А ты чьих будешь…?
Иван Николаевич Чурбаков

© Иван Николаевич Чурбаков, 2025

ISBN 978-5-0065-4843-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Иван Николаевич Чурбаков
А ТЫ ЧЬИХ БУДЕШЬ …?

(Художественно-гениалогическая повесть о сплетении древних родов Грудновых, Скобелевых и Чурбаковых)

Памяти Уральских казаков

Часть первая

2024

Иван Николаевич Чурбаков родился в 1940 году на хуторе Петрове, Приурального района, Западно-Казахстанской области, а с 1974 года живет в Оренбуржье. Учился в Уральском педагогическом институте имени А.С.Пушкина на историческом факультете. В 1976 году поступил учиться в Московский народный университет искусств имени Н.К.Крупской на факультет «Рисунок и живопись». Спустя четыре года, он успешно окончил его и был переведен на повышенный курс обучения. Принимал участие в районных и областных выставках произведений изобразительного искусства. Однако педагогическая работа не оставляла времени для занятий творчеством. В 1989 году он окончил механический факультет Всесоюзного заочного инженерно-строительного института в городе Москве. После двадцатипятилетней работы в школе ушел на заслуженный отдых.

В армейские годы сотрудничал с газетой «Советский воин». В трудовой деятельности работал литсотрудником и заведующим отделом писем газеты «Сельский труженик» Приурального района, Уральской области. С 2000-го года по 2006 год в Сакмарском районе Оренбургской области являлся заведующим сельскохозяйственным отделом газеты «Сакмарские вести». В 2014 году И.Н.Чурбаков выпустил первую книгу под названием «Невыдуманные истории любви». В основу ее повестей автором положены реальные жизненные события героев.

В 2015 году в сборнике произведений писателей и поэтов Сакмарского района Оренбургской области «Степное перо» были опубликованы главы из его исторической повести «Род имеет продолжение», под названием «Без выбора», и почти одновременно он печатает второе издание первой книги, под названием «Возвращение веры». Кроме того, в 2016 году в районном альманахе были опубликованы его избранные произведения.

Пролог

«И если казаки вновь возвысили голос, то, видимо, что-то есть притягательного в прошлом, от которого не хотят отказаться в будущем».

Н.Г.Чесноков.

– Как только Бунькины ушли, наш благодетель, мой деверь Петр Данилович заспешил с вопросом: «Ну что Маланья Владимировна, теперь ты успокоилась?» Но, еще не услышав ответа, он застрочил: «Скажи: слава Богу, что есть уральские казаки, что здесь, на хуторе Петрове живет потомственный уральский казак Филипп Автономович Бунькин. Повторюсь еще раз: с ним вы будете жить, как за каменной стеной! С ним вы не будете знать горя никогда».

Такими воспоминаними, сидя за кипящим самоваром, делилась бабушка Маланья, моя бабушка по отцовской линии, отвечая на вопрос гостя об истории переезда на хутор Петров. С мельчайшими подробностями она вспоминала о пролетевших годах, о том, какой страх пережила в сороколетнем возрасте после преждевременной смерти мужа и как она правильно поступила, согласившись на уговоры деверя переехать из Оренбургской губернии в неизвестный казахстанский хутор Петров.

– И Петр Данилович был прав, – утверждала она.

– С Филиппом Автономовичем мы не только горя не знали, но и, на диво оперативно, крепко встали на ноги. Порядочный он был человек. И очень жаль, что его раскулачили и сослали под Бузулук.

Благодарно перечисляя добродетель казака, она также лестно отзывалась об известных ей традициях уральских казаков.

– Что говорить-то, – понизила свой голос бабушка, высказывая для того времени крамольную мысль. – И Филипп Автономович, и вообще уральские казаки были хорошие люди. И я думаю, что советская власть зря с ними так обошлась. У них был во всем порядок! За плохие поступки они строго наказывали каждого. Но зато во время багрения рыбы они бесплатно делились уловом со вдовами. Опять же для вдов, возвращаясь с бахчей, они всегда оставляли на уличных лавках орбузы и дыни.

Эти воспоминания бабушки, притаившись под одеялом, я с большим интересом первый раз прослушал в пятилетнем возрасте. А когда она проводила гостью до калитки и вернулась в дом, то была ошарашена моими вопросами.

– Скажи мне, бабака. Только честно. Ты тёте Нюре правду рассказывала?

– Ты это о чем? – изумилась Маланья Владимировна.

– О казаках. О том, что были такие добрые люди. А тогда, скажи мне, почему вашего дядю Филиппа как-то раскулачили и сослали куда-то?

– Ух, ты какой! – еще больше удивилась бабушка. Но тебе еще рано знать об этом. Это длинная история. Поэтому, внучек, знай одно, что я тёте Нюре говорила только правду. И дядя Филипп, действительно, был очень хорошим человеком. Но беда в том, что нам тогда пришлось жить во время больших перемен. Подрастёшь, потом все узнаешь, – погладила по голове меня бабушка.

А в семилетнем возрасте меня в очередной раз удивила своими воспоминаниями бабушка по материнской линии Варвара Ивановна Груднова. Та тоже лестно отзывалась о другом уральском казаке, о Василии Тимофеевиче Лихачёве, благодаря которому ее семья тоже вмиг разбогатела, но позже то богатство у нее почему-то отобрали.

Вот эти «почему-то» длительное время не давали мне покоя. В моем детском сознании не укладывалось это. «Если люди хорошие, – думал тогда я, – так зачем их наказывать?». Мой детский разум кипел. И тогда я даже очень сожалел, что все события, пережитые моими бабушками, произошли задолго до моего рождения. Мне казалось, что был бы я тогда, то неприменно добился справедливости: и дядю Филиппа вернул бы из ссылки, да и бабушка Варвара избежала бы раскулачивания, жила бы спокойно в отстроенном дедом Никифором доме. Очень хотелось мне тогда не только назвать вещи своими именами, но и высказать свой категорический протест. Но это мне удалось лишь в преклонном возрасте. А помогли этому два случая.

Летом 2008 года меня навестила моя двоюродная сестра – глава администрации сельского совета поселка Революционного, Первомайского района, Оренбургской области Александра Никифоровна Баймашкина (бывшая Груднова – дочь Груднова Никифора Никифоровича и Ульяны Кирилловны). Дорогую гостью на собственной иномарке ко мне доставила ее дочь – предприниматель города Оренбурга, тридцатисемилетняя красавица Елена Алексеевна Каверина. А спустя месяц после этого визита, Лена позвонила мне со своего сотового телефона и передала просьбу о желании встретиться со мной ее двоюродного брата, жителя города Уральска Андрея Александровича Старостенко (сына старшей дочери четы Грудновых – Нины Никифоровны и ее мужа Александра Андреевича Старостенко).

В жаркий полдень я отыскал в городе Оренбурге офис Елены Алексеевны, припарковал свою «девятку» и перешагнул порог средних размеров комнаты, в которой за компьютерами, с сосредоточенными лицами работали молодые симпатичные сотрудницы.

– Вам назначена встреча? – обратилась ко мне одна из них. А когда получила подтверждающий ответ, поднявшись с рабочего места, уточнила: «Как о Вас доложить?»

Через секунды из двери, в которую нырнула секретарша, с улыбкой на лице вышла хозяйка кабинета и попросила меня войти в него. Это была неширокая, продолговатая комната, обставленная дорогой и красивой мебелью. Видно было, что в ней, как и в первой, специалистами недавно был проведен евроремонт. Кабинет был оснащен всей необходимой для плодотворного труда современного руководителя оргтехникой: компьютером, принтером, сканером, телефаксом и даже микроволновой печью, с помощью которой Елена Алексеевна к моему приходу приготовила свежий кофе. После уличной жары, здесь, благодаря работающему кондиционеру, ощущалась приятная прохлада.

Андрея Александровича я видел не единожды, но это было, когда он еще «под стол пешком ходил». Теперь передо мной стоял стройный, симпатичный, импозантный мужчина, украшенный густой шевелюрой, местами тронутой сединой. Признаюсь: я был поражен. Своим обличьем он копировал отца настолько, что в любой компании, окажись они вместе, каждый из присутствующих непременно отметил бы, что перед ними отец и сын. Скажу, что во время общения я увидел психологический портрет его отца. Более того, он также копировал, если не превзошел своего покойного родителя еще и умом. Бросалась в глаза невозрастная степенность племянника. Такой вывод напрашивался сразу же после нескольких минут разговора с этим человеком. У меня сложилось впечатление, что с этим племянником можно смело идти в разведку. Люди такого типа никогда не подведут тебя – он из когорты высоконадежных людей. И этот вывод был подтвержден по завершении работы над изданием родословной книги. Именно Андрей Александрович проявил не только озабоченность, но и оперативнось в сборе фотографий, необходимых недостающих исторических сведений и финансировании издания родословной книги.

После короткой беседы выяснились и мотивы его встречи со мной. Оказалось, что Андрей Александрович взялся за нелегкий, но весьма важный, а точнее будет сказано, бесценный для грудновских потомков труд – оказать помощь Алине Фёдоровне Еленской, жене моего двоюродного брата Геннадия Антоновича Еленского, в создании генеалогического древа рода Грудновых. Разумеется, от меня он получил желаемую информацию. А после встречи с Андреем Александровичем я получил письмо из села Мичуринское, что под городом Уральском. Отправителем этого послания являлась Любовь Александровна Степашкина.

Эта фамилия мне совершенно ни о чем не говорила, и, только вскрыв конверт и ознакомившись с содержанием послания, я сразу же вспомнил образ пятнадцатилетней стройной и чуточку смугловатой очаровашки – моей троюродной сестренки, бывшей Скобелевой Любаши, дочери Александра Ивановича и Лидии Васильевны Скобелевых.

Не будет излишним процитировать то обращение Любаши ко мне. «Здравствуйте, уважаемый Иван Николаевич! Пишет Вам Скобелева (по мужу Степашкина) Люба – дочь Скобелева Александра Ивановича, из города Уральска. Возможно, Вы меня уже не помните, ведь прошло уже много лет, как мы с Вами виделись в последний раз, да и я Вас помню еще молодым мужчиной, хотя говорят, Вы очень мало изменились, это хорошо.

А пишу я Вам вот по какому поводу. Наша общая родственница из города Аксая – Маша Хлевецкая (бывшая Ваша однофамилица) сказала, что Вы занимались своей родословной, составили генеалогическое древо и написали книгу, в которой есть упоминание и о моем дедушке, Скобелеве Иване Владимировиче.

По молодости как-то не задумываешься о том, кто твои предки. Может быть, заедает текучка, не всегда хватает времени для того, чтобы остановиться и подумать над этим, но это уже свершившийся факт. А вот сейчас, с возрастом, появилось время, чтобы ответить на вопросы: что за след ты оставила в жизни, и где твои корни? Это очень интересно знать, а расспросить уже практически не у кого, в живых-то осталась одна Скобелева Екатерина Зиновьевна – наша т. Катя (Я имею в виду тех, кто живет в Уральске). Поэтому, если у Вас есть лишний экземпляр Вашей книги, прошу: вышлите мне ее почтой».

Любовь Александровна указала и свой адрес, и координаты своего младшего сына, проживающего в городе Самаре. Она даже перечислила все имеющиеся у них с сыном телефоны.

Это письмо Любови Александровны и упомянутое выше обращение ко мне Андрея Александровича Старостенко говорило об искренней чрезвычайной заинтересованности моих младших сородичей в сохранении известной глубины собственных родовых корней и передаче этих сведений потомкам. А жизнь наших прародителей, российских провинциалов Оренбургской губернии: Груднова Елисея, Чурбакова Данилы и Скобелева Владимира проходила во времена господства в Российском государстве царских порядков….

Вышеперечисленное и заставило меня на пороге моего семидесятилетия сесть за компьютер, чтобы, используя память свою и сохранившихся родственников, запечатлеть наиболее яркие мгновения жизни наших предков. Разумеется, большинство страниц их жизни покрыто тайной. Но, несмотря на это, я все же решился с достоверной точностью, с окружающим колоритом и живым ароматом того времени оживить известные места проживания дорогих мне сородичей.

Исполнение задуманного облегчало то, что главные герои повествования: бабушка по материнской линии – Варвара Ивановна Груднова и бабушка по отцовской линии – Маланья Владимировна Чурбакова дожили до моего совершеннолетия. Именно от них в юношеском возрасте были получены мною и сбережены моей памятью основные сведения о жизни «грудновцев» и об огромной помощи, оказанной им казаками Уральского казачьего войска. Благодаря безграничному великодушию уральского казака Василия Тимофеевича Лихачёва, в кротчайший срок разбогател прародитель грудновцев Никифор Елисеевич Груднов. Аналогичную опору нашла во втором уральском казаке Филиппе Автономовиче Бунькине рано овдовевшая Маланья Владимировна Чурбакова с двумя ее сыновьями.

О реальных событиях, произошедших в 1919-ю годовщину Рождества Христова в Приуральном районе Уральской и соседней Оренбургской области, поведал мне в далекой юности бывший красноармеец 224-го Краснокутского полка легендарной Чапаевской дивизии Иван Владимирович Скобелев.

Бесценная историческая информация во время написания родословной книги была заполучена мною от жителя поселка Январцево, Приурального района, Уральской области – (сына уральского казака) Константина Филипповича Бунькина. В основу многих глав произведения легли воспоминания внуков прародителя грудновского рода: Георгия Ильича Фонякова, Александры Никифоровны Баймашкиной, Юрия Алексеевича Груднова и многих других родственников.

Укрощение строптивого

1902 г. У Елисея Груднова занозой торчала в башке одна оказия. Об этом он каждодневно думал с тревогой. Младший сын Тимофей, еще безусый, еще, как говорится, ни пуха, ни пера, а чуть солнце к закату, так и стремится сбежать со двора, к девчатам, а старший – Никифор в свои двадцать лет «с гаком», несмотря на уже исчезающую юность, на сельской вечеринке был всего лишь один раз. И то год назад, отец, можно сказать, вытолкал его из дому. Вот и боялся Елисей, что его старший сын останется бобылем до конца жизни.

– Годы-то идут! – вдалбливал год назад отец сыну, уговаривая его сходить на вечеринку. – Ты что, хочешь прожить жизнь бобылем, как твой дядька Егор? Нельзя быть бирюком. Скоро над тобой смеяться люди будут. Иди с Тимофеем. Может быть, там тебе какая-нибудь девушка понравится, а там, глядишь, и женишься.

Ублажил отца. Сходил с Тимофеем на вечеринку. Ну и что? Слузгал в сторонке от бесящейся молодежи карман подсолнечных семечек. Но больше такой культпоход Никифор не повторил ни разу. Отбивался он от него и руками, и ногами. Ну не тянет его на вечеринки. Ну не интересно ему глазеть на девчат.

Год прошел. Но ничего не изменилось. Тимофей не только женился на самой красивой девушке своего хутора Чапурина Катюше Земцовой, но уже ждет рождение ребенка. И сегодня, когда у снохи утром начались схватки, на старшего сына Елисей вновь «спустил кобеля»:

– Бог даст, твой брат нынче станет отцом. А ты чего сиднем сидишь? – включил он старую пластинку. – Ведь жена сама к тебе в дом не придет! – последний аргумент использовал отец для вразумления строптивого. Но тот, на удивление, первый раз в жизни с обидой, побагровев, огрызнулся:

– А ко мне придет!

– Жди! Как бы не разбежалась какая…, – в сердцах съехидничал отец. А потом вдобавок еще отчитал сына хлёсткими словами.

Ляпнул парень: «А ко мне придет!», не подумав о смысле сказанного. Ну, соскочило у него с языка. Простите. Сказал так, чтоб отвязались, а сам и мысли не держал на перемену устоявшихся интересов. Он знал, что люди как-то паруются, женятся. Но сходив тот раз с братом на вечеринку, Никифор не получил от этого никакого удовольствия: ни с одной из девушек он ни разу не станцевал, да и ни одна из присутствовавших на той вечеринке красавиц не запала ему в душу. А потому ему было гораздо интереснее ежедневно, иногда допоздна, заниматься любимыми делами. А их у него было немало. Он с большим интересом плел корзины. Возможно, что эти способности принесла ему от какого-то средневекового предка генетическая память, так как технологиям плетения его никто не обучал. Более того, он это даже нигде не видел. Но, несмотря на отмеченное, для украшения корзины парень использовал метод плетения в три хлыста, а гнезда для кур иногда украшал плетеными окнами.

Уникальным даром Никифор был награжден и в столярном деле. Мастерски орудуя плотницким инструментом, он изготавливал оригинальные табуретки, полки и санки с красивыми узорными спинками и множество других изделий. И после сегодняшней очередной профилактики отца он отправился под навес к верстаку.

Может быть, Никифор действительно остался бы бобылем на всю оставшуюся жизнь, если бы… не женитьба младшего брата. Нет! Он не позавидовал его выбору и его семейным радостям. Он простодушно смотрел на жизнь этой счастливой пары. Но именно они стали виновниками резких изменений взглядов Никифора.

У жены Тимофея были непростые роды. В поту и в слезах она надрывалась криком. Хочешь, не хочешь без помощи не обойтись. Знали Грудновы, что в двенадцати километрах от их хутора Чапурина, на хуторе Царево-Никольский (ныне п. Революционный, Первомайского района, Оренбургской области – И.Ч.) живет бабка-повитуха. Чтобы помочь страдающей жене, за ней, за спасительницей и поскакал Тимофей на тарантасе. С помощью жителей хутора он разыскал мазанку бабки-повитухи и бегом забежал в жилище. Но, к его несчастью, сама знахарка доживала в постели свои последние минуты. Лежала она при горящей лампадке, а возле нее сидела ее внучка. Сердобольная Варя обнадеживающе пыталась продлить жизнь своей наставницы, а та, чувствуя, что уйдет из жизни, спешила передать внучке недосказанные, полученные по наследству секреты народного врачевания.

Одержимый желанием помочь жене, Тимофей, отыскав «живых в доме», не оценив обстановки, поздоровавшись, спешно и шумно «выгрузил» то, с чем пришел под крышу этого жилища:

– Помогите, ради Христа! Жена умирает от родов!

За это вторжение Варя готова была пустить в ход кулаки и силой вытолкнуть пришельца, но бабушка опередила ее:

– Иди, внучка! – направила она свой квелый взор на Варю. – Помоги людям. Я уверена, что ты справишься с этим. А мне уже никто не поможет. Но я постараюсь все же дождаться тебя!

Варя быстро приподнялась с табуретки, на ходу прихватила «походную» бабушкину сумку и устремилась за выскочившим из мазанки Тимофеем. А тот, когда она вспрыгнула на тарантас, с ходу пустил коня в галоп. Не прошло и часа. Молодая знахарка быстрым шагом, следуя за Тимофеем, приблизилась к входной двери грудновского дома, из которой по случайному совпадению ей навстречу выходил Никифор. И как только их взгляды встретились, они оба на секунды застыли на месте. Впервые в жизни они испытали неведомый ранее трепет чувств. Но Варя первая укоротила счастливое мгновение. Она хорошо помнила о цели своего визита, поэтому, быстро оторвав от Никифора взгляд, поспешила за Тимофеем.

Но Никифор оставался в неподвижности. Он не понял, что с ним произошло. В нем, словно вулкан проснулся: в его памяти все еще стояла стройная, русоволосая, зеленоглазая девушка. В ее внешности, как и в одежде, не было ничего особенного – типичная провинциалка. Но он был сражен взглядом незнакомки. Он показался ему необыкновенным, магическим. В нем он прочел приятное тепло и ласку. Парень не мог объяснить почему, но с первого взгляда она показалась ему близким, родным человеком. К его удивлению, ему захотелось еще раз посмотреть молоденькой знахарке в ее небыкновенные глаза. Он знал, что девушке в данный момент не до пробудившихся в нем чувств, но с собой ничего не мог поделать. И что интересно, у влюбленного с первого взгляда человека вмиг созрел предлог для очередной встречи с ней. Еще не зная, чем завершится «скорая помощь» молодой повитухи, но как бы в знак благодарности за помощь роженице он решил подарить знахарке сделанный своими руками, украшенный резьбой табурет. Вот на нем и ожидал Никифор девушку у входа в жилище.

«И чё ты там уселси посередь дороги? Чё, решил быть на подхвате у бабки-повитухи?» – с раздражением подумал Елисей, увидев Никифора за этим занятием. И так как отец не знал, какую повитуху привез Тимофей, ему были не понятны ни праздное настроение, ни замыслы его старшего сына. Он привык видеть его только в труде. Вот почему ему захотелось в очередной раз сорвать сердце на нем, но утренний крупный разговор, сохранившийся в его памяти неприятным осадком, не дал Елисею это сделать. Он не мог переломить себя, не мог смириться со строптивым сыном. За время, прошедшее после утреннего разговора, Елисей с Никифором не обмолвились ни словом. Оставаясь в плену своего настроения, отец не обратился за помощью к Никифору, а сам привел от соседа и запряг коня для того, чтобы Тимофей отвез повитуху обратно. А затем остался возле сарая, чтобы из-за проснувшегося в нем любопытства понаблюдать со стороны за непонятным поведением строптивого сына. Да и роды снохи не давали ему покоя.

Очень своевременным оказался замысел Никифора. Громким криком о своем появлении на свет заявил первый сын Тимофея и Катеринки, Константин. Выбежав из дома во двор и отыскав глазами в дальнем углу отца, Тимофей что есть мочи прокричал:

– Папа! С внуком тебя!

Счастливый папаша не знал, как отблагодарить молодую знахарку за бесценную услугу. А та, после принятия родов, спеша к дышащей на ладан бабушке, отказывалась от всякой оплаты.

Выйдя из сенцев, она вторично встретилась взглядом с Никифором. И как ни странно, девушка, как и Никифор, повторно испытала приятное чувство.

– Меня зовут Никифором! – протянул для знакомства руку парень.

– А меня – Варей!

– Очень приятно познакомиться! А это Вам от меня в знак знакомства и благодарности за оказанную помощь! – поднял Никифор приготовленный подарок.

– Да вы что…? Я не могу взять это. Меня бабушка послала помочь… Мне даже стыдно от такого предложения…

У Вари это была первая в жизни самостоятельная работа, за которую предлагали ей плату. Варя была в растерянности. Уместно оговориться, что знахари в то время и жили за счет благодарностей обслуживаемых клиентов. Варина бабушка не имела ни земли, ни хозяйства. Целью ее жизни являлась помощь страдающим от недугов. А для избавления человека от болезни знахарке было необходимо не только знать и помнить наизусть нужные молитвы. Часто при лечении применялись настои из нужных трав. Но прежде всего им надо было знать, где эти травы растут. Нередко за целебным снадобьем ей с малолетней внучкой приходилось преодолевать немалые расстояния. Раздобыв бесценную растительность, они должны были правильно превратить ее в нужное лекарство. А это – целая наука и нелегкий труд. А всякий труд в любом обществе должен быть оплачиваемым.

– А чисто от меня, в знак нашего знакомства сделанный вот этими, моими руками Вы можете взять подарок?! На память!

– Ну, если Вам это так хочется.… Тогда большое Вам спасибо!

– А мне от этого очень приятно! И я еще что-нибудь Вам сделаю в подарок! Обязательно! – не умолкал влюбленный Никифор.

– Большое Вам спасибо, Никиша! Но я очень спешу к своей больной бабушке. Тимофей! Везите меня быстрее домой.

– Слушай, брат! – осмелел вдруг Никифор. – Давай я отвезу Варю вместо тебя.

– Я не против, если она согласится.

– Я согласна! Только везите меня быстрее, – искренне ответила Варя и почти бегом устремилась к тарантасу.

Оставляя пыльную завесу, повозка резко удалялась по проселочной дороге, а наблюдавший за действиями старшего сына Елисей Груднов, развернувшись к рядом стоящей супруге, радостно произнес:

– Ну, мать, слава Богу! Наконец-то и Никифор, как медведь, проснулся от затянувшейся спячки!

Но навестившая радость через короткий промежуток времени начала приносить и огорчения Елисею. Одного взгляда хватило, чтобы Никифор потом не представлял жизни без Вареньки. К тому же девушке, оставшейся после смерти бабушки в одиночестве, требовалась большая поддержка. За время поездки Никифору стало известно, что кроме бабушки у Вари нет ни единого родного человека. Ей исполнилось только десять лет, когда эпидемия лишила ее одновременно и матери, и отца. И внезапная встреча ее с Никифором была не просто случайностью, а посланием свыше. Что бы она делала, не познакомившись с ним? Бабушка не сдержала данного слова внучке, не дождалась возвращения с первого в жизни ее самостоятельного врачевания. А как хотелось молодой повитухе поделиться со своей наставницей своей радостью, успешным применением на практике полученных от нее знаний.

Именно Никифор стал Варе опорой в эти драматические минуты осиротения. Он ответственно возложил на себя хлопоты проводов в последний путь усопшей ее наставницы. На чужом хуторе парень смог организовать похороны дорогого Варе человека.

После случившегося влюбленный Никифор постоянно с большим волнением думал о Варе. Ему очень хотелось быть с ней рядом постоянно, но даже навещать ежедневно любимую, жившую от него в двенадцати километрах, было совсем непросто. Можно было все упростить: сыграть свадьбу, но после смерти Вариной бабушки не прошло еще сорока дней. Поэтому такое мероприятие являлось для православных верующих и грешным, и кощунственным. В память о бабушке Варя продолжала жить под родной крышей, а парень при любой возможности навещал осиротевшую любимую.

С началом сенокоса встречаться стало еще труднее. Но отмахав литовкой целый день, либо откидав навильники сена с утра и до ночи, Никифор, заседлав коня, на крыльях летел к любимой Вареньке. В связи с этим у Елисея Груднова появилась новая головная боль. И он нашел способ избавления от неё. Дождавшись сорокового дня после погребения Вариной бабушки, после невозмутимого наблюдения за мытарством влюбленного Никифора, после завтрака, он ласково, как кот к ноге хозяина, прильнул к сыну, стремясь обрести понимание:

– Сынок, и нашто так мучить и себя, и мерина? Если вы с Варей любите друг друга, то вам надо пожениться. Сено мы заготовили. Хлебные поля еще не дозрели. Потому есть время, чтобы сыграть вашу свадьбу. Да и пока не начался пост.

Выслушав это, Никифор, забывшись на секунды, невольно вспомнил, как когда-то не подчинялся отцу и не ходил с Тимофеем на вечеринки. Но на этот раз бывший строптивец в ответ обрадованно заулыбался:

– А на это, папаня, я охотно соглашаюсь!

– Молодец! Тогда пойди к матери, смени косоворотку и шаровары и езжай с Богом к Варе, и сговаривайтесь на свадьбу.

«Бабка Грудниха здесь живет?»

В конце XIX начале XX века в российских губерниях врачи – профессионалы имелись лишь в городах, да и то в мизерных количествах. Старейший уральский писатель – краевед Н.Г.Чесноков в своей книге «На куполах столетий отблеск», посвященной юбилею города Уральска, приводит следующие данные из «Энциклопедического словаря» Брокгауза – Ефрона: «В городе 7 врачей гражданского ведомства, 6 военных, 2 врача вольнопрактикующих, 2 фельдшерицы – акушерки земской службы и 2 повивальные бабки. Войсковая больница на 100 кров, бесплатная лечебница для приходящих больных, с даровой выдачей лекарств, содержимая на средства благотвор. Общества; приют для родильниц на 6 кров; 2 вольных аптеки». (Стр.6) И это, согласно упомянутому словарю, на 38919 жителей города.

Однако болезни в иные годы просто свирепствовали и почти повсеместно. По свидетельствам архивных документов, наиболее распространенными являлись такие, как холера, сыпной и возвратный тиф, корь, дифтерия, скарлатина, малярия и еще множество других, которые часто носили эпидемический характер. К примеру, в городе Уральске в 1830 году прямо-таки зверствовала холера. Только за один месяц «с 7 августа по 6 сентября в городе умерло 1909 человек», – сообщал Военный Оренбургский губернатор Сухтелен В. П. в донесении в Министерство внутренних дел. Далее он подчеркивал, что «смертность в сем городе дошла до 80 и более человек в день». «В 1831 году холера вновь навестила Уральск и унесла опять более тысячи человек». (Н. Ч. К. 2. С. 33).

Таково положение было в городе, где имелись квалифицированные врачи и необходимые лекарства. Нетрудно представить, каково было жителям сельской глуши, которые и в благополучные, и в эпидемические годы были предоставлены сами себе. В большинстве случаев люди занимались самолечением. Иногда помощь больному человеку мог оказать кто-то другой, знавший народные средства избавления от привязавшейся хвори. Приключилась у человека, к примеру, неприятная неожиданность, которую медики в наши дни называют культурно «диспепсией» или «диареей», в помощь пускалось множество средств. В этом случае сам больной или находившиеся рядом с ним люди «приписывали» ему самые «пользительные» вяжущие средства: горькую полынь, кровохлёбку, рябину, сырые куриные яйца, рисовый отвар и даже рюмку водки с солью. От головной боли тоже находили множество средств.

Да что от головы! Болезни легких знахарки успешно лечили лекарствами, растущими рядом: порезтравой, солодковым корнем и «андысом». Ныне его корни продают в каждой аптеке под названием девясил.

Но кроме «знамых» болезней, люди заболевали и такими, о которых «не слышали сроду». А что делать, если от боли, хоть в петлю лезь? Люди в таких случаях порой впадали в отчаянье. До города из глухомани даже на паре хороших рысаков за сутки не доедешь. Да и не у каждого имелись таковые. Вот для таких случаев в провинциях во все времена имелись люди, обладавшие даром Божьим – знахари.

Такой дар девушке, по имени Варя, вероятно, не скупясь, передали своими генами ее далекие предки, а в тех этот дар при их рождении мог вложить Всевышний. Девушке повезло, что кроме унаследованного дара она имела рядом и кровную наставницу – старенькую родную бабушку.

Варе было лет двенадцать, когда она первый раз помогла бабушке принять тяжелые роды. И после этого повитуха без внучки на вызовы к роженицам больше никогда не ходила.

– Пока я жива, учись! И старайся все запоминать, как я делаю и что делаю. Тебе это потом очень пригодится! – наставляла знахарка.

– А зачем мне это? – спрашивала внучка вначале, не видя своего будущего, – я без тебя ни к кому не пойду.

– Пойдешь! – пророчески убеждала старая будущую целительницу, видя способности девочки. – Запомни: это твоя доля!

Уместно оговориться, что сама прародительница ни анатомию, ни фармацевтику ни в каких учебных заведениях не изучала, а физиологические знания человеческого организма она приобрела в свое время от своей наставницы. Тем не менее, помощь каждому больному, если тот вовремя обращался за ней, ею всегда оказывалась так, что абсолютное большинство пациентов после избавления от ужасающего недуга просто не знали, чем и как достойно отблагодарить свою спасительницу. А с теми болезнями, против которых она была бессильна, где, к примеру, необходимо было хирургическое вмешательство, знахарка всегда рекомендовала больному ехать к «градским» врачам.

С возрастом у Вари открылась уникальная способность «отыскивать» болезни человека рукой. Нередко, не получив никакой информации от пациента, она безошибочно рукой, как зондом, определяла больное место в его организме. Обнаружив у внучки этот дар, бабушка целенаправленно стала упражнять ее, раскрывать перед будущей целительницей все известные ей секреты народного врачевания. Опытная знахарка учила внучку тому, чтобы она в первую очередь стремилась определить причину заболевания человека. И уже к семнадцати годам Варя фактически не только ознакомилась с «методой» врачевания древней целительницы, но и эффективно использовала ее в работе с пациентами. Что удивительно, со слов самой Варвары Ивановны, после диагностики, причем не позднее третьего посещения больного она сообщала ему не только, чем он болеет, но и от чего или от кого он приобрел эту болезнь.

На том историческом отрезке времени существовало множество народных поверий. Юная целительница уже на начальном периоде врачевания очищала страдающих от многочисленных «наговоров», «сглазов» и «порч». Для избавления от недуга в ход ею пускалось множество целебных трав и десятки заговоров, которые Варя заучила наизусть. С помощью особого ритуала она успешно избавляла несчастных младенцев, страдающих детской грыжей.

К Варе за помощью люди стали обращаться сразу же после смерти ее наставницы – любимой бабушки. Других знахарей поблизости не было. Поэтому большинство больных, особенно приезжих, разыскивали популярную бабку, а их направляли к ее внучке. Фактически выходило так: молодая знахарка в самом начале врачевания пользовалась визитной карточкой своей наставницы.

В 2012 году, собирая материал для написания книги о грудновцах, в летний день при заходе солнца я прибыл в город Уральск, где проживал мой двоюродный брат Георгий Ильич Фоняков со своей супругой Верой Михайловной и 50-летней дочерью Валентиной Георгиевной. После ужина Вера Михайловна и Валентина Георгиевна освободили стол от посуды. Вооружившись блокнотом и авторучкой, я попросил хозяев дома поднапрячь память и сообщить мне о наиболее ярких случаях, связанных с врачеванием нашей прародительницы, народной целительницы Варвары Ивановны Грудновой, так как до последнего ее часа они жили в одном населенном пункте.

– Таких случаев можно привести множество, – первым отозвался хозяин дома, – их хватит на несколько книг. Георгий Ильич на секунды смолк. Было видно, что он решался с чего начать свои воспоминания. «Вот случай из моего детства. Произошло это в тот год, когда в моей жизни началась радостная полоса, сбылась моя мечта приобрести музыкальный инструмент. Правда, мне удалось купить не гармонь, как я мечтал, а мандолину. На ней я не по нотам, а по памяти, на слух разучивал услышанные мелодии. Не знаю почему, но каждую новую разученную вещь мне хотелось обязательно играть бабушке Варваре. Возможно потому, что она всякий раз нахваливала мои способности. Жила Варвара Ивановна тогда в километре от нашего дома на хуторе Жукалине. Несмотря на такое расстояние, я с мандолиной в руках ежедневно к полудню появлялся на пороге бабушкиного дома. Мы оба и в равной степени были рады каждой встрече.

Но однажды в летний день я с утра занемог. У меня повысилась температура. Ощутив недомогание, я не навестил любимую бабушку. На другой день она собралась пешим ходом преодолеть 15-километровое расстояние, сходить на хутор Петров, предчувствуя что-то неладное в семье своей дочери Анастасии Никифоровны. Но в этот день у нее из головы не выходил и мой единственный вчерашний прогул. По пути она и заглянула к нам. Лежа в кровати, я услышал знакомый голос:

– А где Горынька? Что с ним случилось? – обеспокоенно спрашивала она у мамы в коридоре.

– На кровати лежит. Что-то приболел.

Через секунды бабушка стояла против меня.

– Заболел бедняжка, – не спрашивала, а отмечала бабушка.

– Ну-ка встань с кровати и подойди к окну. Давай я на тебя посмотрю. И стоило мне выполнить ее просьбу, она через минуту запричитала: «Ой, Горынька! Что ж наделала твоя мымынька?! У тебя же свинка! Посмотри, Маня, – обращалась она к маме, – у него же вся шея раздулась. Что же ты вчера меня не позвала? Давай мне быстренько катушку ниток и ножницы. Я постараюсь прогнать его свинку».

Мама без суеты достала из комода катушку ниток и отдала ее бабушке. А та, оторвав нитку от шпульки, сантиметров пятьдесят, подошла к иконостасу. Долго читала она нужные молитвы и после прочтения каждой завязывала на нитке узелок. Затем попросила у мамы ножницы. Превратив нитку в комочек, она подошла к окну, сделала в оконном проеме концом ножниц отверствие и заложила в него наговоренный комочек. «Вот и все, Горынька. Теперь свинка от тебя бегом побежит», – вселяла в меня уверенность бабушка.

Через сутки бабушка пешим ходом вернулась из хутора Петрова и, перешагнув порог нашего дома, отчиталась перед нами: «Не зря мое сердце так болело. Тянуло меня туда из-за того, что там второй мой внучек, Ванечка, разболелся. Слила вчера у него с ноги проклятую «волосянку». Теперь душа у меня не болит за своих внуков. Вижу и Горынька после моего лечения заулыбался. Но давай я еще раз полечу тебя». Бабушка повторила процедуру, и я действительно забыл о привязавшейся хвори», – завершил свое воспоминание Георгий Ильич.

– А я никогда не забуду свои первые роды, – заговорила Вера Михайловна. – Если бы не бабушка Варвара, возможно, я сейчас не сидела бы за этим столом. Месяц я пролежала на сохранении в Рубежинской участковой больнице. А 19 февраля утром при обходе врач меня прямо ошарашал:

– У нас вы не родите, так как ребенок у Вас лежит ножками на выход. Для благополучного исхода нужна операция, но я не хирург. А до городской больницы на лошади Вы не доедете. Поэтому я Вам советую ехать к повитухе Варваре Ивановне Грудновой. Она спасет и ребенка, и Вас.

Вера Михайловна на секунды замолчала. Видимо в ее памяти промелькнули пережитые мгновения. Потом продолжила повествование:

– Хорошо, что Владимир, брат Георгия приехал проведать меня в тот день. С ним-то я и вернулась домой. Помнишь, Гора, как я в тот день мучилась?

– Как не помнить, – присоединился к воспоминаниям Георгий Ильич. – Я тогда находился на ремонте в поселке Январцево. А в тот день приехал домой, чтобы помыться в бане. Введя тебя в дом, мы с Володей и погнали измученного коня за бабушкой Варварой.

– Да, – продолжила воспоминание Вера Михайловна, – стоило ей ощупать мой живот, она сразу же определила причину моих мук и подтвердила мнение участкового врача: «Сама, – говорит, – ты не родишь, так как ребеночек у тебя неправильно лежит». И тут же скомандовала Георгию: «Быстро натопи пожарче баню».

Вера Михайловна на секунды смолкла, видимо, вновь в ее памяти всплыли прежние ощущения.

– Чем и как она тебе помогла? – задал я вопрос, желая узнать подробности о работе повитухи.

– О, там было хуже операции. Минут пятнадцать или больше сидела я на полке в жарко натопленной бане. Потом бабушка помогала мне спуститься с него вниз головой. Затем, уложив меня на спину, нужными движениями разворачивала моего будущего Володеньку. Эту процедуру она повторила три раза и там же в бане приняла мои роды.

– Молодец! – похвалил я то ли рассказчицу, то ли знахарку.

– Да что говорить. Чудеса творила наша бабушка Варя, – с гордостью продолжала повествование о знахарке Вера Михайловна. – Припоминается ещё один случай. В том же 1957-м году, в ту же участковую больницу совхоза «Рубёжинский» поступила 35-летния женщина с больным лицом. Неизвестно, от чего оно у нее покрылось волдырями. И чем только не лечил ее участковый врач Виктор Иванович (фамилию не вспомню), но ни антибиотики, ни различные мази не давали положительного результата. А когда лицо больной покрылось сплошным волдырем, Виктор Иванович вместо областной больницы посоветовал этой пациентке съездить в наш посёлок к Варваре Ивановне Грудновой. Ну и что думаете? После девяти курсов лечения больная вновь стала красавицей и привезла своей спасительнице в знак благодарности красивый пуховый платок.

– А вы расскажите, как бабушка избавила тетю Таню от бородавок, – включилась в разговор все это время молчавшая Валентина Георгиевна.

– Да. Тот случай можно только чудом назвать, – заговорил Георгий Ильич. – У бабушки Варвары своей бани не было. Чаще всего она по субботам приходила к нам. В одну из таких суббот после бани сели мы всей семьей на кухне ужинать. Бабушка всегда сидела с торца стола. С правой стороны от нее всегда сидела наша мама. А по левую руку от бабушки мы посадили приехавшую к нам в гости младшую сестру Веры, Танюшу. Ей тогда было уже семнадцать лет. Но в таком возрасте жизнь девушки омрачалась бородавками, которые облепили обе ее руки. Она всегда испытавала неописуемый стыд, находясь за столом прилюдно.

– Ты что же, Танюша, до сих пор носишь эту дрянь? – произнесла Варвара Ивановна, приподняв Танины руки. – С ними тебя никто и замуж не возьмет.

– Как я была бы рада, если б от них избавилась, но вряд ли это мне удастся, – с пунцовым лицом смущенно вздохнула Танюша.

– Интересно знать, что бы ты сделала, если б кто-то очистил твои ручки?

– Я б расцеловала того человека… Я бы до упада плясала от радости. Но вряд ли такое случится, – отчаянно завершила ответ на заданный бабушкой вопрос Танюша.

Прошли три недели. В очередной раз после бани мы и наша гостья Танюша заняли свои места за столом.

– Горынька, – неожиданно обратилась ко мне баба Варя, – ты принеси, пожалуйста, свой аккордион.

Я тогда уже свободно играл на этом инструменте всякие мелодии. Не понимая для чего, я беспрекословно выполнил ту просьбу.

– Играй плясовую! – заинтриговала бабушка всех присутствующих второй просьбой, когда я расположился в стороне стола на отдельном стуле, раскрыв музыкальный инструмент.

– А кто плясать-то будет? – задал я напрашивающийся вопрос.

– Ты, что, забыл? Все сидящие за этим столом подтвердят, что три недели назад Танюша обещала плясать до упада.

И только после этих слов Таня обратила внимание на свои без бородавок руки.

– Не может быть! – с сияющим лицом радостно воскликнула она, устремив свой взгляд на чистую кожу рук. – Это же чудо! Смотрите, это же чудо! – крутила она своими чистыми ручками перед глазами всех собравшихся. И только осознав до конца происшедшее, она расцеловала бабушку. А я, разделяя радость гостьи, развел меха аккордиона с аккордами «Цыганочки». Под мой аккомпонимент счастливая Танюша пустилась впляс.

Надо же было так случиться…

После знакомства с Никифором и замужества, у Вари в жизни началась, как она выразилась, беспокойная полоса. Через неделю после их свадьбы к Елисею Груднову прискакал гонец из хутора Стольникова с печальной вестью. Привязав коня и чуть ли не вбежав в дом, он, даже не поздоровавшись, словно о пожаре, скоропалительно сообщил Елисею:

– Ваш Егор помёр! Карачун пришел ему!

– Не понял…, – высказал недоумение Елисей.

– Повторю сызна: ваш Егор помёр, и надо его похоронить.

И только после этого вестовой протянул руку для приветствия, а Елисей осознал, что лишился родного брата и в очередной раз проявил искреннее сочувствие к усопшему. Позже ему стало известно, что после Никифоровой свадьбы покойный «не просыхал» целую неделю, непрестанно заглядывал во флягу с брагой. У умершего вообще не было семьи. Прожил он в им самим же построенной мазанке одиноко. Было общеизвестно, что причиной его одиночества являлась безответная любовь.

– Ну что, Никифор, – обратился Елисей к сыну после похорон, – видимо, так угодно Богу. Езжайте с Варей на хутор и собирайте выращенный дядькой урожай. Кроме тебя это никто не сделает. И поле то пусть твоим и останется. А наш урожай мы уберем сами.

Такое решение Елисей Груднов принимал с некоторым сожалением, так как Никифор был на диво хватким в хозяйственных, да и в житейских делах. С ним бы он доживал свой век, как у Христа за пазухой. А согласился родитель на переезд молодоженов на хутор Стольников отнюдь не случайно. Мог бы Елисей послать туда Тимофея, но после тяжелых родов его незабвенная Екатерина Ильинична являлась плохой помощницей мужу в уборке урожая. Вот так после свадьбы молодая чета Грудновых и обосновалась на хуторе Стольникове Оренбургской губернии. Но «с неба свалившийся» земельный участок будет не последним подарком молодоженам оттуда.

– Здравствуй, Варенька! Здравствуй, моя спасительница! – услышала Варя, перенося в мазанку скромные пожитки. – А я все эти дни думала, кто рядом будет жить после смерти дяди Егора? – не умолкала соседка Елена, обрадованная встречей. – Ты что, меня не узнаешь?

Как не узнать? Вспомнила Варя, как в прошлом году привез ее и бабушку сюда староста хутора к своей больной жене. Весть об их приезде быстро облетела округу. Много пришлось поработать тогда бабушке в летней кухне старосты. А под конец дня, когда знахарка сливала «родимчик» у одного младенца, к Варе подошла с распухшей щекой эта молодая женщина и обратилась к ней с надеждой:

– Вторые сутки не сплю. Зуб, окаянный, замучил меня. Помогите! – стонала от боли тогда Елена.

– Давай я тебе заговорю твой зуб! Садись! – указала Варя на стоящую рядом табуретку.

– Делай, что хочешь! Только помоги!

После заговора Варя посоветовала пациентке настрогать «кочерыжки» от тыкв, прокипятить их и полоскать этим отваром полость рта, пока не спадет опухоль и окончательно не успокоится ее истязатель.

– Спаси Христос за твое лечение! С тех пор я забыла про свои зубы.

Весть о переезде на хутор молодой знахарки, как и в прошлом году, быстро обошла каждый дом. И так случилось, что через неделю молодую повитуху, только что возвратившуюся из поездки от больного, вновь потревожила соседка Елена:

– Выручай, Варя! В третий раз прибежала к тебе. Шабриха мается второй день, разродиться не может.

Наскоро собравшись, проследовала повитуха к очередной роженице. Младенца ей спасти удалось, но женщина от большой потери крови после родов скончалась. Все хлопоты с похоронами соседи взяли на себя, а от новорожденной девочки отказались.

– Мы боимся, что и она умрет, – признались односельчанки. – А ты как знахарка этого не допустишь.

У умершей роженицы родственников поблизости не оказалось, а у соседки Елены была куча своих детей. С малюткой на руках Варя пошла к предыдущей роженице, с просьбой оставить ей новорожденную до приезда отца девочки, но та от ребенка категорически отказалась:

– Кормить ее даже по три раза в день я буду. Молока у меня, слава Богу, хватит на двоих, но оставить жить ее у себя я не могу. У меня и так мал мала меньше. Варе оставалось одно: забрать малютку себе.

– Оно нам надо? – первый раз в начавшейся семейной жизни вскипел Никифор. – У нас скоро, с благословения Господа, свои дети появятся.

– А что делать, Никиша? – сострадательно убеждала Варя мужа, – у покойницы, со слов соседей, родных нет. А муж неизвестно где на заработках. Не выбрасывать же кроху. Пусть она пока останется у нас, а там, как Бог даст….

– Смотри, Варя…. Конечно, все же живое существо, – немного подумав, смягчился Никифор. – Но канителиться придется тебе.…

– Меня это ничуть не пугает.

– Тогда давай наречем ее Анной, и пусть она нам приносит благодать Божию. Варя положила девочку поперек самодельной деревянной кровати, затем подошла к мужу и поцеловала его.

– Спасибо, Никиша! Я была уверена, что ты меня поймешь. Я знала, что ты у меня хороший. Одно меня волнует, где она у нас спать будет.

– А вот за это не беспокойся. Ты знаешь, где спит мой маленький племяш Константин, которому два месяца назад ты помогла появиться на свет?

– Да.

– Тогда знай, что его зыбку изготовил твой муж. Я завтра схожу домой. Там у отца для зыбки нашей дочери есть и доски, и сыромятные ремни.

– Еще раз спасибо тебе, Никиша! – второй раз поцеловала Варя мужа. – Зря я тревожилась за это.

На другой день напротив своей кровати Никифор закрепил к главной балке скромного жилища зыбку на четырех сыромятных ремнях. Вот так и осталась чужеродная девочка до своего замужества в семье Грудновых как своя.

Конечно, Анютка доставила молодоженам немало непредвиденных хлопот. В первые дни жизни девочке больше всего приходилось лежать под простеньким навесом, смастеренным Никифором на краю убираемого поля. Три раза в день Варя носила Анюту к кормилице, а когда на это не было у нее возможности, запросы девочки она удовлетворяла собственными подкормками: отваром овса и коровьим молоком, разбавленным кипятком. В этом затруднений больших не было, так как, отделяя сына, Елисей Груднов выделил молодоженам дойную корову. И девочка, словно понимая положение приемной матери, после полученной подкормки спокойно посапывала в любой обстановке. А она часто менялась. Варю часто беспокоили больные. Иногда Анютке приходилось трястись на тарантасе с приемной матерью в соседнее село, где в срочной помощи нуждался больной человек. Молодая знахарка, невзирая на определенные трудности, понимая острую необходимость, помня завет своей наставницы, всегда оказывала помощь всем нуждающимся. И так она поступала не только из меркантильных интересов, а от приверженности к православной этике и своему делу. И, вероятнее всего, движимая святым духом, целительница всегда одерживала победу над любым недугом. Болезненно знахарка переживала смерть лишь единственного не спасенного ею человека – матери приемной дочери Анюты, хоть и вины ее в этом не было. Слишком поздно ее тогда пригласили к роженице.

В 1903 году у Грудновых родилась первая дочь Марфа. Беспокойно проходили год за годом. «Бабку Грудниху» нередко разыскивали приезжие. 11 ноября 1909 года у Грудновых родилась вторая дочь Настя. Но за четыре недели до ее рождения уходящий год преподнес им большие жизненные перемены.

Уникальный гость

1909 г. Осень для Никифора Елисеевича Груднова – любимое время года. Радует его, что страдное время позади, что к предстоящей зиме он подготовился основательно: скотина под крышей, корм для нее имеется в потребном количестве. А при таких обстоятельствах зимой у хозяина одна забота: лежи да плюй в потолок.

Безмятежно пребывал Никифор Елисеевич и в памятное воскресенье. Очистив хлев от навоза и накормив скотину, он отлеживался в залитой ярким солнечным светом передней комнате на им самим же оборудованных полатях. Лучи в помещение попадали через два маленьких окошка, выходящих во двор, и, отражаясь от побеленных стен, они наполняли комнату ослепительным светом. Рядом с отцом на полатях играли с куклами шестилетняя Маня и на год старше ее приемная дочь Анюта. Наблюдая за девочками, Никифор ожидал Вариной команды: «На обед!»

Но вдруг стук в торцевое оконце. «Наверное, Бог к обеду какого-то доброго человека послал», – промелькнула в памяти хозяина народная примета. Накинув на плечи полушубок и прикрыв появившуюся плешину ушанкой, вышел он на слегка запорошенный пушистым снежком и залитый ярким солнечным светом двор. «Благодать! Жить хочется при такой погоде! – мысленно отметил на ходу Никифор, морщась от солнечных лучей, глотнув чистого зимнего воздуха. И тут же неудовлетворенно подумал: что ж за зима такая? Буквально вчера, на Покров день, как и в другие годы, будто для сохранения традиции, ранним утром полетели крупные снежные хлопья, а через часок-полтора, словно на небе заслонку перекрыли. Вот теперь на чем людям ездить? На телеге по снегу, вроде, стыдно, а на санях – жалко животных: за санями черная земляная колея остается».

Выйдя за угол мазанки, Никифор Елисеевич увидел крытый подрессоренный фаэтон, в упряжи которого находился упитанный молодой карий мерин, украшенный дорогой клепаной сбруей. От него, что называется, валил пар. Вывод один: либо на коне быстро ехали, либо долго ехали.

Хозяином экипажа оказался человек среднего роста, крепкого телосложения и достаточно зрелого возраста. А судя по открытому взгляду карих глаз приезжего, видно, что пред тобой доброй души человек, сохранивший в себе самоуверенность и внутреннее достоинство. Его социальное происхождение тоже легко читалось по внешнему виду. Черная лохматая смушковая папаха с малиновым верхом-тумаком и такого же цвета лампасы на его брюках, а также густая темно-русая борода и сохранившаяся военная выправка невольно отсылали гостя в строй разудалых уральских казаков.

Но удальство этого человека, как позже выяснится, осталось в прошлой жизни, и, если сохранилось, то лишь в его памяти да, возможно, в памяти свидетелей проявления той молодецкой удали. В последние годы этому некогда храброму и самоуверенному казаку приходилось больше терпеть утраты да постоянно сталкиваться с решением, казалось, нескончаемых жизненных проблем. Два года назад он похоронил любимую жену и следом родного старшего брата. А сегодня, в этот воскресный день, ранним утром он вынужден был отправиться в дальний путь в поиски, из убеждений хороших знакомых, «легендарной бабки Груднихи». К ней, он, как спасительнице, повез свою любимую младшую дочь, очень страдающую от неизвестной ему болезни.

Беда пришла, что называется, неожиданно. Готовился он к радостному событию – к свадьбе, и как отец был безмерно рад, что самая младшая дочь Любаша созрела для проявления высоких человеческих чувств и встретила молодого человека, который намеревался стать спутником ее жизни. Молодой офицер, прибыв в отпуск к родственникам и случайно познакомившись с его дочерью, по-настоящему влюбился в нее. Она ответила взаимностью. И вдруг – неожиданность. Меж ними, словно черная кошка пробежала. Что случилось с Любашей – неизвестно, но она, к удивлению и великому огорчению юноши, ему отказала:

– Давай отложим свадьбу на время!

– Но почему? Неделю назад ты радостно соглашалась стать моей женой. Что случилось? – допытывался жених.

– Я не могу тебе назвать причину. Но давай повременим с этим.

– Люба! Мы же с тобой спланировали во время моего отпуска сыграть свадьбу и вместе уехать ко мне в Петербург. Так ведь?

– Так! – соглашалась девушка.

– Ну, ты пойми, у нас нет времени на отсрочку. Отпуск мой скоро заканчивается. Давай, как договорились, поженимся!

– Нет! – категорически ответила Любаша. И сразу после этого глаза ее застелили слезы, а из груди вырвались рыдания.

Необъяснимый плач девушки очень взбудоражил душу влюбленного и вынудил его ознакомить со сложившимися обстоятельствами ее отца. С большим беспокойством молодой человек дословно передал родителю последний свой разговор с невестой в надежде, что тот сможет выяснить причину резкого изменения поведения дочери. Но это оказалось не под силу даже ее родителю. Так и уехал Василек в свой Петербург холостяком, сохраняя связь с любимой Любашей в обнадеживающей переписке.

– Что же у тебя случилось, Любаша? – осторожно в очередной раз допытывался отец, когда, спустя более двух месяцев после отъезда жениха, застал ее в горнице плачущей.

– Ничего не случилось! — уклонилась от признания дочь, вытирая слезы.

– А что ж ты плачешь? – спрашивал родитель, с трудом подавляя собственные слезы. – Может, он тебя чем-то обидел?

– Нет! – ответила Любаша.

– Может быть, ты заболела? Давай к врачу поедем.

– К врачу не поеду! – проговорилась девушка.

– А к «бабке?» – сорвалось у отца с языка.

– Не знаю.

Этот ответ насторожил отца. «Если б дочь была здорова, – думал он, – она бы и на второй вопрос определенно ответила „нет“. Значит, что-то у нее случилось. Вероятно, она страдает от чего-то, но сказать об этом и жениху, и мне стесняется, – осенило его. Ей только что исполнилось семнадцать лет. Да, была бы мать жива, уж от нее бы она ничего не скрыла. Со старшими сестрами могла б поделиться, но те живут себе счастливо с мужьями в городах и горя никакого не знают. А нам вот сейчас что делать?»

– Так давай проедем к бабке Груднихе. Про нее прямо-таки чудеса рассказывают. Как ты, не против?

– Давай, – немного подумав, согласилась Любаша.

За всю дорогу отец ни разу не обмолвился о секретной болезни дочери, чтобы не бередить ей рану. Он то рассказывал различные истории о том, как и за что были получены и передавались по наследству принадлежащие теперь ему земли, по которым их вела дорога к волшебнице-знахарке, то высказывал свои восхищения красотами места их проживания, то обращал ее внимание на прыткий бег испуганного «косого».

– А бабка Грудниха здесь живет? – спросил приезжий у Никифора Елисеевича, поздоровавшись.

– Вы чуточку ошиблись, – безобидно отметил хозяин. – «Бабка» здесь не живет, а вот знахарка Груднова, моя жена Варвара Ивановна, сейчас находится в избе, – указал он рукой на свою мазанку и, улыбнувшись, продолжил: – Если вас это устраивает, идемте в дом.

– Простите ради Христа! – произнес в оправдание гость. – Все говорят «бабка…», вот и я, как попка….

И тут же обратился к сидящей в тарантасе дочери:

– Слезай, Любаша! Идем к твоей спасительнице!

За столом, за трапезой, приготовленной Варварой Ивановной, гость доверительно, словно родственникам, поведал хозяевам о своей, переполненной драматизмом жизни, о том, как два года назад, скоропостижно скончавшись, осиротила его с Любашей любимая супруга, из-за чего он вынужденно нанял домработницу Глашу. А в конце обеда на вопрос Варвары Ивановны, что их с Любашей привело к ней, ответил коротко, но мудро:

– Варвара Ивановна! А на это Вы должны дать нам ответ! От помощи врачей Любаша отказалась, а к вам поехать охотно согласилась. Помогите ей, пожалуйста! А мы Вас за это очень отблагодарим!

– С благодарностью не спешите. Сейчас я осмотрю ее, а потом скажу, чем смогу помочь ей.

Варара Ивановна быстрыми движениями ополоснула теплой водой посуду и, протерев ее чистым полотенцем, убрала все со стола в поставец (в старину – невысокий шкаф для посуды – И.Ч.), украшенный резьбой умелыми руками Никифора. Затем, осушив полотенчиком стол, она дала всем нужные указания:

– Анюта и Маня, идите, возьмите свои куклы и играйте с ними за этим столом, а ты, Никиша, с Василием Тимофеевичем сходите на улицу, посмотрите, какая там сейчас погода. Ну а мы с Любашей пройдем в горницу.

Перед иконостасом тусклым светом горела лампадка. Поставив стул посреди коматы, знахарка посадила на него пациентку, а сама вернулась в прихожую. Плита еще не успела остыть, но Варвара Ивановна подложила в топку на тлеющие угли три сухих полена. Затем налила холодной воды в трехлитровую эмалированную чашку и отнесла ее на подоконник поближе к иконостасу. Встав перед ним, знахарка прочла нужные молитвы. Вернувшись на кухню, она вооружилась поллитровой кружкой с воском. К этому времени дрова взялись пламенем, а металлическая плита нагрелась до нужной для целительницы температуры.

«Стыдная болезнь»

Сразу же, как только Любаша вслед за отцом вошла в комнату, Варвара Ивановна поняла, что это неслучайные гости. В стройной миловидной семнадцатилетней уральской казачке знахарка за секунды общения смогла разглядеть потенциального своего клиента. Она заметила, что темные выразительные глаза девушки были наполнены трудно скрываемой грустью.

И вот теперь, усадив девушку на табурет, стоящий против иконостаса, Варвара Ивановна, не расспрашивая ее ни о чем, решила сама докопаться до истины. Прочтя ещё необходимые перед лечением молитвы, она поставила себе защиту и приступила к тщательному обследованию Любаши. Но во время диагностики знахарка не проронила ни слова, хоть и знала, с каким нетерпением ждет ее заключение больная.

Воздержалась целительница от вопросов и тогда, когда почувствовала негативный фон левой почки и мочевого пузыря. Но после этого она немедленно обратилась за помощью к воску. Ей не терпелось получить его ответы на вопросы, когда и где девушка получила удар по этим жизненно важным органам.

И воск не задержался с ответом. Уже при третьем сливе на поверхности воды в тазике появились две четкие фигурки молодых разнополых людей, бегущих под падающим потоком дождя.

Это привело знахарку к негласному размышлению: «Дождь… Возможно, с градом. Больная почка и воспаленный мочевой пузырь. Вероятно, простуда. Отсутствие рядом матери и сестер. Ясно как день: с отцом, а тем более с женихом стыдно поделиться внезапным горем. Ехать к врачу отказалась, скорее всего, из-за боязни, что им окажется мужчина. А к „бабке“ – согласна, так как „бабка“ – женщина, притом чужая и старая. Перед ней открыться не стыдно. Все ясно. Теперь надо вызвать девушку на откровение».

– Любаша, – доверительным добродушным тоном обратилась Варвара Ивановна к пациентке после продолжительного молчания, – где, когда и с кем ты попала под ливень?

Но после услышанного девушке было не до ответов. Она застыла в недоумении. Любаша не поверила своим ушам. Слова знахарки пробудили у нее большое удивление. Она не могла понять, как Варвара Ивановна смогла узнать о той ее драматической прогулке с Васильком. Но знахарка незамедлительно напомнила пациентке, что она в данный момент не одна.

– Ты, Любаша, пожалуйста, отвечай мне откровенно.

А потом опять же добродушным и даже заговорщицким тоном напомнила:

– Мы же с тобой здесь вдвоем, и нас никто не слышит, и следом же с открытой улыбкой целительница, прикоснувшись рукой до плеча девушки, уточнила: – Поняла?

Но вновь, не дожидаясь ответа, с надеждой полного расположения к себе пациентки «подошла» к ней с «другого бока»:

– У тебя постоянно болит почка?

– Болит. Но не всегда сильно. И дело не в этом…, – наконец-то, заметно оттаяла Любаша. – Я сейчас Вам все расскажу.… Только вы папе об этом ничего не говорите. Хорошо?

– Даже не сомневайся! И вот еще что, Любаша! – добавила Варвара Ивановна с улыбкой, желая подлить масла в огонь, – верь, через неделю ты забудешь про свою болезнь.

После этих слов девушка изменилась в лице. От изумления она не смогла сдержать восторженной улыбки, а на ее щеках появился заметный румянец. В ее памяти на секунды всплыл образ Василька и приятные мгновения, пережитые во время их встреч. «… у любви тысяча аспектов, и в каждом из них свой свет, своя печаль, своё счастье и своё благоухание». Она даже представила, как обрадуется ее любимый полученному согласию сыграть их свадьбу. Любаша неузнаваемо преобразилась. Перед целительницей теперь сидела жизнерадостная девушка, и глаза ее излучали не грусть, а беспредельное счастье. Пациентка изменилась и внутренне. Вмиг у нее исчезла прежняя замкнутость. И она охотно, словно закадычной подруге, со всеми подробностями доверительно рассказала знахарке о своей первой любви и о том, что ей пришлось пережить из-за внезапно явившейся к ней «стыдной» болезни.

Случилось это, когда Любаша с Васильком в воскресный день наслаждались очередным свиданием в излюбленном месте у пруда, под названием Мантык. Привлекал он влюбленных безмятежностью и своей отдаленностью от глаз людских. Здесь им предоставлялась полная свобода действий в рамках безбрачного статуса. В тени, под ветвистыми ветлами, насаженными еще ее предками, они, слушая пение соловьев, вслух говорили о переполняющих их чувствах друг к другу и подтверждали искренность своих слов сладостными поцелуями.

Но после полудня погода резко изменилась: на западном горизонте появились белые кучевые облака. Затем юго-западный ветер сменил их на темные дождевые тучи. Через минуты они приблизились к пруду. А вскоре разразился настоящий ливень. Дождь хлестал непрестанно более получаса. И, несмотря на то, что влюбленные укрывались под ветлою, когда ливень прекратился, на них не осталось ни одной сухой нитки. От сильного озноба у них зуб на зуб не попадал. Только по этой причине они неохотно прервали желанные минуты общения, возвратились на хутор и вынужденно попрощались.

– А на третий день, утром, я проснулась на мокрой простыне, – призналась Любаша. – Меня охватил ужас. Но успокоила я себя тогда тем, что крепко спала после помощи отцу на сенокосе. А когда это стало повторяться каждую ночь, я пришла в отчаянье. Мы с Васильком уже вели разговоры о будущем. И я была не против свадьбы. И вдруг это… Трудно представить, как бы он отреагировал на мокрую постель. Вот почему я попросила его повременить с женитьбой на неопределенный срок. Назвать причину, Вы же понимаете, очень стыдно. Даже с домработницей Глашей я не могла поделиться нагрянувшим горем. Я просто не видела выхода. Спасибо папе, что он узнал о Вас и предложил мне поехать к Вам сегодня.

Варвара Ивановна слушала девушку, не перебивая ее повествование. А когда больная выговорилась, знахарка «раскрыла перед ней карты» на перспективу:

– Чтобы избавить тебя от твоей «стыдной болезни», я должна полечить тебя девять раз. Сегодня я тебя один раз полечу. Еще восемь лечений у нас впереди. Есть два способа их получения. Ты можешь ездить ко мне ежедневно. Но если ты останешься у меня, то мы сможем лечиться два раза в день. В этом случае через четыре дня мы закончим лечение. Кроме того, в течение десяти дней ты будешь за полчаса до еды три раза в день пить отвар из моего сбора лекарственных трав. Это сделает прежними твой мочевой пузырь и почку.

А теперь ты должна подумать, Любаша, и сказать мне, как тебе будет лучше: ездить на лечение восемь дней или остаться у меня для этого на четыре дня? Пойми: ездить на лечение ежедневно не просто. Во-первых, между нашими хуторами большое расстояние. А во-вторых, вчера вот выпал первый снег. А какая погода будет завтра, послезавтра… – одному Богу известно. Сейчас осень. Так что, решай.

– А как я буду спать у вас? – взволнованно спросила Любаша. – Дома я каждое утро простыню ополаскивала…

– Об этом даже не думай. У меня есть и простыни свежие, и что подстелить для случая… Более того, я ежедневно на улице сушу детские вещички. Как видишь, за это волноваться тебе не стоит. Да и твою «стыдную болезнь» мы быстро прогоним.

– Ну, если так, то я согласна остаться у вас, – спокойно сообщила о своем решении Любаша. – Только надо с папой об этом поговорить.

– После лечения ты и поговоришь с ним об этом.

Отец не поверил ни глазам, ни ушам своим, когда дочь обратилась к нему в приподнятом настроении:

– Папа, как тебе лучше будет: возить меня на лечение к Варваре Ивановне восемь дней каждый день или я останусь у нее лечиться на четыре дня?

– А ты мне скажи, как для тебя будет лучше?

– Мне лучше остаться здесь! Я и Варваре Ивановне помогать буду!

– Обо мне не беспокойся. У меня видишь, сколько помощниц, – смеясь, указала рукой хозяйка на Анюту с Маней. – Для нас с тобой сейчас важно подготовить тебя к твоей свадьбе!

Любаша, вероятно, вновь вспомнив своего любимого, просияла, а отец, изумленно глянув на знахарку, потом, переведя взор на дочь, радостно произнес:

– Так оставайся!

А потом обратился с вопросом к Варваре Ивановне:

– А когда мне нужно приехать за Любашей?

– Если сможете, приезжайте в пятницу! И ни о чем не волнуйтесь, Василий Тимофеевич!

Рождение тандема

«У яицких – уральских казаков не было собственной земли. Она оставалась в нераздельном общинном пользовании. Казаки могли пользоваться землей на правах хозяина, но только работая на ней. Снял урожай и не запахал, не разметил, она уже ничейная, общинная. Любой казак на оставленной прежним хозяином земле мог работать как хозяин.

Казаки считали такой порядок пользования землей лучшим по сравнению с помещичьими уделами и крестьянскими наделами. А также отстаивали свое право жить на этой земле и пользоваться ею, как у них было заведено исстари».

Н.Г.Чесноков.

Значительной частью земли в окрестностях хутора Чеснокова владели уральские казаки Лихачёвы. Фактически из рук в руки земельные участки у них переходили не в одном поколении. При популярном для того времени трехпольном севообороте земля для потомственных земледельцев Лихачёвых была не просто кормилицей. Стабильные высокие урожаи при разумном распределении прибыли позволяли им не только из года в год повышать благосостояние всех участников производства, но и регулярно наращивать основные средства семейной общины. В период ее расцвета у Лихачёвых на вооружении был весь набор сельхозорудий. Более того, в соседнем хуторе Усове они установили высокопроизводительную мельницу, а на противоположном берегу реки Ембулатовки давал неплохие урожаи их фруктовый сад.

Но так случилось, что в первом десятилетии ХХ-го века династия землевладельцев Лихачёвых вышла на «черную» полосу. Трое из четырех родных братьев, кто по возрасту, а кто по болезни, но в основном по причине отсутствия наследников, заявив об отказе от земли, переехали в имеющиеся у них курени в город Уральск. А самый стойкий земледелец Василий Тимофеевич Лихачёв на определенное судьбой время задержался в провинции.

Казак родился в городе Уральске, но большую часть жизни прожил на хуторе Чеснокове. Здесь прошли его детство и юность. С родного хутора он отлучался временно, лишь на ратное дело. Город его не манил ничем, а вот без хуторского колорита он не представлял себе жизни. Ему нравился степной простор и его аромат во все времена года. Он пьянел от запахов цветущей ржи и сенокосного разнотравья, заслушивался трелями соловьев.

Общеизвестно, что крестьянский труд – одно из нелегких занятий человека. Но, как ни странно, он был не в тягость, а в радость потомственному казаку. Только поэтому Василий Тимофеевич не изменил своему выбору и тогда, когда остался на хуторе без братьев. И хоть после их отъезда все орудия и средства производства этой семейной общины перешли к нему в безраздельное пользование, продолжать дело династии оказалось непросто. Чтобы сохранить унаследованные земли в обороте, ему пришлось самоотверженно трудиться. Но один, как говорится, в поле не воин. Пользуясь правами на унаследованные земельные угодья, и дабы не сокращать их размеры, он вынужденно прибегал к труду наемных рабочих, как местных, так и пришлых «безлошадных» крестьян. Но казак ощущал неудовлетворенность результатами их труда. Нет! Не видел он ни в одном из них настоящего хозяина.

Другое впечатление у него сложилось о Никифоре Елисеевиче. Пока Варвара Ивановна, уединившись, «ворожила» над его дочерью, он, воспользовавшись бездельем, попросил хозяина напоить своего отстоявшегося после дальней поездки коня.

– Сейчас напоим! – охотно отозвался Никифор Елисеевич на просьбу гостя.

Облачившись в зимнюю одежду, они вышли во двор. Но можно ли назвать эту территорию двором, если ее «рваный» периметр ограничивали: на одном углу глинобитная изба, на втором такой же сарай для скота, на третьем – погребец, а на четвертом – аккуратно завершенные ометы сена и соломы. «Такое расположение объектов, – подумал Василий Тимофеевич, – красноречиво говорит, что здесь живет хозяин. Даже куча навоза, начатая складироваться возле хлева, своей аккуратностью подтверждает сложившееся впечатление», – размышлял казак про себя, освобождая коня от удилов и отпуская поперечник.

– Думаю, что конь уже остыл. Как ты считаешь, Никифор Елисеевич? – обратился гость к хозяину, когда тот поставил перед ним два наполненных водой ведра.

– Не стоит беспокоиться. Вода-то теплая, из сарая, – успокоил он гостя и тут же добавил: – Корову пою такой водой. Со дня на день должна отелиться. Как-то жалко холодной водой поить.

«И это еще раз подтверждает мое впечатление», – мысленно отметил гость. А потом, поставив ведро к коню, поинтересовался:

– Давно здесь живете?

– Нет! Родился и вырос на хуторе Чапурине. Это не более пятнадцати верст отсюда. После женитьбы решил так: если создал семью, то нечего на шее родителей сидеть. Да и случай помог поселиться здесь. И как видите: продолжаю потихоньку вить свое гнездо. Не нравится одно: двор разгорожен. Степь-матушка. Даже плетень не из чего сплести.

– А что не съездишь за изгородью в город?

– Пока не на чем. Да как разживусь, – решил не распространяться подробностями Никифор.

«Все же, какой молодец!» – вновь с восхищением подумал Василий Тимофеевич, а потом, не сдержавшись, вслух отметил:

– Молодец! – И следом многозначительно добавил: – Всему свое время!

И «время» долго ждать себя не заставило. В пятницу, как и договорились с Варварой Ивановной, Василий Тимофеевич приехал за Любашей. Она все утро, можно сказать, не отходила от окна, ожидая его приезда. Во-первых, девушка успела соскучиться по отцу, а главное, ей не терпелось поделиться с ним радостью, что Варвара Ивановна, как волшебник, за время их короткой разлуки избавила ее от привязавшейся «стыдной болезни». Вот почему, когда он ступил с тарантаса на землю, она, радостная, кинулась ему на шею.

– Здравствуй, папочка! И спасибо тебе за все! – произнесла дочь после поцелуя отца в щетинистую щеку.

Отец тщетно пытался ответить на приветствие дочери. От нахлынувшей радости голос его дрогнул, а в горле застрял непрошеный ком. Тут же невольно у него выступили слезы, и он только через секунды вынужденно произнес:

– Извини, дочка! Это слезы радости! Дай, Господи, доброго здоровья твоей спасительнице Варваре Ивановне за ее чудотворство! Возьми там, в тарантасе, завернутую в полотенце крынку с медом для нее. А я привяжу Орлика, и пойдем поблагодарим ее за лечение.

– Сеансы с Любашей мы закончили, – отчитывалась Варвара Ивановна, принимая гостя за кипящим самоваром. – Но еще пять дней она попьет по три раза в день настойку из сбора трав. И можете быть уверены: ко мне Любашу, если вы и привезете, то только лишь в гости. А за медок спаси Вас, Господи!

– Спаси Вас, Христос! – в ответ произнес радостно казак. – Если честно признаться, до поездки к Вам я потерял веру, что когда-нибудь на лице дочери увижу улыбку. А она, между прочим, заулыбалась в день нашего приезда к Вам.

А затем, переведя взгляд на радостную дочь, Василий Тимофеевич сказал:

– И тебе, Любаша, спасибо!

– А мне-то за что?

– За то, что не заупрямилась, а согласилась поехать к Варваре Ивановне.

Сказав это, гость возвратил свой взгляд к хозяйке и, положив перед знахаркой сверток с деньгами, продолжал:

– Кстати сказать, Варвара Ивановна, как и обещал, я вот благодарю Вас за ваш труд и бесценную помощь, которую Вы нам оказали!

– Да Вы что! – запротестовала хозяйка, передвигая к гостю его сверток. – Мне ничего от Вас не надо. Мед я взяла, а это, пожалуйста, возьмите обратно.

– Вы простите меня! – убеждал гость хозяйку. – Но это я обрек в знак признания Вашего дара и искренней благодарности за неоценимую Вашу помощь. И прошу Вас: возьмите! Не обижайте меня. Поймите, для меня это мелочь.

Добившись своего, казак начал осуществление своего обдуманного плана:

– Варвара Ивановна и Никифор Елисеевич, я буду рад, если, кроме этого, вам чем-то еще помогу.

– Спасибо! Но, слава Богу, мы пока ни в чем не нуждаемся! Правда, Никиша? – обратилась за подтверждением знахарка к мужу.

– Да! – согласился Никифор.

– Это хорошо. А вот у меня к вам есть еще одна большая просьба, – начал он издалека. – И я убежден, что опять же, только вы можете помочь мне в этом.

– Так Вы говорите, – отозвалась добродушно первой сердобольная Варвара Ивановна. – Мы, если сможем, всегда поможем. Люди должны помогать друг другу! Иначе нельзя!

– Это по-человечески, по-христиански! – отметил казак. – Если бы такого мнения придерживались все люди. Было бы замечательно! Другая б жизнь была на земле!

Высказав это, Василий Тимофеевич открыто обрисовал свое положение. А в конце повествования признался, что он сразу после знакомства с Никифором Елисеевичем положил на него свой глаз.

– Мне сейчас нужен хороший помощник. И я безошибочно вижу его в твоем лице, Никифор Елисеевич! – произнес казак, переведя взор на хозяина. – С тобой, я убежден в этом, у меня не будет никаких сложностей.

– Но Вы меня совсем не знаете, – перебил гостя хозяин.

– Мне достаточно того, что я смог увидеть и услышать. И потому я прошу тебя дать согласие на сотрудничество со мной. Ну, вот скажи мне честно, легко ли тебе кормить семью? – с вопроса начал аргументировать взаимовыгодность предлагаемого сотрудничества. И пока Никифор Елисеевич думал, как объективнее ответить на заданный вопрос, казак сам на него ответил: – Нет! У тебя, насколько правильно я понял, есть только клочок земли да руки. Ведь так? Вспахать землю ты нанимаешь кого-то. Косишь сено сам «литовкой», один. Со мной будет все по-другому. У меня и плуги, и косилки, и быки, и лошади. Если ты согласишься работать со мной, то от своего клочка земли сможешь отказаться. У меня земли на нас двоих хватит с гаком.

И вслед за этим Василий Тимофеевич обратился к Никифору с другим не менее резонным вопросом:

– Вот предстоящей зимой, чем ты будешь заниматься?

И вновь, пока хозяин думал что сказать, гость вновь за него сам ответил: – Ничем! А ведь можно и зимой зарабатывать деньги. Повторюсь: мне сейчас позарез нужен помощник. В данное время, кроме ухода за животными, я еще занимаюсь переработкой зерна. Сейчас на рынке в хорошей цене мука. А у меня ею переполнена мельница. Но продать ее один я не могу.

Никифор Елисеевич слушал гостя молча и мысленно соглашался со всеми его доводами. Для него «зимние каникулы» – пытка. Только поэтому, анализируя аргументы казака, он приходил к выводу, что надо быть чистым дураком, если отказаться от предложения сидящего против него человека. Однако, выбрав момент, он высказал свое сожаление:

– Но тогда нам с Варей нужно переезжать к вам на хутор. А вот для этого у нас пока нет возможности.

– А что за причина мешает вам это сделать?

– Секрета нет. У меня больная мать. И она жива, благодаря Варе. Один раз в неделю за ней приезжает мой брат Тимофей. И она ездит к ней и лечит ее.

– Это, конечно, важная причина, – согласился казак. – Помочь родителям – дело святое. От вас до них намного ближе, чем от нашего хутора. Но ты-то можешь со мной сотрудничать наездами. Коня для этой цели я тебе выделю. Если мы договоримся, то прямо сейчас поедем ко мне на моем фаэтоне, а вернешься ты домой на тарантасе и другом коне. Это будет твоим разъездным транспортом. И я предлагаю согласиться с моим предложением.

И еще: в случае согласия Варвары Ивановны, домой ты приедешь не сегодня, а через три – четыре дня. Так как уже завтра мы с тобой проедем на хутор Усов. Это в девяти километрах от нашего хутора Чеснокова. А загрузившись там мукою, мы отправимся на Бузулукский рынок. Как вы смотрите на мои предложения? – задал вопрос Василий Тимофеевич, обводя взглядом супругов.

– Что ты скажешь на это, Варя? – обратился Никифор к супруге, не отвечая на заданный вопрос.

– Очень заманчиво! И я не против такого предложения. А ты?

– Да и мне кажется, что на это можно согласиться. Но меня беспокоит одно – это твои предстоящие роды.

– А вот за это тебе не стоит волноваться. Я ведь повитуха. Да и роды не первые. В крайнем случае, я пошлю девочек за Еленой. До нее – три шага от нашего дома. Так что, если хочешь, то поезжай с Василием Тимофеевичем спокойно. Я тебя отпускаю.

– Очень правильное решение, – произнес казак, не скрывая удовлетворения. – Тогда быстренько собирайся, Никифор Елисеевич. Сходи, приготовь для скота корм и воду, и двинемся в путь.

Знакомство с новым хутором

«Все земельные и рыбные угодья в Уральском казачьем войске вплоть до советской власти оставались общинной собственностью, и никто не мог ни купить, ни продать и пяди земли, лесов и вод, находившихся в неделимом пользовании казаков. Не случайно казаки называли свою землю „вольной землей“. Лишь „дворовые места“ имели владельцев, да и то до тех пор, пока на них есть строения».

Н.Г.Чесноков.

Солнечный осенний день уже близился к концу, когда впереди на белоснежном фоне показались серые мазанки.

– Что там за хутор? – обратился Никифор Елисеевич к рядом сидящему на облучке и управляющему конем Василию Тимофеевичу с вопросом.

– Это Жукалин. А сразу же за ним, за глубокой лощиной, начнется наш хутор Чесноков.

Конь, вероятно, признав знакомую местность и предвкушая окончание поездки, без понуканий прибавлял скорость. Но перед пограничной меж хуторами лощиной вознице пришлось натянуть вожжи и перевести его на шаг.

– Весной, наверное, здесь не проедешь? – высказал свое предположение Никифор.

– Да. Но это временно. Неделю, две. Не больше, – произнес Василий Тимофеевич.

Преодолев подъем, казак легким коротким подергиванием вожжей перевел коня на транспортную скорость. Тот затрусил привычной рысью по хорошо заметной, накатанной колесами телег дороге. Слева от нее, на небольшом удалении от реки Ембулатовки, под разными углами к ней виднелись мазанки хуторян.

– К твоему сведению, Никифор Елисеевич, – продолжил казак повествование, – в конце хутора Чеснокова имеется еще одна, почти такая же лощина. И весной она тоже отгораживает нас от внешнего мира своими водами. Но с той лощиной мы начали вести борьбу. А точнее будет сказано, начали пользоваться ее услугами. Примерно в километре от хутора, выше по течению вешних вод, на одном узком месте, еще с покойным отцом мы насыпали плотину, то есть преградили путь вешним водам. Там образовался пруд. Правда, первой весной значительная часть нашего труда пошла насмарку. Тем не менее, благодаря предусмотрительно сооруженному отводу, основная часть воды со следующего года и поныне стала оставаться в искусственном водоеме на все лето.

А как это здорово! – удовлетворенно произнес казак. – Если раньше находящийся в степи скот приходилось гонять на водопой до хутора к берегу Ембулатовки, то с появлением пруда необходимость в этом отпала. А это и для животных хорошо и для пастуха прекрасно. За годы плотина повысилась и укрепилась высаженными вербами и ветлами. И теперь у нас имеется огромный пруд Мантык.

Услышав знакомое название местности, всю дорогу молчавшая Любаша невольно вновь вспомнила про своего любимого Василька.

– Пап! – обратилась вдруг, перебив отца, она с вопросом. – А мне, случайно, не было письма?

– Как же не было?! – спохватился отец. – Я просто на радостях совсем забыл сообщить тебе об этом. Прислал твой Василек тебе весточку.

Порадовав дочь, отец развернулся к рядом сидящему Никифору, чтобы продолжить прерванный разговор.

Впереди, по правую сторону дороги, в ста метрах от обрывистой излучины реки Ембулатовки, бросался в глаза бревенчатый, крытый железом дом, огороженный двухметровым деревянным забором. Приблизившись к нему, Василий Тимофеевич направил коня к вмонтированной в изгородь крытой калитке, а поравнявшись с нею, остановил его.

– Вот, Никифор Елисеевич, мы и добрались до нашего с Любашей жилища, – произнес хозяин, а потом, развернувшись к дочери, подал ей команду: – Ты, Любаша, иди готовь с Глашей ужин, а мы коня распряжем и скотину покормим.

Выждав, когда дочь скроется за калиткой, Василий Тимофеевич, развернул коня и, проехав до конца забора, подрулил тарантас к воротам хозяйственного двора. Сойдя с тарантаса, он обратился к гостю:

– Идем, Никифор Елисеевич. Смотри и запоминай, что и как открывается и закрывается. Теперь тебе это придется нередко делать.

Распахнув широкие деревянные ворота, хозяин, взяв коня под уздцы, провел его на положенное место. Никифор Елисеевич, закрыв въездные ворота и окинув беглым взглядом хозяйственный двор, подошел к коню, чтобы освободить его от сбруи. А хозяин, поняв намерения гостя, вновь про себя отметил: «Молодец!»

Подобно о казаке после осмотра конюшни и хозяйственного двора отозвался и Никифор. Ему у хозяина понравилось все: расположение построек и содержание в них имеющейся у него живности, стоящий в ряду, словно на линейке готовности, сельхозинвентарь: конная сенокосилка, грабли, плуги и лобогрейка и разных мастей телеги и сани. После увиденного, у Никифора Елисеевича появилось желание иметь все и в таком же количестве. А Василий Тимофеевич, словно читая его мысли, задал вопрос:

– Нравится?

– Все здорово!

– Знай, что это все теперь принадлежит и тебе!

Сумерки заметно сгущались. Учитывая это, Никифор Елисеевич предложил хозяину:

– Пока совсем не стемнело, давайте накормим вашу живность.

– Пожалуй, ты прав. Только давай по-быстрому переоденемся в рабочую одежду. Идем вот сюда! Сказав это, хозяин открыл дверь и вошел в кладовку. Чиркнув спичкой, он зажег фонарь «летучая мышь». От порядка в кладовке Никифор Елисеевич был тоже в восторге. Вдоль одной стены стояли лари с овсом и зерноотходами. На второй стене, на штырях, висели конские сбруи. А на третьей, торцевой, была закреплена увешанная рабочей одеждой длинная самодельная вешалка.

– Примерь-ка, Никифор Елисеевич, вот это обмундирование, – подал хозяин гостю не бывшие еще в употреблении рабочий костюм и фуфайку.

– А это моя персональная одежда.

Переодевшись, вдвоем без особого напряжения накормили они всех находившихся под крышей животных.

– Навоз уберем завтра утром. Это не к спеху! – остановил хозяин гостя, когда тот вознамерился накладывать его на тележку.

Вновь переодевшись в «парадную одежду» и закрыв на ночь хозяйственные постройки, через внутреннюю калитку вышли на передний двор. Теперь перед Никифором дом казака предстал во всей красе. С восхищением он рассматривал резные оконные наличники, входное на середине дома, крытое железом и тоже украшенное резными ветровыми досками крыльцо. Изумлен был гость и деревянными полами, и потолком сеней, в которые ввел его хозяин после внешнего осмотра дома. Там Любаша успела зажечь фонарь «летучая мышь». Благодаря его освещению, Никифор увидел впереди еще три двери.

– Если прямо пойдешь, – шутливым голосом ввел в курс дела гостя казак, – в чулан войдешь, налево свернешь – в горнице окажешься, но мы свернем направо – там кухня, где Любаша с Глашей покормят нас ужином.

Сидя за столом, за шипящим самоваром, Василий Тимофеевич продолжил повествование об историческом землепользовании казаков Лихачёвых на хуторе Чеснокове.

– Первым на хутор приехал мой дед и на облюбованном клочке земли сезонно работал один. Но годы шли. Дело деда продолжил мой отец. А когда мы с братьями подросли, семейный земельный клин был расширен до нынешних размеров. Скоро я тебе его покажу. С братьями мы легко выполняли работы на нем. А вот без них мне одному, повторюсь, очень трудно приходится управляться. Но сокращать унаследованные площади, честно признаюсь, очень жалко. Каждый клочок земли за десятилетия работы на нем стал родным. А сейчас, после встречи с тобой, у меня появилась уверенность, что сохранить потомственные границы земли мне удастся.

В качестве аванса

Не с показным, а с искренним усердием начал работать Никифор Елисеевич у казака Лихачёва буквально на следующий день. И мотивация его поступков была не эгоистичная. По выработанной привычке он проснулся ранним утром и, одевшись, вышел во двор. Слабый морозец. Утренние сумерки готовились передать свои полномочия очередному дню. На сером небе ни облачка. Звезды уже померкли, и лишь лунный диск одиноко украшал небосвод. Все это и абсолютное безветрие обещали хороший осенний день. «Дай, Господи, удачи во всех делах!» – успел подумать Никифор Елисеевич, обводя повторно изумленным взором территорию своего хозяина.

– Ты чего так рано поднялся? – услышал он голос подошедшего Василия Тимофеевича.

– Привычка, – ответил гость.

– Признаюсь, это и мое время ежедневного подъема.

– Так, может быть, и работать начнем прямо сейчас?

– Извини. Но лучше будет, если мы вначале позавтракаем. Ты же видел, что за вчерашний день в сарае из-за поездки накопилось много навоза. И хоть я обычно утром первым делом кормлю скот, а потом себя, но сегодня, по названной причине, нарушим традицию.

Но за самоваром не рассиживались, так как помнили о некормленных животных. День, как по заказу, начинался ясный и не очень морозный. Вновь облачившись в кладовке в рабочую одежду, принялись за дело. Накормили все поголовье быстро, а с уборкой навоза получилась задержка.

– Василий Тимофеевич! – обратился Никифор к хозяину.

– Что случилось? – поинтересовался тот.

– Мне кажется, что Вы просто издеваетесь над собой.

– Не понял.

– Зачем обвозить навоз вокруг длиннющего сарая, если можно вообще не возить?

– Опять я не понял тебя, Никифор.

– Я предлагаю пропилить в задней стене сарая три люка и через них выбрасывать навоз прямо на тележку. А там до кучи – рукой подать.

– А ведь это очень мудро. И быстрее, и намного легче, – обрадованно согласился хозяин.

Заработали гвоздодеры, ножовки, молотки. Через пару часов крышки пропиленных люков, работая на петлях, свободно открывались и надежно и плотно закрывались. А навоз из скотопомещения выбрасывался сразу же на зады.

И это была не последняя инициатива обретенного казаком помощника. Предложения от Никифора Елисеевича поступали неоднократно, и каждое было по-своему ценно. По его инициативе скопившийся многолетний за сараями навоз по первой пороше начали вывозить на паровое поле. На двух других земельных клиньях, после очередного снегопада, поперек склонов и перпендикулярно преобладающей розе ветров, с помощью придуманных опять же Никифором Елисеевичем дощатых «бабочек», в первую зиму совместного сотрудничества парами быков произвели двукратное снегозадержание. Эти зимние агромероприятия в последующие годы стали обязательными и окупались сторицей.

Плодородность полей казаков Лихачёвых и ранее отличалась от соседствующих земельных участков. Даже в неурожайные для 60 Российских губерний 1911 – 1912 годы казаки Лихачевы снимали с засеянных полей относительно неплохие урожаи. А благодаря обновленной Никифором Елисеевичем культуре земледелия и высеву семян в лучшие агротехнические сроки, и в 1921, неблагоприятном году, хлебная нива казака Лихачёва получилась на диво хуторянам урожайной.

Не меньшей добродетельностью с первых дней радовал своего неоценимого работника и Василий Тимофеевич. Никифор Елисеевич и Варвара Ивановна не переставали удивляться подаркам своего благодетеля. Щедрость казака Лихачёва была безграничной. Уже на первой неделе сотрудничества на полученные от продажи муки деньги в городе Бузулуке Василий Тимофеевич закупил, не объясняя для чего, двухметровые дубовые столбы. А когда доехали до развилки дорог, ведущих на хутора Стольников и Чесноков, он, остановив своего коня и подойдя к подъехавшему на быках с грузом Никифору, распорядился:

– Никифор Елисеевич, вези эти столбы домой. Весной начнешь городить ими свой двор. Ко мне приедешь, как управишься с домашними делами. В общем, сильно не торопись.

Но злоупотребить добросердечностью казака Никифор Елисеевич не мог. Уже на следующий день утром он собрался ехать на хутор Чесноков. И Варвара Ивановна не стала его задерживать. С хозяйством она без особого труда справлялась. Проблемы жизненные отсутствовали. Поэтому в знак благодарности за доброту Василия Тимофеевича, перед отъездом мужа, она высказала свою точку зрения:

– Мало ли, что он сказал. Мне кажется, что тебе надо сегодня ехать к нему. Дома-то дел особых для тебя нет. А там их, сам говоришь, непочатый край. Так что, езжай, Никиша. Да скажи ему за столбы еще и мое спасибо. Кроме того прямо попроси, чтобы на свои деньги он нам больше ничего не покупал. А то, как-то неудобно получается. Мне кажется, что он так продолжает платить за лечение Любаши.

Но казак Лихачёв категорически отклонил эту просьбу. А свою щедрость, не задумываясь, проаргументировал другими безапелляционными мотивами:

– Ты, Никифор Елисеевич, ничего не думай. Это тебе аванс за твою нынешнюю и будущую работу. – А потом спросил: – Или тебе тяжело у меня? Может быть, ты передумал мне помогать?

– Да ты что, Василий Тимофеевич?! – перейдя на «ты», чуть ли не с обидой отвечал Никифор. – Ты что, разве не видишь, с каким настроением я работаю?

– Вижу. Поэтому и помогаю тебе. И давай договоримся, что ты больше не будешь задавать мне вопросов, – заявил казак императивным тоном. – Я знаю, что делаю.

– Хорошо, – согласился Никифор. – Но разреши мне за каждый твой подарок говорить тебе три слова:

– Это какие же?

– Спасибо! Потом рассчитаюсь.

– Ну, говори, если так хочется, – согласился казак с улыбкой. На том и порешили.

А повторять эти три слова Никифору приходилось еще не раз. Буквально через неделю после первой поездки на двух подводах с Усовской мельницы они вновь повезли на Бузулукский рынок очередную партию муки. Ехать пришлось, как и прежде, на телегах, потому что после Покрова дня снега больше не добавилось. Удачно продав муку, Василий Тимофеевич задумал выдать своему помощнику очередной и более солидный «аванс». А начал он разговор на эту тему, как всегда, издалека.

– Как ты считаешь, Никифор Елисеевич, мы правильно будем делать, что из города будем ездить пустыми? – задал казак вопрос.

– Так это дураку понятно: нет. А что отсюда нам надо возить?

– Есть у меня одна мысль.

– Какая?

– Я знаю в городе артель, которая изготовляет сосновые срубы жилых домов. Ее бригада может даже поставить дом под крышу. Покупатель лишь должен доставить стройматериал к месту установки дома. А мы с тобой сможем до весны спокойно вывезти лес на дом-пятистенку.

– На какой дом? – искренне изложил свое недоумение Никифор. – У тебя их два. Ты что, еще один хочешь построить?

– Хочу! – решительно заявил казак и после непродолжительной паузы уточнил: – Для тебя.

– Да ты что? Это ж такие деньги!

– Что ты заладил? Деньги, деньги.… Как говорят: «Деньги – это же навоз. Нынче нету, а завтра – воз». Не вечно же жить тебе с семьею в глинобитной мазанке. Ведь неизвестно, сколько времени Варвара Ивановна будет нужна твоим родителям. Может быть, твои родители проживут еще десятки лет. Помни, что и дети твои подрастают. Поэтому сегодня начнем завозить стройматериалы для вашего дома.

– К твоему сведению, я родился в землянке. Потом мои родители построили себе на хуторе Чапурине глинобитную избу. В ней я и вырос. Честно признаюсь: до сего момента о собственном деревянном доме я никогда не думал и твое предложение для меня – большая неожиданность.

Василий Тимофеевич, не перебивая, выслушал откровенный ответ собеседника, а потом, улыбнувшись, произнес:

– Запомни, дорогой мой. То было у тебя в прошлом. А сегодня мы с тобой должны выбрать нужных размеров сруб и часть бревен увезти к месту установки твоей пятистенки. После этого разговора и нескольких минут обсуждения поднятого вопроса решили строить дом на старом подворье Грудновых, на хуторе Стольникове.

– Это еще, что придумали? – болезненно произнесла Варвара Ивановна, поздоровавшись с Василием Тимофеевичем и Никифором, глядя на телеги, груженные пронумерованными бревнами, остановившимися у избранного места складирования во дворе. – Ответьте, а эти бревна еще для чего?

На поставленный вопрос муж, словно провинившийся школьник, ответил с улыбкой:

– Это не я. Это вот Василий Тимофеевич решил нам деревянный дом построить. Извини.… Но что я мог поделать?

– Да не волнуйтесь Вы, Варвара Ивановна, – пришел на помощь Никифору казак. – Это для будущего вашего дома. Живы и здоровы будем, с Божьей помощью осенью справим новоселье.

Вот так на первом году сотрудничества с казаком Василием Тимофеевичем Лихачёвым Никифор Елисеевич Груднов на берегу безымянной речушки построил единственный на хуторе Стольникове бревенчатый, крытый железом дом с деревянными потолками и полами. «Это тебе, Варя. Ты заслужила жить в таком доме», – произнес Никифор на скромном новоселье, на Покров день, 14 октября 1910 года.

Я же вам доверила братишек…

1911 г. После знакомства с Василием Тимофеевичем Никифор Елисеевич очень редко бывал дома, хоть и был у него разъездной конь. В зимнее время, правда, случалось, что он «гостил» дома неделями, но с приходом весны он тоже неделями не навещал семью. И вся забота о хозяйстве практически лежала только на плечах Варвары Ивановны.

Но словно испытанием на прочность, для нее явился 1911 год. 14 апреля через ее большие муки семья Грудновых увеличилась, чуть ли не вдвое, у них появились на свет братья-близнецы: Иван и Никифор. «Это огромное счастье, что у нас есть Анюта и Маня! – думала Варвара Ивановна. – Что я сейчас делала бы без них? Трудно даже представить. Главное, Настенька под надежным присмотром!» В свои полтора года девочка уже свободно разговаривала. Но главной «головной болью» для семьи явилась ее чрезмерная шустрость. За ней только смотри да смотри. Просто ловит моменты, чтоб сбежать «в самоволку». Уже был случай, когда ее кое-как отыскали в степи за хутором. Благо, что, сотрудничая с Василием Тимофеевичем, Никифору Елисеевичу удалось загородить двор высоким сплошным забором. После первого побега Настеньки калитку стали держать постоянно закрытой. А открыть ее у крохи не хватало силенок. Поэтому большую часть времени маленькая непоседа теперь вынужденно проводила под пристроенным к забору навесом. Там в компании старших сестренок она увлеченно коротала время.

Но вот новая беда. После рождения близнецов девочка стала досаждать Варвару Ивановну еще своей чрезмерной заботой о братьях. Стоило одному из них заплакать, Настенька впереди матери бежала к их колыбели. «Он касу хоцет»! – моментально определяла она причину плача брата. И тут же бежала за ложкой.

Из-за «неуправки» Варвара Ивановна летом вынужденно увеличила нагрузку на старших девочек. Воспользовавшись спокойным характером кормилицы Зорьки, она научила Анюту с Маней доить ее. Правда, чтобы легче девочкам было носить молоко в дом, на дойку они ходили не с одним ведром, а с двумя. «Полведерка надоите, – инструктировала их мать, – отнесите его в дом. Только обязательно накройте молочко крышкой. А то коты его быстро учуют…».

И девочки, несмотря на свой возраст, не только внимательно слушали наставления матери, но и всегда строго их исполняли. Более того, после дойки они всегда превращали сырье в качественный продукт. Всякий раз они аккуратно переливали молоко из ведерок через марлевые цедилки в кубатки. И делом матери являлось только поставить их для кипячения в натопленную печь. Вот и получалось, что благодаря труду дочерей, у Варвары Ивановны появлялось дополнительное время для выполнения других более важных дел. Она спокойно навещала своих клиентов, зная, что Настенька и новорожденные мальчики находятся под надежным присмотром Анюты и Мани.

Но однажды в вечернее время, когда Варвару Ивановну срочно пригласили к больному, девочки передоверили братьев-близнецов Настеньке. Без матери, почувствовав себя по сравнению с младшенькой сестренкой взрослыми, впустив во двор возвратившуюся с пастбища Зорьку, они сделали Настеньке наставление:

– Если Ванечка с Никишей заплачут, ты с ними поговори, – распорядилась Анютка.

– А если и после этого они будут плакать, прибежишь к нам! – не удержалась проявить себя Маня. – Поняла?

– Поняла, – тоже по-взрослому и даже со вздохом, и некоторой обидой произнесла, опустив глаза, Настенька. Мол, что тут понимать-то?

Взяв по ведерку, девочки отправились на дойку. А минуты спустя, словно подслушав разговор сестер, подал свой голос один из близняшек. Настенька мгновенно отреагировала на плач братишки. Пододвинув к полатям табурет и забравшись на него, она наклонилась к проснувшемуся братику.

– Ну, ты цё плацесь, маленький? – изрекла девочка, копируя «повзрослевших» сестренок. – Есть хотись? Стясь я тя покольмлю.

Сбегав за кусочком хлеба, она потыкала им плачущему братику в рот. Но он после такой «кормежки» не только не успокоился, а стал кричать еще сильнее. Своим надрывным воплем мальчик разбудил спящего рядом братика, и они стали горланить наперебой.

Не выдержав выступления дуэта, девочка вспомнила угрозу сестренок в адрес «плачущих» кукол: «Не замолчишь, я тебе рот зашью и глазки!» Настенька видела утром, как мама зашивала иголкой дырочку в папиных рабочих брюках. Запомнила она и то, что мама ту иголку с оставшейся ниткой, торопясь, оставила в оконной занавеске. Пододвинув к окну табурет, девочка вынула ту иголку с ниткой из занавески и, вооружившись ею, стала взбираться на полати к кричащим братикам.

Благо, что в этот момент Маня принесла в дом первую порцию выдоенного у Зорьки молока и, услышав крики братишек, бегом забежала в комнату. Будь по-другому, Настенька могла бы совершить непредсказуемое.

Когда старшие сестренки с целью покритиковать Настеньку за поступок рассказали об этом маме, та чуть ума не лишилась. Но рассудок возобладал над чувствами, и она только упрекнула «глупеньких»: «Я же вам доверила братишек». А в конце непродолжительной беседы строго внушила: «Когда меня нет дома, с Настеньки глаз не спускайте!»

Один Бог знает, что у нас впереди…

С прошествием лет ни казак Лихачёв Василий Тимофеевич, ни Никифор Елисеевич Груднов ни разу не раскаялись в спешном объединении. Все у них ладилось и шло, как по написанному сценарию. Буквально все, что они совместно планировали, в намеченный срок становилось реальностью. А после выдачи замуж Любаши, Никифор стал для Василия Тимофеевича, словно родным братом.

Большой радостью отозвалось в их душах включение в производство подросших у Никифора Елисеевича Анюты и Мани, так как домработницу Глашу после свадьбы Василек и Любаша увезли с собой. С весны 1916 года девочки начали приезжать на хутор Чесноков не на прогулку, а чтобы в доме Василия Тимофеевича, как они сами шутили, работать «поварешками». Благодаря этому, Василию Тимофеевичу и Никифору не нужно было думать о приготовлении пищи. Несмотря на юный возраст, девочки неплохо справлялись с первыми в их жизни ответственными обязанностями.

– Чувствуется школа Варвары Ивановны, – неоднократно отзывался Василий Тимофеевич, пробуя приготовленные «поварешками» кушанья. И оценка труда их матери была заслуженной, так как, несмотря на врачевание, она находила силы и время для подготовки девочек к жизни. Все ее дочери, выходя замуж, искусно готовили пищу, шили на швейной машинке не только летнюю, но и зимнюю одежду, вязали носки и шали – были мастерицами на все руки.

На Стольников Анюта с Маней возвращались после завершения у казака Лихачёва всех подготовительных к зимовке работ. Провожая их домой, Василий Тимофеевич полушутя-полусерьезно всегда произносил одно и тоже:

– Спасибо за помощь! Теперь буду с нетерпением ждать прихода весны!

Адекватные чувства к своему добродетелю испытывал и Никифор. И если в первое время он отказывался от заботы Василия Тимофеевича, то, год спустя, после образования их союза буквально все распоряжения и решения казака он воспринимал беспрекословно как должное, так как считал их глубокообоснованными.

Вот почему, когда осенью 1916 года на центральном рынке города Уральска казак объявил о своем решении построить для Грудновых еще один дом – на хуторе Чеснокове, Никифор не стал артачиться, а только лишь спросил:

– Может, разобрать ту «пятистенку»?

– Зачем лишняя канитель? Мы что, последние копейки потратим, покупая этот сруб? – спрашивал у Никифора казак. И как всегда, сам дал на поставленный вопрос ответ: «Нет. А потом ты не учитываешь, сколько мы этих «бумажек» с тобой еще заработаем. Пока не построим этот дом, будете жить там. А когда справим новоселье, будет видно, что с тем домом делать. Ты же сам говорил, что к нему прицениваются люди. Кроме того, повторюсь, ты не забывай, что у тебя дети подрастают. Может случиться, что кому-то из них тот дом пригодится. Ведь один Бог знает, что у нас впереди.

Этот поступок казака Лихачёва лишний раз подтверждает тот факт, что он не просто платил Никифору за его добросовестный труд, а проявлял безмерное милосердие, отеческую заботу о нем и обо всей семье своего помощника. Он даже облюбовал место для постройки второго грудновского дома.

– Только здесь надо строить, – убеждал казак Никифора. – Здесь и берег рядом, и яр некрутой, а главное – в стороне от дороги. Кто знает, возможно, простая дорога когда-то превратится в большой тракт. Да и от моего дома недалеко.

Забегая вперед, уместно сообщить, что по прошествии лет после коллективизации, в годы расцвета колхоза имени Шевченко, созданного из трех соседних хуторов: Чеснокова, Жукалина и Трекина, бывшая одноколейная дорога будет покрыта асфальтом, а обе ее стороны украсят добротные дома членов этой сельхозартели. Дом же Груднова Никифора Елисеевича, построенный в сторонке от центральной улицы поселка Чеснокова, перед одной из излучин реки Ембулатовки, конфискованный после его смерти у вдовы Варвары Ивановны Грудновой, превратится в колхозный маслозавод.

Мнение Василия Тимофеевича о том, что одному Богу известно, что ожидает человека впереди, многократно подтверждено жизнью. Не ошибся казак в предвидении и на этот раз. На том отрезке времени не просто развивалась история. Правда, новости в глубинку в те годы доходили очень медленно, так как радио тогда отсутствовало, а случайно завезенную в провинцию газету прочесть могли лишь единицы. И это неудивительно, так как в те годы популярные для времени церковно-приходские школы функционировали не в каждом населенном пункте, по этой причине большинство сельского населения было безграмотным.

Весной 1917 года до жителей хутора Чеснокова дошла весть, что Россия стала жить без царя. Но хуторяне, как и миллионы провинциалов России, не знали, как отразятся такие перемены в стране на их собственной жизни. «Нам, что ни поп, – произносили вначале, шутя, крестьяне спокойно, – то батька»,

Однако это спокойствие было временным и ошибочным. С началом гражданской войны население российских хуторов резко сократилось. Основной части мужского населения пришлось сменить «орало на мечи». Но и казак Лихачёв В. Т., и его помощник Груднов Н. Е. продолжали заниматься мирным трудом. Первый остался на хуторе по возрасту, а второй – по причине неопределенности своих убеждений. «Мне и при царе жилось неплохо, – признавался он, – и от большевиков я тоже плохого еще не увидел».

Слава Богу, что так обошлось!

Пятого января 1919 года утром, во время завтрака, Василий Тимофеевич высказал Никифору свое мнение:

– На носу Рождество Христово – главный наш православный праздник, и ты его должен встретить в кругу своей семьи.

– А я приглашаю тебя поехать к нам и вместе отпраздновать Рождество. Мои все будут этому очень рады.

– Большое спасибо за приглашение! Но я все же останусь дома. Это мне, ты знаешь, не первый раз, – спокойно констатировал казак.

И как ни настаивал Никифор, Василий Тимофеевич не изменил своего решения. И, благодаря этому, шестого января 1919 года они оба оказались на нужном в жизни месте.

Шестого января 1919 года в солнечный морозный полдень 224-й Краснокутский полк 25-й Чапаевской дивизии в походной колонне по приказу командира остановился, заняв всю единственную улицу заснеженного хутора Жукалина. Да ее и улицей стыдно было назвать. Жилища хаотично располагались преимущественно по правобережью реки Ембулатовки, а через дорогу от них из глины и соломы «слепили гнезда» четверо новоселов.

И стар и млад высыпали из своих мазанок, чтобы посмотреть на необычных гостей, посетивших хутор впервые за всю его историю.

— Есть у вас на хуторе или поблизости казаки? – задал вопрос, не слезая с коня, командир полка собравшимся.

Те отвечали охотно, но не совсем понятно:

– Были да сплыли.

– У нас нет! Есть один, но только на соседнем хуторе Чеснокове. – Да какой он казак! Он пахарь….

– Так есть или нет у вас казаков? – переспросил, багровея, командир.

– А мы Вам говорим, что на соседнем хуторе до сих пор проживает бывший казак.

– Бывших не бывает, – усмехнулся командир. – Кто он такой и где он сейчас?

– Можно я вам объясню? – сделал пару шагов из толпы убежденный активист Исаак Михайлович Белоусов.

– Давай!

– На следующем хуторе Чеснокове, в самом его центре, с правой стороны улицы в доме под железной крышей давно живет уральский казак Лихачёв Василий Тимофеевич. Но он ничем не отличается от нас. Он такой же селянин, как и мы. Потом уточнил: – Он, как и мы, пашет, сеет и убирает выращенный урожай. Единственное его отличие от нас, так это то, что земля, на которой он трудится, ему досталась от его отца, уральского казака. На этих полях он много лет работал со своими братьями. Но, состарившись, они покинули хутор, и теперь он трудится на наследных полях один. Если и нанимает кого себе на помощь, то за работу платит неплохо.

– Так он до сих пор не сбежал еще с хутора? – переспросил командир.

– Я час назад видел своими глазами, как он очищал сарай от навоза.

Из-за одного казака, оставшегося в одном из трех соседних хуторов, задерживать полк командир счел несерьезным занятием. Исходя из этого, личному составу полка он отдал приказ: походной колонной безостановочно проследовать через близлежащий хутор Чесноков, и, минуя соседний за ним хутор Трёкин, двигаться на следующий за ними хутор Чеботарев. Трем всадникам из разведгруппы полководец приказал остаться на хуторе Жукалине, чтоб они, дождавшись прибытия отставшего от подразделения хозяйственного взвода, сопроводили его на хутор Чесноков к дому под железной крышей.

Всадники, перестроив коней в колонну по два, рысью направили их к обозначенной цели по хорошо накатанной полозьями саней дороге. И только после этого командир воинского подразделения со своим ординарцем, замыкая колонну, решил сам уточнить личность подозрительного казака.

Василий Тимофеевич через открытые въездные ворота видел продвижение воинского подразделения по улице хутора. Он слышал о кровавых расправах новых властей с казаками, но, несмотря на это, сохранил присущую ему стойкость. Не стал казак скрываться за высоким забором или в другом надежном месте, а демонстрируя безукоризненное казачье дерзновение, спокойно занимался уходом за животными. Единственное от чего воздержался казак, на всякий случай, это от обычного обеденного их поения. Ежедневно в это время он гонял имеющуюся живность к речной проруби. Но и эта предусмотрительность не уберегла хозяина от разорения.

Когда командир с ординарцем въехали через открытые ворота в просторный двор, Василий Тимофеевич с вилами в руках вышел из сарая.

– Мы с казаками воюем. А ты почему не в седле? – обратился с усмешкой к нему нежданный гость, остановив коня в трех метрах от хозяина. – Ты же казак?!

– Да. Я казак, – спокойным голосом отвечал Василий Тимофеевич, держась за черенок воткнутых в снег сбоку вил. – И когда-то присягал «Богу! Царю! И Отечеству»! Но Царя теперь нет. Отечество – другое. А Бог распорядился мной по-своему: возраст мой уже не военный.… Так что, если вы считаете меня врагом, можете расстрелять прямо сейчас.

– Расстрелять недолго и нетрудно. Но ты нам лучше покажи свое хозяйство.

– Это тоже нетрудно. Да и скрывать мне нечего. Лучше скажите, что Вас интересует.

– Нас интересует фураж!

– Вот ключи от склада. Открывайте и берите все, что Вам надо, – указал рукой Василий Тимофеевич на рядом стоящий амбар и отдал ключи командиру.

– Егор! – обратился тот к адъютанту. – Отвези эти ключи оставшимся на хуторе Жукалине бойцам, введи их в курс дела и догоняй меня.

Примерно через полчаса возле забора казака Лихачёва остановились конные повозки хозяйственного взвода. Прибывшие бойцы не только опустошили складское помещение от фуража, но еще и позарились на упитанных животных казака. На глазах хозяина они зарезали двух быков-полуторников и неуспевшую опороситься крупную свиноматку.

– Слава Богу, что так обошлось, – промолвил казак, когда «под завязку» загруженный хозяйственный взвод тронулся от его забора. – Главное, сам остался жив.

Не взирая ни на что

Разумеется, немалый ущерб был причинен Лихачёву В. Т. хозяйственным взводом 224-го Краснокутского полка. Но это не ожесточило сердце казака. По его мнению, (да оно так и было), такое действие властьимущих было осуществлено вместо возможной расправы над ним. Воины, зарезав трех животных и полностью очистив сусеки от зерна, думали, что такое по объемам разорение для казака равнозначно смерти.

Но они глубоко ошибались. Василий Тимофеевич без сожаления думал об этой утрате, так как без экспроприированной продукции он продолжал жить по выработанным временем традиционным правилам. Вместо увезенного овса он включил в рацион животных зеленый житняк, закрытый от непогоды соломой. А словно для замены зарезанных красноармейцами полуторников, его Зорька отелилась двойней.

– Одно плохо, – отметил прибывший к нему после Рождества Никифор, выслушав повествование казака, – что остались мы без семян. Сеять теперь чем будем?

– Ну и память у тебя, Никифор, – усмехнулся Василий Тимофеевич на это. – А ты забыл, куда мы ссыпаем семена на хранение каждую осень? Обрадованные полученными от меня амбарными ключами, в сусеки, заполненные нами семенным зерном в сенях, солдаты не заглянули.

– Ну, слава Богу! А я подумал, что и семена они увезли.

– Вот и я подумал: от тех сусеков их Бог отвел.

Как ни странно, несмотря на полыхающую в стране гражданскую войну, летом 1919 года бригада строителей из города Уральска, состоящая из стариков и инвалидов, достроила для Грудновых на хуторе Чеснокове солидный для того времени бревенчатый дом под железной крышей. Но новоселье не состоялось в основном из-за незавершенности отделочных работ и отсутствия отопительных печей. Никифор и Василий Тимофеевич, довольствуясь достигнутым, были озабочены решением своих традиционных задач. Они оба все еще считали, что их союз нерушим и бытующие меж ними отношения незыблемы, и они даже мысли не допускали, что их могут лишить имеющихся у них средств производства, так как все было нажито честным трудом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.