спаситель. – Диор сжала мне руку. – Мне очень жаль, Габи.

– Селин едва исполнилось пятнадцать, – вздохнул я. – Она умерла из-за меня.

Платформа приземлилась с гулким тяжелым стуком, и я оглядел замерзающую долину, не обнаружив ни признака присутствия сестры. Мы потащились к конюшням, но лошадей там не увидели – вероятно, их забрали Аргайл и остальные. Селин не сочла нужным остановить их, но, возможно, она…

– Хвала Гос-с-споду.

Я развернулся, услышав тихое шипение у себя за спиной и положив руку на эфес Пьющей Пепел. И под мехами я вдруг почувствовал забытое тепло, теперь разгорающееся вновь. Огонь веры возрождался, пробегая по серебряным татуировкам на моем теле, и эгида вспыхнула, что означало: рядом появился вампир. Позади нас стояла фигура, высокая и грациозная, вся в багряном, словно пятно крови на снегу.

Она была такой, какой я ее помнил, но сердце все равно учащенно забилось от этого зрелища.

Ниспадающие до талии локоны цвета полуночи, длинный красный сюртук, шелковая рубашка с вырезом на бледной груди. Она носила ту же маску: белый фарфор с кровавым отпечатком ладони на губах, обведенные красным веки. Радужки бледные, как и кожа, а белки глаз – черные. У нее был взгляд мертвой твари, полностью лишенный света и жизни.

– Ты жив, – прошептала Селин.

Мы стояли на холоде, и между нами висела такая тяжесть и так много слов, что даже воздух стал вязким, и я дышал с трудом. Полжизни прошло с тех пор, как я думал, что мою младшую сестру убили, но, увидев ее снова после стольких лет… я почувствовал, что мне как будто сердце вырвали еще раз. И пусть мне хотелось задать тысячу вопросов, я не знал, что сказать.

– Диор Лашанс, – выдавил я, – раньше это была Селин Кастия.

Диор кивнула.

– Мне казалось, ты предпочитаешь Лиат? – пробурчала она, не вынимая изо рта сигариллы.

– Лиат – это наш титул. Не имя. – Селин опустилась на одно колено, как рыцарь перед королевой. – Но зови нас-с-с как хочешь, дитя. Мы прос-с-сто вне себя от радости, что ты в безопасности.

Диор неуверенно моргнула. Селин говорила все тем же странным шепотом, шепелявым и свистящим – как острие ножа, которым водят по пласту трескающегося льда.

– Ты с-с-спас ее, брат, – просвистела она, поворачиваясь ко мне. – У нас были с-с-сомнения.

Я пристально смотрел, как она поднимается на ноги, и на языке у меня все еще звучали отголоски крови, которой она меня напоила. Даже несколько часов спустя она жгла с такой силой, какую я никогда не чувствовал. Кровь древнего вампира, бурлящая в венах только что оперившегося птенца, девчонки, которая всего-то семнадцать лет в могиле.

– Твой титул, – сказал я. – Что он означает?

– Лиат. Поборник на старотальгостском. Или рыцарь.

– Рыцарь? – усмехнулся я. – Рыцарь чего?

– Веры. Полный веры. Праведник.

– Зачем ты преследовала меня? – требовательно спросила Диор. – Что тебе надо?

– Ты должна пойти с-с-с нами, дитя. Ты в опасности. И с тобой все душ-ш-ши этого мира. Сейчас тебя прес-с-следует Вечный Король, но вскоре и другие Приоры попытаются подчинить тебя своей воле – это лишь вопрос времени. Тебе нельзя попасть к ним в руки.

– Что еще за хреновы Приоры? – рыкнула девушка.

– Самые могущественные представители кланов, их предводители, – ответил я. – Главы четырех великих линий крови.

– Пяти, – сказала Селин, переводя взгляд на меня. – Линий крови пять, Габриэль.

Я уставился на сестру, вспоминая нашу схватку при Сан-Гийоме, битву на реке Мер с Дантоном. И в том и в другом случае она сражалась как демон и была сильнее и быстрее, чем обычный птенец. Но кроме того, она владела клинком, сделанным из собственной крови. Заставляла вскипать кровь других тварей, просто прикасаясь к ним, – я умел точно так же. Я почти ничего не знал о вампире, который был моим отцом, но, как и всем бледнокровкам, мне досталась частица его могущества – скорость, сила и намек на магию крови, называемую сангвимантией. И, казалось, Селин тоже каким-то образом достался этот темный дар.

Сестра вонзила ноготь большого пальца в ладонь, окрасившуюся в темно-красный. Запах обрушился на меня, как кулак, и я почувствовал: мои татуировки на коже разгораются все сильнее. Глаза Диор распахнулись, когда кровь из руки Селин потекла, извиваясь змеей, и превратилась по ее воле в знакомый герб – тот самый, который моя любимая Астрид обнаружила в библиотеке наверху полжизни назад.

Два черепа, обращенные лицами друг к другу на башенном щите.

– Эсани, – прошептал я.

– Это тоже старотальгостский, – сказала Диор. – Отступники. А мою прародительницу, дочь Спасителя и Мишон, звали Эсан. Вера.

– Какого хрена все это значит, Селин? – спросил я. – Ты сказала мне, что тебя убила Призрак в Красном, когда сожгла Лорсон.

– Так и есть. Меня убила моя дорогая мама́ Лаура. – Из-под окровавленной маски моей сестры вырвался глубокий вздох. – А когда ты убил ее, брат, ты лишил меня возможности отомс-с-стить.

– Если тебя сотворила Лаура, ты принадлежишь крови Восс. Тогда почему ты владеешь сангвимантией? Это дар крови Эсани.

– Ты с-с-столького не знаешь. Годы провел в своей маленькой башне, обучаясь убивать фей, холоднокровок и закатных пляс-с-сунов. И ты ничегошеньки не знаешь о том, кто ты есть.

– Так просвети меня, – зло выплюнул я. – Вместо того, чтобы язвить по этому поводу.

Она наклонила голову, пронизывающий ветер развевал ее плащ, словно дым.

– Эсани – это не просто линия крови, брат. Мы – вера. Я обучалас-с-сь у одного из величайших служителей Веры. У древнего по имени Вулфрик. – Красная струйка перед ней задрожала и превратилась в длинное лезвие, с которого капала кровь. – Именно от него исходят наши дары.

– И зачем же этот Вулфрик отправил тебя за мной? – Диор выдохнула дым, не сводя глаз со струящегося меча. – Чего ты хочешь?

– Того же с-с-самого, чего хотели заблудшие братья Габриэля. Кровь Спасителя положит конец мертводню, дитя. Ты вернешь с-с-солнце на небеса. И положишь конец этой империи проклятых.

В воздухе повисла тишина, полная тяжелого предчувствия. Обещающая откровение. Бойня, которую я учинил в том соборе, была моим выбором, и я бы сделал его снова, чтобы спасти жизнь Диор. Но я бы солгал, если бы притворился, что не понимаю, какую цену придется заплатить миру за это. Я помешал Серебряному Ордену покончить с мертводнем и всеми связанными с ним страданиями. Так что теперь мне придется покончить с ним самому.

И мне показалось, что моя сестра может знать, как это сделать.

Я буквально ощутил гнет слова, которое затем произнесла Диор. Казалось, что весь мир замер, даже ветер притих, чтобы услышать ее испуганный шепот:

– Как?

– Мы… – Селин повесила голову. – Я… пока не знаю.

Ветер снова завыл, мир вновь начал вращаться, а тишину нарушил лай – это я так рассмеялся, недоверчиво, душераздирающе.

– Ты ЧТО?

Селин посмотрела на меня и тихо зашипела под маской.

– Ты шутишь? – выплюнул я. – Ты преследуешь наши задницы через всю империю, чуть не убила меня дважды, пытаясь похитить Диор, и даже не знаешь…

– Я сказала, что пока не знаю! – рявкнула Селин, и ее рев эхом разнесся по черному камню. – Мастера Вулфрика убили, прежде чем он успел мне рассказать! Но есть и другие Эсани, Габриэль! С-с-существа, которые ходили по земле, когда эта империя еще никому и не снилась! Величайший воин Праведников пребывает всего в нес-с-скольких неделях пути отсюда! Мы найдем логово мастера Дженоа и в его залах узнаем истину. Узнаем, что должна с-с-сделать Диор, чтобы вернуть солнце!

– В нескольких неделях? Посреди зимосерда? Где же, черт возьми, это место?

– Где-то в горах Найтстоуна. Цитадель, известная как Кэрнхем.

– Где-то? Ты никогда не была там? Ты вообще хоть раз видела этого придурка?

– Это не с-с-столь важно! – отрезала она. – Под твоей нежной опекой Грааль чуть не лишилась жизни, а мир – с-с-спасения! Ты понятия не имеешь, что пос-с-ставлено на карту, Габриэль! У этого дитя есть путь, по которому она должна следовать, и ей необязательно идти по нему вместе с-с-с тобой!

Селин злобно топнула сапогом, и на мгновение мне показалось, что это не пропитанный кровью монстр, а снова моя сестра – ребенок, взбалмошная чертовка с характером, которую я одновременно боялся и обожал. Ее бледные глаза сощурились, и она протянула трясущуюся руку к Диор.

– Теперь ты пойдешь с-с-с нами.

Я взглянул на девушку, стоявшую рядом, а потом снова на существо, которое когда-то было моей родственницей.

– Да ты, гореть тебе в аду, сошла с ума, – сказал я, выхватывая из ножен Пьющую Пепел.

«О-о-о-о, – прошептал клинок. – Красивый плащ, красно-красно-красный снаружи и внутри, красив…»

– Это не игра, брат, – выплюнула Селин. – Ты не с-с-сможешь защитить ее от того, что грядет. Ты не имеешь ни малейшего предс-с-ставления об ответах, которые ей нужны. Дитя идет…

– У дитя есть чертово имя, – отрезала Диор. – И, возможно, нам всем стоит сейчас перевести дух. Я имею в виду тех из нас, кто, по крайней мере, дышит…

– Я предупреждаю тебя, Габриэль, – прошипела Селин, и воздух между нами теперь потрескивал темным потоком. – Жизнь, которой я сейчас живу, – твоя вина. Все, чем я являюсь, все, что я делаю, – из-за тебя. Мы везем Диор к мастеру Дженоа. Не стой у нас на пути.

– Когда дело касается этой девушки, я встану на пути всего мира.

Селин подняла свой кровавый клинок.

Ее голос прорезал холод между нами:

– Тогда мы заставим тебя сдвинуться.

III. Дурная кровь

Селин бросилась на меня – огромной красной кляксой по серому снегу. Я оттолкнул Диор в сторону, прежде чем Селин нанесла удар, и ее меч полоснул меня по горлу. Моя эгида горела, но у меня не было времени обнажить ее – я едва успевал отбиваться с помощью Пью. Сила удара Селин была ужасающей. Я извернулся и пнул ее, когда она снова замахнулась. Силой инерции ее швырнуло в гранитную колонну позади меня, и камень раскололся на части.

– ПРЕКРАТИТЕ! – закричала Диор, когда Селин повернулась и ее меч взмыл в воздух алой лентой.

Клинок столкнулся с клинком – кровь сердец со звездчатой сталью, и мы с сестрой начали свой смертельный танец.

Как я уже говорил, в детстве Селин на всех наводила ужас. Наша дорогая мама́ рвала на себе волосы из-за занятий Селин, неподобающих для леди, и упрекала меня за то, что я их поощряю. Моя безнадежная проказница-сестрица всегда утверждала: у нее нет желания выходить замуж. Она мечтала о жизни, полной приключений, и мы с ней играли в бои на мечах возле кузницы отчима, когда заканчивали работу по дому. Но, как бы странно это ни звучало, мы с Селин никогда не дрались друг с другом. Наоборот – всегда стояли спина к спине, с палками в руках, сражаясь с несметными легионами воображаемых врагов.

Мы говорили: «Всегда в меньшинстве. Никогда не уступая. Всегда – Львы».

И там, в тени Сан-Мишона, мне поначалу показалось, что мы снова стали детьми – что в любой момент может крикнуть мама́, призывая нас бросить палки и идти ужинать. Но когда я в очередной раз отразил ее атаку, клинок к клинку, я понял, что детские забавы закончились, что Селин больше не играет со мной и что мои теплые воспоминания были всего лишь отголосками ее крови в моих венах.

«Это не твоя с-с-сестра, Габриэль», – прошептала Пью.

Когда наши мечи целовались, в разные стороны разлетались красные брызги.

Меня обожгла боль, когда ее лезвие порезало мне щеку.

– ГАБИ! – крикнула Диор.

«БЕЙСЯ, ЧТОБ ТЕБЯ!»

Диор бросилась по снегу к нам с Селин, крича: «ДЕРЖИСЬ!», а я вопил, заклиная ее не приближаться, но у этой девчонки яйца, клянусь, были больше гребаных мозгов. И, когда я отвел взгляд от Селин, та ударила меня ногой, чуть не сломав ребра и отбросив назад, как ядро из пушки. И я врезался лбом прямо в лицо Диор.

Столкнувшись, мы выругались. Диор резко выдохнула, и вместе с воздухом у нее изо рта вылетела сигарилла. Рухнув в снег, мы полетели кувырком, видимо для того, чтобы перевести дух. Остановившись, я присел на корточки, крепко сжимая клинок, и посмотрел на девушку, которую ударил. К моему облегчению, ее только немного оглушило, и она запыхалась. Но пульс забился быстрее, и во рту пересохло, когда я увидел, как у нее из носа хлынула ярко-красная блестящая струя.

Кровь.

Габриэль глубоко вздохнул и провел большим пальцем по каплевидным шрамам на щеке.

– Надо сказать, холоднокровка, что меня многие считали величайшим фехтовальщиком из когда-либо живших. В песнях, которые обо мне слагали, говорилось, что я даже ночь могу разрубить надвое. И хотя пьяная болтовня в сортирах Августина и Бофора не является мерилом мужественности, меня и правда нельзя было назвать неумелым – с клинком я обращался достойно. Я учился у мастеров с самого детства. В моих венах текла нордлундская кровь и кровь львов. И, глядя на девушку, которая лежала рядом на снегу, истекая кровью, я почувствовал, как во мне пробуждается лев.

– Да ты, сука, ранила ее, – выплюнул я.

Я прыгнул на Селин, обрушился на нее лавиной, под кожей у меня горела эгида. Теперь стало окончательно ясно: сестра хотела убить меня и захватить Диор в свои холодные объятия. И, взглянув на запыхавшуюся девушку, которая, переворачиваясь в снегу, размазывала по лицу кровь костяшками пальцев, я вспомнил, что обещал и чем уже пожертвовал, чтобы спасти ее.

Судьбой целого мира.

«БЕЙСЯ!»

Селин сделала выпад, нацелив острие клинка мне в грудь. Отскочив назад, хрустя ботинками по снегу, я увел ее в сторону. Пританцовывая, я напросился на еще один удар, и она подчинилась, пошатываясь и теряя равновесие, шипя от ярости. Но я направил клинок вниз, вогнав острие ее меча в снег. И, скользнув ей за спину со всей грацией, о которой пели менестрели в забегаловках, обрушил на нее Пьющую Пепел.

Плащ Селин порвался, на снег упал сгусток крови, когда Пьющая Пепел со свистом пронзила ей кожу и кости. Сестра задрожала на воющем ветру. И на моих изумленных глазах все ее тело превратилось в лужу запекшейся крови у моих ног.

Я услышал тихий звук – хруст снега за спиной, повернулся, и красное лезвие тут же пронзило мне грудь. Удар пришелся прямо в сердце, изо рта хлынула кровь, и Пью выпала из руки. Теперь Селин стояла позади, прищурив мертвые глаза, а фигура, которую я ударил, превратилась в замерзшую лужу – какой-то обман зрения, насколько я понял, какое-то заклятие.

– Сука…

Диор закричала, Селин развернулась и рассекла мне ребра, вытащив свой клинок. Я упал, кашляя кровью, и перекатился на спину, когда существо, которое когда-то было моей сестрой, высоко подняло свой меч. Я был в шаге от смерти и понимал это. Но в отчаянии, задыхаясь, я чувствовал, как у меня под кожей все еще горит огонь. Стянув левую перчатку, я поднял руку.

У меня на ладони вспыхнула семиконечная звезда, и Селин зашипела, поднеся руку к глазам. Во время войн моей юности это тату горело серебристо-синим огнем моей веры, освещая поле битвы. Но теперь оно пылало красным, как охваченное ненавистью сердце ада. А у меня в сердце не осталось ни капли любви к Вседержителю после случившегося со мной и с моей семьей. Но, как сказал мне старый друг Аарон, не имеет значения, во что ты веришь, надо просто верить.

И я верил в Диор.

Селин отшатнулась, наполовину ослепнув. Хрипя, я разорвал на себе плащ и тунику, обнажив горящего льва на торсе. На губах у меня выступила розовая пена, и, сплевывая кровь, я схватил Пью и поднялся из исходящего паром снега.

– Н-не сегодня, сестрица.

Но Селин только подняла руку.

Я чувствовал ее прикосновение, словно в грудь мне впечатался кулак, а все тело сжали железные оковы. Ртом я хватал воздух и был не в силах не то что пошевелиться, но даже дышать. Прищурив глаза, моя сестрица, пользуясь каким-то нечестивым заклятием своего темного искусства, захватила саму кровь в моих венах.

Ее кровь.

Селин сжала пальцы, превратившиеся в когти, и я задохнулся в агонии, когда кровь, которую она мне подарила, начала кипеть. Рука Селин задрожала, над кожей у меня заклубился красный пар, а из горла вырвался крик.

– Не сегодня, братец… – прошипела она под маской.

И в этот момент ее схватили за волосы бледные пальцы, отдернув голову назад и прижав к горлу кинжал из сребростали.

– Никогда, вампирша, – выплюнула Диор.

Сестра замерла, все равно удерживая меня мертвой хваткой.

– Дитя…

– Перестань так меня называть. Отпусти его.

Селин взглянула на меня, но в венах я все еще чувствовал ее силу. На мгновение я задался вопросом, почему она так напугана – в конце концов, она родилась от одного из старших Железносердов. Но, присмотревшись, я увидел, что кинжал Диор светился не только серебряным, но и красным: ее кровь стекала не только по носу и губам – теперь она была и на клинке. Мы с Селин видели, как именно эта кровь дотла сожгла Принца Вечности. Мы знали, что и с ней она может сделать то же самое.

– Мы не хотим причинить тебе вред. Ты долж-ж-жна…

– Я ничего не должна, chérie. Отпусти. Его. Немедленно.

Мертвый взгляд Селин упал на меня, и ярость перетекала в страх.

– …Он убьет нас-с-с.

– Может быть. Но я так не думаю. – Диор встретилась со мной взглядом, обращаясь одновременно к моей сестре и ко мне. – Он слишком умен для этого. Если я – ключ к тому, чтобы положить этому конец, и ты знаешь, где находится замо́к, возможно, мы все нужны друг другу. Ты меня никуда не забираешь. Но… – она громко шмыгнула носом и глубоко вздохнула, – мы можем пойти с тобой. Вместе разыщем этого мастера Дженоа.

Девушка сплюнула на снег красным и вопросительно подняла бровь.

– Если только ни у кого нет предложений получше?

Ее взгляд был устремлен на меня, и в бледно-голубых глазах светился вопрос. Я видел в нем недоверие. Трепет. Злость, что Селин меня ранила. Но все же было и любопытство. Ей хотелось больше узнать об Эсани. О том, кто она на самом деле. О том, как она могла бы исправить этот ужасный, разрушенный мир. Хотя я тоже не особо доверял сестре, но она, похоже, кое-что знала о том, что должна сделать Диор, если желает покончить со всем этим. И это кое-что было больше, чем знал я.

Поэтому, вырываясь из хватки Селин и руководствуясь здравым смыслом, я слегка кивнул.

– Но если ты не отпустишь его прямо сейчас, – прошептала Диор, крепче вцепляясь в волосы моей сестры, – твоему брату не придется тебя убивать, Селин, клянусь долбаным Богом.

Как я уже говорил, Диор выросла в сточных канавах Лашаама. Только Всевышний знал, что она делала чтобы выжить. Тяжелые времена и испытания рождают жестоких людей, и наиболее жестокими бывают дети. Эта девица убила инквизиторов. Солдат. Благая Дева-Матерь, она убила самого Велленского Зверя. Когда она поклялась Богом, я в это поверил. И Селин тоже.

Хватка в моих венах ослабла, и я рухнул в снег. Кожа исходила красным паром, и я прижал одну руку к проколотой груди. Рана хлюпала и пузырилась при каждом вздохе, а на языке ощущался привкус соли и меди.

– Габи!

Селин поправила свой шелковый шарф, когда Диор опустилась рядом со мной, глядя на кровь, толчками вытекающую у меня между пальцев. Девушка стянула перчатку, поднесла кинжал к покрытой шрамами ладони, готовая нанести удар. Кровь Спасителя творила чудеса: я видел, как она исцеляла раны, от которых любой обычный человек мог бы оказаться в могиле. Но я не был обычным человеком.

– Не поранься, – прошептал я, все еще сердито глядя на сестру.

– Но ты истекаешь кровью!

– Это ненадолго. Бледнокровки так легко не умирают.

Опустив взгляд на рану, я увидел, что она уже начала затягиваться – отрезвляющее свидетельство силы крови, которой меня напоила Селин. Я и сам мог заставить кипеть чужую кровь, касаясь тел, но она делала это одним жестом – казалось, каждая капля моей крови принадлежала ей. Сила ее сангвимантии внушала трепет и ужас – если бы не Диор, сестра вполне могла бы разделаться со мной, и я задавался вопросом, на что еще она способна. Ведь тем утром, стоя на коленях в холодной тени Сан-Мишона, глядя на свою сестру-нежить и на черную дорогу, по которой нам теперь, очевидно, придется идти всем вместе, я осознал: у меня осталась только одна реальность, несомненная и истинная.

– Ты уверен, что в порядке? – спросила Диор. – Что тебе не нужна моя…

– Побереги свою кровь, chérie, – вздохнул я.

– Там, куда мы направляемс-с-ся, она тебе пригодится.

IV. Заблудимся вместе

– Ах ты, крысячий… свинорылый сын шлюхи-козлососки! – крик Диор эхом разносился по льду, а рот был оскален в разочарованном рыке.

– Да ты пойми, что, обзываясь так, ты оскорбляешь только мою мама́, – сказал я. – А для меня это на самом деле никакое не оскорбление.

– Жри дерьмо, ты, придурок рукожопый, да смотри не подавись.

– Во-о-от, вижу в тебе силу духа, – улыбнулся я. – А теперь подними его.

Диор сплюнула в снег.

– Ну не получается у меня, Габриэль!

– Так это ты у нас рукожопая. А как еще, по-твоему, можно добиться успеха?

Мы стояли на замерзшей поверхности реки Мер, вокруг в утреннем мраке висел густой туман. Диор снова выругалась, убирая с глаз влажные волосы, с ее губ слетел иней. Упрямая, как упряжка пьяных мулов, она вздохнула, наклонилась ко льду и подняла тренировочный меч.

– Ты тоже был таким неумехой, когда начинал?

– Это неважно. – Я глотнул водки и засунул фляжку за пазуху. – Нет смысла сравнивать себя с другими. Лучше сравнивай себя с собой – с той, какой ты была раньше.

Я поднял меч, глядя на нее.

– Давай еще раз, с чувством.

Мы шли вниз по реке уже девять дней, и Сан-Мишон затерялся в глубоких снегах у нас за спиной. Мы отправились в путь в то самое утро, после схватки с Селин, в сопровождении трех тундровых пони, позаимствованных из монастырских конюшен. Это была крепкая троица выносливой тальгостской породы сосья, приученных не бояться нежити – хорошая новость, учитывая нашу новую странную компанию. Но сейчас моя сестра отправилась на разведку, и животные спокойно стояли, прикрытые искривленными деревьями на берегу реки, наблюдая, как мы с Диор снова пытаемся вышибить друг другу мозги.

Мы использовали деревянные мечи, украденные из оружейной вместе с запасом серебряной дроби, химикатов, санктуса и щедрым количеством монастырской водки. Мне не удалось найти саблю, которую Диор забрала у Дантона, поэтому я вооружил ее своим старым кинжалом из сребростали и новым длинным клинком из арсенала Аргайла. Пока что она не могла даже как следует взмахнуть мечом, чтобы спасти свою жизнь, но я помнил вид Велленского Зверя, когда тот вспыхнул от простого прикосновения ее крови. И я знал, что эта девушка – оружие, которого пиявки научатся бояться.

– Позиция северного ветра, – скомандовал я.

Диор подняла тренировочный клинок и встала в атакующую стойку, которую я ей продемонстрировал раньше. Дыхание у нее участилось, щеки покраснели от напряжения.

– Кровь Восс, – требовательно вопросил я. – Кто они такие?

– Железносерды. Выводок Фабьена.

– Их кредо?

– Все падут на колени.

Она набросилась на меня быстро, как летящая серебряная дробь, следуя схеме, которую я ей показал: живот, грудь, горло, повтор. Я парировал каждый удар, наши мечи глухо стучали, ударяясь друг о друга, пока мы танцевали.

– Очень хорошо, – сказал я, пятясь по льду. – Каким даром они обладают?

– Им не страшны раны, которые убивают других холоднокровок. Серебро. Огонь. А те, кто постарше, умеют читать мысли лю…

Я увернулся от неуклюжего толчка и ткнул ее в ребра, когда она, спотыкаясь, пролетела мимо.

– Ты выдаешь свою игру глазами. Не смотри туда, куда собираешься нанести удар. Просто чувствуй свой путь. А как правильно называть старых вампиров?

Она повернулась ко мне, со свистом выдыхая.

– Старожилы или древние.

– Молодец. Позиция южного ветра.

По команде Диор перешла в оборону, отразив удар, который я нанес ей в лицо.

– Далее у нас кровь Илон. Имя и кредо.

– Шептуны, – ответила Диор, отступая. – Острее клинков.

– Их дары?

Диор вздрогнула, когда я нанес удар, с трудом отбившись от атаки и задыхаясь.

– Они играют с чувствами. Могут сделать тебя безумнее или счастливее, вывернуть твои страсти наизнанку. Заставить действовать так, как ты бы никогда не стал, говорить то, чего не следует, чувствовать то, что нереально.

– Внушение. – Я кивнул. – Не так эффектно, как мечи, ломающиеся о кожу, или умение пробивать стены. Но когда ты не можешь доверять своему сердцу, ты не можешь доверять ничему.

Мы устроили новый шквал атак, Диор хватала ртом воздух, парируя следующие несколько ударов. Волосы у нее были влажными от пота, дыхание стало тяжелым и холодным.

– Отлично. – Я кивнул. – Далее – кровь Дивок. Назови их кредо.

– Дела, а не слова.

– Кто они? И что умеют?

– Неистовые. Их древние и старожилы настолько сильны, что могут сокрушить сталь кулаками и разрушить стены замка голыми руками. Даже молодые…

Я сделал низкий ложный выпад, а затем постучал по ее плечу.

– Как мы называем новоиспеченных вампиров?

– Птенцы, – прохрипела она.

Я нанес ей удар в грудь и голову.

– А каковы дары древних Дивоков?

– Они умеют повелевать людьми. Ломают волю человека силой голоса.

– Как Илоны?

– Нет. – Она покачала головой, грудь у нее теперь высоко вздымалась, как мехи. – Нежить Илон хитрее. Они шепчут людям в ухо, и те соглашаются. А Дивоки ревут, и люди повинуются.

– Они называют это Хлыст. Способность с изяществом кувалды. Но столь же эффективная.

Я снова атаковал, двигаясь быстрее, чем раньше: грудь, живот, горло, живот. Диор отбила все удары, и я поймал себя на улыбке, когда понял, что она разгадала мой ложный выпад. Но, отступая, она поскользнулась на коварном участке льда, и я ударил ее по запястью так сильно, что остался синяк. Выронив меч, она согнулась пополам и завертелась на месте.

– Проклятье!

– Бой – это танец. Всегда смотри под ноги, Лашанс.

– Это чертовски больно, Габриэль!

– Если бы этот клинок был стальным, у тебя бы уже не было гребаной руки. Думаешь, было бы щекотно?

– Я пыталась двигаться!

– Пытаться не значит делать.

– Верно, но не надо мудачить по этому поводу!

– Ты же сама просила научить тебя, – рыкнул я. – Клинок и полподсказки в два раза опаснее, чем сражаться без клинка и подсказки вообще. Так что, если ты собираешься размахивать клинком, у меня есть все основания мудачить, чтобы ты все делала правильно. Этот мир не даст тебе того, что ты хочешь, деточка, только потому, что ты вежливо попросила. Ни уважения. Ни любви. Ни покоя. Ты получаешь то, что зарабатываешь. А ешь то, что убиваешь. – Я сделал еще один обжигающий глоток водки и указал на ее упавший клинок. – Так убивай, черт бы тебя побрал.

Она нахмурилась. Она выругалась. Она выплюнула еще несколько красочных оскорблений в адрес моей мама́, и я их все простил. Этот факт должен дать тебе некоторое представление о том, насколько я увлекся этой девушкой. Потому что, несмотря на все свое ворчание и недовольство, Диор никогда не сдавалась. Она заработала еще несколько синяков, и я гонял ее до тех пор, пока с нее пот не полил градом. Но она продолжала работать, пока я не говорил, что на сегодня хватит. И увидев сталь в ее глазах, я понял почему.

Все члены ордена Грааля отдали свои жизни, чтобы защитить ее: старый отец Рафа, Беллами Бушетт, Сирша Дуннсар и ее львица Феба. Аарон де Косте и Батист Са-Исмаэль были готовы рискнуть целым городом Авелин, чтобы защитить ее. И я залил собор Сан-Мишон кровью, чтобы защитить ее.

«Она хочет научиться защищать себя».

– Хорошо, – хмыкнул я. – Можно завтракать.

Диор опустила клинок, хрипя. Слишком уставшая, чтобы даже просто ответить мне, она, пошатываясь, направилась к нашему костру, горевшему на берегу, и рухнула лицом на свои меха. Я последовал за ней, приторочив клинки к седлу нашего запасного пони, серебристо-чалого, по имени Самородок. Мой пони, большой и бурый, которого я назвал Медведем, стоял рядом и сопел, похрупывая кормом из сумки.

– Уже придумала, как ее назвать? – спросил я, помешивая варево в кастрюле.

– Хмфф? – раздался голос Диор, приглушенный мехами.

Я кивнул на лохматую каштановую кобылку, приютившуюся в тени покрытого грибком дуба.

– Ей нужно дать имя получше, чем просто Пони.

– Габриэль, последняя лошадь, которой я дала имя, бросилась со скалы несколько дней спустя.

– И ты считаешь, что она так поступила, потому что ты дала ей имя?

– Я просто говорю, что в итоге мне пришлось спать внутри нее, – сказала Диор и скривилась, вспомнив подробности ночевки в чреве Шлюхи-Фортуны. – Так что прости, если я не спешу дать имя еще одной.

Я взглянул на животное Диор, поджав губы.

– Может, Попонка?

– О, Боже, ПРЕКРАТИ! – завопила она, закрыв лицо и застучав ногами по снегу.

Я усмехнулся и налил нам полные миски супа из крольчатины и грибов. Поваром я, конечно, был никаким, но такая горячая и сытная еда уж точно лучше всего, что мы испробовали на этой дороге. Устроившись под замерзшим вязом с дымящейся миской на коленях, я ел и листал один из томов, которые «одолжил» в библиотеке Сан-Мишона.

– А зачем ты читаешь?

Я моргнул, отрывая взгляд от освещенных страниц. Диор сидела, скрестив ноги, прихлебывая суп и наблюдая за мной сквозь пламя костра.

– Кажется, мне никогда не задавали такой вопрос, – вдруг осознал я. – Спрашивали, конечно, что я читаю. Но никогда – зачем я читаю. Ты не любишь книги?

Она пожала плечами, сделав еще один глоток.

– Никогда не видела в них особой пользы.

– Особой… – пробормотал я, возмутившись от имени каждого писца, библиотекаря и владельца книжного магазина в империи. – Да в них целая кладезь чертовой пользы, деточка!

– Назови хотя бы один пример. Помимо чтения, – добавила она, когда я открыл рот, чтобы пошутить.

– Хорошо, – ответил я и начал считать на пальцах. – Их можно… жечь. Кидать в людей. Например, можно сначала поджечь их, а затем швырнуть в людей, особенно если эти люди – те самые тупые идиоты, которые не любят книги.

Диор закатила глаза.

– Они могут служить блестящей маскировкой, – продолжил я и поднес том к своему лицу. – Модным головным убором. – Я положил книгу на голову. – Портативной мебелью. – И я сунул том себе под зад. – А еще неплохим источником грубого корма. – И оторвав угол страницы, я сунул ее в рот и начал громко чавкать.

– Ладно, ладно, – вздохнула она. – Им можно найти применение.

– Чертовски верно. Правильная книга стоит сотни клинков.

– Все, что я хотела сказать, что книга не срежет для тебя еще один кошелек и не принесет ужин, который она у кого-то стянула.

– Но она может научить тебя, как сделать и то, и другое лучше, – произнес я серьезным тоном, да и шутить мне уже расхотелось. – Жизнь без книг – это непрожитая жизнь, Диор. В них можно найти магию, уникальную в своем роде. Открыть книгу – значит открыть дверь. В другое место, в другое время, в другой разум. И обычно, мадемуазель, этот разум гораздо острее твоего.

Диор сделала еще один впечатляющий глоток, постукивая ложкой по виску.

– Я остра, как три меча.

– Возможно, деревянных.

Она усмехнулась и пнула кусок снега в мою сторону, когда я вернулся к чтению. Все еще улыбаясь, мы закончили завтрак в дружеской тишине. Диор чистила снаряжение и упаковывала его в седельные сумки, пока я готовил лошадей.

– Намажься мертводухом, – напомнил я ей. – А то с тебя весь запах по́том смыло после занятий.

– А надо? Он отвратительно воняет.

– Как и трупы. Именно им ты и станешь, если не намажешься.

Диор застонала, но потянулась за небольшим пузырьком с приготовленной мной химической смесью. Снаружи был нарисован воющий дух, а внутри плескалась бледная жидкость. Жидкость и правда не благоухала цветами, но охотники Сан-Мишона использовали ее, чтобы скрыть свой запах от нежити. А пока я путешествовал с Диор, нежить, казалось, тянулась к ней, как мухи к меду.

– Это не с-с-сработает, – раздался шепот.

Диор вздрогнула, но я удержался, приподняв бровь и оглянувшись. Моя сестра, похоже, вернулась с разведки и теперь наблюдала за нами из рощи мертвых деревьев. Длинные темные волосы обрамляли фарфоровую маску и кровавый отпечаток руки на губах.

– Мы можем учуять ее запах за многие мили, если ветер попутный, – сказала Селин.

– Ты – высококровка, – ответил я. – И сангвимантер. Кто знает, смогут ли простые порченые учуять ее так же хорошо, как и ты.

– Смогут. Уже чуят.

– Посмотрим.

Селин покачала головой, Диор молча наблюдала за ней сквозь падающий снег.

– И чем я пахну? – наконец спросила девушка.

Моя сестра пристально уставилась на Диор, пока холодный ветер что-то шептал между ними.

– Небесами, – ответила она.

Диор опустила глаза, бросив на меня нервный взгляд. Это же была ее идея пройти вместе этот путь, и она сказала правду. У нас действительно не было других вариантов, кроме как найти таинственного мастера Дженоа. Но, похоже, никого такая договоренность не устраивала.

Моя сестра шла с нами девять дней, хотя на самом деле она составляла нам компанию только половину этого времени. В остальные моменты она выискивала безымянную опасность, которая неотвратимо приближалась, – так она нас уверяла. Селин двигалась как нож, быстрая, холодная, но сохраняла дистанцию, даже когда держалась рядом. Нам она сказала, что не хочет пугать лошадей, но, честно говоря, я думаю, ей было так же неуютно в моей компании, как и мне в ее. Моя сестра была вампиром. А я был человеком, который всю свою жизнь убивал вампиров. И мы по-прежнему пытались осознать эти истины.

Но помимо странности ее присутствия и необъяснимой силы, которой она обладала, несмотря на свой возраст, меня уже несколько дней грызло другое беспокойство.

Я ни разу не видел, чтобы она чем-то питалась.

В зависимости от возраста вампир может обходиться без крови несколько дней, возможно, неделю, прежде чем жажда станет невыносимой. Но я ни разу не видел, чтобы Селин выпила хоть каплю – ни разу за все время, что мы путешествовали вместе. И хотя я предполагал, что моя младшая сестрица могла охотиться во время длительных отлучек, я остро понимал, как мало я на самом деле о ней знаю.

– Сколько нам еще идти? – спросила Диор.

Селин взглянула на изгиб Мер: серый лед, черные деревья, покрытые замерзшими цветками тенеспина и пучепуза. На юго-западе над мертвым лесом виднелась тень мрачных и замерзших вершин Найтстоуна.

– Может, пару недель быс-с-стрым ходом.

– Здесь становится чертовски холодно, – сказала Диор, дыша на руки.

– В горах будет еще хуже, – предупредил я. – Там такие ветры, что кровь в жилах стынет. Может, нам лучше ненадолго укрыться где-нибудь в теплом местечке? Авелин отсюда недалеко.

– Нет, – отрезала сестра. – Авелин не по пути. С каждым днем, пока не светит с-с-солнце, мир теряет все больше жизней. И еще больше душ. Мы направляемся к Найтс-с-стоуну.

Я нахмурился.

– Мы в долгу перед Аароном де Косте и Батистом Са-Исмаэлем, Селин. Без их помощи Диор прямо сейчас уже была бы в лапах Дантона.

– Тем больше причин не наводить тьму на их дом, – ответила Селин. – Велленский Зверь мертв, но Дантон был не единственным ребенком Фабьена. Если Вечный Король еще не отправил по следу Диор новых псов, он спустит их с цепи прямо сейчас. Ты не сможешь защитить ее от ее судьбы, Габриэль. Она должна быть готова. Она должна столкнуться с тем, что…

– Как вы оба меня запарили, – вздохнула Диор. – Почему вы все время говорите обо мне так, будто меня здесь нет?

– Ты должна принять с-с-себя такой, какая ты есть, – сказала Селин, не сбиваясь с ритма. – Принять то, что ты должна сделать, чтобы положить конец мертводню. А эти с-с-секреты с-с-сокрыты в логове мастера Дженоа, а не в какой-нибудь лачуге у реки. Верь в с-с-себя, chérie. И в путь, который ты выбрала. Авелин – глупая затея.

– А навестить кого-то, кто называет свой дом логовом, звучит чертовски разумно, – усмехнулся я.

– Этот путь тоже полон опасностей. – Селин кивнула, все еще наблюдая за Диор. – Мы этого не отрицаем. Есть и другие с-с-старейшины Веры, которых мы могли бы поискать. Но они или слишком далеко, или глубоко на территории наших врагов. Мы не можем обещать, что путешествие к мастеру Дженоа пройдет без опасностей, Диор. Но мы можем обещать, что в конце пути он покажет тебе истину.

Диор переводила взгляд с меня на Селин, явно разрываясь между нами. Мы шли на ужасный риск, доверившись Селин, а теплый очаг и горячая еда в Авелине представляли собой заманчивую перспективу. Но сейчас Диор несла на своих плечах судьбу мира, и, несмотря на мои заверения, я знал, что какая-то ее часть все еще ощущала тяжесть того красного рассвета в Сан-Мишоне. Сомневалась, был ли я прав, спасая ее. Чувствовала вину, что она жила, в то время как многие другие страдали под нашим почерневшим солнцем.

– Селин права, Габи, – наконец вздохнула она. – Мне просто необходимо узнать, как покончить со всем этим.

Я поджал губы и медленно кивнул.

– Значит, заблудимся вместе.

Наше странное трио снова отправилось в путь: мы с Диор тащились верхом, а Селин таилась в отдалении. Покинув реку, мы углубились в длинную полосу сухостоя, покрытую блестящими грибковыми наростами. Поскольку нам предстояло встретиться лицом к лицу с опасностью, я решил сделать все, что в моих силах, чтобы подготовить Диор, и пока мы путешествовали, я делился с ней мудростью, накопленной за всю мою жизнь борьбы с тьмой, – в основном рассказывал о холоднокровках, хотя иногда и развеивал некоторые заблуждения о феях и закатных плясунах, просто чтобы нарушить монотонность. Мы ехали верхом, сутулясь, пытаясь закрыться от ветра, который завывал в кронах деревьев, и наши треуголки медленно заметало снегом. Диор затягивалась сигариллками так, словно ей платили за эту привилегию, а я без конца прикладывался к бутылке, постоянно хмуря брови. Я понимал, что Селин права: несмотря на все мои страхи, я не мог вечно оберегать эту девушку. Да и надеяться на то, что, возможно, есть еще один способ покончить с мертводнем, было большим облегчением.

Но какую цену я на самом деле готов заплатить за это?

Я огляделся в поисках сестрицы, но она снова исчезла среди снегов. Сделав еще один глоток, я задумался, где она была все эти годы. Меня терзало любопытство, что это за мастер Дженоа, к которому мы направлялись, каким образом Селин связалась с Отступниками после своей смерти. А в самые спокойные моменты я думал, знала ли она что-нибудь о моем отце – о вампире, который посеял семя в чрево нашей матери и этой дорогой отправил нашу семью в ад.

– Габи.

Голос Диор вырвал меня из размышлений. Она сидела верхом на Пони, но теперь в напряжении выпрямилась, с губ свисала сигарилла, пока она указывала на юг.

– Габи, смотри!

Вглядываясь в густой лес, я заметил вдалеке темную фигуру, которая, спотыкаясь, двигалась в нашем направлении. Это был высокий оссиец с призрачно-бледной кожей, квадратной челюстью, покрытой кровью и щетиной. Светлые волосы были зачесаны назад, собраны в пучок из коротких прядей и сбриты у висков. Оссиец носил темный плащ, подол которого развевался у него за спиной, пока он ковылял вперед. Он явно был ранен: правая рука висела безжизненной плетью, а по снегу за ним тянулся алый след. Остановившись, чтобы вытащить здоровой рукой один из пяти колесцовых пистолетов, закрепленных в ременной перевязи у него на груди, он выстрелил себе за спину. И, прищурившись, я сквозь падающий снег разглядел, в кого он целился.

Сквозь обледеневшие кусты на четвереньках скакала целая стая, стремительно проносясь между деревьями.

С мертвыми глазами, полусгнившие, голоднющие.

– Вампиры, – прошептала Диор.

V. Старые времена

Все они были в одежде, в которой их убили.

Крестьянские зипуны и дворянские плащи. Солдатская экипировка и просто грязные тряпки. Отвратное стадо – все порченые, не менее двух дюжин, и битва на открытой местности обещала быть непростой даже для…

– Угодник-среброносец, – прошептала Диор, наконец заметив семиконечную звезду на груди оссийца.

– Вот дерьмо, – выдохнул я.

– Ты его знаешь?

Я ничего не ответил, наблюдая, как мужчина хромает через лес.

– Габи, мы должны ему помочь, – заявила Диор, сжимая рукоять клинка.

Я был поражен этими словами и взглянул на девушку. Члены Серебряного Ордена пытались убить этого ребенка менее двух недель назад, и все же она стояла здесь, готовая защитить одного из них мечом, которым едва умела владеть. Несмотря на многочисленные раны, полученные за короткую жизнь, под шрамами у нее все еще крылась золотая душа. Вот такой была Диор Лашанс. Глаза, видевшие страдания мира, и сердце, желавшее все исправить.

Она так напоминала мою дочь, что у меня закололо в груди.

– Мы ничего не должны, – заметил я. – Я – помогаю. Ты – громко хлопаешь в ладоши.

– Габи…

Я сполз с Медведя и огляделся в поисках Селин, но не обнаружил ни единого признака ее присутствия среди замерзших деревьев. Всыпав в трубку дозу санктуса и утрамбовав липкий порошок, я поджег его огнивом. Красный дым вскипел и заполнил мои легкие, знакомое блаженство кровавого гимна достигло кончиков пальцев, и в деснах зашевелились клыки.

– Жди здесь, – сказал я, взглянув на Диор.

– Габи, да там только порченые.

– Вот только не надо про только, – предупредил я. – Они в любом случае вампиры и все равно выпотрошат тебя, как ягненка на балу у мясника. А ты пока не готова, Диор. Жди здесь.

Девушка что-то пробурчала себе под нос, а я пошел прочь, крича, чтобы привлечь внимание убегающего угодника-среброносца. Он прищурился, вглядываясь сквозь мертвые деревья и падающий снег, затем поднял руку и проревел ответ. Я вытащил из бандольера стеклянный фиал и швырнул в стаю порченых, пытающихся окружить его. Бомба взорвалась, и оглушительная вспышка огня и серебряный щелок рассеяли толпу и подожгли несколько нижних ветвей. Впрочем, ни один из монстров не упал, но взрыв дал угоднику передышку, в которой он нуждался.

Я изучал его, пока он ковылял ко мне, по сломанной руке стекала кровь, забрызгивая сапоги. Он сильно изменился за годы, прошедшие с тех пор, когда я видел его в последний раз. Теперь ему уже под тридцать, и он стал более мускулистым, хотя двигался как всегда быстро. Он также добавил татуировок на свою эгиду: на скулах и выбритых висках теперь вились пылающие серебром побеги роз, а по щекам скатывались пламенеющие шипы и соцветья. На раненой руке перчатки не было, и на костяшках пальцев виднелось слово «В О Л Я», выгравированное серебром. Изумрудные глаза он обвел черным, но в белках я не заметил и следа красного. Он выглядел так, будто его настигли в чистом поле, без санктуса в венах. А взглянув на его пояс, я не увидел ни ножен, ни меча.

Он был безоружен. В прямом и переносном смысле.

– Хреновая работа, младокровка, – прошептал я. – Тебя же хорошо учили.

Порченые бросились в погоню, смертельно молчаливые и убийственно быстрые.

Подойдя ближе, хромающий угодник наконец узнал меня, и его глаза распахнулись в изумлении. За спиной раздался крик, и, оглянувшись через плечо, я увидел, как Диор вытаскивает из-за пояса длинный клинок. Быстро и уверенно она метнула меч вверх, и он полетел над снежным полем, сверкая сребросталью.

– Ловите, месье!

Здоровой рукой угодник поймал меч прямо в воздухе и развернулся на пятках, чтобы встретить врагов лицом к лицу. Порченые быстро приближались, вонзая в мерзлую землю когти. Отбросив с глаз волосы песочного цвета, мой новый товарищ разорвал на себе тунику, обнажив рычащего медведя Дивока, вытатуированного на груди пылающим серебром. И спина к спине, с поднятыми мечами, мы отстаивали свои позиции, пока вампиры лились на нас бурным потоком.

Я убивал этих монстров с шестнадцати лет. Я родился и, сука, учился именно для этого. И хотя ужас борьбы с порчеными со временем потускнел, часть меня всегда задавалась вопросом, кем же были те существа, которых я убивал, до того как умирали навсегда. На меня бросился крупный мужчина с вытянутыми вперед мозолистыми руками – возможно, каменщик, – и я обезглавил его одним резким ударом. За ним последовал сгнивший парень в пестром костюме менестреля, который не успел издать ни звука, когда я отрубил ему ноги. Молодая женщина с обручальным кольцом на раздутом пальце: возможно, где-то ее оплакивает муж и скучают дети, но здесь, когда я ее убиваю, за нее некому помолиться. А в голове у меня все время поет Пьющая Пепел.

Жила-была старуха, был у нее ш-ш-шинок,
И у него над крышей все время шел дымок.
Гостей она душила, штаны из кожи шила,
В котлеты плоть рубила, а ливер шел на плов.
И очень уж наваристый бульон был из зубов.
Глаза мариновала, в муку м-м-молола кости,
А требуха от гостя – начинка в пироги.
Жила-была старуха, был у нее шинок,
Коль забредешь к ней в гости,
вали оттуда со всех ног.

Угодник рядом со мной, раненый и уставший, двигался медленнее, но даже со сломанной рукой и без санктуса сила его была сокрушительна. Его удары одинаково эффективно сносили и головы с плеч, и руки-ноги с тел, полностью демонстрируя всю нечестивую мощь его крови. А когда резня закончилась и на снегу, пропитанном кровью и усыпанном тлеющими телами, остались только мы, стоя бок о бок, задыхаясь, как в давние годы, мы наконец посмотрели друг на друга. В руке у меня дымилась Пьющая Пепел, а в голове звучал ее голос, яркий и серебристый:

«О, к-к-красавчик! М-м-м-мы пом-пом-помним тебя…»

– Bonjour, Лаклан, – сказал я, приветственно подняв свой обломанный клинок.

Он задумался, нахмурившись.

– Давненько мы с тобой не виделись, Габриэль, – в голосе прозвучал мягкий оссийский акцент.

– Хорошо выглядишь, – сказал я, глядя на него, на его окровавленные сапоги. – Все так продумано. Взвешено.

– Без сомнения. – Он поднял подбородок и стиснул челюсти. – Я – это я, как всегда.

В глазах у него уже искрился смех. Да и у меня рот так и норовил разъехаться в улыбке. Лаклан сломался первым, и я не стал сдерживать себя. Мы разразились смехом и крепко сжали друг друга в объятиях, которые могли бы задушить обычного человека. Даже раненый, с одной рабочей рукой, он поднял меня, будто я был сделан из перьев, и его рев разнесся по мертвому лесу:

– ГАБРИЭЛЬ ДЕ ЛЕОН!

– Осторожно, щенок, ты сломаешь мне чертовы ребра! – застонал я.

– Да черт с ними, с твоими ребрами! А подставь-ка мне свои губки алые, красавчик ты мой, старый ты ублюдок!

– Да мне всего-то тридцать три, юный мудила!

Он крепко обнял меня, приподняв над землей. Смеясь, я отбивался от него, и после еще одного захватывающего дух объятия он с явной неохотой опустил меня на землю, сжав плечо так сильно, что у меня кости заскрипели.

– Хвала Господу Вседержителю. Вот уж не думал, что когда-нибудь снова увижу тебя, наставник.

– Наставник, – усмехнулся я. – Ты больше не инициат, младокровка.

– Очевидно, старые привычки умирают с трудом. Прямо как старые герои. – Ухмыльнувшись, он провел татуированными костяшками пальцев по своим окровавленным губам, глядя на меня сияющими глазами. – Ей-богу, я думал, ты давно мертв, Габи. Что, во имя Девы-Матери, ты здесь делаешь?

– Габи? – раздался тихий голос.

Теперь Диор стояла рядом, прямо у меня за спиной, и ее голубые глаза скользили по снегу, усеянному телами нежити. Затем она перевела взгляд на свой меч, с которого все еще капала кровь, в устрашающей хватке Лаклана. Вытерев руку о плащ, я дружески приобнял девушку.

– Брат Лаклан а Крэг, – чопорно произнес я, – это господин Диор Лашанс.

Высоко в черной башне Суль-Аддира Жан-Франсуа громко кашлянул. Габриэль оторвался от кубка с вином, раздраженный тем, что его прервали. Историк работал над одной из своих искусных иллюстраций – прекрасным произведением, изображающим угодника-среброносца, его сестру и Грааль – всех вместе. Но бровь у него вопросительно приподнялась.

– В чем дело, вампир? – вздохнул Габриэль.

– Мне интересно, почему ты решил продолжить притворяться, что Лашанс – мальчик.

Последний угодник-среброносец долго смотрел на него, затем медленно пожал плечами.

– Полагаю, потому что она этого хотела. Она переоделась в парня, и эта уловка уберегала Диор от опасности большую часть ее жизни. Как она мне сказала, в трущобах девчонок имеют все кому не лень, так что если ты мальчишка, это немного упрощает жизнь. Я понимал, что эту уловку невозможно использовать вечно – какой бы тощей она ни была, она становилась старше, и ей все труднее давалось скрывать правду. Но она продолжала притворяться парнем, и я не видел причин спорить с ней. После всего того, через что прошла, мне хотелось, чтобы она чувствовала себя… – Габриэль снова пожал плечами, – …в безопасности.

– Хмм, – пробормотал Жан-Франсуа, скривив губы. – Это все довольно…

– Снисходительно? Мягко? По-матерински?

– Трогательно, – сказал Жан-Франсуа, откидывая назад длинный золотистый локон. – Ты довольно мягок, когда хочешь, де Леон. Это меня удивляет, вот и все.

– Отвали, вампир.

Историк улыбнулся, когда угодник вернулся к своему рассказу.

– Приятно познакомиться, брат. – Диор кивнула Лаклану, и ее голос был холодным и размеренным, когда она встретилась со мной взглядом. – Судя по всему, вы двое старые товарищи?

– Можно и так сказать, – ответил я, потрепав Лаклана по его нелепым волосам. – Этому маленькому щенку выпала сомнительная честь быть первым и единственным учеником Черного Льва из Лорсона.

– Это правда, и этот старый пес научил меня всем своим трюкам, – засмеялся Лаклан, отталкивая мою руку.

– Не всем, младокровка. – Я предупредительно поднял палец. – Несколько трюков я оставил на тот случай, если ты вырастешь из своих сапожек.

Лаклан одарил Диор такой улыбкой, которая могла бы заставить монахиню пересмотреть свои обеты и покинуть монастырь.

– Божьего утра, господин Лашанс. Друг наставника Габриэля… – Он посмотрел на клинок у себя в руке, который бросила ему Диор, темный, с запекшейся кровью. – А достоин ли этот друг владеть сребросталью? Мало кто в империи может претендовать на эту честь, парень.

– Я могу забрать его у вас, если угодно, – сказала Диор. – Я заслужил этот клинок.

Теперь я увидел тень трепета в глазах девушки и вопрос, поднимающийся в глазах Лаклана. По правде говоря, я не мог винить ни одного из них: Серебряный Орден пытался убить Диор, а для Лаклана вся эта картина, должно быть, тоже выглядела как семь видов странностей – встретить мальчишку с мечом из сребростали, в одежде, явно прихваченной из Сан-Мишона.

– Вы из монастыря? – Он посмотрел на меня, скривив губы. – Я бы сделал ставку на кровопролитие между Габриэлем де Леоном и человеком, который выгнал его из Ордо Аржен. Но, судя по вашему виду, аббат Серорук радушно принял вас?

Я, конечно, был очень рад этой неожиданной встрече, и в голове у меня на мгновение вспыхнули воспоминания. Но вопрос Лаклана здорово сбил меня с толку, а взглянув на семиконечную звезду у него на плаще, я почувствовал горькую тяжесть на сердце. И в голове возникла картина: собор Сан-Мишон и кровавая резня, которую я учинил перед безмолвным алтарем. Мысленным взором я видел, как пальцы сжимаются на горле Серорука, как пузырится кровь моего старого наставника, когда я прошипел последние слова, которые ему пришлось услышать на этой земле.

«Кто наплел тебе, что я герой?»

– Да черт со мной, – ответил я. – Что ты здесь делаешь со сломанной рукой, без клинка и со стаей порченых, кусающих тебя за неуклюжую задницу?

– У меня крутая задница. И зависть тебе не к лицу.

– Хорошо, что ты не забыл прихватить остроумие, когда оставил меч.

Вздрогнув, Лаклан опустился на корточки в кровавый снег, чтобы собраться с силами. В своей жизни он терпел и худшие поражения, это правда, но я видел, что и сейчас ему здорово досталось. Недолго думая, я потянулся за трубкой и санктусом.

– Я был в Оссвее по приказу Серорука. – Лаклан взглянул на юго-запад, и его красивое лицо помрачнело. – Вроде как помогал беженцам пересечь границу.

– Странная работа для среброносца.

– Это была чертова работа, брат. Последние несколько месяцев вся страна катится в бездну. Хуже, чем раньше. – Он поморщился, потирая кровоточащую руку, и голос у него стал темным, как смоль. – Черносерд захватил Дун-Мэргенн.

– Семеро гребаных мучеников. – Я взглянул на Диор, излучавшую высшую степень любопытства. – Несколько месяцев назад мы наткнулись на беженцев на дороге. Они сказали нам, что Дивоки сровняли с землей Дун-Кинн. А теперь у них в руках и столица?

– Ага. Ублюдки разнесли это место на шесть новых жоп мира, как я слышал.

Я щедро набил трубку и протянул ее старому другу. Он кивнул в знак благодарности, глубоко вдохнув, когда я обхватил чашу ладонью и чиркнул по огниву.

– Ну, это все равно не объясняет, что ты делаешь здесь без меча, Лаки.

Молодой среброносец надолго задержал дыхание, позволяя санктусу омывать его изнутри. Глаза у него покраснели, и он наконец выдохнул.

– Ветры мне принесли весточку от аббата примерно шесть недель назад, – ответил он мне. – Он отзывал назад в монастырь всех угодников-среброносцев. Все братья, независимо от миссии, должны были как можно скорее вернуться в Сан-Мишон. Я шел вдоль Мер на север, а вчера заметил дым.

– Дым?

– Да. – Он сделал еще одну глубокую затяжку, вдыхая красное причастие. – Дым валил из Авелина.

Диор напряглась, шагнув вперед, а мое сердце пропустило два удара.

– И почему Авелин дымился? – спросила она.

Лаклан пожал плечами, сплевывая кровь на иней.

– Потому что там был пожар, парень.

– Благая Дева-Матерь, – выдохнул я. – Что там, черт возьми, произошло?

– Не смог подобраться поближе, чтобы выяснить. – Лаклан докурил трубку, дрожа, пока санктус лечил его раны. – Два высококровки набросились на меня в темноте. Разрубили надвое моего сосья. Так я потерял меч и большую часть снаряжения. – Тут он похлопал по пяти колесцовым пистолетам у себя на груди. – И хотя я в долгу не остался и тоже проделал в них несколько новых лунок, чтоб подумали, порченых было много, а пуль осталось мало. Пришлось делать ноги, справиться с ними я бы не смог. Но, судя по тому, что я видел, Авелин в ужасном состоянии. Крепость на холме разбита в осколки, как стекло.

Кровь у меня застыла, когда Диор встретилась со мной взглядом.

– Аарон, – прошептала она. – Батист…

Живот скрутило, желудок сжался, превратившись в комок маслянистого льда, а дыхание стало слишком холодным, чтобы его можно было уловить. Поднявшись на небольшой холм, я поднял подзорную трубу и направил ее на юг. Снег падал густой пеленой, и мне не удалось разглядеть никаких признаков Шато-Авелин сквозь завесу, повисшую над гнилыми деревьями. Но теперь, когда Лаклан упомянул об этом, я мог поклясться, что здесь, на открытой ветрам возвышенности, я учуял слабый запах…

– Дым.

Диор подошла ко мне и убрала развевающиеся волосы с лица. В ее взгляде читался невысказанный вопрос, но я взглянул ей прямо в глаза и покачал головой.

– Мы не можем.

– Но Аарон. И Батист…

– Знаю.

– Ты же хотел навестить их сегодня утром! Я была бы мертва, если бы не они!

– Знаю. Но сейчас это слишком опасно.

Я стиснул челюсти, сердце у меня заныло.

Каждое следующее слово, которое я произнес, весило чертову тонну:

– Лучше быть сволочью, чем дураком.

– Габи, мы не можем просто оставить и…

– Мы не можем так рисковать! – рявкнул я, понизив голос до шепота, чтобы не услышал Лаклан. – Мы не можем рисковать тобой. Не сейчас, когда мы уже столько поставили на карту. Это война, Диор, а Аарон и Батист – солдаты. Поверь мне, они поймут.

Она поджала губы, глядя вниз на реку.

– Ну, я не солдат. И я не понимаю.

Прохрустев сапогами по снегу, Диор бросилась к Лаклану и выхватила у него окровавленный меч. Подойдя к сосья, она вскочила в седло.

– И куда это ты, черт возьми, собрался? – вздохнул я.

– Домой к твоему папа́, – выплюнула она. – Отыметь твою мама́, чтоб он видел.

– Моя мать умерла. Как и тот мужчина, который регулярно ее пользовал.

Я подошел к ней по снегу и схватил Пони за поводья.

– И ты никуда не пойдешь, Диор.

Она поджала губы, пылая гневом.

– Ты сказал, что этот путь я должен выбрать сам.

– Это было до того, как ты решил засунуть голову себе в задницу.

– О, как смешно. Ты хочешь помочь мне или посмеяться надо мной?

– На самом деле мне показалось, что я уже посмеялся, – отрезал я. – Потому что я же не то чтобы много знаю о вампирах – ох, подожди, все-таки знаю, и много, – но ты не имеешь ни малейшего представления о том жутком потоке дерьма, который выльется на тебя, если ты сейчас умчишься. О силе, которую описал Лаки. О лошади, разрубленной пополам. О замках, сокрушенных, будто они из песка. Именно в этом и заключается сила крови Дивоков, Диор. Сила Неистовых. Они мощны, как демоны, напитанные двумя десятилетиями тотальной бойни в оссийских кампаниях. Если они все еще в Авелине, это война, на победу в которой нам даже надеяться не стоит. А если уже ушли, тебе и смотреть не захочется на то, что осталось после них.

– Габи говорит правду, парень, – сказал Лаклан, откидывая назад свои окровавленные волосы. – Поверь мне, мало кто под небесами знает жестокость Неистовых лучше, чем я.

Я смотрел на своего бывшего ученика, пока он говорил, вспоминая тот день, когда нашел его: почти ребенок, с оскаленными в рыке клыками, он сражался за свою жизнь на стенах Бах-Шиде.

Боже, только подумать, с чего он начал. И каким человеком стал…

Затем рядом заговорила Диор, и голос ее был мягким, но острым как нож.

– Я знаю, что это опасно, Габи. Знаю, что это уведет нас с нашего пути. Но как мы сможем жить дальше, хотя бы не узнав, что случилось с Аароном и Батистом? Они любят тебя. Ты любишь их. Твои друзья – высота, которую ты не сдашь, помнишь?

Я посмотрел ей в лицо и глубоко вздохнул.

– Я боюсь не смерти, Диор.

– Знаю, – улыбнулась она, сияя глазами, и сжала мою руку. – Но мы должны хранить верность тем, кто нам дорог. Мы должны попытаться. Или для чего все это, черт возьми?

Посмотрев на юг, я почувствовал себя так, словно с меня содрали и кожу, и плоть, обнажив кости. Я мог бы заставить Диор уйти – привязать ее к седлу и утащить. Но она никогда бы мне этого не простила. Я мог бы пойти в замок один, но я ни в коем случае не мог оставить Диор здесь с Лакланом после того, как мои товарищи пытались убить ее в Сан-Мишоне.

Я вздохнул, на сердце давила тяжесть. Годы, что мы с моим бывшим учеником провели порознь, теперь казались лишь мгновениями, а годы, когда мы сражались с ним бок о бок, были так близко, что я мог прикоснуться к ним. Мы с Лаки не всегда сходились во взглядах, но, Боже, встретив его снова… я понял, как сильно скучал по нему. Он присел на корточки, по щеке струились серебряные розы, жесткие зеленые глаза смотрели на меня. Я научил его всему, что знал. Мой ученик, мой друг, мой брат переплыл океаны крови, и если бы мы отправились на юг, его клинок сражался бы на моей стороне. Но, в конце концов, он оказался верным сыном Ордо Аржен, каким я его и воспитал. И таким он представлял для нас угрозу.

Для Диор и для меня.

– Тебе нужна лошадь, чтобы вернуться? – спросил я.

– А ты хочешь поехать в Авелин? – Лаклан приподнял бровь. – Я знаю, что ты был близок с ними, брат, но Серебряный Орден назвал Аарона де Косте и Батиста Са-Исмаэля предателями.

– Меня тоже назвали предателем, Лаки.

– Может быть. Но я знаю тебя, Габи.

– Знаешь? Уверен?

«Кто наплел тебе, что я герой?»

Я покачал головой, помогая моему старому другу подняться на ноги.

– Ужасно, конечно, что мы, встретившись после стольких лет, вынуждены так быстро расстаться. Но… Боюсь, нам придется попрощаться.

– Да тебе мозги, что ли, выбило, брат. – Лаклан повел плечом, морщась от боли. – Есть только одна причина, по которой Неистовые напали на такую крепость, как Авелин, и мы оба ее знаем. Но если ты собираешься затеять драку с выводком Черносерда, я ни за что не позволю тебе сделать это в одиночку.

– Я думал, аббат отозвал вас в Сан-Мишон?

– При всем моем уважении к Сероруку. Хоть я и обожаю этого сварливого старого мерзавца, но он может подождать пару закатов. – Лаклан протянул свою уже зажившую руку и мягко сжал мою. – Мы не виделись с тобой десять лет, брат. Но все будет так же, как в старые времена. Черный Лев из Лорсона всегда мог рассчитывать на клинок Лаклана а Крэга. Хотя… – Он посмотрел на Диор, одарив ее дерзкой улыбкой. – Возможно, в этот раз клинок мне придется одолжить.

Диор неуверенно смотрела на молодого угодника и мочала, будто язык проглотила. После всего, что произошло в монастыре, общение с членом Серебряного Ордена представляло для нее неизмеримую опасность. Кроме того, хотя Селин по-прежнему нигде не было видно, она рано или поздно обязательно явится, и одному Богу известно, как к этому отнесется мой старый ученик.

Но отказаться от помощи Лаклана, когда мы так уверенно направлялись навстречу гибели…

– Зачем тебе все эти пистолеты? – спросила Диор, взглянув на перевязь с колесцовыми пистолетами на груди Лаклана. – Ты такой до хера крутой стрелок?

Лаклан усмехнулся, не желая попасться на ее наживку.

– Мой старый наставник говорил, что даже у лучшего стрелка случаются неудачные дни.

Я улыбнулся, кивнув девушке.

– На Лаки можно положиться, Диор. Он и вправду крут и тверд как скала.

Тогда девушка вздохнула, бросив ему сребростальной меч.

– Только отдай, когда закончишь.

Лаклан ловко поймал меч и приподнял воображаемую шляпу.

– Я верну его тебе в целости и сохранности, парень, клянусь. Если, конечно, к концу путешествия хоть кто-нибудь из нас останется целым и невредимым.

Я забрался на спину Медведя и повернул его на юг, в сторону Авелина. Если то, что я подозревал, было правдой, значит, это та самая глупая затея, о которой говорила Селин. Но, как я всегда утверждал, и как напомнила мне Диор, мои друзья – это высота, которую я не сдам. И хотя это увело нас с пути, бросить их, даже не взглянув…

Краем глаза я посмотрел на Диор. Девушка была права. И одновременно ошибалась. И я не знал, что еще делать, кроме как довериться той единственной вере, которая у меня осталась.

– Клянусь, иногда тебя бывает достаточно для головной боли до самой задницы, – выругался я.

Она натянула треуголку пониже, чтобы защититься от ветра, и ухмыльнулась.

– Хорошая фраза.

– Я придумывал ее с тех пор, как встретил тебя.

– Ну, говорят, с возрастом работа мозга замедляется.

– Может, приложишь еще немного усилий, чтобы стать настоящей стервой?

– Конечно. – Она пожала плечами. – Но прям сейчас-то я вообще ничего не прилагала. Это врожденный талант.

Я опустил голову, потирая щетину, чтобы скрыть улыбку. Позади нас на борт, то есть на Самородка, забрался Лаклан и прищурил свои обведенные черным глаза, глядя на сухостой впереди. Только Бог знал, насколько кровавым будет лежащий перед нами путь, но, по правде говоря, мне было легче, когда со мной рядом шагали друзья. На мгновение мне показалось, что я снова попал в добрые старые времена.

Ну и дурак же я был, забыв, какими темными были те ночи на самом деле.

VI. Руины

Я учуял правду задолго до того, как мы ее увидели.

Первые намеки были легкими, едва уловимыми, как снежинки на холодном ветру. Запах древесной золы и угля – так пахнет холодный очаг зимним утром. Но когда Диор, Лаклан и я вернулись к руслу Мер и двинулись вдоль реки, я начал улавливать и другие ноты. В воздухе висел едкий привкус обожженного металла, царапавший горло. Вонь жженых волос, обернутая в прогорклый запах горелого дерьма и кожи. И сквозь всю эту невыносимую смесь пробивался, словно вогнанный меж ребер клинок, тошнотворный аромат, вскипавший черным, запекавшийся коркой на еще остывающем камне. Мое тело затрепетало, учуяв его, чудовище во мне пыталось сопротивляться, но одновременно возбуждалось, зубы заострились, как бритва, раня язык.

«Великий Спаситель…»

В тот день, когда я похоронил свою Астрид, я поклялся на ее могиле, что никогда не буду пить кровь другого. С того Худшего дня моей жизни прошло больше года. Но теперь эта клятва была нарушена – не мной, но моей сестрой. Жажда моя вскипала, подогреваемая этим ужасным запахом, принесенным ветром, и единственное, что я мог сделать, – глотнуть побольше спиртного, чтобы заглушить ее, и стиснуть зубы так, что они заскрипели.

«Никогда раньше у меня не было такого ощущения…»

– Что это за запах? – прошептала Диор.

– Кровь, – ответил я, тяжело сглотнув.

Лаклан кивнул, взглянув на меня.

– Кровь и огонь.

Я отбросил мысли о жажде, пытаясь сосредоточиться на опасности, встречи с которой мы добивались, направившись сюда. Монстры, напавшие на Авелин, возможно, уже давно ушли, а могли быть всего в одном ударе сердца отсюда. И я знал: для того, чтобы сокрушить столь хорошо защищенный форт, потребовалась бы целая армия нежити. Чем ближе мы подъезжали, тем больше я боялся – не за себя, а за судьбы Аарона и Батиста, за людей, которых они защищали, но больше всего за девушку, что ехала рядом. Диор Лашанс была много кем: принцессой лжецов, королевой воров, возможным спасителем империи. Но, наблюдая за ней краем глаза, проводя большим пальцем по имени дочери, отлитому у меня на костяшках, я начинал понимать, как много на самом деле она значит.

Не для империи. Но для меня.

– Где, черт возьми, Селин? – прошептал я.

Я не видел свою сестру с тех пор, как мы встретили Лаклана. Хотя она и раньше пропадала на несколько часов подряд и наверняка скоро вернется, но я никак не мог придумать, как объяснить ее присутствие своему ученику и старому другу. У Лаки было множество причин ненавидеть холоднокровок, но рассказать ему о Граале после всего, что произошло в монастыре, я бы не посмел. На худой конец, в моей руке успокоительной тяжестью лежала Пьющая Пепел, и прекрасная дама на рукояти улыбалась, а ее голос, заикаясь, серебряной песней звучал у меня в голове:

«Н-н-не могу вспомнить, Габриэль…»

– Вспомнить что? – пробормотал я, глядя на заснеженную линию деревьев.

«В ту ночь, когда к-красавчик привел тебя к М-мяснику. Б-б-багряная поляна. Там была женщина, была женщина, былаженщина. Э… к-к-королева?»

– В Оссвее нет королев, – ответил я. – Она была герцогиней. Ниам Девятимечная.

«А-а-а-а-а, Де-е-евятимечная. Волосы как з-з-золото, голос как гром, м-м-мать многих?»

– Да, это она, – вздохнул я, взглянув на юго-запад. – Надеюсь, она с дочерями успела сбежать из Дун-Мэргенна до того, как Черносерд сокрушил его.

– Пью так и болтает с тобой, да?

Я взглянул на Лаклана, почесывая щетину, пока он смотрел на клинок у меня в руке.

– Этими ночами она больше поет. Но да, и болтает тоже.

– Она так и называет меня Красавчиком?

– Она никогда не называла тебя Красавчиком, – рассмеялся я.

«Краснорукий старший сын к-к-к-красавчик…»

– Рад снова видеть тебя, мадемуазель Пью! – крикнул Лаклан, снимая воображаемую треуголку.

«К-к-к-красавчик…»

– Ладно, хорош, – проворчал я. – Давай-ка ты сейчас подумаешь о работе, Пью, идет?

«Жил-был замочник по имени Гленн;

И был у него удивительный чл…»

– Что с ней случилось? – Лаклан указал на зазубренный край Пью. – У нее кончик отломился.

Я встретился взглядом со своим бывшим учеником и уплыл мыслями к маяку, снова увидев своих призраков. Мне показалось, что снег за спиной захрустел под их тихими шагами, и ветер донес звонкий смех. Я снова почувствовал теплые руки у себя на поясе, а к щеке прижались теплые губы.

– Давай сосредоточимся на том, что нам предстоит, хорошо, Лаки?

– Семеро мучеников…

Это прошептала Диор, выпрямляясь и поднимая дрожащую руку. За время нашего пути на юг она не сказала почти ни слова, чувствуя себя подавленной в присутствии Лаклана. Но я посмотрел туда, куда она указывала, и увидел то же, что и она: порыв ветра разорвал пелену снега впереди и явил цель нашего пути, темной тенью поднимавшуюся перед нами.

– Шато-Авелин, – пробормотал я.

Даже издалека он доминировал над мрачной береговой линией Мер: твердая гора нордлундского базальта, черная, как волосы моей любимой. Его основание окружали толстые стены, а по склонам вилась спиральная дорога, усеянная сотнями маленьких домов. На вершине короной красовался замок из того же темного камня, мужественно охраняя лежавшую внизу долину. Свет в море тьмы, поддерживаемый людьми, которых я любил больше всего на земле.

По крайней мере, так было несколько недель назад.

А сейчас…

– Он разрушен… – прошептала Диор.

На крепостных стенах никого не было, сторожевые костры потухли. Над домами поднимался дым, и к железным небесам тянулись сломанные черные пальцы. Сквозь снег мне удалось разглядеть, что и крепость на вершине холма разрушена, как и говорил Лаклан, ее стены разбиты, а башни повалены, как деревья.

Интересно, остался ли кто-нибудь в живых, чтобы услышать, как они пали?

– Аарон… – прошептал я.

Но чем больше я изучал открывшуюся перед нами картину, тем меньше в ней было смысла. Аарон и Батист обучались в Сан-Мишоне, и они спроектировали Шато-Авелин так, чтобы противостоять нежити. И все же, хотя крепость разгромили, зубчатые стены вокруг горы были крепкими и целыми – как будто их вообще не осаждали.

Я все еще слышал толпу, собравшуюся на этих крепостных валах в тот день, когда отправился спасать Диор, их глаза светились надеждой: «Лев идет! ЧЕРНЫЙ ЛЕВ ИДЕТ!» А теперь единственным звуком был раздирающий душу ветер и карканье пресытившихся ворон.

– Эй, кто-нибудь? – закричала Диор, приподнимаясь в седле. – КТО-НИ…

– Лашанс, будь добр, закрой-ка рот, – прошипел я, схватив ее за руку.

– Если там кто-нибудь жив…

– Если там кто-нибудь жив, мы с Лаки пойдем и посмотрим. В идеале, не извещая всех холоднокровок от Веллена до Ашева, что мы уложили наши члены на плаху.

– Я тоже пойду, – заявила Диор.

– Это небезопасно. Мы понятия не имеем, что там.

– Хочешь сказать, что сидеть и ждать тут одному с ветром, дующим в задницу, безопаснее, чем прилипнуть, как муха к дерьму, к самому известному убийце вампиров в мире?

Я взглянул на Лаклана, и губы молодого угодника изогнулись в кривой улыбке.

– Кажется, твой новый ученик такой же сообразительный, как и старый, брат.

– Да уж, – признался я. – Точно подмечено, отлично сказано.

– Мерси, господа, – ответила Диор, склонив голову в треуголке, а затем поднесла ко рту черную сигариллу и прикурила.

Я наклонился и вырвал сигариллу прямо у нее изо рта, и резкий ветер разнес искры по воздуху.

– Ой! Какого хрена? За что?

– За то, что сравнила меня с дерьмом, ты, вонючая дерьмовочка.

– Точно подмечено, отлично сказано.

Лаклан вытянул один из пяти колесцовых пистолетов из бандольера на груди, и его острые зеленые глаза внимательно всмотрелись в снежную пелену перед нами. Глядя вниз вдоль реки на останки Авелина, я, честно говоря, не знал куда нам двигаться. Хорошо хоть мы были с наветренной стороны, и нежить не чувствовала нашего приближения. Врываться туда вслепую казалось полным безумием, но до наступления темноты оставалась лишь пара часов, и если мы намерены ввязаться в драку, нам следует начать, пока на нашей стороне тусклый дневной свет.

– Зачем сжигать дома? – пробормотала Диор. – Я думала, вампиры ненавидят огонь.

– Они испытывают к нему отвращение, – ответил я, набивая трубку.

– Холоднокровки не могут войти в дом без приглашения, парень, – сказал ей Лаклан. – Поэтому, когда они захватывают город, их рабы-мечники поджигают крыши. Представляешь, какой у людей выбор, да? Рискнуть покинуть убежище и погибнуть. Или остаться внутри и сгореть.

– Рабы-мечники? – Диор заморгала.

– Так мы называли их в Ордене, – ответил я. – Смертные солдаты на службе нежити. Как бы мрачно это ни звучало, есть люди, которые сражаются за вампиров, а не против них.

– Господи, почему? – ошеломленно спросила Диор.

– Некоторые присоединяются добровольно. Из жажды власти или по темному зову сердца. Другие – просто дураки, думают, что если их укусят, они будут жить вечно. Но большинство – простые пленники, которым предлагается выбор: стать рабом или едой.

Она в замешательстве покачала головой.

– Я скорее умру, чем стану служить этим ублюдкам.

– Большинство сказали бы то же самое, – вздохнул я. – Но правда в том, что никто на самом деле не знает, на что он способен, пока не окажется перед выбором. Встать на колени и глотать или сесть в клетку, чтобы тебя выебали вместе со всеми. Это, конечно, займет некоторое время, но холоднокровки очень хорошо справляются со своим делом. Страх – их клинок. Отчаяние – их плащ. И нет недостатка в людях, которые скормили бы своих сородичей волкам, если бы это избавило их от волчьих клыков.

Диор стиснула зубы, выдохнув пар на морозе.

– Я скорее умру.

– Но в том-то и дело, парень. – Лаклан взглянул на Диор, и на его изумрудно-зеленые глаза набежала тень. – Эти ублюдки тебя не убьют. Они оставят тебя в живых.

Диор осенила себя колесным знамением и поджала губы, оглянувшись на руины Авелина. Встретившись взглядом с Лакланом, я тяжело вздохнул, завязал воротник на лице и бросил ему пару запасных серебряных бомб.

– Хорошо, спускаемся вместе. Диор, держись рядом и будь готов бежать, если я прикажу. Если увидишь что-то, что движется, кричи. Или вопи. Как тебе больше нравится.

– Полагаю, это будет зависеть от того, каких оно размеров.

Лаклан усмехнулся, и мы поехали дальше, он рядом, а Диор позади. Авелин с каждым шагом становился все ближе и больше. Под копытами наших сосья хрустел снег, моя рука лежала на клинке, а сердце колотилось где-то в горле, пока мы приближались к тому, что осталось от убежища, построенного моими друзьями. Снег висел серой пеленой, в лица нам хлестал сильный ветер, и кровь застыла у меня в жилах, когда я наконец заметил движение сквозь снежную коловерть впереди.

– Подождите, – прошептал я, поднимая руку.

– Мать твою, чертова Дева, – выдохнул Лаклан. – Так я и знал.

Диор покачала головой, щурясь.

– Что это?

Я поднял подзорную трубу, и желудок у меня сжался, когда все ужасные опасения оправдались.

– Мясной фургон, – вздохнул я.

Он стоял на льду возле пирса Шато, запряженный четверкой норовистых лошадей. Тяжелая деревянная повозка, железные прутья которой поднимались из поддона, образуя большую ржавую клетку. Внутри томилось множество фигурок, и сердце у меня сжалось, когда я понял, что все они – дети, грязные, окровавленные, прижатые друг к другу, как рыбы в бочке. Я слышал плач, приглушенный завыванием ветра, ругательства и отрывистые лающие команды. Вокруг фургона работало еще несколько фигур, загоняя малышей внутрь под острием меча – дюжина солдат в темных доспехах, все здоровенные головорезы. Но за ними, шаркая по льду и глядя голодными глазами на перепуганных пленников, стояло по меньшей мере две дюжины порченых, бездушных, с мертвыми глазами.

Я набрал в грудь воздуха, собираясь предупредить Диор, чтобы она медленно отступала, но, как и следовало ожидать, Вседержитель воспользовался шансом и всунул свой член мне в ухо. В этот момент ветер сменился с западного на северный и теперь, завывая, дул нам в спину. Я заметил, как один из порченых напрягся – сгнивший старик в лохмотьях, голова которого немедленно повернулась в сторону Диор. Еще несколько мертвецов заметили нас, губы приоткрылись, обнажив острые зубы, и по их рядам прокатилось низкое шипение.

– Дерьмо, – прошипел Лаклан.

Все было именно так, как сказала Селин: мертводух, очевидно, не смог скрыть запах девушки. Когда среди солдат раздался крик, я мысленно бросил кости. Мы сумели бы сбежать, если бы захотели, – мчаться по льду верхом на лошади можно быстро, они бы нас не догнали. Но если на Авелин напала армия, то, похоже, это были ее остатки – несколько рабов-мечников и толпа порченых, которые очищали уже сдавшийся город от отбросов. Кроме того, я хотел знать, что случилось с Аароном и Батистом. Но самое главное – вид этих несчастных детей в клетке вызывал ярость. На меня нахлынули мрачные воспоминания о темных днях: днях крови и славы, священной войны и мрачных злодеяний, и скорбных труб, поющих над багряной поляной.

Раб поднял рог и протяжно затрубил, и этот звук висел в морозном воздухе, когда я взглянул на Лаклана.

– Потанцуем, брат?

Мой бывший ученик улыбнулся, положив руку на рукоять.

– Твоя спина. Мой клинок.

Эхо рога уже разносилось по берегам реки, и вскоре я услышал хрустевшие по снегу шаги. И, глядя сквозь пелену тумана и метели, я увидел их: три высококровки бок о бок выходят из ворот замка. И от этого зрелища волоски у меня на коже встали дыбом.

– Семеро чертовых мучеников…

Первым шагал парень, которому было лет семнадцать или около того, когда его убили. Уроженец Оссвея с мраморной кожей, его длинные ржаво-каштановые волосы обрамляли плоские глаза цвета кремния. Он был крупным и похожим на зверя, а носил меха, изодранный плащ, тяжелые сапоги и темную кольчугу. На лице у него виднелся кровавый отпечаток ладони, а двуручный меч у него в руках выглядел больше меня.

Второй холоднокровка был бородат и представлял собой гору мышц шести с половиной футов в высоту и почти столько же в ширину. Несмотря на холод, он не надел ничего, кроме килта и тяжелых сапог. В ручищах, огромных, как праздничные блюда, он сжимал боевой молот, способный разбить стену замка в щебень. Голова была выбрита и странным образом лишена ушей – только два куска плоти остались по обе стороны черепа.

По свежим дырам в их телах, по ненавидящим взглядам, которые они бросили в сторону Лаклана, я догадался, что эти двое и были теми, кто убил лошадь Лаклана. Но как бы устрашающе они ни выглядели, я удостоил каждого лишь беглым взглядом и уставился на монстра, шагающего между ними.

Это была женщина, очень высокая женщина. Широкоплечая. Дочь оссийских воинов с бледной, как иней, кожей и зелеными, цвета травы, глазами, как в те стародавние времена, когда еще светило солнце. Ее длинные медно-каштановые волосы были заплетены в косы убийцы, и она носила кожу и меха, увешанные украшениями из человеческих костей.

Кулаками она сжимала массивную кувалду из цельного железа, с головкой размером с детский гробик, выкованной в виде рычащего медведя. На поясе висело с полдюжины железных наручников, позвякивающих, когда она шагала к нам. Ее килт, возможно, когда-то пестрел цветами ее родного клана, но теперь он был черным с вышитыми медведями и сломанными щитами: символом крови Дивок. Тяжелой поступью она вышла из разрушенного замка в сопровождении страхолюда и безухой горы, и, когда я увидел ее, моя ярость уступила место холодной совершенной ненависти.

– Я думал, мы убили тебя, сука, – прошептал я.

– Ты их знаешь? – спросила Диор.

– Никогда не встречал этих двоих. – Я кивнул на пару, стоявшую по бокам от вампирши. – Но эту женщину зовут Киара Дивок. Мать-Волчица. Она совершала набеги, чтобы пополнять запасы для ферм в Трюрбале.

Диор вопросительно моргнула, когда я расстегнул плащ.

– Фермы-бойни, – объяснил Лаклан, раздеваясь до рубашки. – Неистовые построили их, когда пятнадцать лет назад осуществили первое вторжение в Оссвей. Они держали там своих пленников. Мужчин. Женщин. Детей.

– Зачем и…

– Чтобы съесть, Диор. – Я увидел, как расширились ее глаза, когда она поняла, что я имею в виду. – Людей держали как скот, чтобы утолить жажду армий Дивока. Серебряный орден освободил Трюрбале, когда мне было девятнадцать. Пиявки скармливали тела мертвецов своим пленникам, чтобы поддерживать в них жизнь. Сотни клеток. Тысячи людей. Я до сих пор чувствую эту гребаную вонь, когда закрываю глаза.

Я сердито зыркнул вниз по реке на Киару, и мои клыки удлинились.

– И эта чертова сука помогала заполнять их.

Судя по виду, Диор замутило, и она тяжело сглотнула. Я снова огляделся в поисках Селин, но не обнаружил никаких признаков ее присутствия в снежной пелене, продуваемой ветром. Соскользнув с Медведя, я спрятал снаряжение, затянул на обнаженной груди бандольер и взглянул на девушку.

– Давай отваливай. И побыстрее. Триста-четыреста футов вниз по реке. Дела у нас херовые, поэтому беги, Диор, беги.

– Габи, мне не нужны тв…

– Я понимаю, что тебе хочется проявить себя. Но Киара Дивок – монстр, за плечами которого сто лет кровавых убийств. А у тебя даже меча нет. Битвы надо уметь выбирать, Диор.

Я развернул Пони, несмотря на протест девочки, шлепнул сосья по крупу. Пони бросился бежать, Диор завизжала, изо всех сил ухватившись за гриву, а мы с Лакланом повернулись к врагу. Рядом с Киарой выстроилась дюжина рабов-мечников, но, учуяв Диор, порченые просто бросились вверх по реке к нам. Мою обнаженную кожу жгло ветром, но когда нежить приблизилась к нам, эгида вспыхнула ярче, и это давно забытое тепло принесло удивительное утешение: кроваво-красный свет пробивался сквозь льва у меня на груди, на руках светилось имя дочери, и все это смешивалось с серебряным пламенем бесстрашной веры Лаклана.

При виде этого свечения Киара подняла руку и взревела, приказывая порченым остановиться. Но повиновалась ей лишь половина монстров, остальные, не сбавляя темпа, бросились к нам. Я поднял Пьющую Пепел в мрачном приветствии, и эгида на мне запылала кровавым жаром. Лаклан начал стрелять – выстрел за выстрелом – из пары верных пистолетов. И когда нежить врезалась в нас, щурясь от нашего ослепительного сияния, мы с моим верным клинком начали танец, как в дни былой славы. От гнилых тел отлетали конечности, с плеч падали головы, из шей били фонтаны крови. А Пью в это время мурлыкала у меня в голове старую, горько-сладкую мелодию – детский стишок, который я пел Пейшенс, когда она была маленькой девочкой и, увидев страшный сон, просыпалась в темноте от страха.

Спи, моя милая, детка, ус-сни,
Папа прогонит темные сны.
Ч-чудищ не бойся и ночи не бойся,
Глазки закрой и теплее укройся.
Папа твой рядом, папа не спит,
Он от чудовищ тебя защитит.
Солнышко встанет, страхи растают,
Папа души в тебе, детка, не чает.
Спи, моя милая, детка, ус-сни,
Папа прогонит темные сны.

Когда бойня закончилась, на льду у наших ног лежали тела, тлеющие и расчлененные. Лаклан был забрызган красным с ног до головы, а с меча Диор у него в руке капала кровь. Он порубил противников, как мясо на колоде мясника. Пьющая Пепел дымилась, клинок покрылся серой пылью, окрасился красным. На коже у меня горнилом полыхала эгида, и налитые кровью глаза теперь уставились на Мать-Волчицу.

«Мы знаем ее, з-знаем ее».

– Знаем.

«Мы ненавидим ее, н-ненавидим ее».

– Ненавидим.

Киара стояла в пятидесяти футах вниз по течению реки, в тени замка, и ее кости-украшения звякали на ветру. Перед ней стояла дюжина порченых, дрожащих от животного желания убить, а двое высококровок рядом с ней злобно уставились на льва, горящего у меня на груди. Ребенок в повозке что-то крикнул, когда раб-мечник захлопнул дверь клетки. Лошади ржали от страха перед окружающими их мертвецами. Лаклан перезарядил пистолеты. Но я смотрел только на Киару, мой разум полнился образами того дня, когда мы освободили Трюрбале.

Я снова видел висевшие на крюках мертвые тела, видел, как их разделывают, как останки счастливчиков сохраняют жизнь менее удачливым. Тонкие, как веточки, пальцы тянутся ко мне сквозь ржавые прутья. Погребальные ямы, полные костей.

– Черный Лев, – прорычала она. – И его щенок-предатель.

Голос Матери-Волчицы прозвучал густым западно-оссийским рыком. А в подголосках у нее шипели порченые. Страхолюд рядом с ней снял с плеча свой ужасный огромный меч, безухий поднял боевой молот, но я не обращал на них внимания, а просто смотрел, как Киара потянулась к маленькому золотому пузырьку, висевшему у нее на шее, и надолго к нему приложилась.

Я приподнял треуголку.

– Много воды утекло со времен Багряной поляны. Как поживаешь, Киара?

Обнажив красные зубы, она подняла двуручную булаву в мраморных кулаках.

– Я слышала, ты мертв, де Леон.

– Небеса были переполнены. А дьявол побоялся открыть мне дверь.

– Значит, дьявол – трус.

– Кстати, – я посмотрел на нее, прищурившись, – ходили слухи, что тебя убили в ту ночь, когда я снял голову с Толева. А ты, похоже, спасла свою шкуру.

Мать-Волчица нахмурилась, когда Лаклан пристально взглянул на чудищ рядом с ней.

– Как вас кличут, холоднокровки? – спросил он.

– Кейн Дивок, – ответил тот, что помладше, взялся за золотой пузырек у себя на шее, похожий на тот, который был на Киаре, и сделал глоток. – Но наши в основном кличут меня Палачом.

– Ну, ты убил моего Уголька, Палач. А эта лошадь была у меня с детства. Так что, думаю, я буду звать тебя просто Мандой.

Лаклан смахнул с клинка струйку темной крови и взглянул на самого крупного из троицы.

– А ты, мальчик-великанчик? Как тебя кличут?

Бородатый отхлебнул из собственного пузырька, ощерив кроваво-красные клыки.

– Рикард Дивок.

– Не, ну это ваще не годится… – Лаки задумчиво поджал губы. – А как насчет Дика[3], если коротко? Знаю, по-детски, но у тебя такой вид, с лысой башкой и без ушей.

Лаклан, улыбаясь, переводил взгляд с одного вампира на другого.

– Хер с Мандой. Неплохая парочка, да?

Рикард и Кейн нахмурились, когда я поднял Пьющую Пепел, но мои глаза все еще были прикованы к Киаре.

– Пришло время собирать кости, тебе и мне.

– Да, соберем, конечно, – ответила Киара, поднимая булаву.

– И ты, сука, ответишь за десять тысяч смертей.

– А ты, ублюдок, только за одну. Но за нее заплатите вы оба и прямо сейчас, клянусь.

Киара посмотрела на порченых и рабов вокруг, взвешивая шансы, соизмеряя их с ненавистью в сердце. Солнце еще не село, и, как я и предполагал, какая бы сила ни поразила Авелин, но мы, похоже, взирали на ее остатки. Тем не менее их было немало. И, оскалив клыки, Мать-Волчица выплюнула, словно набрала полный рот яда:

– Убейте их!

Порченые ринулись вперед, как дикие собаки, спущенные с цепей, и за ними бежала Киара, а рядом с ней топали ее кузены и рабы-мечники. Лаклан швырнул серебряные бомбы, чтобы разогнать стаю, но когда раздались взрывы, повозки, прикованные к мясному фургону, дрогнули, лошади взбрыкнули и застучали копытами. Звери земли и неба ненавидят нежить, холоднокровок, и животные уже были напуганы. Когда разорвались бомбы Лаки, когда в воздухе разнесся грохот, несчастные лошади в панике встали на дыбы и бросились бежать, волоча за собой по льду фургон с кричащими детьми.

Кейн двинулся влево, чтобы обойти нас с фланга, и мы с Лаки, посчитав его самым маленьким из троицы, бросились ему навстречу, намереваясь быстро покончить с ним. Но бесстрашный страхолюдный вампир взмахнул своим огромным двуручным оружием, которое со свистом пролетело по дуге и потащило за собой его. Он летел прямо на нас, подхваченный первыми порывами грохочущего Смерча Дивока.

Жан-Франсуа вопросительно приподнял бровь.

– Смерча, де Леон?

Угодник-среброносец кивнул.

– Оружие Неистовых огромно и весит гораздо больше, чем способны поднять смертные. Они используют его как для устрашения, так и в качестве средства поражения. Меч Кейна весил по меньшей мере добрых триста фунтов. Одному Богу известно, сколько весила кувалда Киары или боевой молот Рикарда. Дело в том, что даже если у тебя достаточно силы, чтобы размахивать оружием, которое весит столько же, сколько и ты, его вес все равно будет тянуть тебя за собой. Именно так работают масса и сила. Поэтому лучшие воины-Дивоки сражаются в древнем стиле холоднокровок, называемом анья. Смерч. Они используют вес своего оружия, чтобы их бросало из стороны в сторону при нанесении удара. Двигаясь по инерции, вращаясь и меняя направление, разрубая все на своем пути на кровавые куски. Благодаря Смерчу Дивоки практически непобедимы на поле боя. И абсолютно адски, убийственно ужасны.

Кейн двинулся к нам, скользя сапогами по льду и рассекая клинком воздух. Но как бы ни было страшно, мы с Лакланом долгие годы сражались с его сородичами в Оссвее, и хотя Неистовые сильны, как дьяволы, их плоть – просто масло по сравнению с плотью Железносердов. Упав на колени, мы по инерции заскользили по льду, избежав ударов Кейна, а затем оба вскочили на ноги рядом с ним. Клинок Лаклана пронзил живот вампира, и по воздуху разлетелись ленты длинных высушенных кишок. А когда ангелы у меня на руках вспыхнули, осветив яркими пятнами мглу и сумрак, Пью отрубила ему руку выше локтя.

– КЕЙН! – взревела Киара. – БЕРЕГИСЬ!

Страхолюд взвыл, потеряв равновесие из-за своего тяжеленного клинка, и я повернулся, чтобы прикончить его. Но в этот момент на нас набросились порченые – всей кучей, ослепленные, налетающие друг на друга и ухающие в предвкушении трапезы. Я почувствовал, как один из них рухнул мне на спину, разрывая зубами кожу. Мы оба упали. Взревев, я ударил монстра кулаком в пасть и вскочил на ноги, пока Лаклан разрубил еще парочку. А на меня уже летел великан Рикард, а рядом с ним спешила Киара, размахивая своей ужасной кувалдой так, словно та весила как перышко. Сталь двигалась так быстро, что воздух у Киары за спиной буквально гудел, и я был вынужден отчаянно парировать удары – никуда не годная идея, когда оружие весит больше человека. Мне удалось немного увернуться в сторону, но сила ее удара отшвырнула меня вниз по реке, и, когда я рухнул на спину, в глазах вспыхнули черные звезды. Я слышал чей-то крик, топот шагов и стук копыт паникующих лошадей, сплюнул кровь, а потом у меня в голове пропела Пью:

«Г-Г-Габриэль, ты в порядке?»

– Да хер с ними, с этими р-ребра…

Надо мной навис порченый, бросаясь с тихим шипением. Мне удалось откатиться в сторону, отрубив ему ноги ударом клинка Пью. Но ко мне снова с грохотом приближался Рикард в сопровождении Киары, глаза которой горели ненавистью. И, вглядываясь сквозь падающий снег, я почувствовал, как мое сердце упало камнем. За спиной Матери-Волчицы…

– Дай-ка угадаю, – пробормотал Жан-Франсуа. – Лашанс вернулась?

– Ну, как и в случае с царапиной, – кивнул Габриэль. – У нее сердце кровью обливалось при виде малышей в этом ужасном фургоне, и теперь она выгоняла их на лед. Из-за сострадания она окончательно попрощалась со здравым смыслом. Управлять лошадьми она ни черта не умела и чуть не свалилась с седла, закричав, когда отчаянно прыгнула на место кучера. Но ей удалось схватить поводья и заставить испуганных животных, медленно скользя, остановиться посреди реки. Диор в мгновение ока слезла с козел и поползла по крыше клетки к двери. Но, выругавшись, она обнаружила, что дверь закрыта на замок, а вопящие пленники заперты внутри.

Кейн подобрал упавший двуручный меч, и теперь они с Лакланом прокладывали себе путь по льду в жестокой, зрелищной схватке. Мой бывший ученик принадлежал крови Дивок, его родословная корнями уходила глубже, чем у многих. Но все равно он был лишь бледнокровкой, а сила Кейна казалась ужасающей – даже с одной рукой Палачу удавалось парировать все удары. Киара приближалась ко мне, и с ее дубинки капала моя кровь, бок о бок с ней двигался Рикард. Но я с замиранием сердца следил за тем, как ее рабы теперь обратились к Диор. И какой бы упрямой дурой ни была эта девчонка, она повернулась к ним лицом, сжимая в бледном кулаке кинжал из сребростали.

– Нет, Диор, уходи! – взревел я.

Она взглянула на меня, потом через плечо на беспомощных детей, запертых в клетке. Несмотря на то что она была совсем одна, я видел: она полна решимости защищать их. Рабы-мечники подходили все ближе, и мне бы не удалось добраться до нее, потому что между нами были Мать-Волчица и Рикард.

– Да провались ты пропадом, тупица, беги!

Я сразил еще одного порченого, отклонившись назад, когда кувалда Киары рассекла воздух. Поскольку ее ослепила моя эгида, Мать-Волчица промахнулась, и вес ее оружия протащил вампиршу мимо меня. Рикард взревел, размахивая своим огромным боевым молотом, и, когда я уклонился от удара, река под нами затрещала. Пнув ублюдка по колену своими посеребренными каблуками, я ударил Киару в спину, и у нее на теле задымилась рана. Завыв, она уронила кувалду на лед. Если бы мне удалось обхватить руками их шеи, я мог бы заставить их кровь выкипеть, но, хотя в небе светило солнце, эта парочка не утратила силы духа, и один удар их крепких кулаков раскрошил бы мне кости в порошок.

За спинами моих врагов Диор подняла свой нож и с отрывистым криком набросилась на рабов-мечников. Она промахнулась примерно на милю, но солдаты отступили, настороженно кружа. Киара бросилась на меня с голыми руками, и желудок у меня скрутило, когда она схватила меня за волосы и вырвала их с корнем. Зарычав, я потянулся к ее горлу, но зацепил только золотой флакон на шее. Цепь лопнула, флакон отлетел в сторону, и в этот момент на меня обрушился удар боевого молота Рикарда, мощный, как неуправляемая карета. Пока я летел, невесомый, без чувств, кувыркаясь в воздухе, я ощутил, как ломаются ребра, как срываются с губ кровь и слюна, а мир вокруг становится серым. Должно быть, я приземлился футов на пятьдесят выше по течению, слишком ошеломленный, чтобы даже почувствовать удар, когда рухнул на лед.

Перекатившись на живот, я закашлялся и изо всех сил попытался подняться, вдохнуть. Сквозь звон в ушах я слышал, как кричит Диор, шаря по льду в поисках моего меча.

– Я н-начинаю подозревать, что Вседержитель действительно разозлился на меня…

«Двух н-недель не прошло, как ты совершил м-м-массовое убийство на священной земле».

– Они были у-ублюдками, Пью.

«Как и ты, Габриэль».

– Туше.

Киара и Рикард снова бросились на меня, Лаклан все еще дрался с Кейном, и мне тоже надо было подниматься, надо было двигаться. Кровь заливала мне глаза, в голове звенело так, словно в ней били похоронные колокола, но я сомкнул пальцы на рукояти Пью. Сплюнув алым, я оперся на нее и попытался подняться, потерпел неудачу и снова опустился на одно колено. Я был так сильно изранен, что даже собственную смерть не мог встретить на своих гребаных ногах.

Но потом я услышал шаги по льду замерзшей реки – так по свежевыпавшему снежку ступают мягкие сапожки. Киара и Рикард замедлили шаг, под ногами хрустнул лед, глаза сощурились до щелочек, прорезанных в бумаге. Пуская кровавые слюни, я поднял голову и увидел стоявшую возле меня стройную фигуру, одетую в красное. Свет, горевший у меня на коже, бликовал на фарфоре ее маски, отбрасывал длинную тень на лед между нами и Неистовыми. Отвесив низкий, изысканный поклон, Селин зашипела.

– Приветствую вас-с-с, Дивоки.

И с этими словами она оттянула маску в сторону.

Я видел это и раньше, но желудок все равно скрутило, когда сестра явила нам ужас на своем лице. От скул и выше Селин оставалась миловидной девушкой, тонкокостной и красивой, настолько похожей на нашу мама́, что у меня защемило сердце. Но на нижней половине лица кожа была содрана, обнажая связки мышц и бледные кости, заблестели клыки, а то, что когда-то было храмом ее плоти, теперь превратилось в рваные, изломанные руины.

Рикард уставился на мою сестру, стоявшую под падающим снегом, обнажив клыки.

– Кто ты, кузина?

– Я тебе не куз-з-зина, – ответила она.

Моя сестра подняла руки перед собой и провела острыми ногтями по ладоням. Плавно потекла кровь, как две змеи, одна струя превращалась в изогнутый меч, другая – в цеп длиной с хлыст, распространяя запах… который, о Боже, словно копье, поразил меня прямо в ноющий живот.

– Я Селин Кастия. Меч Праведников. Лиат Вулфрика Ужас-с-сного.

Сверкая мертвыми глазами, Селин подняла клинок, направляя его на Неистовых.

– И я есмь избавление. Для вас и всего наш-ш-шего проклятого рода.

VII. Через кровь эту

С моих губ стекали рубиновые капли, под кожей ныли сломанные ребра. Селин взмахом руки откинула в сторону плащ, стряхивая снежинки со сложного рельефного узора, и уставилась на врагов. Киара и Рикард обменялись молчаливыми неуверенными взглядами. Они не заметили, как исчезла Селин, перемещалась она молниеносно и теперь находилась между охотником и добычей.

– У меня кровные претензии к этому ничтожеству, кузина, – прорычала Киара. – Уйди в сторону.

– Нет, – покачав головой, просто ответила Селин.

Мать-Волчица прищурилась, снова взглянув на вампира рядом с собой. Мясной фургон все еще стоял на льду, и я видел Диор, бледную и одинокую, с кинжалом в руке – Селин убила всех рабов Дивока, окружавших ее, и лед теперь пылал багрянцем. Взгляд Киары вернулся к окровавленному клинку в руке моей сестры, она оскалила клыки и сплюнула.

– Тогда умри.

И, рыча, они с Рикардом бросились вперед по льду.

Моя младшая сестрица двигалась как зимний ветер, жестокий, холодный, пронизывающий насквозь, до самых костей. Она отступила в сторону размытым красным пятном, избежав гудящего удара Киары, и по льду у нас под ногами расползлись крупные трещины, когда ее кувалда с грохотом опустилась на замерзшую одежду реки. Быстрая, уверенная, Селин нанесла клинком удар по рукояти молота Рикарда, рассекая железное дерево пополам. Потеряв равновесие, хладнокровный великан получил удар в позвоночник, когда, спотыкаясь, полетел мимо, и его мраморная плоть разлетелась как дым. Быстрая, точно серебро, Селин схватила Мать-Волчицу за запястье, точно так же, как и меня в тени Сан-Мишона. Кровь Киары начала закипать.

У меня по коже побежали мурашки при виде того, как она вырывалась, как разносился по ветру густой запах; это была та же ужасная сила, которой мой нечестивый отец наделил и меня.

Сангвимантия.

Сначала кровь хлынула в глаза Киары, и белки стали темно-красными. Мать-Волчица взревела, когда ее мраморная кожа почернела, разрываясь под хваткой моей сестры, покрываясь трещинами, словно русло высохшей реки. Но Киара была не юным отродьем, с которым легко справиться, и, стиснув окровавленные клыки, она ударила Селин тыльной стороной ладони, отправив ее в полет, как мешок с мякиной.

В хаосе я поднялся на ноги, прижимая руку к сломанным ребрам. В ушах у меня все еще звенело, когда я бросился на Мать-Волчицу. В голове серебряно пела Пьющая Пепел. Киара повернулась, шипя от ненависти и уклоняясь от моих ударов: живот, грудь, горло. Теперь мы оба были ранены, оба – в отчаянии. Лаки все еще дрался с Кейном, а Диор шагнула вперед с поднятым кинжалом.

– Нет, уходи! – взревел я.

Я извернулся, когда кувалда Киары просвистела мимо моего подбородка – Боже, силы в ней было достаточно, чтобы сровнять с землей чертову гору. Если бы сейчас была ночь, уверен, она бы сровняла с землей и меня. Но на небе все еще властвовал тусклый дневной свет, моя эгида горела ярко, и как бы сильно я ни пострадал, сражаясь, чтобы защитить эту девушку у стен Авелина, в сознании снова зазвенела истина, которую не так давно сказал мне хозяин замка:

«Неважно, во что ты веруешь, важно верить хоть во что-то».

Молот Киары врезался в мой клинок, дикая сила удара отбросила меня назад, прокатив по льду, и я снова упал на колени. Хватая ртом воздух, я поднялся, но когда Мать-Волчица сплюнула кровь и приготовилась к новой атаке, мы все вздрогнули от ужасного крика, раздавшегося у нас за спиной.

Я обернулся и увидел, что Рикард стоит на коленях перед Селин. Он был весь в крови, от одной руки остался только дымящийся обрубок до локтя, у другой была отрублена ладонь. Сила Селин была ужасающей – тот факт, что птенец крови Восс так возвышался над бывалым воином Дивоков, казался абсолютной нелепостью. Но Селин крепко держала Рикарда за плечи, и обнаженные мышцы на ее челюсти непристойно напряглись, когда она начала открывать рот – все шире и шире. И я в ужасе наблюдал, как моя сестра вонзила зубы в горло своего врага.

Габриэль покачал головой, мягко проведя пальцем по губам.

– Они называют это Поцелуем. Когда клыки пронзают кожу, когда кровь льется горячей и густой струей, жертва вампира испытывает неописуемый восторг. Ни один наркотик не сравнится с этим ощущением. И ни один плотский грех. Попробовав однажды, некоторые люди готовы на все, чтобы испытать это снова: пожертвовать своей свободой, самой жизнью, только чтобы еще раз почувствовать это кровавое блаженство. И я видел, как оно захватило Рикарда: ресницы у него затрепетали, и с губ сорвался стон дрожащего от страсти любовника, когда Селин, присасываясь, впивалась глубже. Но затем сквозь небеса прорвался ужас, и глаза холоднокровки-великана широко распахнулись, наполнившись страхом, когда встретились с моими и когда мы оба осознали ужасную правду.

Селин не собиралась останавливаться.

Рикард задыхался, пытался сопротивляться, но Селин впилась в его горло, как голодный клещ, высасывая досуха, блаженно глотая. Великан-холоднокровка слабо дернулся, когда то, что еще оставалось у него внутри, прорвалось сквозь границы его бессмертной оболочки. И с последним, душераздирающим криком тело у него дернулось в предсмертной судороге и рассыпалось в прах в холодных объятиях моей сестры.

Селин стояла, прижимая костяшки пальцев к окровавленному рту. И хотя это могло быть игрой угасающего света или моего собственного разума из-за боли от нанесенной раны, клянусь, рана у нее на лице немного уменьшилась. Мышцы на кости стали плотнее. Мертвую плоть покрывала просвечивающая кожа. Оттенок радужек потемнел, сменив цвет с призрачно-белого, как у смерти, на едва заметный намек на карий, какими они были при жизни. Селин откинула голову назад, испытывая эйфорию, и ее ресницы затрепетали.

– Через кровь эту, – выдохнула она, – да обретем мы жизнь вечную.

– Я полжизни охотился на вампиров, историк, но понятия не имел, что тогда увидел. Но куда более важно – Мать-Волчица, судя по всему, тоже пребывала в неведении. Киара была зрелой вампиршей с более чем столетним стажем, конечно, не такая хитрая, как древняя, с сотнями лет за плечами, но и не птенец. И, несмотря на убийство ее сородича, на ее жгучее желание отомстить мне, я видел: Мать-Волчица растерялась. Кейн все еще дрался с Лакланом посреди реки и потому совсем не мог ей помочь. Киара посмотрела на пленников, на Селин, и в ее глазах вспыхнула ярость, которая, усиливаясь, переросла в ненависть, когда ее взгляд снова упал на меня. Но если не думать головой, вечно жить не получится, и я видел, как она сжала челюсти, когда наконец это поняла.

– Еще одна ночь, Лев, – выплюнула она.

Мать-Волчица подняла свою булаву высоко над головой. Казалось, весь мир закружился в замедленном танце, и сердце у меня замерло, когда она обрушила ее.

Я повернулся и закричал в надежде предупредить Диор.

Киара ударила булавой по льду.

И поверхность реки взорвалась.

VIII. Когти и зубы

Замерзшая река раскололась, лед толщиной в фут треснул, словно стекло. К нам, точно молнии, устремились жирные трещины, высоко в воздух взметнулась снежная крупа. И с оглушительным грохотом лед начал разваливаться на куски.

Я услышал предупреждающий крик Селин и вскочил на ноги, пытаясь добраться хоть до какой-нибудь тверди по обломкам и крошеву. Лаклану приказал бежать, а сестре – следовать за мной. ЗА МНОЙ! И сам помчался по качавшейся под ногами поверхности. Мы перепрыгивали через льдины и трещины, спотыкались, падали, поднимались и снова прыгали, а разломы становились все шире.

«Беги, кролик, беги-к-к-кроликбегибегггиии…»

Звук был оглушающим, невозможным. Ржание лошадей казалось мне тихим шепотом, едва доносившимся сквозь раскаты грома. В небо взвивалось все больше снега, по мере того как сдвигались и бились друг о друга глыбы льда. Но у меня в ушах звучал гимн крови. Я все-таки был бледнокровкой, поэтому моя пылающая тень уверенно стремилась к замерзшему берегу, и, когда я его достиг, то рухнул на землю, ударившись грудью с ярко горящей эгидой.

Сплевывая кровь, я с трудом поднялся на ноги, мои сломанные ребра похрустывали, когда я хватал ртом воздух.

– Диор…

Оглядевшись, я увидел, что разрушения были ужасающими, а сила Матери-Волчицы превзошла все мои ожидания. Но я не заметил ни ее, ни Палача, ни моего бывшего ученика, но Мер раскололась от берега до берега, и по ней тянулись трещины длиной почти в тысячу футов. В воздухе кружился снег, было промозгло, над рекой летало эхо от треска ломающегося льда. Желудок у меня скрутило, когда среди этого хаоса я услышал крик:

– ГА-А-А-АБИ!

Прищурившись, я попытался хоть что-нибудь разглядеть сквозь воющую метель и с замиранием сердца увидел на реке Диор. Когда лед раскололся, мясной фургон наполовину провалился в воду, и в нем в панике забились люди, закричали дети, протягивая руки сквозь прутья. А на его крыше корчилась Диор, пытаясь спасти их от гибели.

– ГАБРИЭЛЬ!

– Шило мне в рыло…

– Ты должен спас-с-сти ее.

Я повернулся к Селин, она стояла у самой кромки разбитого льда, красные руки снова надвинули маску на залитое кровью лицо. Она обогнала меня, когда мы бежали от провала большими длинными прыжками, и благополучно добралась до берега. Я до сих пор понятия не имею, чему только что стал свидетелем, но ни один вампир не в состоянии пересечь проточную воду и вернуться оттуда…

– Ты должен…

Но я уже ушел, пряча Пьющую Пепел в ножны и кашляя кровью. Я бросился к разбитой поверхности реки, скользкой, как стекло, норовящей выскользнуть из-под ног. Повозка застряла между двумя глыбами и кренилась все больше по мере того, как разваливались льдины. Лошади уже упали в воду, ржали, брыкались.

Приблизившись, я увидел, как Диор подняла кинжал, который я ей дал, и освободила животных от упряжи, чтобы они не тащили груз навстречу гибели. Повозка затряслась, лед снова раскололся, дети внутри заплакали громче.

– УБИРАЙСЯ ОТТУДА, ДЕВОЧКА! – заорал я.

Но Диор, полностью игнорируя меня, вложила клинок в ножны и достала из сапога верный кошель с воровскими отмычками. И, безумная, как пьяный оссиец, она, цепляясь за прутья клетки, подобралась к замку и начала в нем ковыряться.

Я перепрыгивал с одной глыбы на другую, выл ветер, и снег слепил мне глаза. Несколько раз я чуть не свалился в ледяную бездну. В отчаянии оглядываясь в поисках Лаклана, я по-прежнему не мог обнаружить его следов. Но, совершив последний прыжок, я врезался в прутья клетки, Диор схватила меня за руку, чтобы поддержать, взгляд ее ярко-голубых глаз казался диким.

– Я сказал тебе убираться отсюда к чертям!

– Ты что, серьезно собираешься меня сейчас поучать? – заорала она. – Пока я пытаюсь вскрыть этот долбан…

Зарычав, я схватился за дверцу клетки, сорвал ее с ржавых петель и швырнул в реку. Диор изумленно моргнула.

– Да, так тоже было можно.

Фургон дернулся, осев на пару футов. Течение под нами бурлило, когда я потянулся к первому попавшемуся ребенку.

– Беги! Вы все – бегите!

С каждым прерывистым вдохом, истекая кровью, я вытаскивал детей, по двое, по трое за раз, и бросал их на лед. Некоторые выглядели постарше, но большинство едва ли дотягивало до подростков, и все они – абсолютно все – были перепуганы. Льдина под нами прогнулась, раскололась, накренилась, на колеса фургона, который продолжал погружаться, хлынула вода. Дети, все еще остававшиеся внутри, вопили от ужаса, в панике цепляясь друг за друга, чтобы освободиться, когда рядом заорала Диор:

– Габи, ты…

– Я в порядке, уходи, УХОДИ!

Девчонка спрыгнула вниз, схватила в охапку крошечную белокурую девчушку и, перебросив ее через плечо, крикнула: «За мной!» Остальные дети повиновались, старшие хватали убегающих младших, а трещины становились все шире и глубже. Ледяная вода уже доходила мне до бедер, когда я забрался в клетку и вытащил оставшихся несчастных, пальцы и губы которых уже посинели. Последним ребенком, которого я схватил, была девочка постарше, судя по виду, уроженка Оссвея, с рыжевато-каштановыми волосами, которая упрямо отказывалась уходить, пока не освободили последнего пленника.

– Уходи! – заорал я на нее.

– А ты…

– УХОДИ! – проревел я, вышвырнув ее за дверь.

Я согнулся пополам, и сломанные ребра пронзили мне легкие, когда вода поднялась выше пояса. Холод был ужасающим, пронизывающим до костей и парализующим. Мгновение я мог только дышать. Схватившись за прутья, я выпрыгнул наружу, с губ брызнула красная слюна, когда я ударился о раскалывающийся лед, а фургон исчез в глубине позади меня.

Я поднялся и, спотыкаясь, стал перепрыгивать с одной разваливающейся льдины на другую. Каждый вздох давался с трудом, поверхность реки бурлила, как табун бешено скачущих лошадей. Рот наполнился кровью, я знал: одна ошибка, и я окажусь в этом ледяном потоке. Поэтому, шатаясь, брел дальше. Берег был уже в поле зрения, мне оставалось пройти футов двадцать-тридцать. Но, совершив длинный прыжок и тяжело приземлившись, я почувствовал, что удача в конце концов отвернулась от меня – лед подо мной раскололся.

– Дерьмо, не…

Я провалился в адский холод, проклиная все на свете и пытаясь за что-нибудь ухватиться. Над головой сомкнулась вода, темная и ледяная, и я почувствовал, как от шока в легких не осталось воздуха, чтобы дышать, но его хватило, чтобы закричать. Сквозь стиснутые клыки у меня на губах выступили кровавые пузыри, и тут вокруг запястья сомкнулось что-то острое, как бритва, и сокрушительное.

Меня вытащили из воды, и я уже ревел в агонии, когда зубы – oui, чертовы зубы – все глубже погружались в мою плоть. Нечто держало меня в своей пасти – зверь или чудовище, – и мое предплечье крошилось на части, как щепка. Существо казалось ржаво-красным размытым пятном на фоне снега и боли, со сверкающими, отливающими золотом глазами и жемчужно-белыми клыками. И, взревев, я ударил его кулаком по голове, когда оно вытащило меня из реки. Я ударил его еще раз, и оно отпустило меня, а рядом уже была Диор, выкрикивая мое имя. Рядом с ней громко ругался Лаклан. Его кожаные штаны насквозь пропитались ледяной водой, а обнаженная грудь была забрызгана кровью. Он помог девушке оттащить меня подальше от воды, где лед тянулся до самого дна реки.

Наконец-то я был в безопасности.

– Семеро чертовых мучеников, – прохрипел молодой угодник, заваливаясь на спину.

– Габи, с тобой все в порядке? – снова закричала Диор.

Я перевернулся на спину, кашляя, дрожа от холода, и хватал ртом воздух.

– Ч-чертовски замечательно…

Девушка сжала мне плечо, прошептав благодарственную молитву. Часто моргая и оглядываясь по сторонам, я заметил на берегу реки кучку испуганных малышей, которые на Диор смотрели с удивлением, а на меня – с благоговением. Сплюнув кровью, я посмотрел на задыхающегося Лаклана.

– Киара? – прохрипел я. – Кейн?

Угодник ответил, пожав плечами и кивнув в сторону бурлящей реки и разбитых льдин. С трудом поднявшись со льда, с разодранным до кости правым предплечьем, левой рукой я вытащил Пьющую Пепел. И, прищурясь, вгляделся в кружащийся снег. Лаклан встал рядом со мной, и тогда я, наконец, повернулся к своему таинственному спасителю.

К кошке.

Ну, если честно, это был чертов лев.

Зверь сидел у берега и слизывал мою кровь со своей морды плоским розовым языком. Его мех был рыжевато-красным, глаза блестели золотом. Правую щеку бороздил старый шрам, а на плече и груди темнел еще один, более свежий. Животное было огромным – одна из тех крупных пород, обитавших когда-то в Высокогорье до того, как погибли все хищники из-за отсутствия добычи. Дети отступили в явном ужасе, а девчонка-оссийка завела себе за спину самого младшего из них. Но маленькая белокурая девчушка, которую спасла Диор, тыкала во льва пальцем в полном восторге:

– Кису-у-уня!

– Бог ты мой, – прошептала Диор, поднимаясь на ноги. – Габриэль…

Львица смотрела на нас своими золотистыми глазами, взмахивая хвостом из стороны в сторону, и я почувствовал, как из легких снова выбило весь воздух, когда наконец узнал ее. До конца поверить своим глазам я не мог и подумал, не сошел ли я с ума. Но это был она, сидела рядом – огромная, как жизнь, и такая же кровавая.

Призрак.

Иллюзия. Чудо.

А потом я услышал шепот клинка на ветру. Из-за мертвых деревьев вылетела фигура с поднятым кровавым мечом в руках, и за спиной у нее веером развевались длинные черные волосы.

– Нет, Селин, не надо!

Моя сестра беззвучно опустилась на снег, направив лезвие в сторону львицы. Но та прыгнула в сторону, быстрая, как серебро, красная, как ржавчина, уклоняясь от удара с яростным рычанием. Прижав уши к черепу, львица обнажила длинные, точно ножи, клыки и оглушающе ВЗРЕВЕЛА, глядя на мою сестру. Лаклан внезапно пронесся мимо меня размытым пятном.

– Холоднокровка! – прошипел он, вытаскивая сребростальное оружие, и его широко распахнутые глаза замерли на Селин, а я затаил дыхание…

– ОСТАНОВИТЕСЬ!

Крик Диор принес внезапную тишину на берег реки, львица, вампирша и угодник-среброносец застыли. Спасенные дети смотрели на них с молчаливым страхом, а я положил руку на плечо Лаклана и предупреждающе покачал головой, когда Диор шагнула вперед. Девушка бросила суровый взгляд на Селин, на молодого угодника-среброносца рядом со мной и подняла руки, чтобы успокоить зверя. Голос у нее был тихим от удивления, когда она произнесла имя, которое я больше никогда и не думал услышать:

– Феба?

Это, вне всякого сомнения, была она. Львица, которая путешествовала с Сиршей а Дуннсар и отрядом спасения Грааля. Феба сражалась рядом с нами в битве при Винфэле, обеспечивала нашу безопасность в Лесу Скорби, была нашим проводником темными ночами в темных местах. Но Дантон Восс убил и Фебу, и ее хозяйку в Сан-Гийоме. Он рассек грудь Фебы топором Сирши, а затем сломал ее и размазал по плитам монастыря.

Я видел это своими гребаными глазами.

– Тебя убили…

Клыки Фебы сверкали, когда она облизывала свою окровавленную морду. Она предупреждающе зарычала на Селин, но сестра не пошла дальше, остановившись с занесенным клинком и прищуренным мертвым взглядом. Лаклан стоял рядом со мной статуей из узловатых мускулов и горящих татуировок, на плече у него покоилась моя рука – единственное, что удерживало его на месте.

Сумерки были тихими, как могилы, полные угрозы.

Феба посмотрела на заходящее солнце и закрыла блестящие глаза.

А потом… она начала двигаться.

Она не кралась, не потягивалась и не ускользала, нет. Я имею в виду, что ее тело начало двигаться. Пульсировать. Извиваться. Она склонила голову, и дети у меня за спиной ахнули, когда ее лапы удлинились, бедра округлились, изогнулись, сместились, и тут же прокатилось долгое, низкое рычание. Я никогда не видел ничего подобного, но благодаря проведенным в Сан-Мишоне годам прекрасно знал, что я вижу. И я, наконец, понял, кем на самом деле была Феба.

Лаклан от изумления выругался, а изменения все продолжались. Я только и мог, что стоять в полном ошеломлении. Мех Фебы постепенно исчезал, и на бледной веснушчатой коже, обнажившейся под ним, я увидел татуировки, такие же, как у Сирши: знаки боевого оссийского горца, Нэхь. Вверх по правой руке тянулись кроваво-красные спирали, пробегая под грудью, по бедрам и спускаясь по левой ноге к лодыжке. Феба выгнула спину, рыкнув по-кошачьи, и шрам, прорезавший лоб и щеку, искривил ее губы в оскале. И там, где только что была львица, теперь на берегу реки, склонившись, сидела красивая женщина со свирепыми изумрудными глазами, обнаженная, как в день своего появления на свет, если не считать ожерелья из кожаных узелков вечности на шее.

Но на второй взгляд… нет, не красивая женщина. Не совсем так. Кончики ее пальцев были черными, скрюченными, как когти. Из гривы густых каштановых кудрей торчали острые, как у кошки, уши. И, что самое странное, посмотрев на снег под ней, я увидел, что тень, которую она отбрасывала в сиянии моей эгиды, все еще была львиной.

Она смотрела на меня, проводя костяшками пальцев по окровавленному носу, и ее запах волновал меня до боли в голове, до дрожи по всему телу.

– Отличный хук, среброносец.

– Ночь, спаси нас-с-с, – прошипела Селин.

Феба сердито оглянулась через плечо.

– Помаши-ка мне еще этой палкой для свиней, и тебе понадобятся не только молитвы, чтобы спастись. Я вырву тебе руку по шею, пиявка.

– Феба?..

Женщина повернулась на шепот Диор, и ее губы изогнулись во внезапной радостной улыбке.

– Привет, Цветочек.

Девушка покачала головой, совершенно сбитая с толку:

– Но… ты умерла.

– Почти. – Феба отбросила с плеча длинную косу, вздернула подбородок и сжала челюсти. – Но для таких, как я, почти – не считается. Я была ранена, глубоко и горько. Изрезана. Раздроблена до мозга костей. Но я следила за вами с тех пор, как смогла достаточно окрепнуть, чтобы снова начать хромать, любовь моя.

– Благая Дева-Матерь! – прошептал Лаклан. – Габриэль, ты знаешь, что это за хрень?

Я мог только пожать плечами.

– Я думал, что знаю, да, – ответил я с благоговением в голосе.

– Как… – Диор покачала головой. – Кто ты?

Феба посмотрела на руины Авелина, на детей, которых мы спасли, и прищурилась. На вид ей было около двадцати пяти лет, высокая, стройная, она совершенно не стеснялась своей наготы. Большинство малышей выглядели озадаченными и испуганными, но спасенная мной оссийка, спрятав еще нескольких малышей за своими юбками, тихо прошипела:

– Закатная плясунья.

Брови Диор подскочили, слившись с линией роста волос.

– Да, Цветочек, я – дитя лесных духов. – Феба кивнула и взглянула на девушку из Оссвея. – Кто же еще из жителей низин мог бы узнать закатную плясунью. Я благословлена силой Отца-Земли и милостью Матерей-Лун. И во время вздоха между днем и ночью я могу танцевать, меняя обличье, – могу быть женщиной, а могу превратиться в то существо, которое знали вы. Облачась в шкуру лесного духа. Оборотясь зверем.

– Почему же ты не… – Диор на мгновение растерялась, глядя на Фебу так, словно ее мир перевернулся с ног на голову. – Ты путешествовала с нами несколько месяцев. И все это время…

– Прости меня, – ответила та, и взгляд ее зеленых глаз смягчился. – Мне не хотелось обманывать тебя, дорогая. Но кузина Сирша хорошо знала мои мысли и говорила за нас обеих. А за мои танцы приходится платить дань. Которая очень велика в эти мрачные ночи. – Она кивнула в сторону падающего за горизонт солнца, в сторону света мертводня. – Поэтому теперь я танцую только по необходимости.

– Мы думали, Дантон убил тебя.

– Меня может убить только серебро. Серебро, магия и холодные зубы старости. Ублюдок Веллена сильно изранил меня. Но под светом Матерей-Лун все раны со временем заживают.

– Значит… – Диор моргнула, и лицо у нее внезапно просветлело. – Сирша…

– Нет. – Феба нахмурилась. – Она была воином Лунного Трона, храбрым и справедливым. Дочерью Ольд-Сис, провидицей и странницей по снам. Но не ребенком лесных духов. – Она стиснула челюсти. – Моя сестра мертва.

Слова прозвучали и тяжестью повисли в воздухе. Диор выглядела несчастной.

– Мои соболезнования, – пробормотал я. – Сирша была храброй…

– Мне не нужны соболезнования, угодник, – выплюнула Феба. – Мне нужно пять секунд наедине с Дантоном Воссом. Клянусь Фиан, я сожру его безбожное сердце. И вдохну в себя его проклятый прах.

– Дантон мертв. – Я кивнул на девушку, стоявшую рядом. – Диор его убил.

Дети перешептывались, но когда они смотрели на Диор, в глазах у них вспыхивало еще больше удивления. Лаклан отнесся к моему заявлению скептически, но Феба просто подняла подбородок и скривила губы. Закатная плясунья казалась не такой широкоплечей, как ее сестра, и не такой мускулистой: Сирша была топором, тяжелым и острым, а Феба – мечом, изящным и быстрым. Когда она поднялась на ноги, я заметил, как в ее глазах промелькнула опасная тень. И тогда я понял: в то время как ее сестра была воином, Феба была хищницей.

Закатная плясунья направилась к Диор, сжав черные когти. Девушка отпрянула ко мне, и моя рука легла на рукоять Пьющей Пепел, Селин угрожающе ощетинилась, а Лаклан так сильно сжал свой клинок, что даже металл застонал. Но Феба остановилась в нескольких футах от нас и опустилась на одно колено на лед. Когда она склонила голову, пряди огненных волос упали на ее покрытые шрамами и веснушками щеки.

– Значит, если бы я не была связана с тобой прорицательницей моего рода, я бы связала свою судьбу с тобой сейчас. – Феба подняла глаза на сбитую с толку девушку. – Диор Лашанс, клянусь сердцем Фиан, перед лицом Отца и Матерей обещаю, моя судьба отныне и навеки связана с твоей. Если моя кровь, или дар, или дыхание могут спасти тебя, клянусь отдать все это.

Феба провела когтями у себя по груди, оставляя алые полосы на бледной, как у призрака, коже, и, Боже милостивый, запах ее крови вновь сразил меня, точно удар меча. Головокружительный и дикий, он оставлял пылающий след, начиная с головы и заканчивая ноющим нутром. С трудом сглотнув, я проклинал его, пытаясь сдержать жажду. Я крепко сжал челюсти, пока Феба говорила.

– Мертвый встанет, свет падет;
Лес сгниет – нам край придет.
Лев рычит, и ангел льет
Слезы в грех, что тайну пьет.
Но неба радость нам вернет
Бог малой, что кровь прольет.

Протянув руку, Феба позволила алым каплям упасть на снег.

– Я – твои когти и зубы, Цветочек. Клянусь пролитой кровью моего сердца.

Диор озадаченно посмотрела на меня. Я мог только покачать головой, тоже сбитый с толку. Малыши взирали на все это с удивлением, Селин скрестила руки на груди и сердито уставилась на меня, Лаклан ощетинился. Воздух был пропитан запахом смерти, опасности и недоверия.

И на замерзших просторах Нордлунда сумерки сменились ночью.

IX. Больше, чем чудовище

Солнце провалилось за горизонт и уснуло, небо было таким же темным, как тень на моих плечах. Моя кожаная одежда промокла насквозь, ноги замерзли, а из рваных ноющих ран на руке капала кровь. Феба пасла спасенных детей, Селин где-то затаилась, Лаклан проводил разведку ниже по реке, чтобы убедиться, что Дивоки не подкрадутся к нам с тыла и не поимеют нас во тьме. Рядом со мной шла Диор. С факелами в руках и сердцами, бьющимися где-то в горле, мы брели по руинам города, построенного моими братьями.

Запах крови был таким густым, что у меня заурчало в животе.

В стенах Авелина нас ждала жуткая картина, полная ужаса и скорби, но вскоре мы обнаружили нечто странное. Солдат у ворот убили с такой жестокостью, что кровь стыла в жилах: шеи скручены, вместо лиц – кровавая каша. Но решетка и ворота были целы и распахнуты, словно приглашая весь мир войти внутрь. Здесь не было ни осады, ни кровавой обороны этих могучих крепостных стен. Когда я осматривал руины, в голове бушевали лишь «как» и «почему».

И, мой Бог, я испытывал страшную жажду…

– Бедные души, – прошептал тихий голос. – Боже Всемогущий, заключи их в свои объятия.

Я оторвал взгляд от останков охраны у ворот и посмотрел на девушку, которая произнесла эти слова.

– Боюсь, в последнее время он не внемлет просьбам, мадемуазель.

Девушка осенила себя колесом, ничего не ответив. Она была чуть старше Диор, стройная и невысокая – последняя пленница, которую я спас из тонущего мясного фургона. После того как на берегу реки все успокоились, она представилась с мягким оссийским акцентом. Ее звали Исла Куинн, жительница Авелина. Среди тех, кого мы вытащили, она была самой старшей. Ее бледную кожу усыпали веснушки, длинные рыжеватые волосы она заплетала в косы, а на щеке темнели две симпатичные родинки. Я смутно припомнил, что видел ее на приветственном банкете, который Аарон устроил для нас несколько недель назад. Она подавала напитки после вознесения благодарственной молитвы Господу. Но это было все, что я о ней знал.

Нахмурившись, я оглядел разрушения.

– Что, черт возьми, здесь произошло?

– Они пришли ночью, шевалье, – тихо ответила Исла. – Безжалостные и быстрые.

– Но как они проникли в крепость? Ворота целы. Через стены перелезли? Если их было так много, чтобы взять город, то где пятна крови на зубцах?

– Я не видела. – Она задрожала, обхватив себя руками, чтобы защититься от подступающего холода. – Я спала в замке. Проснулась от раскатов грома. И криков. С городских улиц в крепость летели огромные камни, градом падая во внутренний двор. – Исла с благоговейным страхом покачала головой. – Это была нежить, шевалье. Они бросали камни. Разбивали на куски дома и швырялись ими, как галькой.

– Значит, они уже были внутри, когда прозвучал сигнал о нападении? – Я сжал челюсти, сощурившись. – В этом нет никакого гребаного смысла.

Исла только покачала головой, безмолвно дрожа. Мы шли вперед, над нами каркали жирные вороны, а среди теней шныряли крысы. Поднимаясь по мощеной дороге к замку на вершине холма, мы повсюду видели следы ожесточенной битвы. Огнеметы, которые Батист установил на крепостных стенах, оставили на скале длинные подпалины, каменные плиты были усеяны углем и золой. Вокруг стоял запах горелого дерева, спирта и крови, терзая мой ноющий живот. В отличие от внешних стен, внутренние ворота исчезли – их не сломали, заметьте, а вырвали и отбросили вниз по склону с такой силой, что дома, в которые они врезались, превратились в руины.

Я опустился на колени рядом с мертвым солдатом, череп у него был проломлен, и мозги уже покрылись коркой на морозе. Выхватив кожаную фляжку из его замерзших пальцев, я отвинтил крышку и принюхался.

– Святая вода? – тихо спросила Диор.

– Водка. – Я покачал головой.

– Он умер с выпивкой в руке?

– Я бы тоже хотел уйти именно так.

Диор закатила глаза, тихо усмехаясь. Я вздохнул, изучая труп, лежавший передо мной на булыжной мостовой. На подбородке у бедняги едва начала пробиваться борода.

– Солдат может найти утешение в молитве, Диор. В мыслях о семье, о любви своих братьев, о свете своего Господа. Но нет ничего лучше, чем капля мужества, которая поможет тебе устоять, когда все вокруг будут кричать.

Я сделал большой глоток из фляжки, прежде чем отставить ее в сторону, и остановился, чтобы оглядеть поле кровавой бойни. Внутри стен замка разрушения были ужасающими. Крепость разгромили, твердый базальт разбили вдребезги, как дешевую глину. Часовню, где мы с Астрид венчались, спалили, а крыша обрушилась. Я мог представить, как во время нападения звонили колокола, а отчаявшиеся горожане бежали в единственное оставшееся у них убежище – на освященную землю.

– Солдаты приказали нам укрыться там, – объяснила Исла. – Женщинам и детям. Но постепенно нас оттуда выкурили. Нас, самых младших, погрузили в последний фургон.

– И сколько их было? – тихо спросила Диор.

– Не знаю, – пробормотала Исла, хрупкая, как стекло. – Но много.

– Нам надо с-с-спешить, брат.

Исла вздрогнула от тихого шипения, и я посмотрел вверх, стиснув зубы. На разрушенной крепостной стене сидела Селин, нахохлившись, как ворона, ее длинные волосы и плащ развевались на пронизывающем ветру. Теперь руки у нее были белыми, как лилия, но рубашку забрызгало красным – остатками того нечестивого пиршества, свидетелем которого мы стали на реке. Она кивнула на юг, куда, как мы предполагали, сбежали Киара со своим кузеном.

– С-с-стемнело. Если Дивоки вернутся в полном со-с-с-ставе, они рас-с-справятся с-с-с нами.

– Лаклан – на страже, – сказал я ей. – Он свистнет, если заметит их.

– Ага, мудрейший из планов. Человек, который был бы рад видеть половину из нас мертвыми, с-с-стоит на с-с-страже наших жизней. – Моя сестра покачала головой, и ее мертвые глаза сверкнули, как осколки стекла. – Зачем он здесь, Габриэль? О чем ты думал, позволив ему…

– Я сражался бок о бок с Лакланом а Крэгом в течение двух лет ада, Селин. А здесь и сейчас я доверяю ему больше, чем тебе. Так что можешь пока ослабить завязки на своих чертовых панталонах. Дом строить я тут не собираюсь, но у нас есть минута, чтобы выяснить, что случилось с нашими друзьями.

Селин неодобрительно шикнула, а Исла снова осенила себя колесом, глядя то на меня, то на Селин широко распахнутыми глазами. Моя сестра помогла спасти детей Авелина от пленившей их нежити – это было ясно. Но еще яснее было то, что она и сама нежить. Исла понятия не имела, в какое дерьмо вляпалась, и просто хотела выбраться из него.

– Что случилось с Батистом? – спросила Диор.

– Я не видела, – ответила Исла, заламывая руки. – Но я уверена, что он наверняка стоял рядом с капитаном де Косте. Их любовь горела ярче серебра, и никакое зло не могло их разлучить. Но пал ли он в бою или захвачен в плен нежитью… я не знаю.

– А Аарон? – пробормотал я.

– Я видела капитана. – Исла вздрогнула, указывая пальцем. – Там, на вершине стены. Серебряным пламенем он сиял в ночи. Сражался с одним из высококровок. Оба бились как демоны. Но потом… в н-него попал… к-камень размером с фургон.

– О Боже, – прошептала Диор.

Не желая верить в худшее, я стиснул зубы, пока изучал подвесной мост, на котором сражался мой брат. Его разрушили каким-то адским ударом силой в десятки тонн, и на руины страшно было смотреть. Поперек двора лежал огромный кусок каменной кладки, а плиты рассекала огромная борозда, темная от крови.

Я шел как на виселицу, и перед мысленным взором сиял образ Аарона. Я вспомнил нашу юность – нашу ненависть, перекованную адским пламенем в дружбу, которую я ценил превыше всего. Снова увидел, как он стоял рядом со мной в тот день, когда мы с Астрид поженились и обменялись кольцами – их собственными руками выковал нам Батист. Вспомнил, как они оба плакали в день, когда родилась Пейшенс. Как обнимали меня, когда я отправился вслед за Диор, страдая, что они не смогут снова отправиться со мной во тьму.

У меня перехватило дыхание при виде ужасного пятна – залитый кровью сапог, раздавленный каменной кладкой. И что-то еще, клином торчавшее из расколотого камня.

– Габи? – прошептала Диор.

Я опустился на колени, чтобы убрать это, но оно застряло намертво. Я почувствовал, как во мне поднимается ярость, как удлиняются и заостряются клыки, пока я пытался высвободить его. Мышцы напряглись, и Диор коснулась моего плеча, но я только выругался, дернул посильнее и по инерции отлетел назад, задыхаясь, когда, наконец, вырвал предмет и замер.

Падал снег, и в груди у меня нарастал крик. Предмет у меня в руке был тяжелее, чем моя жизнь, которую я так не любил. Я сжимал рукоять меча. Крестовина погнулась, но я мог разглядеть крылья ворона, ухмыляющийся череп, длинные развевающиеся серебряные одежды.

– Манэ. Ангел смерти.

– Это?.. – прошептала Диор.

– Меч Аарона.

– О Боже… О, Габи…

Я опустил голову, разбитая рукоять выпала из моей ладони, пока я боролся с рвавшимся из меня криком. Я закрыл глаза, чтобы не видеть этого, не хотел верить, не мог поверить, повторял себе снова и снова, что, возможно, это не он, а другой человек, другой солдат, которому в руки каким-то образом попал любимый клинок Аарона, как-то…

Как-то…

– Габриэль.

Я посмотрел на существо, издавшее этот ненавистный шепот, взглянул в ненавистные глаза.

– Нам надо уходить от-с-с-сюда, – прошипела Селин. – Кэрнхем ждет.

– Но… как же дети? – спросила Диор.

– А что с детьми? – раздался холодный шепот.

– Мы что, возьмем и просто бросим их?

– Именно. – Селин взмахом тонкой руки указала на обломки Авелина. – Это всего лишь проба, первое знакомство, Диор. Весь мир будет выглядеть так, если мы не найдем мастера Дженоа. Каждый раз, когда ты сбиваешься со своего пути, ты зря теряеш-ш-шь время, зря теряеш-ш-шь надежду…

– А ты зря сотрясаешь воздух своим дыханием, – огрызнулся я. – Без конца повторяя одно и то же.

– У нас-с-с нет дыхания, братец. С-с-спасибо тебе.

Удар был жестоким, и сердце у меня замерло, но я не хотел давать сдачи. Диор закусила губу, наблюдая, как я осматриваю святилище, построенное моими братьями, слушая одинокие крики обожравшихся ворон среди руин. Отголоски еще одной мечты были разрушены.

– Что бы мы ни делали, – наконец вздохнул я, – оставаться здесь мы не можем.

Мы побрели вниз по склону к детям. Их было человек двадцать, мальчиков и девочек, большинство примерно того же возраста, что и Диор, но некоторые – гораздо младше. Они собрали в руинах все, что могли, еду и одежду, пускай пережитое испытание измучило и раздавило их. Дети постарше при виде Диор вытягивались струной и смотрели с немой благодарностью и тихим благоговением. Феба раздобыла в сгоревших домах одежду – штаны, плотную куртку, зимний плащ – все в пятнах сажи. Но пары сапог ей, по-видимому, найти не удалось. Она одарила Диор теплой улыбкой, а меня холодным взглядом. Но на Селин посмотрела довольно сердито.

И это сулило неприятности…

Они не заставили себя ждать. Я услышал хруст шагов за спиной, обернулся и увидел Лаклана. Он проходил через ворота, его плечи припорошило свежим снегом. Наши взгляды встретились, и я увидела гнев и недоверие, которые он с трудом сдерживал. Он был достаточно вышколен, чтобы не озвучивать вопросы, которые наверняка роились у него за клыками. Но я знал: на горизонте маячит трудный разговор.

– Никаких признаков Киары и ее сородича, – сообщил он. – Но темнота сгущается, а нежить бегает быстро. Нам нужно уходить, пока они не добрались до нас. Вопрос в том, куда.

– Держимся тропы, – сказала Селин. – Двигаемся на запад, к Найтс-с-тоуну.

– С ними на буксире? – Феба махнула рукой в сторону детей. – Отличный план, пиявка.

– Никто не просил тебя выс-с-сказываться, ведьма плоти.

– Никто не просил меня спасать шкуру твоего брата. И не зови м…

– Хватит, – рявкнул я. – Прежде всего нам нужно убраться отсюда к чертовой матери. Если Неистовые вернутся, нам достанется больше, чем епископу на собрании кардиналов. Мы двигаемся назад, на север, подальше от их следов. Все мы, – добавил я, сердито глядя на сестру. – Протопаем ножками несколько миль, спать будем в мешках. – Я хлопнул в ладоши. – Давайте двигаться, солдаты.

Услышав мой голос, дети выстроились в шеренгу, готовясь покинуть единственный дом, который большинство из них знало. Воздух полнился печалью и холодом, и Диор стиснула мою руку, плотно сжав губы. В ответ я тоже пожал ей ладонь, сбрасывая покров горя и думая о том, чтобы просто выжить. Вздохнув, я посмотрел на Фебу, похлопывающую Медведя по седлу.

– Сначала дамы, потом господа.

Женщина приподняла бровь.

– Засунь свое рыцарство себе в задницу, парень.

– Мое рыцарство давным-давно пало от собственного меча. Но, если не ошибаюсь, ты останешься в таком виде по крайней мере до утренних сумерек. Так что, если только у тебя нет жгучего желания остаток ночи бродить босиком по ледяному снегу…

Феба оглядела меня с ног до головы, уперев руки в бока. Я закатил глаза.

– Не заставляйте меня умолять вас, мадемуазель.

– А мне нравится, когда меня умоляет твой вид.

– Мой вид?

Тряхнув волосами, Феба повернулась и усадила в седло Пони маленькую девочку, а за ней еще двух парнишек постарше. Затем пожала пальцы Диор и передала ей поводья. Девушка слегка напряглась от такого знакомого прикосновения, но Фебу, казалось, это ничуть не обеспокоило. Она нерушимой стеной встала за плечом Диор, как страж у ворот.

А я помог взобраться в седло Медведя долговязому мальчонке, посадил за ним еще одного ребенка и наклонился, чтобы поднять третьего. И вдруг понял, что это та самая белокурая девчушка лет шести-семи, которую вытащила из реки Диор. Ее платьице было грязным и в пятнах крови, в чумазой ручонке она сжимала самодельную тряпичную куклу. А на шее я увидел желанный трофей.

Золотой флакон на оборванной цепочке, который когда-то украшал шею Матери-Волчицы.

– Как тебя зовут, красавица? – тихо спросил я, присев перед ней на корточки.

Она испуганно посмотрела себе под ноги.

– Мила, месье, – произнес тоненький голосок.

– И где ты это взяла, мадемуазель Мила? – спросил я, указывая на пузырек.

– Нашла. – Она рискнула взглянуть на меня. – После того, как леди Кисуня укусила тебя и ты произнес нехорошее слово.

– Да, – торжественно кивнул я, – это было очень плохое слово.

– Да, – застенчиво улыбнулась она, прижимая куклу к груди. – Очень плохое.

– Можно мне посмотреть?

Она взглянула на меня: кожа забрызгана кровью, белокурые волосы испачкались, а большие карие глаза уже слишком много повидали в этом мире. И хотя эта маленькая девчушка только что потеряла все, она сняла цепочку с шеи и вложила в мою раскрытую ладонь.

– Возьми себе.

– Правда?

Мила кивнула.

– Ты сказал нехорошее слово. Но ты хороший человек.

Я сунул флакон в бандольер, поцеловал ее в лоб и, подняв, посадил позади остальных. Оглянувшись, я заметил, что Диор улыбается мне, но сам фыркнул и с хмурым видом отмахнулся. Лаклан посадил на плечи маленького мальчика, второй сидел у него на спине, обхватив его ногами за талию. Щурясь из-за резкого пронизывающего ветра, я высоко поднял воротник, низко натянул на лоб треуголку и вывел нашу маленькую компанию из ворот Авелина в морозную ночь.

Дети шли в основном молча, некоторые бормотали молитвы, другие тихо всхлипывали. Лаклан был начеку, бросая настороженные взгляды на деревья вокруг в поисках Дивоков, которые запросто могли нас преследовать. Селин, как всегда, держалась в отдалении, украдкой поглядывая на Фебу. Несмотря на то что моя сестра и сама была чудовищем, ей явно не нравилось, что с нами едет еще одно чудовище, и, по правде говоря, я разделял ее опасения. Братья из Сан-Мишона воспитывали нас с Лаки на историях о том, как жестоки закатные плясуны; учили нас, что они прокляты Богом и искажены еретической магией, что они – враг, с которым нужно бороться и которого нужно бояться.

Феба шагала рядом с Диор, как ее вторая тень. Босая, она не оставляла следов на снегу, и, казалось, ее совершенно не беспокоил холод. Но какой бы странной она ни была, она держала ладонь на плече Диор, готовая в любой момент защитить ее, выпустив когти. Она помогла нам, когда мы проходили через Оссвей, спасла мою задницу сегодня на льду. И она не была другом нежити.

Если не считать ее острого языка, она казалась не таким уж страшным чудовищем.

Через несколько часов перехода вверх по реке Лаклан заметил в неглубокой лощине развалины рыбацкой хижины, стены и крыша которой были покрыты тенеспином и узорами грибковой плесени. Он отправился на разведку и вскоре вернулся, коротко кивнув. Я повел наших юных подопечных внутрь.

Малыши в изнеможении рухнули на пол лачуги. Большинство пребывало в сильном ошеломлении, чтобы плакать. Мое сердце обливалось кровью из-за Аарона и Батиста, но в этой компании и без того было достаточно страданий. И вот, пока Лаклан стоял на страже, а Селин отправилась на разведку в поисках Неистовых, я уселся у костра и приготовил довольно сносный ужин из припасов, прихваченных из таверны в Авелине. Картошка, к сожалению, выглядела отвратительно, но зато ее хватило на всех. Я поставил кастрюлю кипятиться, нарезал овощи, прерываясь, чтобы затянуться санктусом из трубки или отхлебнуть из бутылки, которую тоже утащил. Несмотря на все мои проблемы, жажду можно было исключить – я выпил столько спиртного и выкурил столько святого причастия, что она не мучила меня. Но я все равно чувствовал запах, витавший в этой проклятой комнате. А во рту стоял привкус.

Крови.

Крови.

Исла забилась в угол с затравленным взглядом, и под глазами у нее я заметил две симпатичных родинки. Диор села у камина, Феба скользнула к ней, опустившись рядом, плавно и проворно. И девушка снова напряглась, когда закатная плясунья положила голову ей на плечо. Но Феба просто удовлетворенно вздохнула, уверенная в том, что ей рады, – ничье личное пространство ее не волновало, как и любую кошку, которые мне когда-либо попадались. Я был уверен, что если Диор почешет ей спину, Феба довольно замурлычет.

Подавая ужин, я стал расспрашивать о нападении: кто что видел и когда.

– Они появились как дым, шевалье, – заверил меня один из парнишек постарше, приглаживая пушок на подбородке. – Пробрались сквозь ворота, как туман.

– Чушь собачья, – усмехнулся другой. – Сейчас не время для твоих небылиц, Абриль Дюран.

– Заткнись, Серхио, я их видел! Они были как дым!

– Я не видела дыма, – прошептала худенькая девочка. – Но я видела того, кто их вел. Дьявол в черном. Пропитанный красным. Боже, когда она взглянула на меня…

Юнец с пушком на подбородке оглянулся.

– Это были те же дьяволы, что захватили Дун-Кинн, Исла?

Исла подняла уставший взгляд от пламени.

– Я не знаю, Абриль.

Я по-новому взглянул на девушку, вспомнив тех беженцев, которых мы с Диор встретили на дороге несколько месяцев назад.

– Ты была в Дун-Кинне, когда он пал, мадемуазель Исла?

Лицо стало совсем белым, когда она кивнула.

– Да. Прошло уже шесть месяцев, – пробормотала она с оссийским акцентом. – В тот раз они тоже пришли ночью. Гром гремел, но никаких облаков не было. Камни падали дождем. – Она покачала головой, осенив себя колесом. – Знаете, капитан Аарон говорил нам, что солнечный свет начинаешь ценить только после того, как побываешь под проливным дождем. Но иногда мне кажется, будто дождь идет всю мою жизнь.

Исла закрыла лицо руками, едва сдерживая слезы. Пытаясь предотвратить нежелательный поток, я наполнил миску едой из кастрюли и протянул ей.

– Тебе нужно что-нибудь съесть, мадемуазель Исла.

Она взглянула на меня, хрупкая, дрожащая.

– Какой в этом смысл?

– В картошке? – рискнул пошутить я. – Я задавал себе тот же воп…

– В еде! – огрызнулась она, выхватывая миску у меня из рук. – Все полетело к чертям, неужели вы не видите? Думаете, какие-нибудь полусырые помои хоть что-то исправят?

Старшие дети в комнате опустили головы, некоторые малыши заплакали. Но Диор оторвалась от смазывания своего кинжала, и ее голубые глаза сверкнули.

– Ты наберешься сил, сражаться станет легче, Исла. Не теряй присутствия духа. – Диор огляделась по сторонам и повысила голос: – Вы все, не теряйте присутствия духа. Я знаю, что дорога впереди кажется темной, но…

– Темной? – воскликнула Исла. – Темная дорога – это далеко не все! У меня был человек, который любил меня! Даже несмотря на все, что творилось вокруг, мне казалось, что я нашла своего единственного, свою вечную любовь! А теперь… – Она посмотрела на Диор, поднимаясь на ноги, и по щекам у нее заструились слезы. – Боже, лучше бы ты никогда не открывала эту клетку. Почему ты просто не оставила меня т…

– Замолчи, – предупредил я, выходя из себя. – Чувствовать себя убитой горем – это одно, мадемуазель. Но желать себе смерти – это оскорбление для всех мужчин и женщин, которые погибли, защищая эту крепость.

– И черт с ними! – Она сердито посмотрела на меня, потирая щеки. – Да пошли вы все к черту!

Девушка выбежала из хижины, сопровождаемая печальным шепотом и всхлипами детей. Я уставился на упавшую миску, еда разлетелась по полу.

– А я-то думал, я ненавижу картошку…

– Матерь и Дева, – усмехнулась Диор, глядя на меня и качая головой. – Иногда ты бываешь бессердечным придурком, Габриэль де Леон.

– Зато сердце у меня большое. И ему очень жаль.

Я наклонился, чтобы поднять плачущего ребенка с растрепанными рыжими волосами и платьем в пятнах крови.

– Но, увы, ужимки вроде «горе мне» в такие времена никому не помогают, Диор.

Диор вложила кинжал в ножны на запястье, глядя вслед Исле.

– Она всего лишь девушка, Габи.

– «Всего лишь» тут ни при чем, – вдруг произнесла Феба.

Мы с Диор одновременно посмотрели на нее. Закатная плясунья баюкала на руках маленькую Милу с перепачканным лицом и полными слез глазами.

– Неприятно признавать, но твой угодник-среброносец прав, Цветочек.

– Чертовски верно. Да, я прав, – пробормотал я.

– Не забивай себе этим голову, приятель. У каждой собаки бывают просветленья.

– Насколько я помню, мадемуазель, собаки едят кошек.

– Матушки-Луны, – усмехнулась она. – Да я бы не позволила тебе съесть меня, даже если б ты заплатил.

– Значит, тебе повезло, что я не предлагал.

Феба уложила девочку поудобнее, устремив на Диор свой изумрудный взгляд.

– Для слез есть время и место, Цветочек. И в печали, конечно же, можно найти утешение. Но падать с горы всегда легче, чем карабкаться наверх. А драться сломанными руками – больно. Но когда вокруг нас сгущается тьма, мы находим огонь внутри себя. И я вижу его в тебе, это несомненно. – Феба пристально посмотрела в глаза Диор и продолжила со страстью в голосе: – Ты – тот огонь, который сожжет эту тьму, Цветочек. И ты – девушка. Так что засунь свое дерьмовое «всего лишь» туда, где не светит солнце.

Я посмотрел вверх.

– Солнце больше нигде не светит, Кисуня.

– Тогда засунь его куда хочешь, умник.

– Там тихо, как в с-с-склепе, – послышался шепот, и в дверь вошла Селин.

Дети тут же испуганно притихли, когда моя сестра стряхнула снег с плеч и темно-синих волос.

– И так же темно.

– Никаких препятствий? – тихо спросил я. – Никакой погони?

– Все зас-с-стыло, кроме ветра и с-с-снега. Но нам нельзя здесь задерживаться.

– Нам нужно отдохнуть. И тебе тоже.

– Ты ничего не знаешь о том, что нужно нам, брат.

– Я знаю, что холоднокровкам тоже нужно отдыхать, как и всем нам. Так что отдохни часок-другой.

Селин обвела взглядом море испуганных лиц.

– Здесь?

– Где же еще? Мы с Лакланом подежурим. – Я дернул плечами, радуясь любому предлогу сбежать из этой комнаты. – Все равно не смогу заснуть со свежей трубкой в зубах.

Моя сестра оглядела лачугу, натыкаясь на тревожные взгляды, и, наконец, ее глаза вернулись к моим.

– Тогда, возможно, час-с-с.

Я кивнул, покачивая ребенка на руках. Селин забилась в угол, как можно дальше от костра. И те, кто сидел ближе к ней, отодвинулись. Несмотря на то, что я увидел днем на реке – воспоминание о ее клыках, впившихся в горло Рикарда, – это зрелище все еще вызывало во мне грусть. Даже здесь, в нашем убежище, сестра держалась особняком, а воздух был пропитан страхом. Ее страхом пламени. И страхом детей, которые боялись ее.

– Куда мы теперь пойдем? – тихо спросил кто-то.

– Мож, в Бофор?

– На юг? Да они оттуда и пришли, Сэми.

– Я и близко не подойду к Лесу Скорби, – поклялся юнец с пушком на подбородке. – Ни за что на свете, даже за все серебро Элидэна. Королева фей Анерион уже проснулась, и она со своими цветами-рыцарями…

– А что будет с остальными? – дрожащим голосом спросила девочка постарше. – Со всеми теми л-людьми, которых они забрали? С нашими друзьями? С семьями?

И тогда воцарилась тишина, нарушаемая только испуганными всхлипываниями.

– Мы могли бы отвезти их в Редуотч. – Диор с надеждой посмотрела на меня. – Это недалеко.

– После того дерьма, которое ты устроила там в прошлый раз? – Я усмехнулся. – Нас обоих повесят.

– Господи Боже, убьешь одного инквизитора – и потом всю оставшуюся жизнь извиняешься за это.

– Думаю, это послужит уроком для всех нас.

– Мы не пойдем ни в какой Редуотч, – прошипела Селин, прерывая наш разговор. – У нас-с-с нет времени на мелочное сос-с-страдание, Диор. Мы должны двигаться дальш-ш-ше, на запад. Мы должны найти мас-с-стера Дженоа.

– Ты бы лучше не рассказывала нам, что мы должны, пиявка, – прорычала Феба, баюкая маленькую девочку. – В последний раз, когда я за тобой наблюдала, ты была настолько далеко от нашего друга, насколько может уползти змея.

– Ты ничего не знаешь, – ответила моя сестра.

– Я знаю, что, когда мы сражались при Сан-Гийоме, ты пыталась убить и меня, и своего брата. – Феба взглянула на меня, сверкая глазами. – Что мне непонятно, так это почему он до сих пор не уложил тебя в могилу.

– Потому что он не дурак, ведьма плоти.

– Мне нравится, как ты в итоге выкрутилась. Намекаешь, что мне не хватает смелости сказать это?

Селин уставилась налитыми кровью глазами на горло закатной плясуньи, и я вмешался, пока не начались неприятности.

– У вас есть другое предложение, мадемуазель Феба? Или вы просто решили набросить дерьмеца на мельницу? Куда нам двигаться? Предлагайте!

– Да мне насрать, куда отправится эта. – Феба бросила уничижительный взгляд на Селин, затем взглянула на Диор. – Но нам следует двинуться в сторону Высокогорья, Цветочек.

– Без-з-зумие, – усмехнулась Селин.

– Каждая пиявка, которую мы встречали на этом пути, пыталась покончить с Диор. Безумие – следовать совету пиявки, какой дорогой идти. – Феба сердито посмотрела на меня. – Насколько я знаю, твой вид должен охотиться на нежить, а не льнуть к ним, как младенец к сиське.

– Вы меня не знаете, мадемуазель.

– Я знаю, что угодники-среброносцы из поколения в поколение охотились на ночных тварей. Наша великая королева погибла от рук одного из вас. Но теперь ты рад следовать за трупом?

– Никогда в жизни я не охотился на закатных плясунов. Никогда в жизни не видел ни одного, пока не встретил тебя. И Ордо Аржен – не мой вид. – Я в упор уставился на Фебу. – Вы. Меня. Не знаете.

Мы смотрели друг на друга, не мигая и не вздрагивая.

В костре затрещали поленья, и в наступившей неловкой тишине раздался голос Диор:

– А что там, в Высокогорье?

Феба первая прервала наше состязание в гляделки, встретившись взглядом с девушкой.

– Убежище. Надежное. Настолько, насколько можно найти в эти ужасные Времена Оскверненной Крови. Твое появление было предсказано Всематерями моего рода, и народ Лунного трона долго ждал твоего рождения. Ты найдешь там сестер, Цветочек. Святость. Магию, древнюю и истинную.

– Диор.

Девушка взглянула на мою сестру.

– Твоя ис-с-стина ждет тебя у Дженоа, – прошипела Селин. – Судьба каждой души под небесами завис-с-сит от того, доберешься ли ты до Найтстоуна.

Диор провела пальцами по волосам, оглядывая испуганные лица вокруг.

– А как насчет душ в этой комнате?

– За них пока не переживай, – сказал я ей. – Сейчас тебе не нужно принимать никаких решений. Все подождет до завтра. Утром, при свете все станет яснее.

Маленькая девочка у меня на руках наконец успокоилась, и, уложив ее на одеяло у костра, я оглядел комнату. Дети были бледными и испуганными, окровавленными, плачущими и оцепеневшими. Я уже видел эту картину раньше: сотни городов, тысячи жизней, и все это уничтожили алчущие крови холоднокровки.

– Но, знаешь, вампир, когда я был мальчишкой, я накрепко выучил одно: когда твой мир катится в бездну, нужен лишь тот, кто говорит уверенно. Так, будто знает, что делать.

– А теперь всем спать, – уверенно произнес я, положив руку на меч. – Нежить ваш сон не потревожит. Все песни однажды умолкают, малыши. Все города рушатся. Но то же самое произойдет и с тьмой. Она закончится. А я присмотрю за вами, пока не забрезжит рассвет.

Дети примолкли, утихли последние рыдания. И, схватив свою бутылку и одарив Диор легкой улыбкой, я в одиночестве вышел в холодную ночь.

X. Ненависть к тебе

Я взобрался на холм, к подножию которого прижалась наша лачуга, глубоко вдыхая благословенно свежий воздух. Вокруг было холодно и темно, небеса над головой и безмолвная пустота. Но каким бы темным ни стал мир, меня согревала целая доза санктуса, потому сама ночь казалась живой.

Из зимних глубин доносилась завывающая песня ветра. Спешили по своим делам ночные существа, не обращая внимания на печали каких-то там людей. Обещание спокойного сна. В детстве ночь казалась мне временем, когда нужно бояться; местом, где обитали чудовища. Но, несмотря на весь свой ужас, на всю таинственность, ночь иногда может быть лучезарной, вампир. Ночь может быть…

– Прекрасной, – пробормотал Жан-Франсуа.

Последний угодник-среброносец оторвал глаза от химического шара, и его взгляд упал на последнюю иллюстрацию историка – изображение Габриэля, стоящего на страже в темноте. Когда вампир поднял на него свои шоколадно-карие глаза, в которых можно было утонуть, Габриэль медленно кивнул.

– Иногда, – согласился он. – Иногда она может быть прекрасной.

Губы Жан-Франсуа скривились, когда угодник сделал еще один глоток вина.

– Но тогда я не осознавал всей этой красоты. Когда я остался один и наконец перевел дух, перед глазами вспыхнули воспоминания о последних объятиях Батиста, о прощании с Аароном. Я вытащил пробку из бутылки, желая только одного – напиться до онемения. Еще одна потеря. Еще одна утрата.

И, вглядываясь в темноту, я вдруг осознал, что она смотрит на меня в ответ.

Сердце у меня сжалось при виде бледной, как призрак, фигуры, стоящей среди деревьев. Она была одета только в ветер, возле ее бескровных губ темнела прекрасная родинка, а глаза казались глубокими, как во сне. Волосы – как сама ночь, бархатно-черные, и когда ее тень потянулась ко мне через стену смерти, я увидел желание во взгляде, а в воздухе повис запах серебристого ландыша и крови, как в ту ночь, когда он постучал в нашу дверь.

«Мой Лев», – прошептала она.

Как бы мне этого ни хотелось, я знал: это не моя жена, а лишь греза жаждущего безумца. И хоть я понимал, что вижу призрак, вид моей Астрид все равно наполнял мои глаза слезами, а сердце тоской по дому, в который я никогда не смогу вернуться.

Дому, который Фабьен Восс отнял у меня.

«Я скучаю по тебе…»

Теперь она стояла у меня за спиной – темный ангел, сжимающий меня в объятиях. В памяти возникли наши страстные ночи, а мысли о ее крови, горячей и обжигающей мне горло, наполнили меня ужасным, удивительным желанием. Я снял перчатки, и в деснах шевельнулись клыки, когда я прижался губами к ее запястью, а пронизывающий холодный ветер развевал вокруг нас ее длинные черные волосы.

«Мы скучаем по тебе…»

И тогда во мраке я увидел ее, и сердце мое упало, а на глаза навернулись слезы. Знакомая фигура, стройная ивушка, такая юная, Боже, слишком юная. Она была одета в черное, как вороньи перья, а бледной кожей напоминала смерть. Волосы мамины, а глаза… на меня из темноты смотрели мои глаза.

– Пейшенс, – выдохнул я.

«Папа́…»

Она протянула ко мне руку, моя прекрасная малышка, приглашая присоединиться к ней в тени. Я задрожал от боли, осознав, как легко я мог бы снова оказаться с ними: мир в душе был на расстоянии одного взмаха ножа. Но у меня остались дела, которые я должен завершить. Месть, вкус которой я только начал ощущать. И еще одна девушка, которая нуждалась во мне почти так же сильно, как я нуждался в ней.

– Подождите еще немного, любимые, – взмолился я.

– Габриэль?

Я тяжело вздохнул, вытирая глаза.

– Я здесь, наверху, Лаклан.

Я услышал стук серебряных каблуков по насту, прогнавший все мечты о семье, когда Лаклан а Крэг поднимался ко мне по замерзшему склону холма. Приподняв в знак приветствия воображаемую треуголку, мой бывший ученик сунул руку без перчатки под мышку, чтобы согреться, и от него повеяло морозом. Меч Диор все еще висел у него в ножнах на поясе, и, несмотря на связывавшее нас прошлое, я почувствовал отблеск угрозы, исходящий от семиконечной звезды у него на груди.

– Порядок?

– Никаких признаков Дивоков, – тихо ответил он. – Если ты об этом.

– Спасибо, брат. – Я кивнул. – За то, что был начеку.

Лаклан пожал плечами.

– Твоя спина. Мой клинок.

– Тебе нужно немного поспать.

Он шагнул ко мне, и гнев, который он так долго сдерживал, сверкнул в остром взгляде зеленых глаз.

– Думаю, лучше нам с тобой сначала поговорить. Как угоднику с угодником.

– Я больше не состою в Ордене, Лаки.

– Знаю. Я был там, когда тебя вышвырнули, помнишь? – Он заглянул мне в глаза. – Изгнали тебя из ордена или нет, я все равно уважаю тебя, Габриэль. Ты знаешь, что уважаю. Но мне хотелось бы думать, что и я заслужил то же самое за те годы, что мы провели вместе. По крайней мере, заслужил услышать правду.

– Правду о чем?

– О девушке, с которой ты едешь. И кто она, черт возьми, такая.

– Ну, для начала, это он.

– Не ври мне, умоляю. Ты ж не дурака выучил, Габи. Она кровоточит.

– После той стычки с Дивоком, конечно, он…

– Нет, – перебил его Лаклан. – Она кровоточит.

– Черт.

Я потер лоб и устало вздохнул. Я выпил почти целую бутылку водки и сбежал из лачуги, чтобы избежать этого запаха, но все же…

– Я надеялся, ты не заметишь.

– Как я мог не заметить? – возмутился Лаклан. – Я никогда ничего такого не чувствовал. Это правда, что ты сказал сегодня закатной плясунье на реке? Эта хрупкая девчонка убила Велленского Зверя?

Я ничего не ответил, избегая взгляда обведенных черным глаз Лаклана. Но он все равно продолжил:

– Насколько я знаю, ты удалился от дел и жил в Зюдхейме со своей любовницей. Зачем ты сейчас притащился в Сан-Мишон с этой девкой? И интересно, что тебе сказал Серорук, когда ты приехал с ней?

Мне хотелось рассказать ему правду, признаться во всем, что я сотворил. Очень хотелось, да поможет мне Бог. Лаклан был мне братом по оружию. Другом. Но я вспомнил других своих братьев по оружию, других друзей, людей, с которыми я тоже сражался бок о бок и проливал кровь многие годы. Вспомнил, как они приковали меня к колесу в Сан-Мишоне. Смотрели, как Серорук перерезал мне горло, от уха, сука, до уха.

– Ничего интересного аббат не сказал, – пробормотал я.

Лаклан поджал губы и нахмурился.

– Ты помнишь Хлою Саваж?

Голова кружилась: алкоголь и причастие танцевали рука об руку. Но я все еще чувствовал, как меч в моей руке пронзает грудь Хлои. Я все еще видел недоумение на лице старой подруги, когда она схватила клинок, видел, как стекает с ее губ кровь, и слышал ее шепот.

«Все д-деяния длани Его п-происходят из замыс…»

«В жопу Его замысел».

– Помню, конечно, – сказал я. – А что с ней?

– Она покинула монастырь около двух лет назад. Ходили слухи, что она убедила Серорука позволить ей искать сокровище. Оружие, которое можно использовать против бесконечной ночи.

– Хлоя проводила слишком много времени в сраной библиотеке, Лаки.

– Я тоже так думал. И все же шесть недель назад я получил сообщение, в котором всех угодников-среброносцев призывали в Сан-Мишон. А потом обнаружил тебя в тысяче миль к северу от того места, где ты должен был быть. Черный Лев. Величайший герой Серебряного Ордена во все времена заключил союз с закатными плясунами и холоднокровками? Под его крылом прячется девушка в мужской одежде, и на ее сапогах еще свеж пепел Дантона крови Восс? В этом нет никакого смысла!

– Если ты хочешь найти смысл в этом мире, Лаки, лучше начинай копать яму. – Я сделал еще один глоток водки, допивая содержимое бутылки. – Двух футов в ширину и шести в глубину должно хватить.

– Кто она?

– Не твоя забота.

Руки Лаклана сжались в кулаки.

– Да ну? Наверное, она – забота этой чертовой бесовки-оборотня, что сидит внизу? Этой гребаной пиявки? Благая Дева-Матерь, Габи, ты что, потерял сво…

– На случай, если ты что-то пропустил, эта бесовка-оборотень сегодня спасла мне жизнь, Лаки. А эта гребаная пиявка – моя младшая сестренка.

Он моргнул, когда до него дошла эта ужасная правда.

– Твоя…

– Сестра, да. И, кстати, спасибо, что спросил об остальных членах моей семьи. – Я отставил бутылку в сторону и повернулся к нему лицом. – Ты задал кучу вопросов о Диор, но ни разу не спросил об Астрид? А ведь ты знал ее почти столько же, сколько и меня.

Лаклан стиснул зубы, глубоко дыша.

– Твоя любовница – не моя забота.

– Она не была моей гребаной любовницей, Лаки, она была моей женой.

Он покачал головой, и старая рана между нами вскрылась.

– Она погубила тебя, Габи. Из-за нее ты ушел от нас. Я говорил это тогда и повторю сейчас: эта распутница…

Я выбросил вперед кулак и врезал ему по челюсти, быстро и довольно сильно, чтобы рассечь его губы о клыки. Он, не задумываясь, ударил в ответ, и ужасная сила, унаследованная им от Дивоков, отправила меня в полет к ближайшему дубу, в фонтане крови и слюны. Я впечатался в ствол с такой силой, что застонало все дерево, и на меня, мокрого и замерзшего, обрушился снежный покров. Лаклан и сам ужаснулся тому, что сделал, поднял руку и шагнул вперед, чтобы помочь мне подняться.

– Семеро мучеников, брат, я…

С ревом я врезался в него, двинув ему по зубам костяшками пальцев. Его голова запрокинулась назад, и мы упали в снег. Он был сильнее меня, мой бывший ученик, но это я научил его всем трюкам, и теперь мы молотили друг друга кулаками, пинались, размахивали руками…

– Вам, мальчики, с-с-следовало бы играть помягче.

Я застыл, услышав этот голос, рука Лаклана замерла у меня на горле, а мой окровавленный кулак завис у него над лицом. Оглянувшись через плечо, я увидел пару мертвых глаз среди мертвых деревьев.

– А то кто-нибудь с-с-сейчас заплачет, – прошептала Селин.

Лаклан оттолкнул меня, резко выпрямившись, и мрачно выругался. Его рука потянулась к клинку, серебряные чернила на костяшках пальцев ярко горели, а взгляд остановился на моей сестре.

– Мне следовало бы отправить тебя прямиком в ад, холоднокровка.

– Я была там, с-с-среброносец. – Она наклонила голову, и длинная прядь чернильно-черных волос упала на маску. – Хочешь узнать, каков он на вкус-с-с?

– Хватит вы, двое, – сказал я, поднимаясь на ноги.

– Я больше не подчиняюсь твоим приказам, Габриэль, – прорычал Лаклан.

– А что, если он закричит? Вы, монас-с-стырские мальчонки, так любите, когда хороший с-с-сильный мужчина…

– Заткнись, Селин, – огрызнулся я.

Лаклан уставился на меня жестким и холодным взглядом. Я не мог винить его за ярость и недоверие. Он был рядом со мной в битвах при Тууве, Кадире, наши клинки покрывал пепел десятков, сотен убитых вампиров. А теперь…

– Как ты собираешься объяснять все это Сероруку, когда мы вернемся? – спросил он.

Я покачал головой.

– Мы не собираемся возвращаться в Сан-Мишон, Лаки.

– Монастырь всего в десяти днях пути к северу. А у тебя под юбкой три дюжины сирот, Габи. Зимосерд сведет их всех в могилу, прежде чем ты найдешь место получше.

– Ж-ж-жаль будет оч…

– Заткнись, Селин, – прорычал я.

Лаки переводил взгляд с меня на нее и обратно с выражением мрачного недоверия на лице. Я молча наблюдал за происходящим, больше всего на свете желая раскрыть ему правду.

«Кто наплел тебе, что я герой?»

– Что ж, я вижу, вам двоим есть о чем пошептаться, – наконец выплюнул он. – Полагаю, мне пора.

– Отдохни немного, Лаки, – предупредил я. – И не дразни спящих закатных плясуний, ладно?

Он встретился со мной взглядом и покачал головой. Посмотрев на Селин, он сплюнул кровь на снег. И, не сказав больше ни слова, повернулся и потопал прочь, в темноту.

За спиной хрустели по снегу сапоги, я почувствовал затылком холодный шепот. Сестра объявляла о своем приближении, а не просто появлялась из темноты, как ей нравилось, но все равно по спине пробежала дрожь, когда повернулся к ней лицом.

– Мы должны избавиться от него, Габриэль.

– Когда ты говоришь «мы», ты имеешь в виду меня и себя или себя и себя?

– Он член С-с-серебряного Ордена. Он представляет опасность для Диор.

Я изучал Селин в темноте, под порывами ветра и падающим снегом. Она выглядела как девушка, которую я знал в юности. Я постарел за годы нашей разлуки, а она осталась точно такой же. И все же я прекрасно понимал, что она была чем-то совершенно иным.

Пиявкой.

Холоднокровкой.

Внучкой самого Вечного Короля.

– Тебе следовало бы поспать, – сказал я. – Я морожу тут задницу, чтобы ты могла отдохнуть.

– Мы все знаем, почему ты здес-с-сь. В этих жилах течет кровь Восс-с-с.

Я прищурился, когда понял, что она имела в виду.

– Не лезь мне в голову, Селин.

– Тогда с-с-следи за своими мыслями с большей тщательностью. Мы чувствуем, как вы жаж-ж-ждете этого. Возможно, теперь ты поймешь, почему нам нельзя здесь задерживаться. Одеждой барчука не скроеш-ш-шь правду о женщине, которой с-с-становится Диор.

– Знаю, – вздохнул я, и в животе у меня все сжалось при воспоминании. – Лаклан учуял ее запах. И я тоже.

Взгляд Селин скользнул к трубке у меня в бандольере, а затем вернулся к моим кроваво-красным глазам.

– Но аромат санктус-с-са уже не насыщает тебя, как раньше.

– Не твоя забота.

Она вдохнула, и я почувствовал, как ее мысли проникают мне в голову, словно нежные прикосновения пальцев, просачиваясь, пока я не зарычал и не захлопнул перед ней дверь.

– Я же просил не лезть мне в голову.

– Ты… пил. – Она наклонила голову. – У Диор?

– Что? – сплюнул я, испытывая отвращение и ярость. – Нет, черт возьми, конечно нет!

– Тогда у кого? И как долго? – Холодные глаза блуждали по моему телу, опускаясь к обручальному кольцу на левой руке. – У жены? Скажи мне, что ты не такой дурак, чтобы пить кровь у жены?

– Ты ходишь по тонкому льду, Селин. Да поможет тебе Бог, когда он проломится.

Она смотрела на меня еще мгновение, и пропасть между нами становилась широкой и глубокой, как могила. Я сжал кулаки, по костяшкам пальцев у меня была размазана кровь Лаклана, и на одно ужасное, бесконечное мгновение у меня возникло почти непреодолимое желание слизать ее. Но пульс все же замедлился, желание ослабло, и, наконец, Селин подняла руки, сдаваясь.

– Мы пришли сюда не для того, чтобы ссориться, брат.

Я глубоко вздохнул, загоняя гнев и жажду в посеребренные подошвы своих сапог.

– Да. – Я кивнул. – Нам нужно поговорить. Сестра.

– Нам необходимо избавиться от этого угодника-среброносца, – начала Селин. – А еще от этих проклятых детей и бес-с-совки-оборотня. Диор прислушается к твоему совету, Габриэль, мы и так уже зря потратили время на…

– Прекрати, – рявкнул я.

Селин моргнула. Стоя под падающим снегом, она казалась высеченной из камня. Я понял, что не слышу биения ее сердца. Не чувствую тепла в ее венах.

– Нам, – сказал я, размахивая руками, – нужно поговорить.

– И о чем бы ты хотел поговорить? – вздохнула она.

– Мне, черт возьми, просто необходимо знать, сколько стоит дрочка ногами в Сан-Максимилле? Ты, случайно, не знаешь? Может, начнем с того, что я видел сегодня на реке? Ты высосала этого Дивока дотла! А еще расскажи-ка мне, где ты провела последние семнадцать лет. Кто такие Эсани? Как ты заполучила дары их крови, если ты дитя Восса? Может, объяснишь, как ты влипла во все это дерьмо?

– А если не объясню?

– Тогда, возможно, я закончу то, что ты начала, когда пыталась убить меня в Сан-Гийоме?

– Предположим, что ты настолько глуп. И как ты тогда найдешь Дженоа?

– И кто, черт возьми, сказал, что мне это надо? Обитатели Высокогорья, очевидно, тоже рассказывают легенды о мертводне, и Феба может…

– Ведьмы плоти, похитители шкур, – выплюнула Селин. – Диор – потомок влас-с-стелина небес. Именно благодаря его с-с-слугам этот мир обретет с-с-спасение. Это не какой-то там хлев для прирожденных язычников, копошащихся в грязи и воющих на Матерей-Лун. И ни один член Серебряного Ордена не может ступить на горные земли Лунного Трона и остаться в живых, вне зависимости от того, отлучен он или нет.

Селин покачала головой, оглядывая меня с ног до головы.

– Если ты отправишься в горы, ты умрешь.

Она говорила правду, я знал это. Но еще больше меня поразило то, что моя сестра думала о небесах и спасении, когда все знали, что вампиры – дети проклятых. Даже сейчас я чувствовал, как под кожей горит эгида в ее нечестивом присутствии. Но Селин размышляла как…

Как верующая, вдруг осознал я.

– Диор прис-с-слушивается к тебе, Габриэль. И хотя ты отвернулся от Вседержителя, он не отвернулся от тебя. Мастер Дженоа научит Диор, что она должна сделать, чтобы с-с-спасти эту империю и все души в ней. Включая мою собственную. Если тебе не наплевать на это.

Вздохнув, я провел рукой по волосам.

– Конечно, не наплевать, – тихо ответил я. – Ты была моей младшей сестренкой, Селин. И однажды ночью я, возможно, наберусь смелости попросить прощения за то, что случилось с тобой. Но если ты не расскажешь мне о том, кто ты такая и кем стала… после того, что я увидел сегодня… как, во имя Бога, я вообще могу тебе доверять?

– Я не должна ничего тебе объяснять, брат. По нашим подсчетам, мы уже дважды с-с-спасли тебе жизнь. Но если тебе все еще нужны доказательства моей чес-с-стности, подумай вот о чем.

Селин шагнула вперед, и моя рука инстинктивно скользнула к рукояти Пьющей Пепел при виде ярости, горящей в этих мертвых глазах.

– Все, что я выс-с-страдала, все, что я вытерпела, – вс-с-се из-за тебя. Я смотрю на тебя и чувствую, как кровь в моих жилах закипает от ненависти. Но ты привязан к Граалю, а она – к тебе. Это ясно любому, у кого есть глаза. Поэтому я глотаю с-с-свою ненависть. Пью яд твоего имени. Терплю твое присутствие, как Спаситель терпел мучения на колесе. Потому что с-с-судьба каждой души под небесами висит на волоске.

Селин снова убрала волосы с маски, и к ней вернулось спокойствие.

– Так что, если ты не веришь мне на слово, поверь в мою ненависть. И пойми, насколько это все важно, если я с-с-согласна терпеть каждую с-с-секунду в твоей компании.

Сердце у меня обливалось кровью, когда я слышал, как она это говорит. Я знал, что это правда, я просто знал это. Но когда-то она была моей младшей сестрой. Селин смотрела на меня еще мгновение – просто тень той, кем она была. Затем, не сказав больше ни слова, она повернулась, чтобы уйти.

– Ты была тетушкой.

Она застыла. Я ждал, пока эти слова висели в темноте, наблюдая за ее реакцией. Селин оставалась неподвижной, только ее плащ и волосы развевались на воющем ветру. Но когда она оглянулась, я уловил небольшую вспышку в бледных уголках ее глаз.

– Была, – повторила она.

Я кивнул, проведя большим пальцем по имени, написанному чернилами на костяшках пальцев, и снова оглядел ночь в поисках призрачно-бледных фигур, но, конечно, их там не было – их там никогда не было. Слова давили мне на плечи, как сломанные крылья.

– Твою племянницу убили год назад. Вместе с ее мама́. И это я пригласил смерть на порог нашего дома. Так что, если в твоем сердце нет ничего, кроме ненависти ко мне, сестра, поверь, я тебе сочувствую. Твой огонь – пламя свечи по сравнению с ненавистью, которую я испытываю к себе.

Я сделал шаг по снегу, и Селин повернулась ко мне, пока я говорил.

– Поэтому мой мир теперь – эта девушка внизу. Мне нет дела до душ под небесами. Я ничего не прошу у их повелителя, кроме возможности плюнуть ему в лицо, прежде чем он отправит меня на тот свет. Срать я хотел на твоего Спасителя, сестра. На его колесо. Клянусь колесником, который его вырезал, и лесорубом, который срубил то дерево, и сыном шлюхи, который посадил его. И ты можешь ненавидеть меня сколько хочешь, если тебе от этого легче. Я буду сопровождать Диор на этом пути столько, сколько она пожелает. Теперь я и сам хочу посмотреть, куда он нас приведет. Но если ты накличешь на нее беду, если ты или этот Дженоа позволите хоть одному волоску упасть с ее головы, то все, что тебе пришлось пережить за последние семнадцать лет, будет ничем – ничем – по сравнению с адом, который я тебе устрою.

Я смотрел на Селин сквозь падающий снег.

Моя сестра. И больше не моя сестра.

– Я рада, что мы прояс-с-снили все вопросы и понимаем друг друга. Брат.

И, развернувшись на каблуках, она скрылась в темноте.

XI. Хрупкая, как крылья мотылька

– Если я поднимусь, то получу по морде? – спросил кто-то из темноты.

– Зависит от морды, – ответил я, берясь за меч. – И от того, кому она принадлежит.

– Спасительница империи, – ответили мне. – Убийца Вечного Принца. И, кроме того, некоторые бы добавили, что она поражает великолепным остроумием и ослепительной красотой.

– У меня нет таких знакомых.

Перевалило за полночь, и в мое дежурство все было спокойно, хотя и ужасно холодно. Мороз пробирал до костей, но выпитая водка согревала, щеки горели, ступни и язык онемели. Я, конечно, слышал приближение Диор: сапоги хрустели по покрытому снегом склону. Кроме того, я почувствовал ее запах, но опустошенная мной бутылка, к счастью, утолила большую часть жажды, а остальное вызвало у меня такое отвращение, что я запихнул его обратно и захлопнул дверь в своем сознании, проклиная и его, и себя в придачу.

Диор выплыла из темноты, закутанная в подаренный мной сюртук, над шарфом, закрывавшим лицо, блестели глаза.

– Почему не спишь? – проворчал я.

– Подумала, вдруг ты хочешь отдохнуть.

– Отдохну, когда умру.

– Тогда подумала, вдруг тебе нужна компания. Ворчливый придурок. – Закурив одну из своих черных сигарилл, она прислонилась к пронизанному гнилью ясеню рядом со мной. – Видел что-нибудь?

– Спасительницу Империи. Убийцу Вечного Принца, – ответил я и нахмурился. – Кстати, этот дым – хороший способ испортить твою ослепительную красоту. А что касается вашего так называемого остроумия…

Диор показала мне неприличный жест.

– Ублюдок.

– Ты ж понимаешь, что я воспринимаю это как комплимент, нет?

Девушка тихо хихикнула, и я тоже грустно улыбнулся в ответ. Погрузившись в задумчивое молчание, она вдохнула полную грудь бледно-серого дыма. Я был уверен, что она подбирала слова, какую-нибудь магическую комбинацию согласных и гласных, которая прозвучала бы в верной тональности. С таким же успехом она могла бы искать грозовые облака в безоблачном небе.

– Мне так жаль, Габи, – наконец вздохнула она. – Я про Аарона и Батиста. Знаю, что ты их любил. Знаю, что отдал бы что угодно…

Она повесила голову, и мое сердце снова ухнуло вниз при мысли о судьбах моих братьев. Но не стоило добавлять бремени на ее плечи.

– Это не твоя вина, Диор.

– Конечно, моя. Пожалуйста, не притворяйся идиотом, Габриэль.

– Я почти никогда не притворяюсь идиотом. Вот когда я говорю так, будто знаю что делать… тогда я притворяюсь.

Девушка отказалась улыбнуться, стиснув челюсти.

– Спасительница Империи… в жопу все…

– О ты, маловерная.

– Ну кто бы говорил…

– Туше. Но я больше не чувствую себя полностью опустошенным с тех пор, как встретил тебя.

– Интересно почему? – Она нахмурилась, выдыхая дым, как дракон из детской сказки. – Ты говоришь, я должна спасти это место, но сейчас оно хуже, чем когда-либо. И каждую ночь, ут…

– Ты уже заметила, как они на тебя смотрят?

– Кто? – Она моргнула.

– Малыши, которых ты спасла из этой клетки. – Я кивнул в сторону лачуги внизу. – Эти дети только что потеряли все, Диор. Но когда они смотрят на тебя, на ту, которая рисковала всем, чтобы спасти их, я вижу в их глазах искру. Такую крошечную. Хрупкую, как крылья мотылька. Но она – основа всего, что наступит потом. Это дар, который ты вернешь империи.

– Какой еще дар?

– Надежда. – Я пожал плечами.

Она долго и пристально смотрела на меня.

– Сколько тебе пришлось выпить?

– Бурдюк, – ухмыльнулся я. – Все равно мало, чтобы наврать тебе.

Повернувшись к черной воющей тьме, Диор затянулась сигариллой. Я видел, как напряжено ее тело, чувствовал тяжесть тьмы вокруг нее, тяжесть пути перед ней и крови внутри нее.

– Куда, черт возьми, нам следует податься, Габи? Мы же не можем просто взять и бросить этих детей.

– Насколько я понимаю, у нас есть два варианта.

– Я – одно сплошное ухо, говори.

Глубоко вздохнув, я вгляделся в рыдающую ночь. На севере я почувствовал тени Годсенда, а на юге – разоренные пустоши Оссвея. На востоке нас ждали горькие и мрачные тундры Нордлунда. Но на северо-западе я заметил его. Крошечный огонек во тьме.

– Первый вариант, – вздохнул я. – Мы все отправляемся в вотчину барона Леона в надежде обрести там убежище.

Диор приподняла бровь, выпуская дым.

– Так и не могу поверить, что твой дедушка – барон. Везет же некоторым: родился – и тебя тут же Ангел Фортуны в член поцеловал.

– Лашанс, как захочешь поменяться сапогами, просто свистни.

– Он еще жив?

– Насколько мне известно. – Я нахмурился, сгорбившись от холода. – Я никогда не разговаривал со старым придурком. Он вышвырнул из дома мою мама́, когда она забеременела мной. Но наши юные подопечные точно будут в безопасности в Доме Львов. Это город-крепость на побережье. С прочными стенами из известняка. С гарнизоном в тысячу человек. Проникнуть внутрь труднее, чем через пояс верности оссийской принцессы.

– Наверное, мне надо познакомиться с какой-нибудь оссийской принцессой, – хмыкнула Диор. – Перенять опыт.

– Их не так уж много осталось в эти ночи, судя по всему.

Тогда она кивнула, и улыбка исчезла с ее лица.

– А какой у нас второй вариант?

– Лаклан забирает детей, а мы вместе с Селин продолжаем путь к Найтстоуну.

– Думаешь, он расположен оказать тебе услугу? После вашего разговора? – Диор угрюмо глянула на меня. – Он такой красавчик, а ты почти разбил ему лицо.

Я нахмурился, вытирая кровь со своей щетины.

– Ничего, переживет, бывало и похуже.

– Думаю, ты задел его чувства.

– В моем списке приоритетов чувства Лаклана сейчас не на первом месте, Диор. Первое место занимает его клинок у твоего гребаного горла.

– Не думаю, что он бы так поступил. В смысле… не похож он на такого типа.

– А Хлоя похожа?

При этих словах лицо у нее вытянулось, она посмотрела себе под ноги и тяжело задышала.

– Я знаю, ты хочешь видеть в людях лучшее, – мягко сказал я. – Но в их вере нет никого страшнее спасенных грешников. Лаклан а Крэг свое детство провел в аду, Диор. И жизнь ему спасла именно моя рука, но смысл этой жизни придал Серебряный Орден. И хотя я люблю его как брата, но… когда он узнает, что я сделал в Сан-Мишоне…

– Ты имеешь в виду то, что сделал ради меня.

– И сделал бы снова. – Я сжал ее руку. – Еще тысячу раз сделаю, если понадобится.

Диор затянулась сигариллой и выдохнула серый дым в ужасный, нарастающий холод.

– Феба настойчиво уговаривает меня ехать в Высокогорье. Ее народец вскоре собирается на какой-то большой типа праздник под названием Зимний Собор. Предводителей… Ригган чего-то-там… Ольдсит? – Диор покачала головой, снова выдыхая дым. – В любом случае она говорит, что мне нужно с ними встретиться.

– Риган-Мор. Ольд-Сис. Старейшины на их языке. Воительница и Миротворица. В каждом клане Высокогорья есть парочка таких. Там у них, знаешь ли, вся власть коллективная.

– У них нет королей или императоров?

– Были когда-то. – Я пожал плечами. – Последней была воительница по имени Айлид Храбрая. Буревестница. Так ее называли. Она была закатной плясуньей, которая объединила всех горцев примерно сто лет назад. Привела армию в южный Оссвей. Завоевала почти полстраны.

– Почему только пол?

Я поморщился, потирая щетину.

– Ее убил угодник-среброносец по приказу императора. Это одна из проблем королев и королей, Диор. Самые лучшие доспехи прочны настолько, насколько крепка пряжка, удерживающая их. С тех пор горцы дерут друг другу глотки. Там три линии крови. Десятки кланов. Сородичи Фебы относятся к крови льва – львокровки. Род кошек. Еще есть кровь волка – волкокровки, род волков. И кровь медведя – медведекровки, род медведей. И все они ладят примерно так же хорошо, как стая голодных хищников.

– Линии крови? – Диор приподняла бровь. – А во всех историях, что я слышала о плясунах, говорится, что закатными плясунами становятся после укуса.

– Бред собачий! – Я закатал рукав, обнажая все еще кровоточащие следы от укусов на предплечье. – Когти и зубы закатного плясуна могут прикончить вампира так же быстро, как и серебро. На мне же останется шрам до конца моих дней. Но их проклятие передается от родителей к детям.

– Феба сказала, это называется Время Оскверненной Крови. Не знаешь, что это значит?

– Понятия не имею. Но если отбросить всю скверну, порчу и прочую чушь, путь отсюда в Высокогорье – это семь оттенков дикой жестокости. И закатные плясуны, между прочим, ненавидят угодников-среброносцев. Я пойду за тобой до конца, Диор. Ты это знаешь. Но если ты хоть немного хочешь, чтобы я избежал жестокой смерти от рук долбаных закатных плясунов, может, нам стоит обойти горы, полные кровожадных язычников, которые ненавидят меня до глубины души?

– Ну Фебу хотя бы мы с собой возьмем?

Я приподнял бровь, заметив изменение ее тона.

– Она произвела впечатление, да?

Диор пожала плечами, и этот жест был полон невинности.

– Пусть она будет на нашей стороне, чем на нашем пути.

– Она слишком стара для тебя.

Диор покраснела, взъерошив волосы и прикрыв ими глаза.

– Проверить не помешает. А что она вообще имела в виду? Когда сказала, что за танцы ей приходится платить?

– Ну ты же видела. Ее когти. Уши. Тень. Чем больше плясунья оборачивается зверем, тем больше след, который зверь на ней оставляет. В конце концов они полностью теряются в нем. Навеки остаются запертыми в шкуре животных.

– Откуда ты все это знаешь, если закатные плясуны редко встречаются? Сам же говорил, что никогда их не видел.

– А помнишь, я предлагал тебе попробовать почитать? Солдат вооружается в кузнице, мадемуазель Лашанс. А императрица – в библиотеке.

Диор закатила глаза.

– Правильная книга стоит сотни клинков.

– Отлично сказано, моя юная ученица.

Я искоса взглянул на нее. Упряма. Импульсивна. Чересчур мягкосердечна, черт возьми, для ее же блага.

– Кстати о советах, к которым ты не прислушиваешься… Я не мог не заметить, что сегодня ты рисковала своей тощей задницей, выскочив на лед, хотя я просил тебя не делать этого.

– У тебя очень хорошее зрение для человека твоего возраста.

– Я серьезно, Диор. Я понимаю, тебе хочется проявить себя, но ты…

– Габи, я не боюсь этих ублюдков. – Она повернулась, чтобы встретиться со мной взглядом, в котором горел огонь. – И я не наивное дитя с пальцем во рту, обделавшее себе штанишки. За семнадцать лет, проведенных в этой дыре под названием мир, я научилась о себе заботиться.

– Как семнадцать? Я думал, тебе шестнадцать…

– Пять недель назад у меня был день святого.

– Какого черта ты мне не сказала?

– В то время я сидела внутри лошади.

– А-а. Ну что ж. – Я пожал плечами. – С днем святого, мадемуазель Лашанс.

– Спасибо, шевалье, – усмехнулась она, улыбаясь мне сквозь копну волос.

Я похлопал себя по карманам, но они оказались пустыми.

– А подарка у меня нет. Хотя какого черта, если ты станешь Спасительницей Королевства…

Голос у меня зазвучал тише, а затем и вовсе затих. Выпрямившись, я вгляделся в ночь, и все мое тело напряглось. Диор набрала воздуха, чтобы задать вопрос, но я поднял руку, и она мудро придержала язык. Быстро протрезвев, я выхватил Пьющую Пепел из ножен и направил ее в темноту.

«Я видела во сне… ц-ц-цветы. Красные розы и серебристые ландыши. Ты, случайно, не помнишь фиалки, Габриэль? Вроде они были с-с-с-синие?»

– Просыпайся, Пью, – прошептал я. – К нам нагрянули гости.

«А мы их звали?»

– Боюсь, что нет.

«Оооо, восхи-хи-хи-хи-тительно».

Хотя Диор и не поняла, что меня встревожило, она собралась, затушила сигариллу и вытащила из рукава кинжал из сребростали. Я кивнул в сторону леса, прижав палец к губам, и, низко пригнувшись, мы вдвоем начали красться во тьме.

Диор была тиха, как пустой гроб, – этому умению она научилась, когда работала карманницей в Лашааме. Я и сам не уступал, обладая слишком большим опытом, чтобы спотыкаться после единственной бутылки водки. Вдвоем мы двигались словно призраки, пробирающиеся сквозь тьму, на звук, который я слышал. Вой ветра приглушил его, но все же он был безошибочно узнаваем.

Медленные, шаркающие шаги.

Мы пробирались меж кривыми мертвыми деревьями, и вокруг нас сверкали ореолы грибков, как ледяные скульптуры. Теперь я отчетливо слышал шаги, да и Диор тоже – я понял это, увидев, как девушка сжала свой клинок. И, двинувшись на запад, мимо гнилых дубов, вязов и ясеней, мимо трупов королей, которые правили этим лесочком в более светлые времена, мы, наконец, нашли источник звука.

– Порченый, – выдохнул я.

На этот раз только один. Я стоял на небольшой поляне, окутанный падающим снегом, и не знал, остался ли он после атаки Дивоков или это просто бродяга, блуждающий по лесу в одиночку. Но в любом случае нам не нужны были лишние хлопоты.

Когда его убили, ему, наверное, исполнилось лет двадцать пять. Гладкие волосы прилипли к коже, испещренной паутиной темных вен. Он был обнажен, как новорожденный в первый день своего святого, правая рука отрублена по локоть – вероятно, при жизни он был солдатом. В рядах грязнокровок такие попадались часто: молодые люди, раненные на поле боя, обескровленные холоднокровками, с которыми они сражались, и, если им не везло, попадавшие потом в ад на земле.

Мы шли с подветренной стороны, бок о бок, в безопасности. Диор бросила на меня полный надежды взгляд, указывая на себя и делая колющее движение. Но я вряд ли позволил бы Граалю Сан-Мишона хладнокровно вступить в схватку всего после двух недель тренировок с мечом. Даже если бы он был безруким, беззубым и прикованным к железному столбу с нарисованной на заднице мишенью.

Я покачал головой. Нет.

Диор недоверчиво подняла палец. Он же только один!

Я нахмурился еще сильнее – хмуриться я умел: три года тренировался, когда был командующим легионами императора Александра III, не говоря уж о том, что десять лет был отцом.

Нет, юная леди.

Диор нахмурилась в ответ. Ты мне не папа́, старикан.

Я видел в ее глазах остроту, отточенную на краю сточной канавы и камнях глухих переулков. То, что она мне сказала, было правдой – она полжизни заботилась о себе сама, пока я не налетел на нее. И я задумался: для чего, черт возьми, я ее тренировал, если не для этого?

Я глубоко вдохнул и потом долго выдыхал. И, наконец, подбросил Пьющую Пепел в воздух. Диор со свирепой усмешкой поймала клинок, восхищенно разглядывая узор на рукояти. Пробуя его на вес, она прикрыла глаза, прислушиваясь к серебряной песне, зазвучавшей в ее голове. Я знал, что она в надежных руках: в конце концов, Пью и Диор вместе покончили с Дантоном Воссом, и теперь между ними существует связь, глубокая, как океан.

Холоднокровка все еще принюхивался, стоя к нам спиной, его грязные волосы развевались на ветру. Обогнув поляну, я проверил колесцовый пистолет, размял шею. Бросив быстрый взгляд на Диор и убедившись, что моя юная ученица готова к бою, я вышел, желая отвлечь ее противника. Дальнейшее длилось, наверное, три-четыре секунды.

Но, по правде говоря, это изменило всю нашу жизнь.

– Эй ты, зловонный гоблин!

Когда я закричал, порченый развернулся быстро, как зимний вихрь. Диор уже была готова ударить его в бок, высоко подняв Пьющую Пепел. Но когда порыв ветра отбросил волосы со впалых щек чудовища, мой живот превратился в комок маслянистого льда.

Его лицо было лицом давно умершего существа. Бледное, сгнившее, истощенное. Но на лбу, напротив ввалившихся глаз, я увидел отпечаток большого пальца, испачканного свежей кровью.

И когда он взглянул на Диор, устремляясь к ней сквозь ночь, его губы растянулись в кривой усмешке.

– Вот ты где.

Пьющая Пепел обрушилась на него, как рука Господа. Порченый даже не пытался защититься, мертвая плоть разошлась, точно вода, под натиском девушки – быстрым ударом северного ветра из арсенала, который я ей показывал. И развалился на две части, дымящихся и обожженных. Диор резко остановилась на окровавленном снегу, почти не веря своим глазам и уставившись на меч в своих руках. И, взглянув на меня, торжествующе улыбнулась, пискнув так громко, как только осмелилась:

– Благая чертова Дева-Матерь, ты ВИДЕЛ ЭТО?

Девушка пританцовывала на месте, вертя в руке Пью, и наклонилась, чтобы посмотреть на разрубленный труп.

– Хрен тебе, чтоб тебе подавиться каждым дюймом моей красивой задницы, ты, уродливый м…

– Семеро мучеников, – прошипел я.

Диор прервала празднование своей победы и взглянула на меня.

– А?

Сердце у меня ушло в пятки, а кишки подкатили к горлу. Я знал, что мы ступим в логово волков, как только покинем пределы Сан-Мишона, но какая-то глупая часть меня надеялась, что волки не смогут выследить нас так быстро. Взглянув на окружавшие нас заросли, а затем снова в удивленные глаза Диор, я судорожно вздохнул и заговорил с яростью и страхом человека, который держал судьбу всего мира в своих трясущихся руках.

– Шило… черт…

Я сердито всмотрелся в темноту.

– Мне…

Я уставился на труп.

– В рыло!

XII. Ничто не вечно

– Нам нужно уходить, – прорычал я.

– Так уходи, что за…

Диор завопила, когда я начал тащить ее вниз по склону, подальше от грязнокровки, которого она зарубила.

– Нам нужно уходить сейчас же.

– Габи, я его прикончила, чего ты блеешь, как овца на привязи?

Но я не стал реагировать на ее слова, а с грохотом распахнул дверь рыбацкой лачуги.

– Подъем!

Селин, извиваясь, выпрямилась, Лаклан вскочил на ноги, схватившись за свой острый клинок. Дети реагировали по-разному: кто-то от страха заплакал, кто-то тер заспанные глаза. Но я увидел, что после своего небольшого выступления вернулась Исла и, бросив один взгляд на мое лицо, начала поднимать младших. Сбитая с толку, но, по-видимому, не потерявшая прагматичности Феба уже собирала в охапку вещи.

– Габи? – крикнул Лаклан. – Все в порядке?

– Нет, – отрезал я, собирая снаряжение и рюкзак. – Шевелите задницами, солдаты!

– Габи, что, черт возьми, на тебя нашло? – настойчиво требовала ответа Диор с порога.

– Они видели нас. Видели тебя.

– Они? Кто такие эти чертовы они?

– Плохие новос-с-сти, Габриэль? – спросила Селин.

Но я не обратил внимания на сестру, схватил снаряжение и потащил наших юных подопечных под снег и воющий ветер. Наши сосья спали, Пони зафыркала от отвращения, когда я забросил ей на спину седло и повернулся к Диор, протянув ей руку.

– Прыгай сюда. Сейчас же.

Девушка подчинилась, несмотря на растущее раздражение, взобралась на свою кобылку и огрызнулась:

– Это был всего лишь один порченый, Габриэль! И я его убила! Один шаркающий мешок с безмозглой…

– Не безмозглой, – выплюнул я. – Настолько разложившиеся мертвецы не могут думать самостоятельно, не говоря уже о том, чтобы разговаривать. У него в голове был кто-то еще, Диор.

Она замолчала и тяжело сглотнула.

– Кто-то, кто говорил за него.

– Вос-с-с-с, – прошипела Селин, вглядываясь в темноту вокруг.

Я кивнул.

– Железносерды могут воздействовать на умы порченых. Могут направлять их на поле боя силой мысли. Но их древние не ограничиваются лишь тем, что командуют нежитью более низкого ранга. Они умеют ездить на них, Диор. Проникать к ним в разум. Так же легко и просто, как ты ездишь верхом на этой чертовой кобыле.

– Зачем им… – Феба нахмурилась.

– Для разведки, – ответил я. – Воссы не бросаются слепо навстречу опасности, а просто посылают кого-нибудь разведать обстановку. «Никто так не боится смерти, как твари, живущие вечно».

– Да, – пробормотал Лаклан, не сводя глаз с Диор. – Особенно если у кого-то из нас к сапогам прилип пепел красавчика Фабьена.

Диор встретилась со мной взглядом, и страх наконец взял верх над гневом.

– Это… он?

– Я, черт возьми, не собираюсь это выяснять. Но нам нужно двигаться. Они близко.

Феба нахмурилась.

– Близко? Если эти Воссы могут ездить на гнилушках по всей империи…

– Не по империи, бес-с-совка, – сказала Селин. – Даже с-с-самый крепкий орешек из Железносердов может проехать на марионетке всего с-с-сорок, может, пятьдесят миль.

– Сорок миль, – выдохнула Исла, оглядываясь через плечо.

– О Боже… – Лаклан встал рядом со мной, забыв о нашей ссоре, и прошептал так, чтобы дети не услышали: – Может, нам лучше вернуться в Авелин? Укрыться? Там, по крайней мере, хоть стены целы.

– Нам нельзя забывать о Дивоках. И здесь нет никаких нас, Лаки.

Мой бывший ученик встретился со мной взглядом, и его зрачки превратились в темные точки размером с острие ножа.

– Ты же не хочешь сказать…

– Именно это я и говорю. Ты забираешь этих детей с собой в Сан-Мишон.

– Да ты не в своем уме, Габи. Я вас не бро…

– Кто бы ни сидел у нас на хвосте, брат, ему придется нелегко. У нас мало лошадей для малышей, и они, черт возьми, точно не смогут проделать этот путь самостоятельно. Поэтому лучше забирай их и уходи. Мы справимся.

– А если сюда нагрянет чертова армия? Тебе понадобится моя…

– Армии нежити передвигаются пешком, Лаки. Если кто и застанет нас врасплох, это будут высококровки на порабощенных лошадях. – Я выдавил из себя улыбку ради друга. – Это же не первый мой грандиозный бал, брат. Я научил тебя всем па. Поверь мне. Высококровки – самое худшее, что может с нами случиться.

– А если они полностью проигнорируют вас и станут преследовать нас?

– Ладно, это первое худшее. А второе худшее у нас что?

– Они разделают тебя, как рождественского кабана, и все равно будут преследовать нас?

– Да, это будет похуже первого. – Я почесал подбородок.

– Это, сука, не шутки, Габи!

Я взял его за руку и отвел подальше, указав на наш маленький отряд.

– Посмотри на них, Лаки. Они и секунды не продержатся против стаи голодных Железносердов. Но ты успеешь добежать до безопасного места, пока я увожу нежить. Воссы охотятся за нами, а не за стайкой детей.

– Да ну? – Его взгляд метнулся к Диор, потом снова ко мне. – И почему бы это?

– Почему – не имеет значения, черт возьми! Важно то, что у них больше шансов домчаться с тобой до Сан-Мишона. Честно говоря, мне бы хотелось, чтобы все было иначе. Ты прекрасно знаешь, что в трудную минуту я предпочел бы видеть рядом с собой тебя. – При этих словах я взглянул на Селин, на Фебу и еще больше понизил голос: – Но ты здесь единственный, кому я могу доверить вывести этих детей в безопасное место.

Лаклан стиснул челюсти, оглядывая берег реки, где перепуганные дети сбились в кучу. Тогда я заглянул ему в глаза и протянул руку – ту самую, которая вытащила его из пропасти, где я его нашел много лет назад.

– Доверься мне сейчас, Лаклан. Как доверился тогда.

Мой бывший ученик тяжело вздохнул и снова взглянул на Диор. В его проницательных зеленых глазах горели вопросы, подозрение, неуверенность, но он неохотно кивнул.

– Хорошо. Ради тебя, брат.

И когда я вздохнул с облегчением, он, наконец, пожал мне руку.

– Браво, угодник.

Габриэль поднял взгляд, когда историк заговорил, и брови у него нахмурились. Скрип пера Жан-Франсуа на мгновение прекратился, и вампир вежливо поаплодировал.

– За что именно?

Историк поднял руки, словно желая успокоить гостя за еще не нанесенное оскорбление.

– Пойми, я не хотел тебя обидеть…

– О, не дай бог.

– …Но даже ты должен признать, что тебя едва ли можно назвать самым утонченным из главных героев, де Леон. И все же время от времени ты проявляешь такую ловкость рук, которой могли бы позавидовать даже Илон.

– О чем ты, черт возьми?

Жан-Франсуа понизил голос, имитируя тон и голос Габриэля.

– В трудную минуту я предпочел бы видеть рядом с собой тебя. Но ты здесь единственный, кому я могу доверить вывести этих детей в безопасное место, – усмехнулся вампир, скривив рубиновые губы. – Представление, достойное театра Д’Ор в Августине. Дело не в том, что ты доверил своему бывшему ученику защитить этих детей от опасности. Ты просто не мог доверить ему тайну Диор. И чтобы поскорее оторвать нетерпеливые лапки своего среброносного детеныша от собственной прекрасной шевелюры, ты солгал ему прямо в лицо. Человеку, которого ты называл братом. Человеку, который, несмотря ни на что, все еще считал тебя героем.

Последний угодник-среброносец скрестил ноги, барабаня кончиками пальцев по ботинку.

– Лучше быть сволочью, чем дураком.

Жан-Франсуа улыбнулся.

– Ты не сволочь, де Леон. Ты самая настоящая манда.

– Ты то, что ты ешь, вампир.

– Очаровательно.

– Моя жена определенно так думала.

Вампир усмехнулся и обмакнул перо, перевернув еще одну страницу.

– Ведомые старшими детьми, – продолжил Габриэль, – малыши поплелись вверх по реке, молчаливые, печальные, но явно довольные тем, что уходят. Юнец с пушком на подбородке пожал мне руку на прощание, Исла кивнула, пробормотав извинения, другие одарили Диор грустными улыбками или торжественными поклонами. А маленькая Мила крепко обняла меня за ногу и подняла свою кукольную ручку, чтобы помахать Фебе.

– Пока, Кисуня.

– До свидания, мадемуазель Мила, – сказал я, целуя ее в лоб. – Присмотри за Лакланом вместо меня, ладно?

Упомянутый Лаклан посадил девчушку на спину Самородка, лицо у него было мрачным, словно затянутым темными грозовыми тучами. Я знал, что, отсылая его, поступаю мудро, но все же это расставание саднило, будто глубокая рана. Кроме того, я помнил, что ожидает его в Сан-Мишоне, и от этого мне становилось еще хуже.

– Au revoir, Лаки, – сказал я, крепко обнимая его. – Будь осторожен, и светлого вам пути.

– И вам. – Он похлопал меня по спине, прокашлялся и разорвал наши крепкие объятия. – Габи, то, что я сказал… об Астрид. Она прекрасная женщина. Я был неправ.

– Ничего страшного, брат. Для таких друзей, как мы с тобой, это не имеет значения.

Он грустно улыбнулся, глядя на север.

– Передать что-нибудь Сероруку и другим?

У меня внутри все сжалось, когда я услышал эти слова, и ветер принес совсем другой холод.

– Лаки, когда придешь в монастырь…

Он приподнял бровь, когда мой голос затих.

– Да?

Я посмотрел на Диор. На свой клинок. И снова почувствовал желание признаться во всем, что сделал, чтобы хоть немного смыть кровь со своих рук. Но я точно знал: ничего хорошего из этого выйдет.

– Поднимите за меня бокалы вместе с братьями, а?

Он улыбнулся и нежно хлопнул меня по плечу.

– Хорошо, друг. Многие из нас по-прежнему с теплотой вспоминают о тебе, несмотря ни на что. В Черном Льве всегда будет гореть серебро.

Повернувшись к Диор, мой ученик вытащил из-за пояса длинный меч.

– Я же говорил, что верну его в целости и сохранности, девочка. Спасибо, что дала попользоваться.

Диор перевела взгляд с блестящей сребростали на испуганных детей, а затем снова посмотрела в глаза угодника-среброносца.

– Оставь его себе, брат. И пусть он поможет тебе сберечь их.

Взгляд Лаклана затуманился, когда он оглядел ее с ног до головы. Но с улыбкой, которая могла бы заставить ангелов упасть в обморок, он, наконец, вложил ее клинок в ножны.

– Клянусь.

И их группа отправилась в обратный путь вверх по реке, в сгущающуюся тьму. Меня мучило чувство вины, когда я поднял руку, прощаясь с Лакланом. Я понятия не имел, с какой опасностью они столкнутся на замерзшей дороге, но, как я уже сказал, с ним у этих детей больше шансов, чем с нами. Приближался слабый рассвет, а вместе с ним и монстры, которые преследовали Диор. Принцы Вечности или Вечный Король, я не знал. Но в любом случае я был обязан им отомстить.

Теперь я видел их перед своим мысленным взором. Как они собрались, точно стервятники, у моего дома в ночь, когда в дверь постучался их ужасный отец. Кестрел. Моргана. Альба. Алина. Этьен. Дантон. Окутанные угрозой и злобой, эти дьяволы пришли, чтобы стать свидетелями мести Вечного Короля за убийство их младшей сестры Лауры.

Они стояли и смотрели. Они смеялись, когда мои ангелы умирали. И я поклялся, что увижу, как сдохнут они все. Но сейчас я сосредоточился на чернилах на костяшках своих пальцев, оставленных женщиной, которую я любил, в честь красоты, которую мы вместе создали. И ее имя было молитвой – и я шептал ее, чтобы заглушить рев мести в моей голове.

Пейшенс. Терпение…

Я вскочил на Медведя, Феба уселась за спиной Диор на Пони, а Селин не сводила с меня глаз. Застегивая воротник на лице, я заговорил:

– Поехали. Закат угодников не ждет, а нежить быстронога.

– В каком направлении – вот в чем вопрос, – сказала Феба.

Диор глубоко вздохнула, переводя взгляд с Селин на Фебу, затем на меня. Я понимал, какой трудный выбор стоял перед ней, видел все варианты, которые она могла избрать. На юг, к разоренным войной пустошам Оссвея, и к защите, которую обещала ей в горах Феба. На северо-запад, в Леон, крепость, которая предлагала безопасность, но не давала столь нужных ответов. Или на запад, к мастеру Дженоа, к истине и испытаниям, которые ждали нас, если мы доверимся моей сестре.

Выбор был прост. Рискнуть своей жизнью. Или рискнуть миром.

Для такой девушки, как Диор Лашанс, выбор вообще не был выбором.

Она прикрыла лицо платком, посмотрела мне в глаза и произнесла одно слово, которое и обрекло нас всех на гибель.

– Запад.

Последний угодник замолчал, уставившись на кубок в своих татуированных пальцах. Он изучал чернила, намертво въевшиеся в кожу, имя давно умершей дочери. Жан-Франсуа делал наброски в своей книге, заканчивая портрет Габриэля, пока его пленник собирался с мыслями. Но в конце концов тишина утомила его, и вампир нахмурился.

– Де Леон?

– Это чертовски тяжело, – пробормотал угодник. – Быть отцом. Ты хочешь оградить своих детей от худшего в мире, даже если знаешь, что из-за этого они не будут готовы тому, с чем им придется столкнуться в жизни. Но чем скорее ты позволишь им увидеть весь ужас происходящего…

– Oui?

Угодник-среброносец уставился на дно своего кубка, голос звучал тихо.

– Ты помнишь своего отца, холоднокровка?

– Прошу прощения?

– Отца своего помнишь? Ты же появился на свет не из кошелька своей мама́ благодаря магии.

Жан-Франсуа поднял взгляд, и глаза у него потемнели от раздражения. А то, что он почувствовал раздражение – вообще хоть что-то почувствовал по отношению к отцу, – еще больше разозлило. С его языка уже были готовы сорваться полдюжины упреков, но тут он вспомнил совет матери.

И он чувствует родство с тобой, милый маркиз.

Которое умный волк может использовать в своих интересах.

– Я помню его, – ответил историк. – Но особой симпатии не испытываю.

– Ты и на самом деле кажешься мне маменькиным сынком, вампир.

– Если тебе когда-нибудь посчастливится встретить мою темную мать, де Леон, у тебя не останется ни капли сомнения, почему так получилось.

Габриэль улыбнулся, закидывая одну длинную ногу на другую.

– А кем же тогда был у нас папа́? Какой-нибудь толстяк барон или пьяница лорд? У тебя вид состоятельного человека.

– Присмотрись повнимательнее, – ответил Жан-Франсуа, откладывая перо. – Мой папа́ был фермером с убогой окраины Сан-Максимилля. Без капли благородства в имени.

– Чушь собачья. Ты за всю свою жизнь ни дня честно не проработал.

– Признаю, что в раннем возрасте оказался несколько невосприимчив к деревенскому очарованию, – улыбнулся маркиз. – Папа́ был… полон энтузиазма в своих увещеваниях.

– Он бил тебя?

– Одни бы сказали, что бил. Другие, что мучил. Довольно сложно объяснить иногда. Борьба отцов и сыновей?

– Подумай лучше про отцов и дочерей, – усмехнулся Габриэль.

– Судя по тому, что ты рассказал мне о своей жизни, де Леон, я бы предпочел этого не делать.

Улыбка в глазах угодника-среброносца быстро погасла, но с губ сошла медленнее.

Выпрямившись, он допил остатки вина, морщась, как будто оно было горьким. В комнате внезапно стало холодно, и над химическим шаром снова запорхал призрачно-белый мотылек. Габриэль быстро поймал его в руку, быстрый, как нож в темноте.

Маркиз выругался про себя. Он знал, что здесь нужно было действовать поделикатнее.

– Прошу прощения, Габриэль. Это была неудачная шутка.

Угодник раскрыл темницу своих пальцев, и мотылек выпорхнул на свободу.

– Истина – самый острый нож, – ответил он.

Мотылек вернулся на свой бесполезный путь, тщетно трепеща хрупкими крылышками в фальшивом свете шара. Жан-Франсуа посмотрел на дверь камеры.

– Мелина?

Лязгнул замок, дверь распахнулась, и на пороге появилась его домоправительница, как всегда исполненная долга. Одетая в длинное черное платье, с рыжими локонами, каскадом спадающими на бледные плечи, Мелина присела в глубоком реверансе, опустив изумрудные глаза.

– Чего изволите, хозяин?

– Еще вина для нашего гостя, голубушка.

– Да будет воля ваша. – Она рискнула поднять взгляд, приоткрыв рубиновые губы. – А для вас?

Губы вампира изогнулись в мрачной улыбке.

– Позже, моя дорогая.

Мелина сделала еще один реверанс и вышла из комнаты. Вампир и его пленник снова остались одни, и в воздухе повис холод, омраченный тенью пустого маяка и бормотанием призраков, которых все еще помнили.

– Я сбежал.

Последний угодник оторвал взгляд от своего кубка.

– Что?

– От папа́. Сбежал. – Жан-Франсуа изучал свои длинные ногти, разглядывая воображаемое пятнышко. – Я был молод. Глуп. Думал устроиться учеником к известному художнику. Вот и отправился на легендарные улицы Августина, чтобы найти там свое счастье.

– Нашел?

– Меня нашла она, Габриэль.

В дверь камеры постучали.

– Входи, любовь моя, – разрешил Жан-Франсуа.

Домоправительница вернулась в комнату с новой бутылкой. Жан-Франсуа заметил, что Габриэль наблюдает за Мелиной, когда та наклонилась, чтобы наполнить его кубок. Серые, как грозовые тучи, глаза угодника блуждали по сокровищам, в изобилии вздымавшимся над ее корсетом, по изгибу ключицы и бьющейся на шее артерии. Жан-Франсуа видел, что пленник воспламенился при виде этого зрелища и теперь ерзал на кресле, а его пульс застучал сильнее. Взгляд вампира переместился с пуговиц ширинки, вспухшей на промежности угодника, на его сильные, мозолистые руки, и в сознании непрошеным образом всплыло воспоминание, как они обхватили его шею.

«Покричи для меня».

– Что-нибудь еще, хозяин? – спросила домоправительница.

– Пока нет, любовь моя, – улыбнулся он. – Пока еще нет.

Мелина сделала реверанс и молча удалилась. Габриэль осушил кубок, встретился взглядом с маркизом поверх него, и в воздухе повисло сердцебиение вместе с шепотом о том, что могло бы случиться.

– А почему ты сбежал?

– Прошу прощения? – моргнул вампир.

– Почему ты сбежал от отца, Честейн?

– Думаю, нам не стоит углубляться в мою историю, – улыбнулся Жан-Франсуа, похлопывая по фолианту, лежащему у него на коленях. – В конце концов, моя императрица уже ее знает. Назови это волей Вседержителя или капризом жестокого случая. Судьба этой бессмертной империи легла не на плечи сына скромного фермера, а на плечи бастарда баронессы, спустившегося с вершин Сан-Мишона, и дочери шлюхи из сточных канав Лашаама.

– И странницы по снам из снегов Высокогорья. – Габриэль забарабанил пальцами по кожаным штанам, откинувшись на спинку кресла. – Принцессы, которую никогда и не планировали усадить на трон. Заговор юродивых. И короля, который хотел, чтобы империя существовала вечно.

Габриэль улыбнулся.

– Вот только ничто в этом мире не вечно.

– Значит, ваша потрепанная компания благополучно добралась до Найтстоуна? Закатная плясунья и вампирша, падший рыцарь и Святой Грааль?

– О, да, до места назначения мы добрались. Но вот насчет благополучно… большой вопрос. Даже если забыть Восса, сидевшего у нас на хвосте, мы уже вступали в мир Эсани, вампир. Ложь, лежащая в основе всего. Ересь Аавсенкта. Красные походы против неверных. Войны крови.

Последний угодник-среброносец покачал головой.

– Никто из нас больше никогда не будет в безопасности.

Книга вторая. Тень сына

Прерванный род колдунов и каннибалов, про́клятых даже среди про́клятых. Сплюнь их имена, как сплевываешь кровь свиней, и береги свою собственную кровь, чтобы они не вытянули ее из твоих вен.

Эсани. Отступники.

Лузил Безъязыкий, «Наступление тьмы в Элидэне», бестиарий

I. Кэрнхем

– О, вы только посмотрите! – взревел я. – Еще одна непроходимая пропасть, какая прелесть!

Мы стояли на гребне замерзшего вала, вглядываясь в чернильно-темную бездну внизу. Холодный ветер хлестал изо всех сил, кусая нашу кожу, завывая на опасном горном перевале, который мы только что преодолели.

– Прекрати свое жалкое нытье, брат! – рявкнула, перекрикивая ревущий шторм, Селин, сидевшая в седле у меня за спиной.

– Я не ною, а выражаю недовольство – почувствуйте разницу! – рыкнул в ответ я, поплотнее закутавшись в плащ, и нахмурился. – Хочешь послушать, как я ною, просто подожди, когда у меня закончится водка!

– Мы ждем этого дня затаив дыхание!

– Воссы, должно быть, уже пристраиваются к нашим задницам. Где это чертово место?

– Мы ищем существо, древнее, как с-с-столетия! Существо, чье имя произносят шепотом заговорщики, которые называют тени с-с-своим домом! И ты жалуешься, что его трудно найти?

– Да, черт возьми, жалуюсь, потому что еще немного и у меня бубенцы отвалятся от холода!

– Как бы мне хотелось, чтобы и твой язык разделил их участь!

Диор тоже причитала, склонив голову под слепящим снегом.

– Я уже не чувствую проклятых ног!

Я покачал головой, стуча зубами, когда мы повернули.

– Я уже вообще ничего не чувствую!

Такова была наша жалкая участь в течение почти двух недель. Расставшись с Лакланом, мы пустились галопом на запад, отчаянно пытаясь опередить Железносердов, которые уже дышали нам в спину. Холод обжигал, но наши звери были тальгостской породы, да еще Селин в течение трех ночей подпитывала их своей кровью. Я опасался, что они превратятся в рабов моей сестры, но, честно говоря, нам нужно было двигаться в хорошем темпе, и, поддерживаемые ее силой, Медведь и Пони быстро пронесли нас через ледяную тундру Нордлунда, через замерзшие Скармуры и доставили в горы Найтстоуна.

Путь к этим мрачным вершинам был трудным с самого начала. Мы преодолели многие мили покрытых снегами валунов и зазубренных вершин в окружении пронизывающего смертельного холода. Когда наступил мертводень, снега Элидэна стали серыми, а не белыми, как в зимы моей юности. Полуденное небо было темным, как в сумерки, и весь горный хребет, казалось, окутывал замерзший пепел, воняющий серой.

Я старался поддерживать хорошее настроение, периодически поддразнивая Диор, пока мы взбирались все выше и выше, а лошади пробирались сквозь серые замерзшие сугробы глубиной им по самые плечи. Но страх неизвестности, страх того, что нас ждет, в сочетании с угрозой, исходящей от высококровок, что шли за нами по пятам, заставлял меня сильно напрягаться. До сих пор нам удавалось ускользать от Воссов, но я понимал, что пройдет совсем немного времени, и они нас настигнут. По мере того как мы поднимались все выше, навстречу пронизывающим ветрам и усиливающемуся снегопаду, наши запасы истощались, а вместе с ними и боевой дух. У нас оставалось все меньше времени.

– И спиртного? – улыбнулся Жан-Франсуа.

– Oui, – вздохнул Габриэль, наполняя свой кубок. – Это был какой-то гребаный кошмар.

– Зачем этому ублюдку прятаться так высоко? – выкрикнула Диор.

Ей ответила Селин, сидевшая позади меня, и ее длинные темные волосы хлестнули меня по лицу.

– Праведники вс-с-сегда были порождениями теней, chérie. Но не бойс-c-cя. Наш мастер Вулфрик рассказал о признаках, по которым можно найти мастера Дженоа.

– Я думала, он чертов вампир?

– По рас-с-сказам мастера Вулфрика, Дженоа был вампиром. Вторым после Матери Марин с-с-среди воинов Эсаны. – Селин покачала головой, глядя на изломанные черные склоны. – Говорили, что в юности он был настоящим кровожадным дьяволом. Непревзойденным фехтовальщиком и кошмаром ночи, выигравшим тыс-с-сячи сражений. Враги произносили его имя с ужасом, а Праведники – с благоговейным трепетом.

– Ну, тогда разве ему не нужна кровь, чтобы выжить? – спросила Диор. – Мы уже несколько дней не видели ни одного живого существа! Что, черт возьми, он ест, пока прется к себе домой?

– Действительно, что? – пробурчал я.

Селин встретилась со мной взглядом, когда я посмотрел на нее через плечо. У меня перед глазами до сих пор стояла картина, как она высосала Рикарда, обратив его в прах. Восторг у нее на лице, стоило ужасной ране, нанесенной Лаурой, уменьшиться. Слова, которые она произнесла, когда из ее глаз испарилось вожделение.

«Через кровь эту да обретем мы жизнь вечную».

Это была строка из Книги Плача. Завет, который Спаситель оставил своим последователям, что благодаря его жертве их души будут спасены. Я тогда еще не совсем понимал, чему стал свидетелем в тот день, но вспомнил свою юность в Сан-Мишоне, украденные мгновения в библиотеке с Астрид и Хлоей. Моя возлюбленная была первой, кто обнаружил имя крови Эсани, скрытое на страницах давно забытого бестиария. Но в той книге моих предков описывали другим словом, гораздо более мрачным.

Каннибалы.

– Все прояснится, chérie, – пообещала Селин. – Мы знаем, что у тебя есть вопрос-с-сы. Но в залах мас-с-стера Дженоа мы обретем убежище, а ты – ответы, которые ищеш-ш-шь.

Диор дрожала от холода, оглядываясь по сторонам.

– Очень н-надеюсь, что он не слишком расстроится, когда мы постучим в его дверь. Похоже, он приложил н-немало усилий, чтобы избежать гостей.

Глаза моей сестры замерцали.

– Твой виз-з-зит будет подобен визиту ангела с небес-с-с. Если бы ты только знала, что он для него значит на с-с-самом деле.

Я кивнул, барабаня по рукояти Пью.

– Только пока мы понимаем друг друга, сестра.

– Прекрасно, – ответила она. – Брат.

Воздух между всеми нами потрескивал от напряжения, недоверия и мрачных предчувствий. Если это путешествие окажется затеей дурака, значит, я скоро улягусь в могилу дурака. Но тут Диор моргнула и выпрямилась в седле.

– Феба вернулась! – радостно вскрикнула она, и ее улыбка разогнала тучи над головой.

Я прищурился, вглядываясь в слепящий снегопад, и, oui, наконец увидел закатную плясунью, возвращавшуюся с разведки. Феба, как и неделю назад, приняла облик зверя и теперь, ржаво-красная, рассекала окружающую серость, словно меч. В какой-то мере благодаря темной магии львица, казалось, мало страдала от стихии: несмотря на вес, она легко прыгала по снежному покрову, не проваливаясь в него и не оставляя за собой следов. Диор закричала и, улыбаясь, помахала ей рукой.

На первом этапе нашего путешествия эта парочка ехала вместе, и, боюсь, это не сильно помогло Диор избавиться от несчастной влюбленности. Но, оборачиваясь в зверя, закатная плясунья и двигалась быстрее, и видела острее. И хотя Феба выглядела не очень радостно, когда мы добрались до Найтстоуна, но на привале у костра она сбросила с себя всю одежду.

– Вскоре увидимся, – пообещала она и убежала голой в темноту.

Я слышал удаляющиеся шаги, слышал, как изменился темп, будто там, где когда-то шли две ноги, теперь ступали четыре. И после этого мы видели только львицу – кроваво-красную тень на пепельно-сером снегу.

По правде говоря, мне это показалось странным, но за оставшуюся часть нашего путешествия Феба ни разу не обратилась в человека, чтобы перекинуться с нами хоть словом. Ее манеры были сродни манерам большой кошки, когда та здорова: мгновенье назад она была теплой и игривой, а в следующую минуту совершенно отчужденной. И, глядя в ее золотистые глаза у костра каждую ночь, мне было трудно поверить, что внутри нее вообще была женщина. После восхода солнца она уходила на несколько часов, иногда на целый день, но всегда возвращалась в сумерках и спала рядом с девушкой, которую поклялась защищать ценой своей жизни.

Диор спрыгнула со спины Пони, пока Феба бежала к нам, и рассмеялась, когда закатная плясунья набросилась на нее и повалила в снег.

– Какие новости, ведьма плоти… бес-с-совка? – спросила Селин.

Феба оторвалась от игр с Диор, смахивая с морды снег. Глаза у нее сузились, а хвост забил из стороны в сторону, когда она уставилась на мою сестру, как на особенно надоедливую мышь. Но в конце концов она встряхнулась и посмотрела на юг.

– Она что-то нашла, – понял я.

Закатная плясунья согласно рыкнула и встретилась со мной взглядом. И, слизнув с морды иней, снова запрыгала по снегу, легкая как перышко, поворачиваясь в ожидании, что мы последуем за ней.

Мы и последовали сквозь слепящую серость. Ветры гнали нас назад, как будто сами небеса советовали не приходить сюда, и в тысячный раз я подумал, не дурак ли я. Какая-то часть меня тоже хотела получить ответы, которые Селин обещала Диор. В конце концов, мой отец был представителем Эсани. Но в голове у меня всегда звучал завет, который я усвоил еще в детстве, и эти слова помогали мне оставаться верным в ночи войны, крови и огня.

«Яд нежити со словами втечет тебе в уши».

Мы с трудом продвигались вслед за Фебой, а утреннее солнце уже скрывалось за стеной надвигающейся бури. Воссы наверняка наступали нам на пятки, а нам еще и о Дивоках приходилось беспокоиться. Но мы шли и шли, неуверенно, на ощупь, как…

– Вон там! – закричала Селин. – Смотрите!

Я прищурился, вглядываясь в темноту, прикрывая рукой глаза от ветра.

– Семеро мучеников, – прошептала Диор. – Это… великаны?

– Oui, – изумленно выдохнул я. – Но не из тех, которые размалывают твои кости в муку.

Мы слезли с лошадей, и они выросли перед нами из снега, вырисовываясь огромными силуэтами на фоне грохочущих небес. Даже погруженные в землю по бедра, они все равно возвышались над нашими головами. Одному богу известно, как давно их вырезали, высекли в скалах Найтстоуна чьи-то совершенно невероятные руки. Вечные и прекрасные, покрытые инеем статуи из холодного темного гранита.

Первым был пожилой мужчина с длинной бородой и распущенными волосами. Мантию на нем вырезали с таким мастерством, что казалось, она колышется на воющем ветру. Правую руку он прижимал к сердцу, а левую, пустую, вытянул ладонью вверх.

– Отец, – прошептала Селин, почтительно склонив голову.

Вторым был молодой человек, внешне похожий на первого, но с более жестоким выражением лица и с аккуратно подстриженной бородой. Его глаза глядели свирепо и бесстрашно. На нем были древние доспехи, в руках он держал меч и шлем, увенчанный короной. Я удивился, – ведь чаще всего его изображали на колесе в момент смерти. Но эта статуя воплощала его не таким, каким он умер, а таким, каким он был при жизни. Воином. Предводителем. Потенциальным завоевателем.

– Сын, – выдохнула Диор, и ее губы похолодели.

Вседержитель и Спаситель. Отец и сын. Бог, сотворивший этот мир, и спаситель, основавший в нем свою церковь. Статуи были прекрасны и в то же время ужасны, и мне стало интересно, кто же их вырезал. Диор вопросительно уставилась на молодого. В конце концов, она была его потомком, и у нее в жилах текла его святая кровь. Но в то же время она была уличной крысой, воровкой и мошенницей, настолько далекой от короля-воина, насколько это вообще возможно, и при этом до сих пор дышала.

И все же…

Мое внимание привлекло рычание Фебы, и я отвел взгляд. Феба стояла на вершине горного хребта у нас за спиной, глядя на покрытый льдом и снегом перевал, и шерсть у нее вздыбилась. Сунув руку в карман плаща, я достал подзорную трубу. А там, в серой дали…

– Ну и ну, – выдохнул я. – Наконец-то Бог нассал нам в кашу.

– Габи? – крикнула Диор. – В чем дело?

Я повернулся к ней, к девочке, которая собственными руками убила Велленского Зверя, стоявшей в тени своего предка. Я бросил ей подзорную трубу, она поймала ее в воздухе и поднесла к глазу. И с ее губ сорвалось холодное проклятие, когда она увидела, кого Фабьен послал вслед за своим сыном.

– Семеро долбаных мучеников…

Нас почти настигли две девушки, они сидели верхом на темных лошадях на гребне холма далеко внизу. Высокие, как ивы, с острыми подбородками и еще более острыми скулами. У них были длинные и прямые, как мечи, волосы, подстриженные жесткой бахромой над ресницами, и, хотя вокруг завывал штормовой ветер, его резким порывам не удавалось шевельнуть ни одну прядь. Обе в бриджах для верховой езды, в сапогах до колен, и с хлыстами в руках. Элегантные плащи выглядели изящно, а на губах у обеих девушек алело пятно, напоминающее ножевую рану на этих прекрасных, но внушающих ужас лицах.

Они подняли руки в нашу сторону, хотя одна указывала правой, а другая – левой. Они казались отражением друг друга, не только в движении, но и внешне. Первая была черноволосой, с кожей цвета эбенового дерева – дочь равнин Зюдхейма. Вторая же – пепельноволосая, с кожей цвета светлого мрамора – дитя гор Элидэна. Их одежда тоже контрастировала: светлая на темной, темная на светлой. Но глаза у обеих выглядели бездонными озерами, совершенно черными от бессчетных столетий, что они ходили по этой земле бессмертными стопами.

– Гос-с-споди, помоги нам, – прошептала Селин у меня за спиной.

По моим венам разлилась раскаленная добела ярость, и я покачал головой:

– Он не слышит нас, сестра.

Альба и Алина Восс. Душегубицы. Старшие дети Вечного Короля. Существа настолько древние, что никто не мог сказать, сколько им на самом деле лет. Ходили слухи, что они были самыми первыми жертвами Восса: жрицы-девственницы, похищенные всего через несколько ночей после того, как восстал сам Фабьен. Другие шептались, будто они – охотницы за тьмой, колдуньи, которых послали убить его, но он поработил и развратил их своей кровью. Никто точно не знал, что произошло тогда, но сегодня они обладали невероятной силой, почти равной силе своего ужасного отца, который направил их по следу Диор. И теперь…

– Они нашли меня, – прошептала она.

Душегубицы пришпорили своих лошадей, и плащи у них за спинами взметнулись, когда они, точно стрелы, понеслись по снегу к нам. Чертыхаясь, я смотрел, как Диор запрыгнула на спину Пони, и сердце у меня застучало боевым барабаном.

– Мы уже близко! – крикнула Селин. – Мы будем в безопасности, как только доберемся до Кэрнхема! Ни одно дитя Восса не осмелится с-с-ступить на священную землю Эсаны!

– Скачем! – проревел я.

Так мы и поступили. Казалось, за спиной у нас бурлила сама преисподняя, грохотал гром, над головами клубились грозовые тучи. Я скакал изо всех сил, глаза слезились от холода, рядом неслась Диор на Пони. Феба мелькала впереди гладким кроваво-красным пятном, а Селин прижалась к моей спине, шепча что-то себе под нос в ритме, который я наконец распознал как молитву: старое благословение на битву, которому Серорук научил меня еще в Сан-Мишоне.

– Господь – мой щит неруш-ш-шимый.

Неслись мы все дальше в этот горько-мрачный день.

– Он – огонь, что сжигает вс-с-сякую тьму.

Через снега, что становились все глубже и глубже.

– Он – буря, что вознесет меня в рай.

Мы мчались, несмотря на ветер, холод и страх. Наши животные тоже испытывали ужас, и я тоже его чувствовал. Словно тяжесть висела в самом воздухе. Словно буря над головами была живой, но на сердце мне будто давило некое спокойствие, тишина, и это казалось неправильным, потому что мы неслись вперед, вперед, гремел гром, а вокруг завывал черный ветер, точно голоса проклятых.

– Возвращайся! – кричал он. – Возвращайся, пока можешь. Живым здесь не рады.

– Габи? – крикнула Диор.

– Я тоже это чувствую, – отозвался я.

Я потянулся к ней и коснулся кончиков ее пальцев.

– У меня есть ты, – сказал я.

Диор улыбнулась, тонкая и хрупкая.

– А у меня есть ты.

В небе сверкнула молния, ослепительно-белая стрела разорвала мрак на полосы. И в этой короткой вспышке моя сестра подняла бескровную руку и крикнула:

– Там!

Задыхаясь, мы остановили измученных лошадей. Впереди нас ждал край утеса, словно умоляя нас спуститься в воющую тьму. И из этой пропасти поднималась башня – отвесный гранитный шпиль, соединенный с краем утеса узким каменным мостом. Под аркой пролета, над ревущей внизу пропастью, на длинных цепях болтались железные виселицы. Вдоль перил стояли статуи: святые и ангелы выглядели такими живыми, что мне показалось, будто они не вырезаны, но прокляты – заколдованы какой-то магией, превратившей их теплую плоть в холодный камень. А по ту сторону моста…

– Кэрнхем! – закричала Селин, спрыгивая в снег.

По правде говоря, это было похоже не столько на логово, сколько на собор. Готические башни, устремленные в небо, окна с витражами, такими красивыми, что на них было даже больно смотреть. Архитектура Кэрнхема поразила меня до глубины души. Холоднокровки были монстрами, вышедшими прямо из чрева ада, и все же это место выглядело как священная земля. Его размеры внушали благоговейный трепет: казалось, что это храм, построенный не для людей, но для богов, и меня поразила гениальность, сила воли и желания и то гребаное время, которое, должно быть, потребовалось, чтобы создать все это из ничего…

– Как все это здесь очутилось? – выдохнула Диор. – Как такое возможно?

– Человек может вершить великие дела, chérie, – ответила Селин. – Когда у него есть вера.

– Великие, – пробормотал я. – Или ужасные.

Я бросил осторожный взгляд через плечо и, хотя не увидел и следа преследовавших нас Душегубиц, но чувствовал, как они приближаются сквозь ревущий снег. И все же, пока я ехал по мосту навстречу обещанной Селин безопасности, ощущение, будто нас здесь не ждут, и бремя ужаса только усилились. Моя рука все это время лежала на рукояти Пьющей Пепел, и я почти ждал, что каменные святые вот-вот оживут, разорвут нас в клочья и сбросят с моста в пропасть.

Затаив дыхание, замерзшие, мы добрались до конца пролета. К двум огромным дверям из кованой бронзы, позеленевшей от бремени бесчисленных лет, вела широкая лестница. Над ними в камень были вделаны два массивных диска, покрытых инеем, богато украшенных и красивых, – часы, как я понял. Однако, когда я слез с Медведя, то увидел, что они отслеживают не минуты, а движение лун и звезд и медленное течение столетий.

Двери были слегка приоткрыты. Будто нас ждали. Сквозь иней над ними виднелась надпись – цитата из Священного Писания из Книги Обетов.

«Ищущие прощения в свете Господа, входите и будьте желанными гостями».

Диор спешилась, дрожа от холода и страха.

– Н-нам постучать или?..

– С-с-следуйте за мной, – скомандовала Селин. – Ничего не говорите, ничего не делайте, пока мы не попросим. Одному богу известно, как давно у хозяина этого дома не было гос-с-стей. – Селин сердито посмотрела на меня, сверкнув глазами. – И да поможет Бог тому, кто обнажит с-с-сталь в этих залах.

– Да поможет Бог тому, кто заставит меня это сделать, – ответил я, обнимая Диор.

– Я говорю с-с-серьезно, брат. Сейчас мы танцуем на лезвии бритвы. С-с-существо за этими дверями видело взлеты и падения империй. Он вкус-с-сил рай в Крас-с-сном походе против неверных и ис-с-спил пепла в Войнах Крови. Он – древний. Эсана. Помощник самой ужасной Марин. – Мертвые, пылавшие исступлением глаза остановились на Диор. – Но он откроет тебе истину, chérie. И этот мир обретет с-с-спасение от ночи вечной. Мы знаем это.

Феба тихо рыкнула, устремив золотистые глаза нам за спину.

– Согласен, – сказал я, оглядываясь на мост. – Давай, черт возьми, заканчивай с этим, Селин.

Бросив на нас последний горящий взгляд, моя сестра развернулась и протиснулась между дверей. За ней последовала Феба, расправив плечи, крадучись, как за добычей. А затем я взял Диор за руку, и мы переступили порог храма Дженоа, с колотящимся сердцем и пересохшим горлом.

В щель между дверями надуло много снега, который холодным ковром устилал каменный пол. Нас встретил величественный вестибюль, огромный, круглый и холодный, и слабый свет моего фонаря проникал в темноту лишь на несколько десятков футов. Мы увидели огромный камин из темного камня, внутри которого могла поместиться карета, и кроваво-красную драпировку по бокам. Две лестницы, изогнутые дугой, словно пара распростертых рук, вели на верхний этаж. Сотни канделябров, колонны толщиной с дерево, а на каждой стене – что самое странное – мы увидели… страницы.

– Семеро мучеников, – прошептал я, высоко поднимая фонарь.

Страницы рукописей, вырванные из Заветов, – тысячи и тысячи страниц. Разные языки, разные письмена, разные пергаменты, но суть – одна. Весь огромный зал, каждый дюйм каменной кладки был исписан святыми словами Господа.

– Мастер Дженоа! – позвала Селин, преклонив колено и склонив голову. – Я Селин, лиат Вулфрика! Мы пришли с мрачными вес-с-стями и радос-с-стным откровением!

Голос моей сестры эхом отразился от холодного камня, достигнув невидимых высот над головой.

– Мастер Вулфрик отправился на покой! Но с тех пор как он пал, мы не с-с-сидели с-с-сложа руки! – еще громче закричала моя сестра в темноту. – Мы нашли ее, мастер! Ту, что была обещана звездами! Потомок Небес-с-с! Мы привели ее к тебе, чтобы она могла узнать правду о с-с-себе! Снять завесу! Покончить с этой тьмой и с-с-спасти наши проклятые душ-ш-ши!

Никто ей не ответил, кроме ветра и раскатов глухого грома.

Селин подняла голову.

– Мастер?

Диор сжала мою руку, и, несмотря на предупреждение Селин не обнажать сталь, я обнаружил, что достаю Пьющую Пепел из ножен. Небо расколола молния, и сквозь витражное стекло пробился на миг луч света. И когда он угас, вместе с ним угасла и надежда.

– О Боже… – прошептала Диор.

«Здесь устроила т-т-танцы смерть…»

Это пробормотала Пью, и я крепче сжал рукоять и шагнул вперед, поджигая ближайший канделябр с помощью огнива. Стало заметно светлее. И желудок у меня рухнул на каменные плиты, когда стало ясно, где мы стоим.

Не святилище это было.

Кладбище.

Когда-то огонь опалил здесь полы и стены, обуглив часть страниц Заветов до голого камня. Стены были забрызганы старыми пятнами крови. Пыль десятилетий покрывала все, но, что еще хуже, теперь я видел вечерние платья и фраки, даже старинные доспехи, разбросанные по всему залу, но тел… тел не было, если не считать горстей холодной серой пыли.

Селин подняла руки, стряхивая ее со своих ладоней.

Но это была не пыль.

– Пеп-п-пел.

– Что здесь произошло? – спросила Диор.

Моя сестра опустила голову. Ее пальцы сжались в кулаки, все тело задрожало. Она ударила по полу, разбив мраморную плиту на сотню осколков, и мое сердце похолодело, когда я по-настоящему осознал глубину нашего провала. Диор удрученно огляделась, и, заглянув в ее глаза, я увидел истину, которая постепенно доходила до меня. После стольких угроз и опасностей, после стольких обещаний…

– Он, черт возьми, сдох?

II. Огонь горит

– ЕСТЬ ТУТ КТО?

Тут кто? Тут кто?

– Ау! – снова крикнула Диор, прижав руки ко рту.

И темнота ответила: «Ау! Ау!»

Мы стояли в ужасной тишине Кэрнхема, и ничто не нарушало ее, кроме раскатов грома снаружи и эха наших голосов внутри. Селин ушла одна, очевидно, чувствуя себя не в настроении для компании. Мы с Фебой прекрасно понимали, что за нами еще гонятся Железносерды, и, кивнув мне, львица выскользнула обратно в бурю, бесшумная, как дым. А мы с Диор стали вместе бродить по замку в поисках ответов в этой темной тишине.

Пьющая Пепел сверкала в свете канделябра Диор, когда мы осматривали огромные залы, но моя эгида даже не затеплилась. Мы нашли оружейный склад – старинные доспехи и прекрасное оружие, разложенные на стеллажах, покрытых ржавчиной. За резными дверями виднелась огромная комната с полом в черно-белую клетку и статуями, вырезанными в виде огромных шахматных фигур. Все поверхности были покрыты пылью и пеплом. Все стены исписаны словом Божьим.

Однако об истинах, в поисках которых мы сюда шли, не было ни слова.

Теперь мы стояли на антресолях огромной библиотеки, глядя на море прекрасных полок и фолиантов, которых никто не касался бессчетное количество лет.

– Есть тут кто? – снова крикнула Диор.

«Тут кто? – эхом отозвалось в полумраке. – Тут кто?»

Девушка привстала на цыпочки и набрала воздуха, чтобы закричать снова.

– Да говори же тише, мать твою, – рыкнул я, хватая ее за руку.

– Как же меня услышат, – моргнула Диор, – если я буду говорить тише?

– Благая Дева-Матерь, девочка, оглянись. – Я указал на пыльные книги, пустые коридоры. – Здесь никого нет чертову прорву лет.

– Ну, а если меня никто не слышит, зачем мне говорить тише?

– Если тебя никто не слышит, зачем тебе орать?

Она пожала плечами.

– Потому что это весело?

– Весело? – нахмурился я.

Она ухмыльнулась и крикнула снова:

– ЭХО!

«ЭХО! ЭХО! ХО!»

– Семеро мучеников. – Я поморщился и вздохнул. – Предполагалось, что хозяин этого места защитит тебя, Диор. Предполагалось, что он объяснит тебе, что все это значит, а оказалось, что он мертв и вообще ни хера не может, только, сука, садовую дорожку пеплом посыпал. Душегубицы, вероятно, только и ждут наступления темноты, чтобы напасть на нас. Ты хоть представляешь, что тебя ждет? Ты понимаешь, в какой мы сногсшибательно ГЛУБОКОЙ ЗАДНИЦЕ?

«ГЛУБОКОЙ ЗАДНИЦЕ? БОКОЙ АДНИЦЕ?»

Диор вздрогнула, когда я закричал, и улыбка сползла с ее губ. Она присела на камень, прикрыв глаза волосами, но я все равно увидел, как в них угасает искра.

«Позволь ей немного подур-р-рачиться, Габриэль», – раздался у меня в голове шепот.

Я посмотрел на посеребренную даму в своих руках, сверкающую в свете фонаря.

«Она надела на себя улыбку, чтобы скрыть внутреннюю б-б-боль. В этом ее сила. Не кради то, что доставляет ей р-р-радость, но радуйся, что она вообще находит ее. Сейчас ты – весь ее мир. Подумай, кем ты можешь стать для нее – тем, кто заставит ее гореть яр-р-рче, или тем, кто бросит тень на ее пламя, еепламя?»

Я опустил голову, пристыженный словами Пью. Я расстраивался, мучился жаждой, удивляясь ошибке, которую совершил, притащив сюда Диор. Но мой клинок, как всегда, был прав. И хотя эта девушка, может, и считала меня своим миром, но и она для меня значила столько же.

– Прошу прощения!

«Прошу прощения! Шупрощения!»

Диор подняла голову и нахмурилась, когда я встал на цыпочки и снова закричал.

– Иногда я веду себя как настоящая манда!

«Манда! Нда! Нда!»

Девушка прищурилась, и ее губы слегка скривились, когда она закричала:

– Мудак!

«Мудак! Удак! Дак!»

Я улыбнулся.

– Дрочилка!

«Чилка! Чилка!»

Диор усмехнулась и поднялась на ноги.

– Хреносос!

«Носос! Носос!»

– Гребаная проныра! – выступил я.

«Проныра! Ныра!»

– Долбаный придурок!

«Придурок! Дурок!»

– Эй, – сердито сказал я, ткнув ее в грудь. – Это мое слово.

– Знаю, – она усмехнулась, и в ее глазах снова зажегся огонь. – Я училась у лучших.

– Да ладно тебе, – улыбнулся я, тряхнув головой. – Даже если хозяин этого чертова дома мертв, здесь должна быть хоть какая-то зацепка по поводу всего этого дела с Эсани. Будь я проклят, если проделал весь этот путь до Найтстоуна просто так.

Диор подняла канделябр, и мы отправились через логово Дженоа в поисках хоть какого-нибудь намека, крошки, крупицы мудрости. Мы нашли помещения для прислуги. Музыкальный зал. Холодные палаты и шкафы, укутанные в пыль веков. Стены Кэрнхема рокотали, когда гремел гром, а надвигающаяся буря затмила и без того сумрачное небо мертводня. Но если в этой древней крепости и были какие-то ответы на вопрос, как вернуть солнце на небеса, то они были очень хорошо спрятаны.

– Почему их называют Душегубицами?

Я взглянул на Диор. Пока она говорила, по ее лицу танцевали отблески от света канделябра. Голос был ровным, глаза смотрели вперед, и она не чувствовала страха, хотя следовало бы.

– Уверена, что хочешь знать? – спросил я.

Она кивнула, только один раз. Я достал флягу и сделал большой обжигающий глоток.

– Первый город, который Вечный Король завоевал после того, как пересек Бухту Слез, назывался Лусия. Когда легион Фабьена прорвался через его врата, он, как обычно, сначала позволил пошалить своим детям. Ратоборцев перебили, барона убили – бежать, казалось, было некуда. И люди побежали в святилище великого собора Лусии. Это было великолепное место. Его создал мастер Альбрехт. Шесть веков собор стоял в самом сердце города, и его священные залы вместили три тысячи граждан Лусии. Отчаявшихся. Рыдающих. Возносящих молитвы к Господу. Там их и обнаружили Альба и Алина. Пока в городе разворачивалась бойня, Душегубицы сделали людям в соборе предложение. Близнецы заявили, что подожгут крышу и сожгут всех, кто находится внутри. Но разрушать такое красивое здание им не хотелось. Поэтому они пообещали, что пощадят половину людей, если вторую половину выдадут для бойни.

Диор остановилась и повернулась ко мне, чтобы встретиться взглядом.

– И что произошло?

Я пожал плечами.

– Люди, конечно же, набросились друг на друга. Как крысы на тонущем корабле. Из страха перед смертью, перед этими клыками, бедные нападали на богатых, сильные на слабых, свои на чужих. В самом сердце собора вспыхнули убийства и хаос, кровь невинных залила пол Божьего дома. Осквернила его. Опоганила. И земля перестала быть священной. Теперь больше ничего не сдерживало Альбу и Алину Восс, и они выбили двери собора и убили всех, кто находился внутри. Мужчин, женщин, детей.

Я покачал головой и вздохнул.

– Они – губят души, Диор. Душегубство – это то, что они делают.

Она медленно кивнула, и хотя в ее глазах по-прежнему горел огонь, я надеялся, что этот рассказ хоть немного покажет, какая тьма надвигается на нее. Мы пошли дальше по давно заброшенным галереям, мебель и гобелены на которых поблекли от времени. В столовой был накрыт стол, покрытый пылью, вокруг лежали иссохшие тела десятков слуг – судя по виду, их отравили. Поднявшись выше, мы обнаружили роскошный будуар, а снаружи в холодных горных вершинах завывал ветер. Я смотрел на огромную кровать с балдахином, мечтая о том, чтобы нормально выспаться хотя бы одну ночь, когда Диор открыла огромные двойные двери у нас за спиной.

– О БОЖЕ мой! – воскликнула она.

– Что? В чем дело?

Я протиснулся, отпихнув ее за спину, готовый к кровопролитию. За дверью меня ждали какие-то фигуры, в темноте вырисовывались чьи-то силуэты. Я поднял Пьющую Пепел, обнажив клыки, но мои враги даже не шелохнулись. И, прищурившись, я увидел, что они сделаны не из плоти, а из дерева и железа.

– Снова статуи, – выдохнул я, чувствуя, как сердце до сих пор бешено колотится.

– Не статуи, – поправила Диор, вставая рядом со мной. – Манекены.

– У меня чуть сердце не разорвалось из-за тебя, чертовка.

Диор что-то бессвязно пробормотала в ответ, широко распахнув глаза и оглядываясь по сторонам. Теперь я увидел, что мы стоим среди рядов бархата и атласа, украшающих обширную, царственного вида палату: рубашки, сюртуки, платья и шинели, прекрасно скроенные и сшитые из самой дорогой ткани.

– Великий, сука, Спаситель, – прошептала она. – Скажи мне, что я сплю.

Я покачал головой и жестом позвал ее вернуться в коридор.

– Да ладно. Пошли дальше.

Диор выглядела ошеломленной.

– Да ты, наверное, шутить изволишь, шевалье.

– Разве похоже, что я шучу? До захода солнца осталось несколько часов, и нам нужно найти…

– Габриэль де Леон. – Диор скрестила руки на груди и оглядела меня с ног до головы. – Сейчас на тебе плащ, который старше меня, подбитый, как мне кажется, останками сдохшей собаки.

– Это волчья шкура. И кому какое дело, что на мне надето?

– Мне. Мне есть дело. Может, ты и родился внуком барона, но поверь тому, кто всю жизнь носил лохмотья и спал в канавах. – Диор водрузила свой канделябр на пол, как флаг на завоеванный берег. – Всегда есть на что пойти ради моды.

И, повернувшись, она с радостной непринужденностью нырнула между стеллажами.

Вскоре Диор вынырнула обратно, держа в охапке кучу одежды, которую бросила мне, прежде чем снова ринуться на поиски. Я вздохнул, стягивая с себя то, что, признаюсь честно, когда-то было кожей, знававшей лучшие времена. Отблески свечей играли на серебристых чернилах у меня на теле, пока я натягивал черную бархатную рубашку и прекрасный плащ из кроваво-красного бархата с отделкой цвета полуночной тьмы, красивого покроя, длиной до щиколоток и подбитый хорошим мехом. Не знаю, мог ли я назвать его модным, но в нем мне было намного теплее, чем в старой одежде. Конечно, в шато холоднокровки я не приметил зеркал, чтобы оценить результат, но когда Диор вернулась после очередного набега на стеллажи, то, уперев руки в бока, гордо заявила:

– Выглядишь чертовски потрясающе.

– Заткнись.

– Сам заткнись.

– Туше.

Она сбросила одежду, которую я ей дал, – изодранную в клочья после долгих миль и кровавых месяцев пути. И теперь выглядела великолепно в расшитом золотом жилете, сюртуке и треуголке из роскошного серо-голубого дамаста. Сделав пируэт, она присела в реверансе и посмотрела на меня, ожидая мнения.

– Неплохо, – согласился я. – Жилет немного кричащий.

– Это самый красивый жилет, который у меня был в жизни.

– И о чем это говорит? О твоей жизни или о жилете?

– Молчи! – Она властно подняла руку. – Тебе не испортить мне кайф.

– Хочешь поспорить?

Я ухмыльнулся, и она рассмеялась, и тепло, возникшее между нами, помогло прогнать холод Кэрнхема лучше, чем любой в мире плащ. Мы были хрен знает где, в замке давно умершего чудовища. Ответов, которые мы искали, нам не дали. А Душегубицы таились всего в нескольких шагах от нас. Моя жажда росла, и утолить ее я мог только постоянным употреблением санктуса и алкоголя, а мои запасы и того, и другого подходили к концу. Надежда казалась далекой звездой, затерянной во тьме, которая накрыла небеса, когда я был еще мальчишкой. Но, глядя в глаза улыбающейся Диор, я почти без труда вспомнил, как приятно тогда грело солнце.

Я порылся под подкладкой ее старого плаща и достал пузырек со своей кровью, который дал ей раньше. С помощью маленьких хитростей, которыми я овладел за эти годы, я до сих пор чувствовал эту кровь и в прошлом пользовался этим, чтобы следить за девчонкой. Диор вздохнула, но не стала возражать, когда я распорол швы на подоле ее нового наряда и опустил пузырек внутрь.

– На всякий случай, – сказал я ей.

Диор закатила глаза и страдальчески вздохнула.

– Oui, папа́.

Мы оба замерли, когда она произнесла это слово. Наши взгляды встретились. Слово, повисшее свинцовым грузом, было слишком тяжелым, чтобы я мог его вынести, и я отмахнулся, кивнув в сторону коридора:

– Пошли. Твои ответы сами собой не найдутся.

Диор кивнула, расправила плечи и бросила мне туго набитую седельную сумку. Заглянув внутрь, я увидел изумрудный шелк, мех светлой лисы и вопросительно приподняла бровь.

– Кое-что для Фебы, – объяснила Диор.

– Мадемуазель Дуннсар кажется мне немного иным типажом, Диор.

– Это потому что у тебя плохое зрение, шевалье, – усмехнулась девушка.

Ее улыбка сменилась задумчивой гримасой, а взгляд вернулся к одеждам, которые нас окружали.

– Думаю, нам надо взять что-нибудь и для Селин.

Я нахмурился и посмотрел на потолок у нас над головами.

– К черту Селин.

Мы шли по темным и холодным коридорам этого безмолвного склепа, и ни в одном из них не обнаружили великих откровений или древней мудрости. Наконец мы добрались до самого верхнего уровня Кэрнхема и, кажется, обрели проблеск надежды.

Перед нами замаячила еще одна пара массивных бронзовых дверей, украшенных изображением двух черепов на возвышающемся щите. Под этим знаком были два слова на древнеэлидэнском, витиевато вырезанные на свитке. Пытаясь вспомнить все что можно об этом ныне мертвом языке, я с холодным ужасом понял: я каким-то образом уже знаю эти слова, какая-то часть меня всегда знала их. В голове звучал шепот, рассказывая о давно ушедших годах, о давно умерших существах, о давно забытом наследии.

– Ты помнишь кредо крови Восс?

Диор моргнула, услышав мой странный вопрос, и ответила:

– Все падут на колени.

Я мягко улыбнулся.

– А крови Дивок, моя юная ученица?

– Дела, а не слова. – Она посмотрела на рисунок на дверях, и ее голубые глаза широко распахнулись. – Так вот что это такое? Знак крови Эсани?

Я кивнул, проводя пальцами по очертаниям вырезанных черепов.

– Впервые я заметил этот знак много лет назад, на страницах книги, которую Астрид обнаружила в Сан-Мишоне. Но тогда не увидел этого, просто не обратил внимания.

– Что именно не увидел?

– Посмотри внимательно. Что видишь?

Диор подошла ближе, нахмурив брови. Но у нее были зоркие глаза и острый ум, и в конце концов она заметила то же, что и я. Прозрачное, как кристально чистая вода, изображение, выкованное в пустоте между черепами – стоило обнаружить его один раз, и оно становилось видимым.

– Чаша, – прошептала она. – Кубок.

– Не кубок, – сказал я, встретившись с ней взглядом. – Грааль.

– Семеро мучеников, – глубоко вздохнула она, приоткрыв рот от удивления. – А это что за слова?

Я пробежался пальцами по буквам, и их тяжесть теперь отдавалась у меня в жилах.

– Грядет Судный день.

Мы протиснулись в дверной проем. Показалось, что мертвые черепа уставились прямо на нас, когда мы проходили, и между ними горело изображение Святого Грааля. А за порогом нас ждала самая странная комната, которую удалось обнаружить в этом безмолвном склепе. Она была огромной. Заледеневшей от холода. Вряд ли обычный человек мог ожидать найти это в логове одного из проклятых.

– Часовня… – выдохнул я.

Но я никогда не видел подобной часовни. Огромная круглая комната, в которой эхом отдавалась песнь надвигающейся бури. В центре располагался круглый гранитный алтарь, окруженный каменными скамьями. Над ним нависала статуя распятого на колесе Спасителя, а перед ней, словно кающаяся грешница, стояла на коленях моя сестра, положив руки на холодный камень.

В отличие от остальных помещений Кэрнхема стены часовни были украшены не цитатами из Священного Писания, а огромным барельефом, опоясывающим все помещение. Оглядевшись, я увидел сотни фигур, облаченных в старинные доспехи и несущих знамена Единой Веры. Они были участниками какой-то грандиозной битвы – сражались, убивали и умирали.

– Габриэль, – прошептала Диор. – Посмотри на их зубы…

Приглядевшись, я почувствовал, как по телу пробежал холодок. Хотя на первый взгляд эти воины казались обычными мужчинами и женщинами, но теперь я заметил у них во рту резцы, длинные и острые, как кинжалы.

И я понял, что это не зубы. Клыки.

На полу перед алтарем я увидел пятно, выжженное черным. Я понял, что передо мной опаленный человеческий контур. Он был распростерт на полу, повторяя позу Спасителя, нависшего над ним, и от него не осталось ничего, кроме пепла. Моя сестра стояла на коленях перед ним, склонив голову, словно в молитве, и пряди темно-синих волос падали ей на лицо, скрывая его.

На алтаре лежала раскрытая книга, а вернее, скульптура, сделанная из того же темного камня. Подойдя ближе, Диор встала рядом со мной, и я увидел, что на левой странице выгравирован знакомый стих – отрывок из пророчества, которому Хлоя научила меня, когда все это только начиналось.

Из чаши священной изливается свет,
И верные руки избавят от бед.
Перед святыми давший обет,
Один человек, что вернет небу цвет.

Правая страница была похожа на левую, и на ней когда-то была вырезана еще одна строфа. Но ее разбили каким-то страшным ударом, а осколки давным-давно рассыпались в пыль. И все же… на самом краю сквозь трещины еще можно было разобрать буквы.

– Завесу… – Я прищурился, пытаясь разобрать слова. – Что там написано? Темную?

– Тьмы, – прошептала Диор.

Она провела дрожащими пальцами по буквам, произнеся всю фразу вслух:

Завесу тьмы с небес сорвав.

Девушка посмотрела на меня, и глаза у нее вспыхнули и засияли надеждой.

– Правильная книга стоит сотни клинков.

Значит, это и правда он. Ключ к разгадке, за которой мы пришли сюда. Казалось, в пророчестве должна была быть еще одна половина, в которой, возможно, и говорилось, что должна сделать Диор. Но тот, кто это знал, лежал горстью пепла на полу, а саму строфу разбили вдребезги, и ответы, которые мы искали, так и остались вне досягаемости. Диор опустилась на колени, пытаясь собрать воедино крошечные осколки, пытаясь придать всему этому хоть какой-то смысл. Я обвел взглядом барельеф, изображающий враждующих сородичей, армии вампиров, убивающих друг друга. Поднял взгляд на статую Спасителя, так похожую на ту, которая находится в Сан-Мишоне: все, что я сделал, все, чем рисковал, добираясь сюда, теперь колоколом звучало в моей голове.

– Что это, черт возьми, такое, Селин? – спросил я.

Моя сестра все еще стояла на коленях перед кучкой пепла, и голос у нее шипел, переполняясь ненавистью.

– Грех, с-с-слишком чудовищный, чтобы его прос-с-стить.

Диор подняла взгляд от осколков страницы, стиснув зубы.

– Послушай, я знаю, что ты именно этим и занимаешься. Но вся эта твоя загадочная хрень уже порядком поднадоела, Селин.

Моя сестра что-то забормотала, еще ниже склонив голову перед статуей сына Вседержителя и сотворив знак колеса. А когда она встала и повернулась к нам, я с удивлением увидел, что она рыдает – по ее фарфоровой маске катились кровавые слезы, окрашивая бледные щеки в алый цвет.

– Он убил их, Диор.

Шепот Селин дрожал от невероятной ярости, когда она указала на пол. И там, рядом с пеплом, где она стояла на коленях, я увидел слова, написанные старой черной кровью.

Это ожидание слишком затянулось.
Это бремя слишком тяжело.
Прости меня, Отец.

– Мас-с-стер Дженоа, – прошипела Селин, – лишил жизни своих слуг и лиат, а затем покончил с собой. Совершив величайший грех, он обрек себя на адское пламя, а вместе с ним и тысячи покаявшихся душ.

Диор покачала головой.

– Не понимаю…

– Он не смог вынести этого. Ждать столько лет. Тяжелое бремя.

Селин решительно вздернула подбородок и принялась расхаживать по комнате, заламывая руки и высказывая вслух сумбурные мысли срывающимся голосом:

– Но не бойся, chérie. Дженоа был не единственным оставшимся Эсаной, как я уже говорила. С-с-сама Матерь Марин живет под Дун-Мэргенном, всего в месяце пути отс-с-сюда. Путешествие, без с-с-сомнения, будет опасным, но мы…

– Я имею в виду, что ни хрена не понимаю вот здесь! – заорала Диор, поднимаясь на ноги и указывая на резьбу вокруг нас. – Что, черт возьми, это такое? Что все это значит?

Селин перестала расхаживать по комнате и подняла глаза на Диор.

– У нас-с-с нет ответов на все вопрос-с-сы, chérie.

– В данный момент я удовлетворюсь ответом хотя бы на один!

– Я всего лишь лиат. Мне не указали путь к твоей с-с-судьбе, я не…

– Ой, ну хватит нести чушь! – закричала Диор, наконец-то выйдя из себя. – Ты завела нас хер пойми куда – в тупик, и все, что мы тут видим, – пыль и пепел! И как только зайдет солнце, на нас набросятся Воссы, как черви на труп! К чертям мою судьбу, это моя жизнь! Жизнь Габи! Жизнь Фебы! – Диор шагнула вперед, ее голубые глаза горели яростью. – Мне плевать на то, что ты чего-то там не знаешь! Я хочу услышать, что ты знаешь! Прямо сейчас, черт возьми! Или между нами все кончено, Селин, слышишь?

Моя сестра сердито взглянула на нее, и взгляд ее бескровных глаз был тверд как камень. Диор встретила его стиснув зубы, как человек, рожденный в трущобах. Я удивился этой ее вспышке, ее разочарованию и ярости. Диор было всего семнадцать лет, и за плечами у нее лежало лишь несколько месяцев войны и несколько сотен миль пути. Тем не менее она не побоялась сцепиться лицом к лицу с чудовищем, обладающим силой веков.

Но в итоге, несмотря на всю эту силу, именно Селин опустила взгляд. Моя сестра уставилась на свои пустые руки.

Она опустила голову и вздохнула.

– Мы расскажем вам все, что знаем.

III. Праведники

Последний угодник-среброносец откинулся на спинку кресла, закинув одну длинную ногу на другую, и отбросил с глаз прядь черных волос. Жан-Франсуа чувствовал: мужчина наблюдает за тем, как он рисует плавные линии на чистой странице, создавая пейзаж мрачного Кэрнхема, его могучих башен, окутанных снегом и тайной.

– Ты готов к этому, вампир?

– Готов к чему, де Леон? – спросил маркиз, не поднимая глаз.

– К суровой правде.

Вампир усмехнулся.

– А я и не знал, что есть какая-то другая.

– Когда-то я знавал одного человека. Отца Дугласа а Мэргенн. – Последний угодник поднял бутылку «Моне» и наполнил свой кубок. – Он был братом ордена нашей Богоматери Чудес. Сопровождал армии Девятимечной в оссийских кампаниях. Примерно моего возраста – тогда я был почти мальчишкой. И хотя я считал себя истинно верующим, отец Дуглас посрамил мою приверженность. Он даже не дрался на мечах, этот безумный ублюдок. Единственное, что он имел при себе, вступая в битвы с нежитью и ее приспешниками, – это серебряное колесо на шее, и, уверяю тебя, оно сияло ярче, чем эгида большинства известных мне угодников-среброносцев. Он был маяком. Пламенем веры. Однажды я спросил его, как ему это удается. Как он может без страха бросаться на стену рабов с мечами в руках. «Зачем же бояться смерти? – сказал он мне. – Ведь за ее пределами лежит царство Божье». Дуглас сражался с нами целый год и ни разу не взял в руки оружие. Он брал дамбу в Бах-Шиде, помог прорвать оборону в Сэттунне, выдержал штурм Дун-Крэга без единой царапины. Прошел весь путь до Трюрбале. А потом он увидел эти фермы-бойни. Эти клетки. Увидел, что Дивоки делали со своими пленниками. Что Бог позволил им делать. Я нашел его за одной из мясорубок – это такой убойный пункт, куда холоднокровки притаскивали тела мертвых и превращали их в пищу для живых.

Габриэль осушил свой кубок одним глотком и, поморщившись, проглотил.

– Там была… яма. Сто квадратных футов, не знаю насколько глубокая. Заполненная костями. Мужчин. Женщин. Детей. Тысячи. Десятки тысяч костей. Полностью очищенных от мяса, из которых потом варили бульон. Просто… охереть можно…

Последний угодник опустил голову.

Повисла долгая пауза, но потом он снова нашел силы говорить:

– Отец Дуглас стоял на коленях посреди всего этого. Черные одежды на фоне белого моря костей. Я видел, как он потянулся к колесу, сиявшему серебряным пламенем, сорвал его с шеи и бросил в кости. Я окликнул его по имени, когда он уходил. Он встретился со мной взглядом, и его взгляд… благая Дева-Матерь, я его никогда не забуду. Не гнев. Не печаль. Разбитое сердце. Мы нашли его на следующий день. В глухом лесу. Он взял меч какого-то солдата. И это был единственный раз, когда он взял в руки оружие. Он выколол себе глаза, а потом насадил на меч себя.

– Я так понимаю, в этой печальной истории есть какой-то смысл? – спросил Жан-Франсуа. – Кроме демонстрации дикости Неистовых? Все кланы разные, де Леон. Мы н…

– Дело в том, – прервал его Габриэль, – что это ужасно… очень трудно пережить, когда твоя вера разбита.

– И ты думаешь, что сможешь разбить мою? – бесстрастно и холодно усмехнулся маркиз. – Перефразируя твою юную мадемуазель Лашанс в отношении ее… – Жан-Франсуа ткнул себя в грудь, – женских прелестей: чтобы что-то потерять, Габриэль, нужно это что-то иметь.

Последний угодник твердой рукой налил себе еще один кубок. Глубоко вздохнул, словно перед прыжком.

– Думай как хочешь, холоднокровка.

Итак, мы с Диор стояли в часовне Дженоа, снаружи бушевала гроза, и тени Душегубиц становились все длиннее. Молния прочертила дугу по витражному стеклу, окрашивая все в кроваво-красный и оттенки давно утраченного синего. Теперь я видел нерешительность в глазах своей сестры. Страх. Но Диор храбро встретила этот холодный взгляд, сидя на скамье в часовне и выжидающе скрестив руки на груди.

– Вс-с-се это рассказал мне мой учитель, мастер Вулфрик, – начала Селин. – Я заслужила эту честь за десять лет с-с-службы, и это лишь малая толика знаний, которые я могла бы получить, если бы он был жив. Делясь этими истинами, я нарушаю клятву. Священное доверие мастера к лиа…

– Не тяни, Селин, – выплюнула Диор.

Моя сестра глубоко вздохнула. Над головой прогремел гром.

– Изначально родичей, которые ходили по этой земле, было не четверо, а пятеро. – Селин уставилась на свои раскрытые ладони, и голос у нее стал мягким, как бархат. – Первый обитал с-с-среди вершин северного Элидэна, основав темную династию по имени Вос-с-с-с-с. Еще один назвал с-с-своим домом дикие просторы, общался с-с-со зверями земли и неба и породил линию Честейн. Третий захватил замерзшие пустоши Тальгоста, оставив в памяти перепуганного населения пропитанное кровью имя Дивок. Четвертый обитал в портовых городах Зюдхейма, плетя там бесконечные с-с-сети крови Илон. Но последняя из Приоров-прародителей не претендовала на власть, скитаясь по земле и погружаясь во тьму со своим первенцем и любовью всей своей жизни. Ее звали Иллия. А его – Танит.

Селин пронзила себе когтями кожу, потекла кровь, пьянящая, густая, сплетаясь из ее поднятых ладоней в две фигуры: мужскую и женскую.

– При жизни Иллия была глубоко порочной женщиной. Ходили слухи, что она даже была прислужницей Падших, а свои ночи она посвящала кровавым грехам и идолопоклонству. После того, как Иллия и Танит восстали, они вели себя как обрученные, скитаясь по королевству и насыщаясь кровью. Их преданность друг другу была единственной ис-с-скрой человечности в жизни, полной все возрастающей жестокости и упадка.

Фигуры в руках Селин сплелись воедино, заключив друг друга в любовные объятия.

– Но после с-с-столетий тьмы Иллия увидела в нежизни нечто отвратительное, а с-с-себя сочла пленницей, запертой в бесконечном чистилище. Вместо разврата она начала искать смысл в вечности. – Селин кивнула на статую над алтарем – сына Божьего на колесе. – И она нашла его в учениях Единой Веры, которые теперь распространяются по всему королевству после мученической смерти Спасителя. Иллия рассудила, что вечная жизнь может быть не проклятием, а даром, который нужно потратить на поиски спасения своей проклятой души.

Женская фигура выскользнула из объятий возлюбленного и опустилась в молитве на ладони Селин.

– В поисках лекарства от пус-с-стоты в с-сердце она обращалась к пророкам и священникам и к страницам Заветов. И наконец решив, что ее жажда была испытанием, нис-с-спосланным Богом, заявила, что больше не будет утолять ее кровью невинных. Ее потомки умоляли ее покормиться, даже ее любимый Танит пришел, умоляя образ-з-зумиться. Прес-с-следуемая видениями, мучимая воспоминаниями о своих бес-с-счисленных прошлых злодеяниях и доведенная до слепого безумия растущей жаждой, Иллия убила своего возлюбленного, высосав его дотла.

Фигура поднялась и набросилась на возлюбленного, как гадюка, вцепившись ему в горло. И пока мы с Диор наблюдали, мужская фигура втягивалась в женскую, пока от нее ничего не осталось.

Селин встретилась со мной взглядом, холодным и безжизненным.

– Приоресса была убита горем. Но вс-с-скоре после убийства Иллия поняла, что, когда прислушивается, то слышит голос Танита у себя в голове. И хотя вампиры не видят с-с-снов, возлюбленный навещал Иллию во сне, шепча, что она не уничтожила его, а с-с-спасла. Иллия поняла, что теперь носит душу Танита в своем теле и что, поглотив его, она из-з-збавила его от пламени проклятия, который ждет всех с-с-сородичей после смерти. Назвав свой поступок причастием, Иллия поверила, что Бог показал ей цель ее с-с-существования, как она и просила, и заявила, что долг всего ее рода – с-с-спасти души других несчастных, павших под действием вампирского проклятия, пожирая их тела и с-с-сохраняя души в целости и с-с-сохранности до Судного дня, обещанного в Заветах. Некоторые из ее выводка пришли посмотреть, как живет Иллия, посвятив себя с-с-спасению их вечных душ. А те, кто отказался… Иллия прос-с-сто поймала и поглотила их. В течение следующих двух столетий, пока в пяти королевствах бушевала война и погибли семеро мучеников, чтобы донести Единую Веру до самых отдаленных уголков мира смертных, Иллия и все поглощенные ею души охотились и убивали бес-с-счисленных вампиров других линий, что позже назвали Красным походом против неверных.

Кровь потекла обратно на ладони Селин, когда она обвела нас взглядом. Мои глаза блуждали по барельефам: вампиры сражались, убивали и умирали. Теперь я видел участников сражений, вцепившихся друг другу в глотки, как пиявки, и вспомнил, как Селин точно так же впивалась в шею Рикарда на Мер. Вспомнил восторг в ее глазах, когда она испепеляла его.

Безумие.

Безумие и кровавый разврат.

Диор достала из портсигара сигариллу и закурила. Глубоко вдохнув и выдохнув дым, она посмотрела на мою сестру глазами, похожими на голубые бриллианты.

– И при чем тут я?

– При всем, – ответила Селин.

Она снова указала на резьбу, на враждующих холоднокровок, на зубы и пепел.

– Поход Иллии против неверных увенчался пугающим ус-с-спехом. Кровь вампира становится гуще, когда он поглощает чужую, и те, кто пил души других с-с-сородичей, были благословлены дарами крови с-с-своих жертв. Учения Приорессы привлекли вампиров других родов, и Иллия провозгласила их своей семьей – лиатами. Ее рыцарями. Пос-с-следователями. Иллия стала не столько кланом крови, сколько… религией.

– Культ, – пробормотал я. – Безумие.

– Как угодно, – ответила Селин.

– Габи, неужели все это правда? – прошептала Диор.

Я вздохнул, глядя на стены вокруг.

– Она говорит о временах, предшествовавших империи. После смерти Спасителя прошли столетия, восемьсот лет. В библиотеке Сан-Мишона об этом не упоминалось, но и об Эсани тоже почти не упоминалось.

– Это правда, chérie, – ответила вместо меня Селин. – Дарованная мне не на с-с-страницах какого-нибудь пыльного фолианта, написанного смертными. Но рас-с-сказанная теми, кто ее прожил.

– Ты хотела сказать, выжил, – прорычал я. – Что-то же случилось. С этой Иллией и ее ублюдочным культом. Иначе я бы точно слышал обо всем этом раньше.

– Моя праматерь, – поняла Диор, взглянув на герб на дверях. – Эсан.

Селин кивнула.

– Ты мудра, chérie.

– Расскажи мне, – потребовала Диор. – Расскажи все остальное.

Моя сестра вздохнула, склонив голову.

– Войны за веру были выиграны. Военачальник Максимилль де Августин объединил пять враждующих королевств в единую империю, связав их единой религией, и его потомки правили железным кулаком, вос-с-с-седая на своем Пятисложном троне. Но в недрах Тальгоста зрела смута, призывавшая к восстанию против династии Августинов.

Я нахмурился, вспомнив уроки отца Рафы в Винфэле.

– Ересь Аавсенкта.

Селин кивнула.

– Смертные потомки дочери Спасителя, Эсан, скрывались долгие века и к настоящему времени уже составили с-с-самостоятельную династию. Их предком был сам князь небес, и они с-с-считали, что имеют право править королевствами на земле. Столкнувшись с этой угрозой, церковь смертных и августинцы объявили потомков Эсаны еретиками. По всему королевству собирали армии верных с-с-солдат, чтобы покончить с их пагубным влиянием. Иллия поняла, что здесь наконец у нее появился шанс на искупление. Переименовав свой выводок в Эсану – Праведников, Иллия и ее лиаты бросили все силы на защиту рода Спасителя, стремясь искупить свою вину. Но в тени на протяжении веков копилос-с-сь желание противостоять потомству Иллии. Между дворами Крови никогда не было взаимной любви, но после Крас-с-сных походов против неверных даже самые ненормальные старейшины стали воспринимать Праведников как угрозу. Они создали союз – группу древних и зрелых воинов, собранную из представителей четырех других линий. Называя себя Рыцарями Крови, они направились в Тальгост, чтобы изгнать выводок Иллии с этой земли. Их возглавлял грозный капитан, о котором уже тогда ходили легенды среди сородичей. Холодные руки и железное сердце.

Селин снова указала на барельефы, и среди сражающихся фигур я увидел юношу, прекрасного и ужасного, с мечом в одной руке и вороном на другой. Свирепые глаза. Оскаленные клыки. Всего лишь портрет, созданный рукой художника, но он был достаточно искусным, и я его узнал.

– Фабьен… – прошипел я.

– Вечный Король. – Селин кивнула. – Он страшно боялся растущего могущества Эсаны. Ненавидел любовь и свет Божий. Поэтому втянул целую толпу с-с-слепых и завис-с-стливых глупцов в свою авантюру на погибель всего нашего рода. И этот конфликт, с-с-смертный против с-с-смертного, вампир против вампира, войдет в историю с-с-сородичей как Войны Крови.

– Войны, которые Иллия, должно быть, проиграла, – сказал я. – Потому что в той же самой истории ее выводок называют Эсани, а не Эсана. Отступники, а не Праведники.

– Так вот почему Восс хочет заполучить меня? – Диор растерянно огляделась по сторонам. – Из-за какого-то пережитка ереси, которая закончилась столетия назад?

– Мы не знаем, почему Вечный Король охотится за тобой. И мас-с-стер Дженоа унес с собой в могилу все, что знал. – Селин посмотрела на пепел, на осколки с фрагментами стиха, разбросанными по полу, и вздохнула. – Здес-с-сь нет ответов на вопрос, как закончится мертводень. В этих залах правды не ос-с-сталось.

Опустившись на колени перед Диор, Селин сжала ее руку.

– Но надо верить, chérie. Эти испытания посланы нам Богом, чтобы проверить нас, и мы не подведем его. Мы можем добраться еще до одной Эсаны. Старейшей из нас. Приорессы Праведников. Матери Чудовищ-щ-щ и внучки самой Иллии. Если кто на этой земле и знает, что ты должна сделать, чтобы вернуть с-с-солнце, так это она. Мы должны найти ее, Диор. У нас нет выбора. Мы должны найти Матерь Марин в Дун-Мэргенне.

Я нахмурился, ощетинившись при виде руки Селин, лежащей на руке Диор.

– Дун-Мэргенн пал, Селин. Черносерд и его выводок захватили его несколько месяцев назад. И какого черта мы должны пере…

Моя сестра напряглась и вскочила на ноги как раз в тот момент, когда я сам навострил уши. Теперь я тоже услышал этот звук: лапы с мягкими подушечками быстро топали по полу. Я обернулся и увидел, как Феба на полном ходу влетела в двери часовни, цокая когтями по гладкому камню, и остановилась у ног Диор. Львица была вся мокрая от снега, от боков шел пар – очевидно, она быстро бежала Бог знает сколько миль.

Диор затянулась дымом и опустилась на колени рядом с закатной плясуньей.

– Феба?

До захода солнца оставалось еще несколько часов, и до тех пор закатная плясунья останется в своей звериной шкуре и не сможет говорить. Поэтому львица обнажила когти и прочертила на каменном полу одну длинную борозду и два полукруга рядом. Буква В.

– Воссы, – прошептала Диор, глядя на меня. – Они нашли нас.

– Это был вопрос времени, – глубоко вздохнул я и выпрямился, пытаясь подбодрить ее. – Но не бойся. У нас хорошая оборонительная позиция. Древние клинки, магия холоднокровки и когти плясуньи. И как бы ни были стары Альба и Алина, их всего двое.

Тут Феба встретилась со мной взглядом, сверкнувшим золотом. И когда львица зарычала, так глубоко и низко, что я почувствовал это нутром, сердце у меня провалилось туда же.

– Сколько их? – выдохнул я.

В ответ Феба снова вонзила когти в пол, оставляя на древнем камне десятки глубоких царапин. Снова, и снова, и снова.

Гром грохнул так сильно, что затряслись стены.

Диор встретилась со мной взглядом.

– Слишком много.

IV. Что важнее

– Как ты это делаешь? – спросил вампир.

Последний угодник уставился на химический шар, на бледного мотылька, безостановочно бьющегося о стекло. Жажда присутствовала постоянно, расправляя черные крылья вокруг его плеч и пробегая горящими руками по горлу, груди, животу. Снаружи над крепостью завывал ветер, и Габриэль чувствовал холод, настоящий, так хорошо запомнившийся ему. Вой эхом разносился по заброшенным покоям Кэрнхема и пустым залам его сердца. Но, услышав слова вампира, он поднял раздраженный взгляд.

– Как я делаю что?

Жан-Франсуа взмахнул пером.

– То, что ты делаешь бровями.

– О чем ты, черт возьми?

– Ты снова это делаешь, – сказал историк. – Не то чтобы хмуришься… скорее недовольный взгляд, как во время пьяного секса втроем, с сердитым выражением лица и надутыми губками. Довольно забавно. Ты, должно быть, долго репетировал перед зеркалом.

– Вот в чем польза отражения, ты, бездушный придурок.

Историк усмехнулся, когда угодник взглянул ему в глаза.

– И это все? – задал вопрос Габриэль. – Я рассказываю ему тайную историю его вида, а он несет мне чушь про брови? Разве тебя не волнует, что…

– Ты слишком много на себя берешь, угодник. – Жан-Франсуа вернулся к рисованию, поджав алые губы. – Полагаю, винить тебя нельзя. Все-таки тебя взрастила толпа невежественных полукровок. Глупость – твой хлеб, а обман – вино. Но Эсани были не единственными, кто сражался в Войнах Крови. И хотя смертные, возможно, вычеркнули все упоминания об Отступниках из анналов древности, Рыцари Крови помнят.

Глаза Габриэля сузились, и на губах медленно расцвела улыбка.

– Марго рассказала тебе? Интересно.

– Не особенно. – Маркиз зевнул. – Все-таки я ее любимец.

– Насколько я слышал, в свое время у нее были и другие фавориты. У вашей Императрицы Волков и Людей. Если верить слухам, эти Рыцари Крови делили не только поле битвы. – Габриэль наклонился вперед, пытаясь поймать взгляд Жан-Франсуа. – Интересно, она горевала о Фабьене, когда он умер? Я слышал, они возненавидели друг друга в конце, но свою первую настоящую любовь не забудешь никогда.

– Пожалуйста, – вздохнул маркиз. – Ты ставишь себя в неловкое положение, де Леон. Мы сидим здесь не для того, чтобы обсуждать подвиги юности моей дамы или любовников, которых она пережила. Твой смертный разум не может вместить и мельчайшей капли того океана, которым она является.

Золотое перо погрузилось в чернильницу, и Жан-Франсуа встретился взглядом с угодником.

– Итак, гончие Восса загнали вас в угол. Вам четверым предстояло защищать замок от целой армии. Ты выжил, это очевидно. – Шоколадные глаза блуждали по Габриэлю, разглядывая его от сапог до бровей. – Вопрос в том, как?

– Нет. – Последний угодник сцепил татуированные пальцы на подбородке, мысленно возвращаясь к той ночи, когда все начало разваливаться на части. – Вопрос в том, чем я за это заплатил.

Габриэль покачал головой и глубоко вздохнул.

– Лучшим оборонительным сооружением Кэрнхема был мост – довольно узкий, и сколько бы нежити Душегубицы ни привели за собой, на мост они всей толпой двинуться бы не смогли. Если бы Дженоа построил свой чертов подъемный мост над пропастью, его дом, возможно, был бы неприступен. Но я полагал, что столь могущественный древний в столь отдаленном логове не боялся непрошеных гостей.

– Возраст порождает высокомерие, – пробормотал Жан-Франсуа.

Габриэль окинул взглядом крепость.

– Интересно, кого мне это напоминает.

– Ах, сарказм. Щенок пытается шутить.

Последний угодник тонко улыбнулся, поигрывая ножкой своего кубка.

И все же, даже без подъемного моста, Селин, Феба и я могли бы использовать этот узкий проход в своих целях. Итак, пока солнце клонилось к горизонту, Диор урвала немного столь необходимого ей сна, а мы с сестрой снесли статуи, стоявшие вдоль моста, и сложили вокруг них мебель из замка, создав пять баррикад. Я задрапировал их гобеленами из залов, простынями из будуаров и – хорошо, что Диор не ошивалась рядом и не видела этого – всем шмотьем из гардероба Дженоа. Виселицы под мостом проржавели и были бесполезны, но мы использовали все копья и мечи из арсенала, спрятав их среди мебели и статуй: ощетинившаяся чаща клинков, нацеленных на наших врагов. Альба и Алина пробьются сквозь них, как сквозь стекло, но рабов-мечников или порченых они могут замедлить. И в качестве последнего штриха мы облили все это спиртным, которое нашли в погребе замка.

По большей части это была тальгостская водка. А от этого дерьма лак на паркете облезет, если подержать подольше. Так что я знал: она обжигающе горячая, а если вампиры чего-то и боятся, так это огня. Бутылки были голубыми – наверное, с примесью кобальта в стекле, – но когда я закончил поливать четвертую баррикаду, то увидел, как Селин опрокидывает бутылку пыльно-зеленого стекла на последнюю линию обороны.

– Какого хрена ты творишь? – заорал я.

– Готовлю наш…

– Ты в своем уме? – Я выхватил бутылку, разглядывая ягненка и волка на этикетке. – Это «Шато Монфор»! В наши ночи одна бутылка стоит столько, что можно выкупить императора!

– А мы знаем каких-нибудь пленных императоров? Это просто вино, Габриэль. Какая разница…

– Это не вино, это золото! – Я осмотрел бутылку и с облегчением обнаружил, что она почти полная. – В красном вине все равно недостаточно алкоголя, чтобы обжечься. Ты просто потратишь его впустую.

– А если ты набросишься на него, как с-с-свинья на кормушку, – этот вариант тебя устроит?

– Хорошая мысль. – Я поднял бутылку и сделал большой глоток. – Santé, сестрица. Твоя кровь стоит того, чтобы ее курнуть.

Закончив, мы стояли на верхней площадке лестницы, а за нашими спинами маячили огромные бронзовые двери. Селин совершила набег на гардероб Дженоа еще до того, как мы отправили все остальное на баррикады, и ее новый плащ был насыщенного красного цвета крови сердца, а бархатная парча шуршала по булыжникам у наших ног. Я осматривал импровизированные укрепления, медленно прихлебывая «Монфор» из бокала, наслаждаясь богатым, божественным вкусом вина, которое пил впервые за много лет. Перед нами тянулся мост, ведущий в Кэрнхем, – узкая линия обороны, пропахшая спиртным и утыканная копьями. Мы бы наверняка заставили врагов проливать кровь каждый дюйм. Но только Бог знал, какая сила надвигалась на нас, не считая того, что частью ее были Принцессы Вечности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Я бы прыгнул в неизвестность, если бы не упал духом. В результате я попаду в ад, которого заслуживаю» (припев из песни Gone With The Wind, группа Architects, Великобритания).

Вернуться

2

Фамильяр (англ. familiar, франц. familier) – волшебный дух, который, согласно средневековым западноевропейским поверьям, служил ведьмам и колдунам. Традиционно принимал облик животного.

Вернуться

3

Дик (англ. dick) – одно из сокращений от имени Ричард, а также букв. мужской член, хер.

Вернуться