# Антоновка

Татьяна Грачева

Многоликий Живой сад благоухает и дарит воспоминания. Вдохни, поймай! Чувствуешь? Тягучая нежность, едкая зависть и топкая страсть: чужие жизни, чужие судьбы. Прикоснись к волшебству, загляни в яблоневый сад.
Настя не помнила дней, когда в ее жизни не было Филиппа. Даже самые глубокие детские воспоминания окрашивало его присутствие. Он наблюдал ее взросление, перетекая из статуса в статус: нянька, друг, любимый мужчина, чужой муж.
Мир вокруг менялся, рушился и возрождался, а для Насти он заключался в одном человеке. Филипп научил ее любить, слушать яблоневые воспоминания и плести венки из васильков. Не научил только быть счастливой, когда его нет рядом.
Ей пришлось постигать эту науку самостоятельно и ждать, когда поспеет самое важное яблоко.

> Мне так важно просто верить в чудо...

> Ты - моё заветное желание,

> Тот, кто был всегда. И тот, кто будет

> Яблочным моим воспоминанием.

> Дарья Сироткина

## Пролог

Чтобы собрать вместе всю семью, нужно пожертвовать одним её членом. На свадьбы приходит гораздо меньше людей, чем на похороны. Да и кто сейчас эти свадьбы отмечает? Сходили в загс, шлёпнули печать, в лучшем случае посидели в кафе. А похороны… всегда повод собраться, принести чемодан воспоминаний и немного нового себя. Похороны нельзя пропускать, с ушедшими принято прощаться, даже если до этого годами не напоминали о себе и не звонили.

Яблоневый сад благоухал, даже Олина яблоня зацвела. Тонкая, изящная, опушённая белоснежными цветами. Неудивительно, что Настёна остановилась именно у этого дерева и обняла его рукой, как подружку за талию. Настёна? Уже Анастасия Михайловна. Когда только успела повзрослеть? Была же непоседливой и мечтательной девочкой, вечной почемучкой, а теперь серьёзная дама, дважды мама.

Василиса Александровна вздохнула. Надо же, сколько людей собралось, хоть бы васильки не вытоптали. Хорошо, что не плачут. И не надо. Витя не любил слёз, да и смерть не была неожиданностью, он всю зиму болел и порой сам её торопил. Сегодня в саду на одну яблоню станет больше. Дождаться бы яблока, это воспоминание для неё и, скорее всего, о ней. Может, это их встреча или рождение первого ребёнка, рыбалка на заре, а может, что-то тайное и знать ей это не положено.

Как только вокруг молодой яблоньки примяли лопатой землю, повисла густая смолянистая тишина, пропитанная медовым ароматом. Выглядели все одинаково задумчивыми – дышали дурманом цветущих деревьев. Сад с годами заметно вырос, это не плохо и не печально. Скорее, правильно. Из земли пришли, в землю вернулись и оставили после себя память.

На одной из веток Олиной яблони басисто закаркал грач, Настёна встрепенулась, выпала из задумчивости и повела плечами, сама в эту секунду похожая на птицу, только не на грача, а, скорее, на зяблика. Неприметная серая пташка. Почему-то вспомнилось, как Тихон назвал её помощницей иллюзиониста.

Когда-то давно она водила среднего внука Тихона к психологу. Добрая тётя работала при школе и была большая выдумщица, правда, психологом оказалась не очень хорошим, ничем не помогла. Дала как-то любопытное задание: сравнить членов своей семьи с животными, растениями или явлениями. Он тогда почти сразу подобрал для братьев и сестёр метафоры, на первый взгляд нелепые и чудные, но сейчас спустя столько лет они пришлись впору, как одёжка на вырост. Василиса Александровна снова оглядела собравшихся родственников, вспоминая, какими их увидел двенадцатилетний Тихон.

Арина – Рэмбо. Не герой из фильма, а кот. Был у них такой драчливый дворовый котяра с порванным ухом и кривым хвостом, злой и внезапный, даже собственных котят чуть не съел. За рыбий хвост мог руку откусить, воровал у соседей копчёную колбасу и сражался с собакой за куриные кости.

Вероника – «Красный крест». Тогда это сравнение показалось неуместным и странным, а сейчас она тот ещё волонтёр по жизни, вечно кого-то спасает. Что ни муж, то алкоголик или игроман. Вероника даже хобби выбрала под стать – постоянно собирает макулатуру, организовывает благотворительные мероприятия, будто пытается заглушить одиночество важными делами и отмолить чужие грехи.

Алексей – Тарзан. Первый, заметный, не такой, как все. Среди всех обезьян, самая белая обезьяна. Умный, благородный вожак. И всё у него складно и гладко. Бизнес, семья, даже машина самая новая и дети отличники. Для него быть лучшим естественно и, кажется, не стоит ему никаких усилий. Рядом с ним хочется выпрямиться и вспомнить свои достижения. Он, как ни странно, не подавляет.

Оля – песня. Грустная песня на чужом языке. Так никто и не смог перевести. Разве что Настя. Она знала слова и теперь единственная помнила мелодию.

А сама Настёна – помощница иллюзиониста. Подаёт инвентарь, отвлекает, но всё внимание публики направлено на фокусника, он главная звезда. Так было и с Настей. Маленькая, неприметная. Посмотришь – взгляд не зацепится. О чём думает, из-за чего переживает? Себе на уме. Из всех внуков только с младшенькой Настей Василиса Александровна не нянчилась и не прикипела к ней, полюбила, но как-то поверхностно, да и в няньки Настёне назначили старшего брата, тот, правда, быстро поделил обязанности с Филиппом.

Взгляд снова прошёлся по саду и остановился на высокой фигуре в чёрном. Филипп тоже пришёл. Кроме него посторонних не было. Да и какой он посторонний? С детства не разлей вода с Алексеем. И Настей. Хвостиком за ними ходила, чуть ли не с рук его ела, в глаза заглядывала.

Василиса Александровна нахмурилась, проследила за взглядом Насти. Та смотрела на Филиппа. Не тайно и не мельком, прямо и с вызовом. А он не смотрел, но взгляд явно чувствовал. Подобрался, плотно сжал губы и нахохлился. Вот он грач. А она всё-таки зяблик. Не пара они. И никогда не были. Десять лет – вроде небольшая разница, но в их случае огромная. Он её в коляске катал и бегал за смесью на молочную кухню. Он для неё – всё, она для него – младшая сестра лучшего друга.

Яблоню посадили. Василиса Александровна осталась в саду одна, наедине с молодой ещё яблонькой, тонкой, но уже похожей на её Витю. Она дождётся яблока, обязательно дождётся, а пока узнает, что там случилось у Настёны, почему та приехала без старшего сына и, кажется, намерена остаться в Славянске навсегда. Вот так спустя столько лет выпала возможность познакомиться с младшей внучкой и узнать, что творится в душе у помощницы иллюзиониста, когда все смотрят на звезду представления.

## 1 глава. Не волнуйтесь, тётя

Ой, напрасно, тётя,

Вы лекарство пьёте

И всё смотрите в окно.

Не волнуйтесь, тётя,

Дядя на работе,

А не с кем-нибудь в кино.

Группа «Весёлые ребята»


1987 год

Что за уродище! Хуже новорожденных детей только розовые крысята и болотные головастики. Хотя нет, не хуже. Лучше! Уже неделю в доме не смолкает плач. Невозможно выспаться. Какой это у них по счёту ребёнок? Десятый, пятнадцатый? Сколько можно плодиться? Мне, значит, нельзя, а им можно? Неправильно говорят «рожает как кошка», рожает как Полька! А этот детёныш ещё и безымянный. Обычно они сразу их как-то нарекали: помимо «малыша» и «крохи», сразу же появлялось имя. Видимо, закончились прозвища. Ещё бы! Столько рожать.

Кошка прыгнула на подоконник, протиснулась между горшками с цветами и села рядом с облезлым лимоном. На тонких ветках висели маленькие зелёные плоды, похожие на неспелые грецкие орехи. Лимон она не любила, но не грызла, цитрусовый запах её раздражал и вызывал чихание. В основном она покушалась на пушистые листья фиалок. С каждым годом комнатные джунгли разрастались всё пышнее и пышнее. Цветы сажали в основном в старую посуду: в кружки с отбитыми ручками, чашки и отслужившие вёдра. Но с марта даже бессмертные фикусы начали увядать. Хозяйка дома их совершенно забросила.

Подняв взгляд на уставшую женщину у окна, кошка осуждающе фыркнула. Куда это годится? Пугало натуральное. Хоть бы пригладила шевелюру. Полина словно услышала её и поправила прядь у виска. На большее её не хватило. Длинная хлопковая сорочка спереди пропиталась молоком и загрубела, её давно стоило сменить на новую чистую и не мешало сходить в душ.

Плач, переходящий в визг, снова огласил комнату. Новорожденная девочка закряхтела, её лицо сморщилось и покраснело, но Полина не обратила на дочку внимания, продолжила таращиться в окно. Там за стеклом шумела жизнь. Мимо по тротуару шли юные девушки в лёгких плащах, в руках несли сложенные цветные зонтики. Они смеялись и шумно переговаривались. У них всё ещё было впереди.

– Они могут в любой момент сорваться в Краснодар на концерт «Весёлых ребят» или на море в Гагру. Я не хочу туда, но это неважно, главное – не могу, а они могут. – Она рассеянно погладила кошку, бросила взгляд на плачущего ребёнка и снова повернулась к окну.

Продолжая разглядывать вожделенную свободу, произнесла очередное имя:

– Катя?

И снова тишина, а спустя пять минут прозвучал новый вариант:

– Вера?

Кошка осуждающе покачала головой. Назвала бы уже Шестой, а ещё лучше – последней. Ещё одного младенца её кошачья натура не вынесет.

– Анжелика?

Последняя версия заставила гадливо поморщиться. Насмотрятся заморских фильмов и мучают детей. То у них Анжелики, то Хосе-Антонио. Называть нужно красиво: Сметанка, Щучий хвостик, ну, или хотя бы Мурочка, но, конечно, её имя, Селёдка, вне конкуренции.

А Полина продолжила перебирать имена, называя их вслух. После вторых родов она приобрела привычку общаться не только с кошкой, но и с техникой. Частенько доставая мясо из холодильника, сообщала:

– Ну, как оно тут охладилось? Замечательно.

Или подходила к печке:

– Что же ты так плохо готовишь? Сдам тебя в металлолом!

Младенец снова заплакал. Селёдка фыркнула. Что за непутёвая мамаша! Не первый её выводок, неужели забыла, что делать с лысыми уродцами? Голодный, наверное, или болит что-нибудь. Кошка повела носом и сморщилась: безобразие. Пора менять пелёнки. Неужели человеческий нос настолько нечувствительный? От зловония глаза щиплет. Кошка прошлась по подоконнику, цепляя хвостом хозяйку, попыталась обратить на себя внимание, но Полина не мигая смотрела на чужую яркую жизнь.

Селёдка точно знала, что Полина любит детей, а своих в особенности, но в этот раз с самого начала всё пошло не так. Роды начались внезапно. Пока скорая добралась до отдалённой улицы, затерявшейся в каштанах, Полина родила прямо на полу спальни. Скорая всё равно забрала роженицу, так положено. Но вернули будто не её, а другого человека. Весёлая хохотушка превратилась в вяленую воблу с оголёнными нервами и ведром слёз. В шестой раз материнский инстинкт не проснулся. Полина постоянно плакала, выпадала из реальности, срывалась на мужа. В итоге он стал задерживаться на работе, Поля жаловалась Селёдке, что не на работе и не на рыбалке, но кошачий нос ни разу не учуял запаха другой женщины.

Двухлетнюю Олю на себя взяла свекровь, Тихон большую часть времени проводил с конструктором или паяльником, Арина ходила в детский сад и, будучи очень самостоятельным ребёнком, ела то, что подсовывали, не жаловалась и не требовала внимания. Старшие дети не докучали, сосредоточились на окончании учебного года. Вечно шумный дом притих в ожидании, когда вернётся прежняя Полинка.

Девушки с яркими зонтами исчезли. Полина снова вернулась к младенцу и нехотя взяла на руки.

– Ассоль?

Кошка фыркнула: да хоть бы уже и Ассоль. Главное, дай уже дочке имя! Разве это сложно?

Старшего сына Лёшку назвали в честь дяди – балагура и гармониста, всех остальных «обозвали» на семейном совете, только имя «Оля» выбрала бабушка. Полина не стала спорить, имя красивое. Бабушка Василиса выделяла красивую куколку Олюшку среди многочисленных внуков, подсовывала ей самые большие леденцы и наливала кисель до краёв чашки, остальных просто любила, ровно и порой строго, а Олюшку баловала.

В доме Антоновых всегда были дети. Как только самый младший начинал бродить по дому с зажатым в руке куском хлеба, появлялся новый младенец. Так как бабушка жила напротив, дети беспрепятственно бегали из двора во двор, калитки никогда не запирались, часто настежь распахивали и ворота. Селёдка тоже столовалась в двух кухнях: получала два завтрака и два обеда, если приезжал с рыбалки дед Витя, таскала у него рыбу, но за сметаной приходила к его снохе – Полине. Как-то так повелось, что дом бабушки Василисы называли Большим, а новый дом, где хозяйкой была Поля – домом Молодых. Хотя двухэтажный дом Молодых явно превосходил Большой по размеру и количеству комнат, стоял на высоком фундаменте, смотрел широкими окнами с одной стороны на Производственную улицу, а с другой – на реку Протоку. Но сам участок всё же был меньше, и сад тоже.

Дорога между домами использовалась для разлиновки классиков и прыжков на скакалке, на проезжей части гоняли мяч и устраивали гонки на велосипедах. Улочка заканчивалась через три дома после двора Антоновых. Машиной, зелёным москвичом, обзавелись только родители Филиппа, а случайные люди здесь не проезжали. Детей не прогоняли, и они постоянно играли прямо на дороге, днём перемещаясь за тенью каштанов, а вечером устраивая посиделки на длинных самодельных скамейках.

Между участками Антоновых и Черных втиснулся дом – одногодок самых старых зданий в Славянске. Первый этаж был каменным, а верхний напоминал поставленный сверху деревянный сарай, почерневший от времени, перекосившийся и нежилой. В доме жил одинокий старик по прозвищу Невидимка. Причем стариком его называли все поколения Антоновых, хотя деду Вите он приходился ровесником. Такое же название носил и сам дом. О нём регулярно забывали почтальоны, коммунальщики и любопытные дети. На участок не забредали даже коты. Действительно Невидимка.

За домом Молодых протекала речка Протока, по весне полноводная и бурная, но главный рыбак, дед Витя, предпочитал каналы у хутора Рисового или Коржевского. Удить умели все, но не все любили ранний подъём и молчаливое сидение на берегу.

Большой дом окружал сад, спереди самый обычный смешанный, а сзади до соседского участка – яблоневый, но большей частью пустоцветный. Весной он дурманяще благоухал, но крайне редко плодоносил. Каждая яблоня могла дать только один плод, и случалось это внезапно, иногда через десять лет, иногда через четыре года после посадки. Селёдка удивлялась: засохшую малину или старый крыжовник выкорчёвывали безжалостно, а сад не трогали, гуляли в нём, мяли ромашки и обнимались с деревьями.

Сын старших Антоновых Михаил построил себе двухэтажный дом напротив Большого ещё до того, как женился, огородил его заборчиком, не забыв сделать в калитке дверцу для скитающихся многочисленных кошек и собак. Полина была средней из трёх сестёр, Михаил – четвёртым в семье, но Поля обогнала и свекровь, и маму – родила шестерых.

Так и жили рядом две огромные семьи, дети бегали по всем комнатам, таскали хлеб с сахаром и строили во дворе домики из садовых ящиков. В обоих домах всегда обитали незамужние и неженатые родственники, а те, кто обзавелся семьями, распространялись по всему краю, прорастали молодыми яблоньками в Новороссийске, Анапе и Краснодаре.

В шумную большую семью Антоновых Полина пришла боязливой и стеснительной девушкой, едва со школьной скамьи, расцвела именно в материнстве. Своих детей обожала и отдавала в детский сад со слезами на глазах. Даже в двадцать семь напоминала наивную девочку-тростиночку. Казалось, она понятия не имеет, откуда берутся дети, лично ей всех принёс аист. Очень дотошный и пунктуальный аист, появляющийся каждые два года.

Селёдка волновалась. Обычно Полина пахла сдобными булочками, но последнее время – скисшим молоком. Все были заняты работой и собственной жизнью, только Лёша, старший сын, уже третьеклассник, интересовался новорождённой сестрой. Он-то и дал ей имя. Точнее, его друг. То, что этот мальчишка не Антонов, Селёдка определила по запаху. Все Антоновы имели свой собственный узнаваемый аромат, чуть с кислинкой, а чужак Филипп пах мокрым асфальтом и костром.

Мальчишки обступили девочку и долго рассматривали.

– Настоящая?

– Ну да.

– Надо же. Всё такое микроскопическое, – Филипп тронул сжатый кулачок, – какие длинные ногти.

Лёша оглянулся.

– Мам, а чё ногти такие длинные? Ты же Ольке всегда подстригала.

Полина не ответила, ребята снова принялись щупать и рассматривать малышку.

– Взгляд такой странный. Она меня видит?

Селёдка прыгнула на мягкий подлокотник кресла, встав лапами на край комода, тоже поглядела на безымянного ребёнка, потом перевела взгляд на соседского мальчишку.

Филипп коснулся пальцем пухлой щеки, ласково и боязливо погладил.

– Хорошенькая. – И тут же добавил: – Я просил у мамы сестричку, а они не хотят больше детей.

Лёша снова оглянулся.

– Мам, как ты её назвала?

– Ещё никак.

– Если бы у меня была сестра, я бы назвал её Настей, – вмешался Филипп. – Настюшкой и Настенькой.

– Пусть будет Настя, – равнодушно согласилась Полина.

За воротами затарахтел мотоцикл. Селёдка тут же спрыгнула на пол и понеслась во двор – с рыбалки вернулся дед Витя. Обычно он брал с собой кого-то из внуков, чаще всего Арину, она в пять лет обзавелась собственной удочкой и привозила Селёдке колючих, но жутко вкусных ёршиков. Арина как раз удобно помещалась в коляске вместе со снастями и табуреткой. И в этот раз привезли здоровенных карасей, плоских таранок и малюсеньких карпиков. Их обычно жарили, обваляв в муке, и ели вместе с косточками.

Селёдка тут же завертелась ужом, выпрашивая рыбу, но дед Витя не торопился раскрывать садок, поднял взгляд на окно, увидел невестку и помахал ей рукой. Она кивнула и слабо улыбнулась.

С того дня вместе с именем Настя заполучила себе двух нянек. Филипп и Лёша бегали на молочную кухню, приносили смесь и каши, а Полина больше не пахла скисшим молоком. Правда, чтобы снова стать деловой и улыбчивой многодетной мамой, ей понадобилось ещё несколько месяцев. Когда она начала играть с Настей и снова петь песни «Весёлых ребят», Селёдка вздохнула с облегчением. В конце улицы жила старая кошка Маркиза, она как-то оставила новорождённых котят на горячем шифере, и те угорели. Полина напоминала эту самую Маркизу, способную поджарить забытых на солнцепёке детей. А теперь она снова стала внимательной мамой, но Селёдка всё ещё поглядывала на неё и на всякий случай проверяла, дома ли Лёша.

Полина частенько просила сына приглядывать за Настей. На руках старшего брата та вела себя на удивление спокойно, а Филиппа просто обожала. Ему улыбалась, за ним следила серо-зелёными глазами, безошибочно находила взглядом среди многочисленных родственников и тянула руки. При этом со старшими сёстрами десятилетний Филипп общался мало, хотя Вероника и Арина гораздо больше подходили ему по возрасту.

Постепенно в дом младших Антоновых вернулась традиция по выходным замешивать целый таз жидкого теста и жарить блины. Селёдка не пропускала эти дни, жалобным мяуканьем выпрашивала жареный фарш с луком. Обычно ей перепадала только печень и то сырая, большая часть начинки уходила на потрипку. Золотистые кружевные блины продавали на рынке в основном владельцам лавочек и ларьков. Для Антоновых субботняя готовка была дополнительным доходом, хотя почти все члены большой семьи работали в совхозе «Сад-Гигант» на разных должностях. Даже Полина между родами выходила на сбор яблок или обрезку деревьев. Она единственная работала на самой непрестижной должности и не стремилась к карьерному росту, не до того ей было – постоянно исчезала в декретах.

Покончив с блинами, Полина устало вытерла влажный лоб, вышла в гостиную. Настя барахталась на старом ватном одеяле, разложенном прямо на полу. Её старшие братья и сёстры оставили на атласной ткани несмывающиеся пятна. Правда, кроме Селёдки, специфического запаха никто не замечал, она же обходила одеяло стороной, но обожала тыкаться носом в прокипячённые пелёнки. Оля играла на полу с кубиками. На креслах и диване сидели взрослые члены семьи. Кто-то читал газету, кто-то играл в шашки, перекидываясь фразами, понятными только взрослым:

– И что теперь будет?

– Подумаешь, самолёт сел, – откликнулась бабушка Василиса.

– «Подумаешь»? В сердце страны приземлился немецкий самолёт, ПВО дрыхла, и ты говоришь «подумаешь[1]»? – возмутился Михаил. – Вот увидишь, это начало конца.

– А может, начало начала? – улыбнулась Полина.

– Ты, как обычно, ждёшь радугу после дождя.

– Ну а как ещё? Нужно верить в лучшее.

Промолчали и снова вернулись к шашкам и газетам. Фоном шумел и шипел старенький «Рекорд», никто на него не смотрел, пока Вероника не вскочила:

– Через десять минут «Малявкин[2]». Включите первую программу!

– Сама и включи, – Михаил подвинул к ней плоскогубцы.

Она повозилась с обломанной ручкой, симфонический концерт сменился горизонтальными помехами, и почти сразу появилась картинка, чуть искажённая рябью. Вероника шикнула на галдящую малышню.

– Тихо вы! Филя, утихомирь Настьку!

Филипп тряс пластиковой палкой с двухцветным шариком, но, услышав просьбу, отложил погремушку в сторону. Стал играть в «Кто там», закрывая ладонями лицо. Настя залилась смехом, а Лёша скривился:

– Вероничка-спичка влюбилась в Колю Малявкина.

– Мам, скажи ему.

– Лёш, не паясничай, – тут же отреагировала Полина. – Лучше погуляйте с Настёной. Такая погода хорошая.

– Мам, плохо видно. Нужно антенну пошевелить, наверное, ветром повернуло.

– Сейчас никто не полезет на крышу, смотри как есть.

Филипп приподнялся на локте. Едва не зацепил Селёдку, та отпрыгнула в сторону и недовольно зашипела.

– Лёш, пойдём?

– Коляска на веранде. Не забудьте накинуть тюль и побрызгать ванилькой. Комары к вечеру злющие, – напомнила бабушка Василиса.

Селёдка вышла на веранду, понаблюдала, как Филипп укладывает Настю в коляску, но в дом не вернулась. Обследовала двор вдоль забора и подразнила беспородного Туза. Он разлаялся и попытался достать её на заборе, но Селёдка хорошо знала, насколько хватает его цепи, и держалась на безопасном расстоянии.

Обойдя один двор, кошка перебежала дорогу и пошла инспектировать яблоневый сад вокруг Большого дома. Неожиданно наткнулась на Полину и Михаила. Пока она доводила до нервного срыва брехливого и полоумного Туза, они тоже покинули свою гостиную. Видимо, решили погулять в отцветающем майском саду.

Михаил постелил на траву трикотажную олимпийку и разгладил ладонью. Полина опустилась рядом и стыдливо сжала коленями ладони.

– Тихо тут.

– Туз-Мутуз почему-то разгавкался, слышишь?

– Он на любую тень бросается, и Селёдка его постоянно дразнит.

Они замолчали. Кошка притихла в надежде услышать ещё что-нибудь про себя, но повисла уютная тишина.

Михаил обнял Полину за плечи, поцеловал в висок:

– Я скучал.

– Скучал?

– По твоей улыбке, по твоим коленкам круглым и сладким ушкам.

– Я просто немного устала. – Полина усмехнулась, поёрзала и устроилась в объятиях удобнее. – Сейчас уже лучше, хорошо Алёшка помогает.

– И Филипп.

– И Филипп. Не представляю, каково ему быть единственным ребёнком. Бедный мальчик.

Михаил ухмыльнулся.

– Бедный? Несчастный прямо! Его батя на консервном теперь будет начальником. Слышала, они собираются линию для концентрирования соков вводить?

– Это же хорошо?

– Хорошо. Работы будет больше. Яблоки-то наши.

Снова замолчали, Селёдка уже собралась уходить, когда услышала звуки поцелуев и страстный шёпот, утонувший где-то в изгибе шеи Полины.

– Любимая моя заечка, как же скучал…

Селёдка от возмущения вздыбила шерсть. Заечка? Только не это! «Заечка» не предвещала ничего хорошего. Значит, снова будут мять васильки, а потом появятся лысые крысёныши!

Лучше бы завели козу!

## 2 глава. Такое короткое лето

Такое короткое лето,

Такие летучие дни!

Кончается наша кассета,

Но ты ее все же храни.

Женя Белоусов «Такое короткое лето»


1990 год

– С днём рождения!

– Поздравляю!

– С чёртовой дюжиной тебя!

Лёшка расплылся в широкой улыбке. Он обожал свой персональный праздник, ждал подарков и обязательного застолья. Именины всех Антоновых, рождённых летом, отмечали во дворе. К концу августа от регулярных танцев в траве появлялись проплешины. Со стороны соседнего дома двор ограждали высокие кедры, со стороны речной дамбы – плодовый сад, от любопытных взглядов, проходящих по улице людей, его ничего не закрывало, частенько прохожие заглядывали на огонёк и присоединялись к веселью.

Из сарая извлекали здоровенный, почерневший от времени стол, с веранды приносили два столика поменьше, составляли их и застилали тремя белыми простынями. Собирали со всех комнат стулья, правда, их всегда не хватало, поэтому на табуретки клали доски, накрытые покрывалами, и получались кустарные лавочки без спинок. Накануне пекли торт, для Лёши всегда «Наполеон» со сметанным кремом.

С раннего утра вытягивали из окна кухни шнур удлинителя и ставили на верхнюю ступеньку бобинный магнитофон. Воздух наполнялся вкусными запахами и песнями «Ласкового мая». Дядя Лёхач признавал только живую музыку и выносил из чулана щербатый потрёпанный баян. Сыграть мог что угодно, легко подбирал на слух тот же «Ласковый май», правда, пел, нарочно кривляясь, картавя и заменяя слова. Седую ночь превращал в седую дочь, а белые розы в белые козы.

Вспомнив утренние подарки, Лёша расстроился. С конца мая он намекал родителям, что ждёт от них «Электронику Им-18» или хотя бы «Электронику Им-13». Это вам не позапрошлогодний «Ну, погоди», а «Разведчики космоса». А ему подарили дипломат, пластиковый с алюминиевыми вставками, скучный и немодный атрибут натурального ботаника. Предыдущий Лёша прикончил нынешней зимой, катаясь с ледяной горки, и очень наделся, что тот не воскреснет. Он и не воскрес. Хуже! Реинкарнировался, как индусская букаха, прожившая достойную жизнь. Лёша бы предпочёл самый простой рюкзак или пакет, но только не пафосный чемодан на застёжках. Дипломат оттягивал руку, гулко и внезапно падал на пол в середине урока, годился только для драки и хранения желудей. Теперь снова придётся искать наклейки, чтобы не путать своего уродца с портфелями одноклассников и придать ему нескучный вид. Вон Филу давно рюкзак купили, не заставляют позориться, а ему снова придётся таскать этот гроб с ручкой.

Одноклассник Лёши как-то жаловался, что родился под Новый год. Нашёл из-за чего страдать! Гораздо хуже родиться в конце августа, все подарки будут полезные и важные – к школе. Туфли, сменка или чёртов дипломат! Об «Электронике» точно можно забыть. Теперь Тихон первоклашка, и всех нужно собрать к первому сентября. Аринке плевать, что на ней надето, она даже за ним брюки донашивает, а вот Вероничка точно выпросит обновки.

При детях родители не обсуждали денежные проблемы, Лёша выхватывал только хвосты фраз, но догадался, что не всё гладко. Мама снова не работала, заметно округлилась, папа приходил с работы недовольный и ссорился с дядей Лёхачем, тот хоть и был старше отца, не женился, жил в Большом доме и зарплату тратил как-то стихийно, то на новые бобины, то на белые брюки. Он тоже работал в совхозе «Сад-Гигант», в цехе, где изготавливали плодово-креплёное вино, проще говоря, бормотуху. Но сегодня на праздничном столе её не было, будто никто не знал, что дядя Лёхач таскает её тайными тропами мимо проходной и продаёт друзьям-знакомым.

Стол накрывали тем, что в избытке водилось на огороде, и курятиной во всех возможных видах и формах. Два дня назад отец привёз целую коробку замороженных окорочков. Утром их зажарили в духовке; за день в огромной кастрюле, добавив свиные ноги, сварили холодец; куриным фаршем набили перцы и накатали тефтель.

Вероничка и Арина скручивали салфетки, Лёша и Тихон украшали фаршированные яйца ягодами чёрной смородины и раскладывали шпроты на жареный хлеб. Бабушка натушила фасоли и капусты, дед Витя отвечал за щучьи котлеты и тарань к пиву, поэтому спозаранку загрузил коляску «Урала» удочками и ускакал на рыбалку.

К вечеру всё это великолепие чуть заветрилось и остыло, но выглядело всё так же аппетитно. Когда проснулись комары и сверчки, гости ещё сидели за столом, но уже не ели, в основном закусывали и выясняли, кто кого сильнее уважает, а дети ждали торт. Самые резвые пустились в пляс.

Дядя Лёхач растянул меха, выкрикнул:

– Специально для Веронички!

И запел:


Ещё немного—и слова закружит ветер,

И синим небом завладеют облака…

И все, что было между нами в этот вечер,

Слегка нелепым станет вдруг издалека [3] .


Все как по команде повернулись к Веронике. Она застенчиво пробормотала:

– Ничего не специально. Между прочим, он и маме нравится, и тёте Люде.

Бабушка Василиса осуждающе покачала головой и пригрозила дяде Лёхачу пальцем. Все знали про любовь Вероники к Жене Белоусову, её постоянно дразнили, но беззлобно, при этом сами же включали его песни и, если вдруг его показывали по телевизору, звали её хоть с улицы, хоть со двора. Один раз Лёша бегал за ней к Протоке, правда, им удалось застать только конец выступления. Но он видел, как горели глаза сестры, как она затаилась, ловя улыбку любимого артиста, будто тот действительно пел только для неё.

Лёша не понимал обожания знаменитости из телевизора. Бред какой-то. В качестве мужа Белоусов был явно староват для одиннадцатилетней Вероники. Как-то он спросил её об этом. Она нехотя и непонятно объяснила:

– Я представляю, будто он мой папа. Заботится обо мне, дарит подарки и встречает из школы. И все завидуют.

– А наш папа тогда для чего?

– Он всё время на работе.

Лёша недоумённо застыл.

– Тогда, получается, Белоусов типа женат на нашей маме?

Вероничка дёрнула плечом, разговор ей явно не нравился, но всё же она ответила:

– Маму я тоже другую представляю. Ирину Понаровскую[4].

Лёша много ещё чего хотел спросить, но промолчал. Долго обдумывал откровения сестры. Как вообще можно представлять себе других родителей? Да, мама постоянно беременная, а папа вечно занят, но какие бы ни были, они родные и привычные. Артисты – это просто артисты, может, и красивые в стразах и перьях, но перед сном не целуют в лоб и не отпаивают киселём, когда прихватывает живот.


Пока дядя Лёхач пел, Вероника сидела красная и насупленная, но не ушла, дослушала песню до конца и сразу же включила магнитофон. Заиграла ламбада. Те, кто ещё сидел, повскакивали со стульев и лавок, встали друг за дружкой в длинный паровоз. Многоногая гусеница побрела по двору, вихляя бёдрами, выбрасывая в стороны ноги. Воздух наполнился смеющимися голосами. Пели вразнобой, как слышали, так и произносили непонятные слова:

– Шо, аф ту си фой, эй ун дей а шоми ту се ра-а-а…

Тихон наблюдал за бобинами, готовый в любой момент смазать головку проигрывателя папиным тройным одеколоном. Попытки разобрать магнитофон он временно оставил, делал вид, что следит за его рабочим состоянием, но на самом деле ждал, когда можно будет вскрыть пластиковый корпус и хорошенько поковыряться отвёрткой во внутренностях бобинника. Радио он разобрал ещё год назад, но Лёша его прикрыл, сказал, что толкнул случайно, и оно треснуло. Новое не купили и постепенно отвыкли от бормотания. А в Большом доме радио вообще никогда не замолкало: рассказывало сказки, пело песни, разыгрывало спектакли.

Танцевали и парами, но на припеве снова сливались в вихляющую колонну. Филипп не встал в общий хоровод, его партнёрша ещё не доросла. Изображая па из вальса и танго, он кружил Настю на руках. Её короткие ноги болтались по воздуху, белые по случаю праздника колготки пузырились на коленках и собрались гармошками на худых щиколотках. Настя громко смеялась. Светло-русые волосы растрепались, платье задралось до самого пояса. Филипп пришёл на праздник к другу, как положено, в рубашке с искрой и модных варёных джинсах, но после танцев разлохматился не меньше Настёны.

– Француз, оставь Настьку, у неё уже в глазах рябит, – то и дело просила бабушка Вася.

Филипп опускал Настю на траву, но она не уходила, становилась на мыски его ботинок и танцевала, повторяя его шаги. Правда, терпения смотреть на всех снизу вверх хватало ненадолго. Она дёргала Филиппа за рукав, цеплялась за ремень и, как маленькая обезьянка, забиралась к нему на руки. Разноуровневый танец продолжался до следующего оклика бабушки.

Лёша наблюдал за плясками со стороны, танцевать он любил и с удовольствием возглавил бы ламбадную змейку, но пока переживал подаренный дипломат, хотел подуться, чтобы родители увидели: с подарком не угадали.

– Иди ногами подрыгай. – Дядя Лёхач подошёл сзади, передвинул сигарету в угол рта и чуть подтолкнул его в спину.

– Сейчас, – Лёша отмахнулся от едкого дыма, – дай затянуться?

Дядя Лёхач тут же отвесил ему щелбан.

– Ты чё? Это ж «Космос», я его у Матани за шесть рэ купил.

– Ого. Что-то она завернула.

Матаней звали цыганку, торгующую около рынка носками и золотом. Продавала она мало, в основном останавливала прохожих, предлагая погадать. Почти всегда водила с собой мелкого полуголого цыганёнка, он клянчил «копеечку на хлебушек» и заглядывал в душу глазами-вишнями. За всё время, что Лёша знал Матаню, поменялось пять или шесть цыганят. Малышам подавали охотнее, чем голенастым подросткам.

Местные редко велись на услуги хиромантши, ходила легенда, что её муж предсказывает будущее гораздо лучше, но к нему нужно было приходить вдвоём. Он работал сапожником в небольшой каморке, не развешивал цветастую лапшу и не говорил мудрёными фразами, оглядывал пару чугунным взглядом и ставил диагноз: «разойдутся» или «будут вместе до гроба».

Матаня зарабатывала на приезжих. Частенько разводила их на всю наличность, по неосторожности привезённую в город. Забалтывала, обездвиживала и очищала карманы цыганскими чарами. У неё всегда можно было раздобыть дефицитный товар, в этом году в этот список попали и сигареты. Пару раз дядя Лёхач брал с собой и Лёшу, учил его забалтывать мастеров торговли и противостоять цыганскому колдовству.

Дядя Лёхач коротко затянулся, выпустил облачко горького дыма.

– Вот и ого. Бате не говори. Он бы десять дипломатов купил.

Лёша ухмыльнулся и тут же расстроился.

– Одного достаточно.

– Ты чё нос повесил, пионер? Иди лучше загляни в коляску «Урала», там тебя подарок ждёт. – И сразу же добавил: – Не «Электроника». Лучше.

И всё-таки дал затянуться. Лёша давно хотел начать курить по-взрослому, как дядя. Одно время на подоконнике в коридоре лежали блоки «Полёта» и «Явы», он таскал из пачки по одной, по две, но в этом году даже отец перешёл на вонючую «Приму» и трясся над каждой сигаретой. Не украсть. Так что пришлось отложить вредную, но модную привычку до лучших времён.

В коляске Лёша нашёл коробку с надписью «Узор-1» и несколько гладких дощечек. Ещё не открыл коробку, но уже понял, что это выжигатель. Такой же был у Филиппа, и они жарили деревяшки по очереди, украсили все разделочные доски в доме Антоновых, испортили лакированный подлокотник кресла, но весной сломали последнее «жало» и переключились на другие развлечения.

Выжигателю Лёша действительно обрадовался, представил, как дядя копил на него, а потом искал по магазинам, желая угодить, и обрадовался ещё больше. Вернувшись во двор, он обнял дядю со спины.

– Спасибо.

– Нравится?

– Ага.

– То-то же. А то замучил со своей «Электроникой».

После ламбады Вероника снова поставила бобину с «Ласковым маем», а потом будто случайно переключилась на Белоусова.

Лёша уже отпустил обиду на родителей и танцевал на поляне среди гостей. Не смущаясь, вытаскивал в круг то одноклассниц, то тёть, то сестрёнку Олю. Она ещё не ходила в школу, но уже записалась на танцы и обожала быть в центре внимания. Стоило ей оказаться в кругу, как все тут же замечали и её «красивые глазищи», и «длинные косы», и «потрясающее чувство ритма». Пока Оля не подросла, звание первой красавицы в роду Антоновых носила Вероника – высокая и статная натуральная блондинка, Оля же напоминала куклу. Именно так её и называли. Настёна по природной раскраске была похожа на Олю. Те же русые волосы и серо-зелёные глаза, светлая кожа, но у Оли краски были ярче, глаза – выразительнее, губы пухлее, ресницы длиннее, в Насте же всё было среднее. Приятное, симпатичное, но среднее. Ребёнком она была милым, впрочем, как и все дети, но на фоне ярких сестёр сильно проигрывала.

На праздник пришли Лёшины одноклассницы – сёстры Пагиба, подарили длинные белые гладиолусы и две банки маринованных грибов. Их семья каждый год охотилась на опята и заготавливала их чуть ли не в промышленных масштабах. Лёша обожал скользкие мелкие грибочки и подарок принял с удовольствием. Одну банку тут же открыли и поставили угощение на праздничный стол.

На поляне между деревьев вытанцовывали три поколения Антоновых, а среди них и гости, приглашённые и пришедшие на огонёк без приглашения, но не с пустыми руками. Все плясали, только Вероничка, нахохленная и насупленная, сидела на краю скамейки, разглядывала криво склеенную чёрно-белую фотографию. Лёша выбрался из веселящейся толпы и склонился над её светлой макушкой.

– Не ной. Дядя Лёхач новую привезёт, а уродов этих мы с Филом накажем.

– Не надо драться, Лёш. – Она провела пальцем по излому снимка, прямо по щеке своего кумира.

– Так это не драка. А восстановление справедливости.

Трагедия вселенского масштаба случилась нынче утром, когда столы уже стояли во дворе, в воздухе витало ощущение праздника и аромат жареных кабачков. Часть семьи собралась на веранде. Мама подшивала край льняной рубашки. Вечером заходила Светлана Леопольдовна, мама Филиппа, и принесла новую одежду, которую требовалось ушить на её стройную фигуру, а Лёше подарила билеты в цирк-шапито, расположившийся на выезде из Славянска.

В этом году Лёша начал стесняться родителей друга, их благосостояние слишком бросалось в глаза, у Фила всегда оба носка были целые и водились деньги на газировку. Раньше Лёша не раздумывая обедал у Черны́х и брал «поносить» вещи, но с недавних пор, столкнувшись с тонкой-звонкой и благоухающей тётей Светой, прятал глаза и краснел. Она не работала, но и дома не сидела, посещала мероприятия с трудновыговариваемыми названиями, для которых требовались укладка чёлки и алый маникюр.

Мама Лёши работала даже беременная. Как только живот нельзя было оправдать плотным обедом, она переставала ходить в «Сад-Гигант» на сбор или упаковку яблок и снова превращалась в домохозяйку. Подрабатывала, обшивая два ближайших отделения, ныне посёлки Вишнёвый и Садовый. Ей привозили подрубить брюки, ушить платья или прострочить тюль. Доход был небольшой, но стабильный и точно не лишний для их большой семьи.

В утро Лёшиных именин бабушка Вася накручивала на скрепки обрезки открыток и соединяла в шуршащий каскад штор, тётя Тамара и тётя Лида протирали вафельным полотенцем хрусталь, извлечённый из серванта. Обе тёти периодически покидали Большой дом, каждый раз с мужчинами не в статусе мужей. Их провожали, снарядив домашними заготовками и пожеланиями. Встречали тихо, без фанфар и снова принимали в семью. О том, куда девались несостоявшиеся мужья, никто не вспоминал. Из четырёх детей бабушки Василисы женился только Михаил Викторович, и теперь мама отдувалась за всех. Родила уже шестерых. В этот раз перерыв затянулся, Насте исполнилось три года, живот вспух только в июле.

Арина и Лёша сосредоточенно разрезали разлинованные открытки. Арина старалась, ловко орудовала большими портняжными ножницами, он же резал вкривь и вкось. Сделав из открыток одну шкатулку, остыл к этому девчачьему развлечению. Подарил поделку Настьке, а та её утопила в раковине. И слава богу, не осталось доказательств, что он умеет пользоваться иголкой не хуже тёти Лиды. Позорище, не иначе временное помутнение от скуки и жары.

Вероничка с утра ушла на практику в школу, прибежала раньше времени вся в слезах, сжимая в руке обрывки фотографии Жени Белоусова. Весной дядя Лёхач ездил на концерт и раздобыл снимок с автографом. Подарил его, естественно, самой преданной поклоннице. С того дня она не расставалась с фотографией, таскала её в кармане на площадку и на рынок, перед сном, когда все Антоновы рассматривали настенные ковры, любовалась кумиром. И тут кто-то посмел покуситься на её личную святыню.

Мама отложила в сторону скрепки и обняла заплаканную Веронику.

– Склеим твою фотографию.

Вероника дёрнула плечом и высвободилась из объятий.

– Это будет уже не то! Кривой и мятый!

– Они из армянского аула? – Лёша отложил ножницы.

Вероника закусила губу, но версию не отмела.

– Это же они тебе платье задирали?

Мама и тётя Лида переглянулись.

– Так, чего мы не знаем?

Вероника вскочила, убегая в дом, бросила на Лёшу сердитый взгляд:

– Ты же обещал не рассказывать!

Лёша и не рассказал. Мама допрашивала, тётя осуждающе качала головой, но он больше не произнёс ни слова. С ребятами из аула война шла с переменным успехом, недавно снова сцепились. Пришлось поучаствовать и Филиппу. Их быстро разняли взрослые, поэтому победителей не было. Драчуны разошлись по домам грязные и сердитые, с припрятанной за пазухой искрой гнева.

В этот раз Лёша решил их проучить. Завтра, точнее, послезавтра. Завтра он будет отсыпаться после своих именин и, скорее всего, нянчиться с Настькой. А тащить на разборки Мелкую было неразумно и опасно.

Филипп не любил драки, но шёл за компанию, потому что друг, а другу положено прикрывать спину. Дрался он хорошо, ловко уворачивался от атак и сам бил безжалостно. Лёша даже побаивался его в таком состоянии и точно не хотел бы оказаться в числе его врагов. Филипп знал, что в драке теряет контроль, не хотел портить дорогую одежду и пугать родителей синяками, поэтому предпочитал переговоры.

Лёша тоже не был драчуном, распускал кулаки исключительно по необходимости, но в этот раз угрозами было не обойтись, затронули его семью. Обидели Вероничку.

На следующий день Лёше действительно вручили капризную невыспавшуюся Настю. Мама ушла в больницу, остальные Антоновы разбежались по делам. Настька недавно переболела, только закончила процедуры в физиотерапевтическом кабинете и пока ещё не вернулась в садик. На КУФ её тоже водил Лёша, но, пока она дышала фиолетовым воздухом, развлекал девочку Филипп, не давал дотянуться до песочных часов, по мнению Насти, вполне пригодных для игры.

Лёша соорудил себе бутерброд, сестре налил жидкую манную кашу и компот. Смотрел в окно, не забывая поглядывать на сестру. На дорожке, ведущей к дому, показался чёрный длинный силуэт, Лёша хмыкнул: Фил питал странную слабость к тёмным футболкам и водолазкам. В Новый год он пришёл к ним в чёрном с головы до пят. Бабушка Вася назвала его тогда Французом и с тех пор исключительно так и величала. Лёша понятия не имел, как выглядят французы, почему-то представлял их в тельняшках и беретах, с алым шейным платком, но бабушка считала по-другому. Темноволосый, бледный Филипп, любитель мрачных оттенков, по её мнению, напоминал лягушатника. Постепенно прозвище пристало, но как-то странно, фрагментарно. Французом Филиппа называла только женская часть Антоновых. Он не спорил, видимо, нравилось это прозвище.

Входные двери никогда не запирались, но Филипп всегда стучал и, только получив разрешение, входил.

Настя увидела его первой, дёрнулась и пролила компот. Лёша потянулся за тряпкой у раковины. Небрежно вытер алую кляксу и налил новую порцию.

– Чай будешь? Бутер?

Филипп поставил на табуретку пакет и сел напротив Насти.

– Нет. Я уже позавтракал. Мама передала брюки подшить и пуговицы для пиджака, – он взлохматил чёлку Насте, – а сверху мой подарок. Тебе.

Лёша раскрыл пакет, вынул плоскую коробочку. На мгновение его лицо озарилось радостью и тут же потухло.

– Блин, дорогой подарок. Не могу взять. – Он с сожалением положил «Электронику-18» на стол и отпихнул подальше.

– Бери. У меня две. Что мне с ними делать? Тем более одинаковые. Папа привёз.

Лёша заколебался.

– Давай не подарок, я так, поиграть?

– Ну, бери поиграть.

Филипп привычно взял из миски на подоконнике жёлтую антоновку. Вымыл и начал чистить. Настя заворожённо следила за кудрявой стружкой. Когда та выросла до двух завитков, выхватила именно её, а не голобокое яблоко. Филипп отобрал шкурку и отложил в сторону нож.

– Когда в цирк пойдём?

Лёша отвлёкся от разглядывания игры.

– А?

– В цирк когда пойдём? Они завтра-послезавтра шатёр снимают.

– Сегодня я нянька. – Он кивнул в сторону Насти, та обхватила двумя руками яблоко и грызла, размазывая сок по лицу. – А завтра пойдём в аул.

– Давай Настёнку с собой возьмём.

– Завтра? – удивился Лёша.

– Сегодня. На драку ей точно не стоит смотреть, и опасно.

«Электроника» призывно сверкнула блестящим новеньким экраном. Лёша покосился на неё и оттолкнулся от подоконника. Сейчас ему гораздо больше хотелось испробовать новую игру, но он боялся выглядеть слишком уж обрадованным и несдержанным.

– Пойдём. А билеты как же? У нас всего два.

– Так она маленькая. Посажу себе на колени.

Лёша не горел желанием переться в город, но гастролирующий цирк, к сожалению, покидал Славянск вместе с уходящим летом. Билеты пропадут, и как ему потом в глаза смотреть Светлане Леопольдовне?

Вокруг полосатого шатра бродили взбудораженные люди и суетливые воробьи. У входа стоял автомат с газированной водой. Лёша пнул его для профилактики, но тот даже не заворчал. Он работал только первые дни, стаканы разбили, кнопки расцарапали, и сейчас он живописно ржавел. Филипп купил Насте сладкую вату и воздушный шарик. Пока двигалась очередь, она вертелась, норовила выдернуть руку и убежать к клеткам с белыми голубями. За деньги можно было их подержать в руках и даже сфотографироваться. Воняло скотным двором и влажной шерстью. От цирка веяло не праздником, а ожиданием. Артисты готовились сорваться в новый город, последние представления давали торопливо и без азарта.

Внутри шатра воздух не шевелился, пространство до самого купола заполнила душная подвижная темнота. Зрители расселись по скамейкам, но в ожидании не замерли, а переговаривались и разглядывали потрёпанный цирк, названный лучшим ленинградским, видимо, сгоряча. Рядом с Филиппом пустовало два места, но он всё равно посадил непоседливую Настю к себе на колени и намотал на руку нить от шарика. Все представление Настя взвизгивала и громко хохотала. Клоуна испугалась до икоты, дрессированного медведя чуть меньше. Шарик лопнул после антракта, Настя не расплакалась, но и не отдала то, что от него осталось, зажала в ладошке голубую тряпочку и не отпускала до конца выступления.

Лёша скучал, то и дело вспоминал оставленную «Электронику» и порывался сбежать, Филипп смотрел представление глазами Насти. Смеялся, когда ей было смешно, если она подскакивала от радости, приглядывался к выступающим внимательнее. Заметив ёрзанья Лёши, он удивился:

– Неинтересно?

– Не знаю. Наверное, я уже вырос из цирка. – И тут же спохватился: – Но ты маме не говори. Настьке вон нравится. – Лёша застыл, пришибленный собственными словами. А ведь и правда, он любил цирк, именно поэтому Светлана Леопольдовна подарила ему билеты. Обожал! Даже мечтал стать великим клоуном, как Никулин. А сейчас чувствовал, скорее, раздражение и скуку. Это так, что ли, детство уходит? Как там дядя Лёхач говорил, «шутки бати станут несмешными, взрослые будут во всём неправы, а клоуны покажутся грустными».

Филипп не заметил его задумчивости, по-настоящему увлёкся представлением.

– Уже заканчивается. Сейчас пойдём.

Объявили акробатов, прожектор высветил купол шатра и снова метнулся на арену. В центре стояла хрупкая тонкая девочка в золотистом купальнике. Лёша сощурился.

– На Ксюху похожа.

– Кого?

– Ксюху Лобазникову. Была со мной в группе в детском саду и в первом классе. Козюли ела.

– Я же к вам во втором классе пришёл.

– Точно.

Во втором классе они и подружились. Началось всё с взрослого рукопожатия. А позже оказалось, что они оба ненавидят какао и влюблены в губастую рыбу из мультфильма «В синем море в белой пене». Фил как-то незаметно влился в семью Антоновых, большую часть времени проводил с Лёшей. Они сидели за одной партой, занимались в секции рукопашного боя и вместе делали домашние задания. Их родители вежливо общались, передавали друг другу приветы, но не дружили. Обитали на разных орбитах и держали условно-сословную дистанцию.

Конферансье объявил гимнастку, которой предстояло выступать на обруче в паре с другим гимнастом, Лёша даже подпрыгнул.

– Прикинь. Точно Ксюха. Она гимнастикой занималась в спортшколе, потом уехала с родителями, вроде в Краснодар. Я ещё, дурак, ревел, это ж моя первая сопливая любовь была. Бегал к её бабушке, она живёт за аркой. У неё перед домом белая шелковица растёт, крупная такая, сладкая. Мы обносили там деревья.

Филипп не ответил. Он обнимал Настю, отмахиваясь от её пышного банта, но смотрел только на юную акробатку.

– Филя? Эу!

И снова молчание. Лёша хмыкнул и даже присвистнул. Он впервые видел друга таким очарованным. Влюбился, что ли? Настя закапризничала и вывела Филиппа из ступора. Он вздрогнул и нахмурился.

– Красивая.

– Подросла с тех пор. Я и не знал, что она в цирке выступает. – Лёша толкнул друга плечом, заставляя пошевелиться. – О-о-о. Ты сейчас как Вероничка-спичка, когда та на своего Белоусова молится.

– Да ну тебя. Просто реально красиво. – И тут же перевёл тему: – Ты там не передумал в аул идти?

– Нет. Завтра пойдём. Настька с мамой будет, папа на работе. Нужно всё втихаря провернуть. Маме нельзя волноваться.

– Может, тогда не надо драться?

– Драться надо. Волноваться нельзя.


Лёша боялся, что его будут ругать из-за предстоящей драки, хотя он взял с Веронички обещание молчать, Настя всё знала и болтала без умолку, но понимал её только Филипп и то, скорее, по интонациям. Но сдала не Настя, и ругали за другое. Папа нашёл «Электронику» и неожиданно рассердился.

– Где ты это взял?

– Подарок.

– Не ври мне, Алексей. Где взял?

Лёша нахмурился, поймал растерянный взгляд мамы.

– Филя подарил.

Родители переглянулись.

– Это дорогой подарок. Верни его.

– Пап! Ну ты что?!

– Верни. – Он всучил в руки Лёши не распакованную игру. – Верни.

– И что я скажу?

– Так и скажи, что я не разрешил.

Лёша обычно не спорил, но тут взорвался:

– Пап! Я мечтал о ней! И для Черны́х недорого, могут себе позволить.

– Ах вот как ты заговорил! Мы не можем. Верни!

Лёша схватил «Электронику» и выбежал на улицу. Пересёк улицу и вбежал в яблоневый сад, окружающий Большой дом. Он знал, что никто не будет его искать и не станет наказывать ремнём, он уже вырос из того возраста, когда кнут действеннее пряника. А ещё он понимал, что подарок придётся вернуть. Это и сердило больше всего.

Лёша сначала шёл быстро, но потом замедлился. Злость отступала, освобождая место поиску способов обойти родительский запрет: будет хранить игру у Фила или у дяди Лёхача в комнате. Тот не сдаст, сам же будет играть. Вообще, дядя обожал делать всё наоборот и не оправдывать ожидания. Пойти наперекор, пусть и тайно, он будет рад.

Антоновка и орлинка уже плодоносили, в воздухе стоял густой, землисто-сладкий аромат. Лёша сорвал ближайшее яблоко и хрустко откусил почти половину. Сумерки спутали деревья, поползли по траве фиолетовым сырым туманом.

Там, где начинался Живой сад, пахло всё так же сладко, но на ветках не было яблок. Каждую весну деревья покрывались нежными белыми цветками, усыпали мягким снегом траву и синие васильки, но плодоносили очень редко. Яблони отличались друг от друга даже в темноте, имели не только характер, но и души. Лёша никому об этом не говорил, но иногда ему казалось, что в складках коры угадываются лица умерших родственников.

Он замер перед маленькой яблонькой. Деревцу было почти пятьдесят лет, но оно выглядело как подросший саженец и никогда не плодоносило. Яблонька принадлежала сестре бабушки Васи, умершей ещё в младенчестве. Её звали Олей, именно в честь неё назвали Ольку-куклу.

Чуть в стороне росли две яблони, переплетённые стволами, словно лианы: тёмный ствол вокруг светлого, а ветви спутались так плотно, что превратились в одну общую крону – деревья посадили спустя полгода после гибели бабушки Жени и дедушки Андрея. Родителей мамы Лёшка помнил смутно. Они погибли в пожаре, когда ему было всего шесть лет. Участок с обгоревшим остовом дома продали. Там давно уже жили другие люди.

Ближе к забору росло скрюченное невысокое деревце, посаженное всего пять лет назад, но уже на вид старое. Его посадили после смерти старшей сестры бабушки Васи – бабы Шуры. Её Лёша хорошо помнил, как и её похороны. Как ни странно, никто не плакал, в их семье появление новой яблони не считалось поводом для слёз.

В августе невозможно было поймать воспоминание, но Лёша всё равно по привычке приостановился и прислушался. В девять лет он сам научился вдыхать прошлое, без посторонней помощи. Хотя до этого приставал к дедушке Вите с просьбой объяснить, чем отличается яблоневое воспоминание от обычного, и как его вообще поймать.

Это случилось в конце апреля, яблони только начинали цвести. Лёша усиленно вдыхал через нос и, широко открывая рот, заглатывал свежесть утра. Вместе со скрипящим ледяным ароматом он вдохнул воспоминание бабы Шуры, но о том, кому оно принадлежит, узнал позже. А тогда просто затаился, впервые соприкоснувшись с чудом и одновременно легендой, в которую почти не верил и сам же называл её наследственной антоновской шизофренией.

В сверкающей дымке он увидел дедушку Витю молодым и задорным. Тот играл на губной гармошке, притоптывая в такт ногой, рядом танцевали немодно одетые парочки, слышался смех и весёлые голоса.

Самым удивительным было ощущение чужих эмоций. Лёшу охватило разудалое счастье, ликование и пузырящаяся влюблённость. Воспоминание побледнело и выветрилось, словно хмель, длилось несколько секунд, похоже на кадры из старой доброй сказки, конец которой утонул во сне, и воображение достроило свой финал.

После первого пойманного видения Лёша часто бродил в цветущем саду и ловил обрывки воспоминаний: яркие лоскутки чужих жизней, переливчатые стекляшки в калейдоскопе. Теперь он совершенно точно отличал свои детские воспоминания от яблоневых, порой слишком взрослых и сложных. Каждую весну Живой сад наполнялся ароматом прошлого и сладкой тоской. Лёше казалось, что взрослел он не в даты именин, а в те дни, когда примерял на себя чужие судьбы. С каждым воспоминанием он не только лучше понимал родственников, некоторых из них он не знал при жизни, но и открывал новые стороны самого себя.

Лёша выбросил огрызок в темноту, нащупал в кармане «Электронику» и уже собирался идти сдаваться отцу, как услышал голоса и остановился. Подслушивать не планировал. Но уловил своё имя и притих.

– Оставь Лёшку в покое. Не женится он. Не та натура.

– В покое? Обрюхатить, значит, хватило ума, а жениться – нет?

Лёша скривился. Понял, что бабушка и дедушка говорят не о нём, а о дяде Лёхаче. Судя по всему, он опять погулял с последствиями.

– Катерина врёт. Не беременная она, – уверенно заявил дедушка Витя.

– Ты и про Полю так говорил. А вот уже седьмым пузатая.

– Поля другое. Она своя.

– Время такое неспокойное, страна рушится, а они снова в роддом собрались. – Бабушка Вася вздохнула, зашелестела её длинная юбка. Лёша испугался, что его увидят, и отступил назад. Но бабушка продолжила спокойно: – Кстати, она сказала, что, если будет девочка, назовёт Галиной, а если мальчик – Степаном. Уверена, будет пацан, живот огурцом.

– Надо же, а Полинка-то хитрая. Хочет, чтобы я с ним возился. И у меня будет персональный внучок с именем брата или сестры. Ты вон Ольку больше всех любишь.

– Неправда. Я всех люблю.

– Всех любишь, но Олюшку обожаешь.

Бабушка Вася не стала спорить. Лёша едва не хмыкнул. Все знали, что Оля любимица бабули, и принимали как должное. Её легко было любить. Заводная весёлая кукла.

На несколько секунд замолчали. Дедушка вздохнул.

– Галей можно, она уже яблоня, а Стёпой не надо. Не положено, чтобы в семье одинаково звали. Плохая примета.

Бабушка удивилась.

– Алексеев у нас двое.

– Плохая примета, – повторил дедушка. – Матаня говорила, что судьбы путаются.

– Это Матанин муж говорил, сапожник.

– Тем более. Этот просто так болтать не станет. Плохая примета. Не надо было Лёшку Лёшкой называть.

Лёша отошёл от дерева, встряхнулся, избавляясь от неприятного осадка подслушанного разговора. Он, может, и Лёшка, да только дядя – нет. Он Лёхач. И Матанин муж с чугунным взглядом сто пудов ошибся.

## 3 глава. Перемен требуют наши сердца

Перемен требуют наши сердца

Перемен требуют наши глаза.

В нашем смехе, и в наших слезах, и в пульсации вен

Перемен, мы ждём перемен.

Группа «Кино»


1991 год

Катя нервничала. До Нового года осталось всего четыре дня, а значит, праздник она встретит старой девой. Безобразие. Двадцать два года, она до сих пор не при муже. В следующем году придётся поднажать и сводить Лёхача в загс, желательно до мая. В мае нельзя жениться, примета плохая. Охомутать Антонова беременностью не получилось. Пришлось потом выкручиваться, придумывать выкидыш и самой же себе напоминать, что ей должно быть грустно и обидно и нельзя заниматься любовью. Лёхач сразу отдалился, пошёл искать доступное тело. Наверняка к Тоньке-шалаве ходил. То-то она цвела, как клумба.

Ох уж этот Лёхач. Вредный, гулящий бабник! Но такой любимый бабник… Может, сегодня именно он придёт забирать племянницу?

Катя нетерпеливо поглядывала на ворота детского сада. Всех детей разобрали. Кроме Насти. Почти всегда за ней приходили в числе последних, и это не единожды становилось поводом для недовольства заведующей. Все Антоновы перешли в школу и возвращались домой самостоятельно, в саду осталась только Настя. Её забирали то мама, то дядя, то папа – кому было по пути. Но чаще всего приходил старший брат с Филиппом Черных. За Настю было обидно, словно в многодетной семье для неё не осталось любви и внимания. Катя приглядывала за ней, старалась чаще обнимать и всегда втягивала в групповые игры. Только Настя вряд ли страдала от одиночества. Большую часть времени витала в облаках. Что-то напевала, пританцовывала и разглядывала разводы на линолеуме. В книгах и фильмах такие девочки всегда оказываются на вторых ролях и оттеняют яркость главных героинь. Когда-то Катя сама такой была – подружкой главной героини, а потому Настю она жалела, видя в ней в первую очередь маленькую себя – недолюбленную и недооценённую.

Настя сидела тихо, болтала ногами и разглядывала мелкие снежинки. Вытянув язык, лизнула мокрую варежку. Катя тут же возмутилась.

– Анастасия, нельзя есть снег!

Настя даже не вздрогнула, будто не услышала. Так, впрочем, и было. Чем больше повышали на неё голос, тем меньше было шансов получить реакцию. Крик она вообще не слышала и не воспринимала полную форму своего имени. Странная, не от мира сего, её часто приходилось окликать по три раза и поторапливать в обед, иначе суп в её тарелке остывал, а сладкие булки отбирали более расторопные ребята.

Катя снова повторила, но уже мягче:

– Не ешь снег. На него собаки писали.

Настя кивнула и, сложив руки на коленях, снова уставилась на дорогу. Примерная и беспроблемная девочка. Не верилось, что такая тихоня могла укусить подружку. Только на неприятной встрече с заведующей и мамой Ануш удалось узнать причину внезапной агрессии. Оказывается, Ануш обозвала Филиппа и всю семью Черных спекулянтами, явно повторила за взрослыми. Мечтательница Настя покусала свою подружку, распознав не столько в словах, сколько в интонации, оскорбление.

Алексей пришёл. Но другой. К сожалению, не её милый Лёхач, а Настин брат, как обычно, в компании Филиппа. Настя тут же вскочила пружинкой и кинулась навстречу, коротко обняла брата и сразу же переключилась на его друга. Обхватила за ноги – выше не доставала – и затихла. Филипп погладил её по мохнатой шапке, щёлкнул по заснеженному помпону.

– Привет, Настёна. Замёрзла?

Настя отрицательно замотала головой и тут же всунула в руку Филиппа мятую сладкую булку.

Катерина удивлённо вскинула брови: ах вот куда булки пропадают! Нужны они Филиппу! У них дома, небось, колбаса палками и рафинад ящиками.

Лёша поздоровался.

– Добрый вечер, Екатерина Михайловна.

– Почти добрый. Опять Настю поздно забираете. Мне тоже нужно домой. Стою, жду, мёрзну.

Филипп поднял Настю на руки, чмокнул в холодную щёку.

– Извините. Больше такого не повторится, – совершенно искренне, но не в первый раз сказал он.

Катя невольно улыбнулась. Вот шельмец! Ещё подросток, а уже как умело флиртует: улыбается и вешает лапшу на уши. Не зря его прозвали Французом. Француз и есть. Ален Делон, блин. Только глаза не голубые.

– Лёш. Напомни маме про костюмы для снежинок.

– Она помнит. Не успевает только.

– Как не успевает? Послезавтра утренник!

Лёша молча развёл руками.

Катя от возмущения покраснела.

– Что же делать-то? – На секунду она замерла и тут же решительно выпалила: – Я завтра после работы приду. Помогу.

– Значит, завтра Настю не забирать? – тут же сориентировался Лёша.

– Пусть дядя Алексей нас на машине заберёт. Маму предупреди.

Лёхач недавно стал гордым обладателем подержанного жигулёнка, катал на нём своих друзей бывших десантников, громко слушал музыку и курил, выдувая клубы сизого дыма прямо в открытое боковое окно.

Пока они договаривались, Настя притоптала вокруг Филиппа рыхлый снег. Обходя его, держалась то за одну, то за другую руку и заглядывала в лицо.

Катя довела их до ворот и вышла на узкую дорожку тротуара, присыпанную песком.

– Поторопитесь. Быстро темнеет.

– До свидания, Екатерина Михайловна, у вас очень красивое пальто, – вдогонку крикнул Филипп.

Катя не ответила, но улыбнулась. Комплимент от подростка, да ещё такой бесхитростный, всё равно польстил. Лёхач тоже так умел: забалтывать и укладывать на лопатки даже таких отличниц и серьёзных девочек, как она.

На следующий день Лёхач не приехал. Кипя от гнева, Катя шла к дому Антоновых и тащила за руку Настю. Нервно дёргала и поторапливала:

– Горе ты луковое, не отставай!

Настя сопела и молча шлёпала по лужам, прижимая к себе котёнка. Подобрала его на повороте у магазина и, несмотря на угрозы Кати, не отдала и не положила обратно на холодные ступеньки. Прижала крепко и решительно насупилась.

Это был не первый и даже не второй раз, когда Настя подбирала уличных животных или прикармливала через забор бродячих собак. Лёхач рассказывал, что половина их кошачьего зоопарка – это приёмыши Насти. Чаще всего она тащила домой увечных: со сломанными хвостами, порванными ушами и перебитыми лапами. Вот и этот котёнок напоминал больше крысу, к тому же без глаза.

Дорогу к Производственной улице не расчистили, пришлось пробираться по раскисшему снегу. Сапоги промокли, нижний край хвалёного пальто покрылся грязными кляксами, шапка над влажной чёлкой скособочилась. Преодолев очередной подтаявший сугроб, Катя остановилась отдышаться. Настя пошла дальше, пришлось снова повышать голос:

– Ну куда ты прёшься?! Прямо в лужу. – Катя оглядела притихшую девочку и устыдилась своей несдержанности. – Прости. Неизвестно ещё, что там с костюмами. Может, до утра шить будем. И котёнок ещё этот, Вонючка. Заругают тебя за него.

Настя прижала его ещё сильнее и на всякий случай отвернулась.

– Пусть ругают.

– А тёти почему твоей маме не помогают?

– Тётя Лида поженилась и уехала.

– Вышла замуж, – машинально поправила Катя. – А тётя Тамара?

Настя задумалась, котёнок пискнул.

– Тётя Тома не надевала белое платье.

– Но уехала?

Настя задумчиво кивнула.

– Её дядя увёз.

– Понятно.

Катя снова взяла Настю за руку, но уже не сердилась ни на слякоть, ни на предстоящую вынужденную работу, её грела приятная новость. Сестры Алексея уехали, а это значит, когда выйдет за него замуж, она станет в Большом доме полноправной хозяйкой. Старшие Антоновы пожилые и в принципе приятные люди. Бабу Васю за глаза называли прижимистой, но Катя считала её бережливой, а это хорошее свойство хорошей хозяйки. Очень полезно уметь перешивать шторы на платье и растягивать одну курицу на десять блюд.

Дед Витя, слава богу, слыл трудоголиком и большим любителем рыбалки, там и проводил свободное время. Их младший сын Михаил свил своё гнездо и жил отдельно по соседству. Что было одновременно и хорошо, и плохо. Большой дом достанется Алексею, не нужно будет уживаться с его сёстрами-перестарками, но придётся считаться с семьёй Михаила. Помогать Катя шла не только из добрых побуждений, но и с вполне конкретной целью – подружиться с Полиной. Ходили слухи, что к ней прислушивается Лёхач, и столуется он именно в доме младших Антоновых. Так что был шанс пальнуть сразу по двум зайцам: увидеть любимого вертихвоста и перетянуть Полину на свою сторону. Женская солидарность и желание пристроить ветреного деверя должны сыграть не последнюю роль.

Сама Полина в женской дружбе не нуждалась, да и подруг у неё не было и не могло быть. О её ревности по городу ходили слухи. Своего муженька она оберегала от любого женского внимания, изучала каждый волос на его одежде. Как-то даже Кате досталось за то, что она кружит вокруг драгоценного Миши. Катя призналась, что кружит, но не около Михаила, а около его старшего брата, и ревность поутихла. Общались они мало, в основном насчёт Насти, но, потеряв седьмого ребёнка, Полина перестала приходить в садик за дочкой, и виделись они теперь только на праздниках и собраниях.

С малышом приключилась какая-то тёмная история. Полина была уже на восьмом месяце и рожала не в первой, но сын, а это был мальчик, не выжил. Никто в окружении Кати не знал подробностей, а Лёхач не делился с чужими личным. Почти месяц Полина лежала в больнице, возвратилась печальная и молчаливая и стала брать заказы на шитье. Вот и заведующая доверила ей новогодние костюмы. И теперь танец снежинок оказался под угрозой.

Катя снова вернулась мыслями к Лёхачу. Может, сводить его к цыгану-сапожнику? Стукнувшись лбом об эту мысль, Катя резко остановилась. А вдруг он скажет, что они не пара? Нет, слишком рискованно. Несмотря на все Лёшины выкрутасы и порой обидное равнодушие, Катя его действительно любила и мечтала увидеть отцом своих детей. Двух, нет, лучше трёх, а может, и четырёх. Антоновы отличались плодовитостью, у них в роду встречались и двойни. После яблочной бормотухи и ласк Алексей как-то признался, что у него был брат-близнец, но умер, едва родился. В память о брате осталась яблонька. Катя видела Живой сад цветущим и видела странные деревья, хотя не особенно верила в их волшебство. Втайне надеялась вытравить эту дурь из головы мужа, когда у неё на это будут официальные права.

В доме младших Антоновых их встретили тепло. Правда, случилась небольшая заминка в дверях. Полина удивилась:

– А Лёхач где? Он что, не встретил вас? – Увидев котёнка, она устало вздохнула: – А это что за чудо-юдо?

Катя не успела ответить, в дом следом за ней ввалился раскрасневшийся и взмыленный Алексей.

– Догнал!

Полина нахмурилась:

– Ты что, не забрал их?

Лёша открыл рот, но не успел сказать ни слова.

– Мы пешком пошли, – торопливо вмешалась Катя, – погода хороша, решили прогуляться. Я и забыла, что Алексей за нами приедет. Котёнка Настя подобрала. Я не смогла его отнять.

Настя вручила котёнка Лёхачу, разулась и убежала по коридору на кухню, а Катя застопорилась в прихожей, почувствовала, как Алексей погладил её по спине, а потом и немного ниже. Склонившись, он прошептал:

– Спасибо, Катюша. Ты настоящий друг. Я и правда забыл. Вообще из головы вылетело. – И уже громче добавил: – Отнесу Селёдке этого Рэмбо. Может, приголубит найдёныша, а может, сожрёт.

Алексей ушёл на кухню вслед за Настей, а Катя побрела за Полиной в зал. Семья Кати приехала в Славянск лет десять назад, и она никак не могла привыкнуть, что на Кубани большую комнату называют именно так – зал. Тоже мне парадная приёмная!

У Антоновых зал выглядел слишком просто для такого громкого названия. Мебель старая и разномастная, «стенки» с сервизами и книгами нет, только сервант, на вид – ровесник деда Вити. Что в коридоре, что в гостиной, да и в других комнатах на полу лежали ковры, коврики и дорожки, цветные, узорчатые с бахромой и без, некоторые самодельные и сильно потёртые. На стенах тоже висели цветастые пылесборники, правда, выглядели они ярче и любопытнее. Настоящим богатством можно было назвать разве что цветы: плетущиеся лианы, цветущие фиалки всех сортов и огромные, похожие на деревья, фикусы. Даже кактусов наблюдалась целая полка, от плоских до шарообразных. Судя по всему, сажали их во что придётся, на подоконниках и полу кучились вёдра, отбитая, отслужившая посуда, горшки и ополовиненный футбольный мяч. Если в детском саду требовалось озеленение, обращались за «рассадой» именно к Антоновым. Отщеплённые листья, обломанные веточки и «детки» из зелёного царства приживались легко и быстро.

Полина вернулась к швейной машинке и кивнула на кресло, усыпанное отрезами марли.

– Нужно подъюбники накрахмалить. Я сейчас закончу строчить, и займёмся ими, а пока пришей ленты.

Кате вручили заготовки будущих кофточек и усадили на диван. Тут же расположилась Вероника. Она старательно пришивала пуговицы, поглядывая на бормочущий телевизор, там шла очередная серия «Богатые тоже плачут», но звук приглушили до минимума, чтобы не мешал разговорам. Прямо на полу, втиснувшись между столом и тумбой, Арина разрисовывала обрывок обоев: ловко выводила алые буквы «С Новым годом, с новым счастьем!» Получалось красиво и ровно. Катя и сама бы лучше не сделала, а ведь Арине не так давно исполнилось десять. Девочку точно стоило отдать в художественную школу или хотя бы сводить к учителю рисования.

Чуть дальше за пределами цветастого ковра Филипп и Лёша давили скалкой стеклянные игрушки. Они смеялись и толкались плечами, но, увидев Катю, поздоровались чуть ли не хором.

У окна играли в шахматы муж Полины и дед Витя. Они синхронно кивнули Кате и снова погрузились в игру. Фигуры двигались медленно, надолго замирали на позициях. Игроки обсуждали политику, громко, эмоционально, но не ссорились. С их стороны то и дело долетали громкие фразы:

– Нету совхоза. Слопали. Вот увидишь, растащат сейчас все по закоулочкам, останутся одни бараки, яблони пустят на стулья. Тракторы первые умыкнут.

– И не такие потрясения трепали наши сады. В зиму, когда Тамара родилась, погибло восемьдесят тысяч деревьев. Выстояли. А когда в семьдесят шестом стали землянику выращивать по новой технологии, все говорили, дурью маемся, не на то упор делаем, и что в итоге? Лучшая клубника с кулак растёт у нас! Так что выживем, – уверено отбил дед Витя.

– Тут бы самим выжить.

Полина откусила нитку и неожиданно вмешалась в разговор:

– А может, так и лучше? Не придётся кормить голодные республики, наконец-то всё для страны будет. Наши дети увидят новый мир. Большой и открытый.

Михаил хмыкнул.

– Ну-ну. Вот ты, Поля, записалась на покупку «стенки» из трех секций, потому как на пять не хватало, а теперь три секции как пять стоят. И это всего за неделю. Большовский и растопыренный мир, говоришь? Дорого он нам обойдётся. Кого-то затопчут, кто-то поднимется.

Катя невольно перевела взгляд на Филиппа. Черных точно поднимутся, уже сейчас мастачат что-то, порождающее слухи и зависть. Судя по всему, так думала не только Катя, на Филиппа посмотрела и Полина.

Дед Витя передвинул ферзя и откинулся на спинку кресла:

– Зубы об нас обломают. Сад спас нас в голодомор тридцатых и кормил в военные годы.

Михаил явно не был настроен оптимистически и громкие лозунги своего отца воспринимал недоверчиво.

– Не дай Боже жить в интересное время.

Спорщики снова погрузились в игру, Катя продолжила шить. Получалось не так ловко, как у Полины, но будущие свёкры, кажется, оценили её старательность. Время от времени Катя поднимала взгляд и осматривала комнату. Обстановка небогатая, но уютно, пахнет по-особенному – яблоками и дрожжевым тестом.

Лёхач ещё не пришёл из кухни, но прибежала Настя, с наколотой на вилку котлетой. На неё тут же шикнула бабушка Вася:

– Не кусочничай. Нормально поешь. Лёхачу скажи, чтобы яйца не трогал, это на шарлотку.

Настя убежала, но почти сразу вернулась с тарелкой. Из горки макарон выглядывала надкусанная котлета и болотно-зелёный солёный огурец. Придерживая еду ладонью, Настя прошла вдоль стенки и села рядом с Филиппом. Он на секунду отвлёкся и потрепал её по макушке. Настя зажмурилась, как котёнок, и потянулась за его рукой. Придвинувшись вплотную, уткнулась лбом в его плечо и забыла про тарелку с ужином.

Катя перевела взгляд на Полину, потом на Михаила. Кажется, никто из них не видел в поведении младшей дочки ничего особенного, все занимались своими делами. Переговаривались, шутили и обсуждали новогодний стол и тайные места, где можно раздобыть консервированную горбушу для салата, мужчины постоянно возвращались к политике, а Катя шила, слушала и ждала Лёхача. В большой семье Антоновых она ощущала себя неловко и неудобно. Вроде бы вели себя вежливо, дружелюбно, но как-то настороженно и немного зажато. Будто что-то недоговаривали и нарочно просеивали шутки, как бывает, когда в доме посторонний человек. При этом чужак Черных явно вписывался в предновогоднюю мирную идиллию и ощущался её частью, а не пришлым гостем.

Филипп закончил бить игрушки, продемонстрировал блестящую россыпь. Полина кивнула.

– Достаточно, мельче не надо, Лёш, клейстер развёл?

– Даже намазал первую корону.

– Так чего ждёте? Посыпайте. Нужно ещё девять таких сделать.

Пока они украшали картонные заготовки, Настя доела макароны и отнесла тарелку. Вернулась снова к Филиппу и, обхватив руками за шею, повисла за его спиной, как рюкзак. Он не попытался её отогнать и не ругал за назойливость, мастерил короны, стараясь не задеть и не уронить. Настя болтала ногами, смеялась ему на ухо и с детской непосредственностью выражала откровенную симпатию.

Катя заёрзала. Ей было и завидно, и неловко. Мелкая Настя не отлипала от Филиппа и не стеснялась этого. Антоновы, видимо, привыкли к её поведению настолько, что не видели в этом ничего предосудительного или необычного.

Швейная машинка перестала стрекотать, Полина вскинула юбку, и ткань тут же надулась парусом.

– Насть, иди мерить.

Все замерли в восхищённом ожидании, будто боялись, что наряд где-то не сойдётся или повиснет мешком. Белая юбка топорщилась расклешённым подолом и красиво облегала талию.

– Подъюбник накрахмалим, встанет колом.

Михаил оглядел дочку.

– Ну прям снежинище антарктическое! А ну-ка покрутись.

Настя послушно покрутилась.

Филип поднял сверкающую корону.

– Надевай.

– А дождик? – всполошилась Полина и кинулась искать в ворохе белой ткани серебристые ленточки.

Настя застыла напротив Филиппа. Пока он аккуратно надевал на её голову блестящую корону, не дышала и не двигалась, зачарованно смотрела прямо на него, будто он посвящал её в рыцари или надевал на палец кольцо. Когда он опустил руки, она медленно вышла на центр зала, боясь уронить некрепкий, пропахший клеем головной убор.

Дед Витя хмыкнул.

– Зачем вообще снежинкам короны?

– Красиво же, – восхищённо выдохнула Полина.

– Ага. Тебе геморрой. Их же десять штук нужно сделать.

– Осталось два костюма. Короны мальчишки почти сделали. – Она развернулась к Филиппу: – Кстати, тебе уже домой пора. Мама будет волноваться.

– А дождик?

– Катя пришьёт.

Катя кивнула. Пришьёт, куда она денется. Не так она себе представляла сегодняшний вечер. Лёхач исчез вместе с котёнком, а она засела тут в зале с иголками. Да у мелкой коронованной Настьки больше шансов заполучить жениха, чем у неё!


На следующий день танец снежинок произвёл фурор. Короны блестели, как драгоценные, а юбки топорщились параллельно полу. Катя хлопала в ладоши осторожно и негромко. Исколола накануне пальцы. Ну, хоть не зря старалась. На утренник пришёл Лёхач, он и привёз свежеиспечённые костюмы снежинок. Пока водили хоровод вокруг ёлки и фотографировались с дедом Морозом, Алексей заласкал Катю в подсобке среди пыльных декораций для Масленицы, в компании огромной заячьей головы из папье-маше.

И день можно было бы считать удачным, если бы в конце праздника Настю не увезли на скорой. Подобранный котёнок наградил её поносом и рвотой. В итоге Настя пролежала под капельницами все новогодние праздники. Катя чувствовала свою вину и ходила её навещать. Нужно было отобрать этого котёнка. Поплакала бы и успокоилась. В конце концов, Настя ребёнок, должна слушаться взрослых.

Дважды она сталкивалась в палате с Филиппом. В первый раз он принёс ароматные мандарины и монпансье, а во второй раз сплёл из капельницы золотую рыбку. С самодельной игрушкой Настя не расставалась ни на минуту и, судя по тому, как часто её целовала, вполне могла задержаться в больнице с какой-нибудь новой инфекцией.

За несколько дней до выписки Катя застала в палате Лёхача. Всю неделю он избегал общения, куда-то ездил, много курил и таинственно сверкал глазами. Катя не знала, что и думать. Может, нашёл себе новую любовь. А может, готовит ей предложение руки и сердца?

Погладив Настю по макушке, он кивнул на двери.

– Настюш, мы на пару минут выйдем.

– Хорошо. – Она тут же забралась на подоконник и подняла к стеклу рыбку. Затёртая и пожелтевшая, она светилась в лучах солнца подобно янтарю.

Алексей вывел Катю под козырёк у входа и сразу же закурил. Несколько минут они молчали, разглядывая блестящие сосульки. С ледяных пик то и дело срывались капли и вонзались в рыхлый снег.

Катя первая не выдержала тишины.

– На выходных в клубе дискотека. Давай сходим?

– Дискотека? Опять «Комбинация» и «Ласковый май». Нет уж, вырос я из ваших танцев.

Катя насупилась, «ваших» прозвучало намеренно обидно, с намёком на разницу в возрасте. Тридцатисемилетний Лёхач вёл себя порой как его племянник-подросток, а тут вдруг вспомнил, что он старше.

Сигаретный дым облаком застыл между ними. Катя закашлялась.

– Давай тогда вдвоём куда-нибудь сходим?

– Нет, Катюш. Я завтра уезжаю.

– Куда?

– В Москву.

Катя растерялась, глаза помимо воли наполнились слезами.

– Как? Зачем?

Он поцеловал её в лоб сухими пропахшими табаком губами.

– Надо. Там сейчас судьба страны решается. Всё там.

– А ты при чём?

– При всём. Я же десантник. Мы не умеем стоять в стороне.

– Бывший.

– Не бывает бывших десантников.

Катя затрясла головой. Никак не могла вникнуть, о чём толкует Алексей, но совершенно точно поняла, что замуж её не зовёт.

– Время неспокойное, а ты в самое пекло лезешь.

– Перемен требуют наши сердца… – пропел Алексей, изображая игру на гитаре.

– Что?

– Не что, а кто. – Он щёлкнул её по носу, едва не засыпав пеплом с тлеющей сигареты. – «Кино». Группа такая.

– Не знаю их.

– Ну вот, как с тобой любиться, если ты «Кино» не слушаешь. – Он щелчком отбросил окурок и обнял Катю за плечи. – Береги себя.

Она всхлипнула.

– Лёш, я тебя люблю. Может, не надо ехать?

– Надо, Федя, надо.

Катя, уже не сдерживаясь, разревелась. Уткнувшись носом в свитер Лёхача, оплакивала несбывшиеся мечты: неродившихся детей, не доставшийся ей Большой дом с садом, несостоявшиеся семейные вечера, на которых она будет чувствовать себя так же уютно, как Филипп.

Вечно Лёхач лезет туда, где кипят события, и вершится история. Такие, как он, скорее в пекло полезут, чем в загс.

## 4 глава. Ты агрегат, Дуся

Ты агрегат, Дуся, ты, Дуся, агрегат,

Ты агрегат, Дуся, на сто киловатт.

Ты агрегат, Дуся, ты, Дуся, агрегат,

Ты агрегат, Дуся, на сто киловатт.

Группа «Любэ»


1992 год

Арина едва успела накрыть блокнот полотенцем, прежде чем её окатило водой. Лёша тут же отбежал подальше и не успел получить пинок возмездия. Оглянувшись, он высунул язык и снова направил в сторону Арины струю из шланга. Студёные брызги веером ударили по деревянным перилам и, оросив траву у крыльца, впились в босые ноги.

Она поджала колени к груди.

– Дурак!

– Сама дура. Что ты там всё время строчишь?

– Не твоё дело!

Пришлось переместиться выше, на самую верхнюю ступеньку. На террасе стояли кресла с подушками, их точно не рискнут поливать. Бабушка всю душу за них вытрясет. Садовую мебель вынесли ещё в апреле, а покрывала спрятали меньше недели назад, с тех пор, как солнечный май прогнал студёные апрельские вечера. В воздухе витал чуть кисловатый аромат, яблони уже начали цвести, но пока ещё не перебили приторную сладость сирени и пионов. До окончания школы остался почти месяц, но уже не хотелось думать ни об учёбе, ни о контрольных. Не хотелось и не думалось. В их дворе постоянно развлекались друзья Лёшки, будто им тут не хватало Антоновского гвалта. Арине не нравился шум, но ей нравилось наблюдать.

Лёша тут же забыл про неё, выбрал новую жертву. Он единственный поливал из шланга, остальным ребятам досталось оружие меньшего калибра: бутылки из-под кефира, ковшики и полуторалитровые банки. По именам Арина знала не всех ребят, в компании брата постоянно появлялись новые лица. Неизменным оставался только Филипп. Именно его рисовала Арина последние десять минут. В семье Антоновых думали, что растёт юная поэтесса, и она не оспаривала эту версию. Пусть думают, что хотят, и не суют нос в её блокнот.

Оставив набросок незаконченным, Арина перелистнула страницу и начала рисовать Ксюшу. Рядом с Лёшей та появилась не так давно, выглядела старше и слегка прихрамывала. Месяц назад вообще перемещалась на костылях. Лёша называл её циркачкой. Несмотря на травму, в это легко верилось. Она была не просто спортивной, а жилистой и недокормленной, как кошки, которых регулярно таскала домой Настька.

Снова раздался визг. Филипп догнал Ксюшу и плеснул студёной водой. Сквозь белую футболку проступил бюстгальтер и рельефный пресс. Арина опустила взгляд на свой живот, выпирающий мягким валиком над поясом шорт. Она всегда была крупной, даже квадратной, и её вполне устраивала «пушистая кость», но в последний год талия и бёдра сравнялись в обхвате. Как только начали приезжать «родственники на красных жигулях», лоб обзавёлся созвездием прыщей, и вещи, которые она донашивала за Лёшей и Тихоном, стали тесны в груди.

Арину злило, что она, как сказала бабушка Вася, «заневестилась». Теперь на заднем дворе лоскуты старой простыни с бежевыми разводами появлялись несколько раз в месяц. Больше всего Арина боялась шуток со стороны ядовитого Лёшки. Арина огрызалась больше всех сестёр, а потому и доставалось ей чаще. Он цеплял её за что угодно, но несколько дней в месяц вёл себя почти как джентльмен. В пятнадцать лет резко повзрослел и явно повторял за вежливым и тактичным Филиппом. Чего нельзя было сказать про Тихона. Как-то раз он в лоб спросил маму: что это за тряпки такие, не проще ли их выбросить, чем стирать?

Проще, конечно, было бы выбросить, но в их доме в таком количестве старые простыни не водились. Вероника женскую участь переносила стоически, нарочно упирала на свою взрослость и особенность, даже прикрывалась плохим самочувствием, отлынивая от работы по дому. Арина психовала и ненавидела своё тело. Ей хотелось бы выглядеть как Лёша или Филипп, а не как раскисший на солнце пластилин. Себя бы она точно не стала рисовать.

Двор снова огласил радостный визг. В этот раз Филипп догнал одноклассницу и, обхватив под грудью, грозил облить водой. Та не особо вырывалась, но для приличия ворчала и немного трепыхалась. Филипп налил ей за шиворот воды и сразу же отбежал. Уворачиваясь от расплаты, едва не наступил на Настю, но успел выровняться и подхватил её под мышки.

– Напросилась, Настёна. Идём купаться.

Он понёс её к Лёше, угрожая, что тот окатит из шланга. Настя громко и радостно визжала, но не пыталась высвободиться, послушно замерла в объятиях Филиппа, принимая участь и всецело ему доверяя.

В Лёшкиной компании она была единственным ребёнком. Вооружилась ведёрком из набора алюминиевой детской посуды и охотилась за Филиппом. К другим не подходила, разве что Лёшку пару раз обрызгала для конспирации. Вроде как со всеми играет.

Старшие девчонки кривились, когда внимание Филиппа переключалось на Настю. Но стоило им заикнуться, что мелкой тут не место, как он довольно грубо ответил:

– Ей как раз место. Настюху не трогать и не обижать.

Взгляд Арины остановился на Филиппе. Он тоже промок, пожалуй, сильнее всех. Сквозь футболку проступили очертания лопаток и цепочка позвонков. Арина снова открыла блокнот. Пока глаза запоминали детали, рука быстро чертила силуэт. Больше всего ей нравилось рисовать людей, самых разных, но треть страниц занимали именно мужские фигуры. С несвойственной возрасту рассудительностью она легко приняла тот факт, что Филипп ей нравится именно как натурщик. Он хорошо получался на рисунках и, что самое главное, был узнаваем. Это ничем не напоминало любовь Вероники к Белоусову. Скорее, походило на восхищение предметом искусства. Так же Арина смотрела на фотографии скульптуры Давида или дискобола, которые ей показывал дед Данил.

Она рисовала быстро и схематично, кое-что, скрытое одеждой, придумала сама. В мужском теле ей больше всего нравились кисти с выпирающими костяшками, ямочки на пояснице и шея сзади с чёткой линией стрижки. Пару раз она рисовала обнажённую натуру, но все наброски остались незаконченными. Живого голого мужчину Арина ни разу не видела, поэтому на её зарисовках в причинном месте зиял кукольный пах, не прикрытый фиговыми листочками. Черная дыра, притягивающая творческое любопытство Арины.

Судя по нескромным объятиям, некоторые девчонки во дворе знали, что скрывается в этой «дыре», а другие нарывались на это знание. Воздух искрил от бесстыдных взглядов и многозначительных улыбок, насытился феромонами и звенел от смеха. Арина хмыкнула: озабоченные приматы.

Зажав карандаш между страниц блокнота, она спрятала его под мышку и спустилась во двор. Обошла компанию вдоль забора и выскользнула на улицу. Через дорогу шла деловитая Селёдка, прямо за ней шагал Рэмбо и волочил за хвост карася. Видимо, с рыбалки вернулся дедушка Витя, только вряд ли он отдал такую большую рыбину по доброй воле. Скорее всего, бандит Рэмбо стащил её без спроса. Арина для острастки топнула ногой, но добычу не отобрала. Заслужил.

У дома Черных стояла «Волга», точнее, почти лежала, так сильно она был загружена. У открытого багажника суетился отец Филиппа – Станислав Робертович. Казалось, с Филиппом у них не было ни одной общей черты, но голоса звучали настолько похоже, что по телефону их часто путали. Станислав Робертович поздоровался кивком. Она кивнула в ответ и быстро отвернулась. Несмотря на то, что Филипп был частым гостем в их доме, с его родителями Антоновы практически не общались. Конфликта не было, во всяком случае, Арина о нём не знала, но стоило им столкнуться на улице или в школе, между ними повисала душная тягучая неловкость.

Если нужно было раздобыть что-то новое и иноземное, шли именно к ним. На местном рынке Черных держали несколько полосатых палаток, но «своим» продавали и на дому. Арина планировала раздобыть у них кепку с сеткой, а Лёшка жвачки-пластинки с каратистами. Судя по всему, привезли новый товар, а значит, нужно наведаться, пока сумки не увезли на точку. Сама Светлана Леопольдовна не носила то, что они продавали, и вообще делала вид, что к полосатым палаткам у моста не имеет никакого отношения. Новый бизнес мужа её явно смущал, как и раньше, она всем говорила, что он ведущий акционер консервного завода, а это всё в клетчатых сумках – посылки родственников из-за границы.

Захлопнув калитку, Арина едва не прищемила кривой хвост Пирату – Настька нашла его зимой у мусорных баков, откармливала из пипетки, и он, как ни странно, выжил. Во дворе Большого дома аромат цветущих яблонь ощущался ещё острее, даже рыбный дух не смог его перебить. На деревянном столике рядом с уличным краном бабушка Вася чистила рыбу. Головы бросала прямо на траву, коты тут же кидались на добычу и утробно рычали. Оля баламутила воду в ведре, гоняя самых мелких рыбёшек. Увидев Арину, подняла взгляд:

– Смотри, золотая рыба!

Арина чуть приостановилась, бросила взгляд в мутную воду. Среди мелких карпиков плавал колючий пучеглазый бычок. Оля смотрела на него заворожённо, видимо, дорисовав в воображении ему золотой хвост и волшебные свойства.

– Ариш, отнеси маме карасей на уху.

– Я не могу, позже.

– Ты в сад?

– Да.

Бабушка вздохнула, но промолчала. За последний месяц Арина не пропустила ни одного дня, словно на работу приходила к яблоне деда Данила. Он умер в апреле, но щуплый саженец уже зацвёл.

Углубившись в ряды деревьев, Арина торопливо обошла груши и сливы, но как только начался Живой сад, замедлилась. Остановившись у молодой яблони, тронула тонкий ствол пальцами и затихла. Ветви деревца напоминали узловатые пальцы с зажатыми в них кистями, а цветы пахли медовой гуашью.

Не все яблони были посажены на местах реальных захоронений. Точно Арина знала только про детей прадедушки Абрама. Пять яблонь, навсегда оставшихся юными деревцами, – пять детских могил. Сестра прабабушки тоже была похоронена здесь, насчёт остальных Арина не знала, да и не спрашивала. Большую часть родственников погребли на местном кладбище, но при посадке яблони обязательно использовали какую-то личную вещь. В корнях яблоньки деда Данила осталась ветошь в разводах краски. Ей он вытирал руки и кисти.

Арина судорожно всхлипнула. Глаза наполнились слезами. В их семье смерть не была причиной плакать, а она не просто плакала, ревела с соплями и слюнями. Захлёбывалась своим горем. Дед Данил был её единственным другом и единственным, кому она показывала свои рисунки. Он жил отшельником в посёлке Степном на углу улиц Кленовой и Отрадной. Из окон его дома открывался вид на кукурузное поле и закат. Когда-то, как дедушка Витя и дедушка Степан, он работал бригадиром в «Сад-Гиганте», но лет десять назад пьяный замёрз в сугробе, и ему ампутировали обе ноги ниже колена. Арина и не знала его ходячим обычным способом и пьяным никогда не видела.

По дому дед Данил передвигался на мягких подкладках, привязанных к ногам, а большую часть времени сидел. Сидел, курил вонючие самокрутки и рисовал. От сигарет его пальцы и зубы пожелтели, он выглядел неопрятно, разговаривал мало, но умел видеть волшебство в прожилках листьев и дождевых пузырях.

Прошлогодней зимой он сильно заболел, но наотрез отказался покидать Степной. Арина попала к нему в качестве временной сиделки. Сама вызвалась. С весны стала ездить по выходным на вахтовом автобусе, а летом чуть ли не каждый день. Папа завозил её с утра и забирал на обратной дороге из сада. Он работал трактористом, в зависимости от сезона менялась техника, которой он управлял, но чаще всего он участвовал в обрезке деревьев и подготовке рядов для посадки.

Больше года у Арины был друг. Он научил её рисовать и тонко затачивать карандаши, так что грифелем при желании можно было насквозь проткнуть не только муху, но и мышь. Ему было плевать, если Арина грубо выражалась, ходила лохматая и не ела в обед суп, главное, могла нарисовать влажный нос собаки и пыль в солнечном луче.

В кособоком саманном доме не было телевизора и радио, даже книжек не было, только краски и холсты. Но Арина предпочитала карандаши. Дед Данил рисовал гуашью, мосбытхимовскими тюбиками и даже её школьной акварелью, часто одну картину поверх другой. Были в его доме и пятислойные портреты. Сквозь розоватую пастельную кожу, будто сквозь дымку, проглядывали лица ранее запечатлённых людей.

После его смерти несколько холстов оказались в картинной галерее на Школьной улице, но большая часть переехала на их чердак. Хатку в Степном заколотили, решили в будущем выставить на продажу, если крыльцо и крыша окончательно не сгниют. Прямых наследников дед Данил не оставил.

Раскрыв блокнот, Арина подняла его перед собой и развернула к дереву.

– Это я Лёшку нарисовала. Он не всегда идиот, бывает и такой, интересный. А это… – не опуская блокнот, она перелистнула страницу, – это Француз. То есть Филипп Черных. Это он с Настькой выдувал самодельные мыльные пузыри.

Она опустила блокнот, посмотрела на собственный рисунок и вздохнула. Тут же нос защекотало яблочным воспоминанием, перед глазами промелькнуло серебристое от снега поле и рука, держащая смятую сигарету. Арина затаилась в надежде уловить ещё что-нибудь личное дедушкино, но воспоминание развеялось, словно туман. Вздохнув, она снова подняла блокнот.

– Это гармонь Лёхача без самого Лёхача. Он ещё в Москве. Звонил недавно с телеграфа. Вроде скоро вернётся. – Снова зашелестели страницы. – Это Селёдка…

За спиной раздался голос Филиппа.

– А это Афганец? Надо же! Похож.

Блокнот выпал из рук Арины прямо на траву. Филипп поднял его и бросил короткий взгляд на яблоню.

– Прости. Не хотел напугать.

– Что ты тут делаешь?

– Искал Настёну. Бабушка Вася сказала, что она в сад убежала.

– От тебя?

Филипп замялся.

– Кажется, она на Ксюшу обиделась.

Арина прижала закрытый блокнот к животу и замотала головой.

– Здесь её точно не было. Я не видела, – закончила она уже не так уверенно. Настёну она вполне могла проворонить, слишком глубоко погрузилась в воспоминания.

Филипп вгляделся в цветущие деревья.

– Может, в дом пошла.

– Может. – Арина смотрела на него снизу вверх, но при этом с вызовом, всем своим видом транслируя угрозу.

– Никому не говори.

– Что ты так красиво рисуешь? – Он едва улыбнулся. – Очень красиво. Ксюша в школьном конкурсе художников собирается участвовать, но ей до тебя далеко. Афганец один в один получился. Даже взгляд вооружённый.

– Спасибо, – нехотя выдавила она благодарность.

На краю сада мелькнул силуэт, Филипп сощурился.

– Кажется, нашлась моя пропажа.

Он осёкся, будто хотел что-то добавить, но промолчал и пошёл в сторону забора. Арина несколько минут смотрела ему вслед, пульс неспешно успокаивался, а с горячих щёк медленно сползал румянец.

Снова открыв блокнот, она нашла портрет Афганца. Придвинула ближе, отодвинула, повернула, попыталась представить, как увидел рисунок Филипп. Вроде бы похож. Точно похож. И не только из-за крюка вместо руки. Взгляд его, пронзительный и немигающий, в сочетании с улыбкой просто злодейский. Как сказал Филипп, «вооружённый». Афганцем звали тренера по рукопашном бою. Он действительно когда-то служил в Кандагаре и потерял там левую кисть.

Был в жизни Арины период, когда она назло родителям и моднице Вероничке пошла в «драчливую» секцию. Очень уж хотелось быть не как все и стать причиной озадаченных перешептываний. Родители вообще не отреагировали на её взбрык, даже порадовались, что она решила заняться спортом, а Вероничка была просто в ужасе. Ещё бы! Тренер – страшный безрукий монстр – заставлял отжиматься на кулаках и ругался матом. Афганец учил не приёмам, он их в принципе не знал, учил безопасно падать, не бояться бить в лицо и терпеть боль. Кроме Арины в секции занимались ещё две девчонки, обе пришли туда из-за её брата. Лёшка и Филипп попали к Афганцу пять лет назад. Их вполне устраивала бессистемная система обучения дворовой драке, гордо именуемой рукопашным боем.

Девчонки убежали после первой тренировки, Арина же задержалась и получила прозвище Дуся-агрегат. Она всё время ходила в синяках и ссадинах, через пару месяцев нарисовала всех подопечных Афганца и решила, что с неё хватит. Именно в полуподвальном зале она впервые обратила внимание, что Лёшка и Филипп не только у девчонок пользуются популярностью, с ними охотно дружили и другие ребята. Что-то в них было такое, притягивающее к ним людей. Вроде разные, но они дополняли друг друга. Лёшка отличался смешливостью и непоседливостью, ему не хватало налёта джентльменства, за который Филипп получил кличку Француз. Для того отодвинуть стул и придержать двери было нормой поведения, при девчонках он никогда не ругался матом, хотя точно умел, и всегда носил в кармане платок. Вдвоём они представляли собой оружие массового поражения девчоночьих сердец: загорелый, зеленоглазый блондин и бледнокожий черноглазый брюнет. Спортивные, драчливые и в джинсах, Лёшка в варёнках, а Филипп в модных чёрных.

Именно после тренировок Арина начала рисовать Филиппа чаще других и даже обнажённым, правда, с «чёрной дырой» в паху. Взгляд снова наткнулся на закрытую тетрадь, в голове зароились слова Филиппа про конкурс… Ксюша бездарность. Что она умеет?! Палка, палка, огуречик? Не дай бог ещё и выиграет. Она же в редколлегии, причём главная. А Арина у них сидит на «молниях» и по вызову. Её забирали с уроков, если требовалось срочно написать небольшое объявления о победе в конкурсе, соревнованиях или предметной олимпиаде. Кроме неё никто не умел выводить тушью буквы так аккуратно. И всё же Ксюша собиралась участвовать, а она нет.


Несколько дней Арина ходила суетливая и нервная. Будто не выключила утюг или забыла что-то важное, но не могла вспомнить, что именно. Рисовала всё чаще и больше, оставляла блокнот на столе в их общей с Вероникой спальне, со страхом, острым ожиданием и надеждой, что его откроют. Не хотела признаваться, надеялась, что её рисунки обнаружат, будто случайно. Но все настолько привыкли, что блокнот нельзя трогать, что сторонились его, как больного ветрянкой.

В первую очередь Арина рассчитывала на любопытство сестры. Вероничка несколько раз отбирала блокнот и угрожала, что откроет его, если Арина не сделает уборку в комнате самостоятельно. Но сейчас, получив возможность узнать, что скрывается под невзрачной зелёной обложкой, она почему-то обходила его стороной. Её накрыло первой влюблённостью, и она большую часть времени не думала ни о чем, кроме своего кудрявого Димы по прозвищу Лысый.

Один раз даже вернула нарочно подложенный на её кровать блокнот:

– Не ты потеряла? Рассеянный с улицы Бассейной! Смотри, если Лёшка найдёт, непременно сунет нос.

Но и Лёшка этого не сделал. Молча вернул, явно не открыв. Очень уж лицо было честное. Мысли о конкурсе преследовали неотступной тенью и роились в голове. В редколлегии она узнала, что уже набралось десять учеников, мнящих себя новыми Микеланджело. Все старше неё.

По правилам конкурса участники будут рисовать в течение часа, пока неизвестно, что именно. Но, зная учителя ИЗО, можно предположить, что будет какой-нибудь скучный натюрморт из кувшина и яблока. Половина оценки будет складываться из домашнего задания. А тут можно развернуться, нарисовать то, что действительно умеешь и любишь. Лучше всего у Арины получались портреты, а точнее, мужские портреты. Филиппа она рисовала во всех ракурсах, не было только его лица крупным планом. За несколько дней до конкурса у Арины дозрел план – нарисовать его не по памяти и не мельком, а с натуры. Осталось только поговорить с самим натурщиком.

Арина выглянула в окно. Прямо под ней на террасе шёл самый настоящий концерт. Сидя на перилах, Тихон заведовал кассетником. Из открытой двери, словно язык из распахнутого рта, вывалилась длинная ковровая дорожка. На верхней ступеньке стояла Настя, замотанная в штору. Она открывала рот, кокетливо держа двумя пальцами расчёску, словно микрофон, иногда забывалась и перекрикивала поверх песни:

– Хапи нэйша. Ливилин хапи нэйша…

Перед террасой прямо на траве сидели зрители. Компания Лёшки заметно поредела. Из одноклассников остались только девчонки. Сам Лёшка выглядел комично-непривычно с торчащими вверх волосами и бритыми висками. Вчера они с Филиппом оболванились под «Кар-Мэн» машинкой для стрижки собак. Получилось коротко и неровно, пришлось Светлане Леопольдовне спасать ситуацию и достригать их на дому. Теперь ребята щеголяли модными причёсками, для полного образа не хватало только штанов-шаровар. Куртками-кожанками они уже обзавелись, а несколько дней назад в клетчатых сумках приехали и модные кроссовки с тремя белыми полосками.

Модный и благоухающий папиным одеколоном Лёшка сидел между верными поклонницами – сёстрами Погиба, обнимая сразу обеих за плечи. Рядом с Филиппом сидела Ксюша, он не обнимал её, но периодически склонялся и что-то говорил на ушко. Она смеялась, но не поворачивалась, неотрывно смотрела самодеятельный концерт. Филипп жевал стебель василька и, глядя на Настю, периодически кивал, обозначая, что он слушает и не отвлекается. Песня закончилась, Тихон нажал паузу и начал аплодировать, за ним тут же повторили остальные зрители.

Филипп встал, откусив размочаленный хвост цветка, подал Насте руку и подарил василёк. Она сделала неуклюжий реверанс и приняла подарок. Филипп снова устроился на траве, но теперь рядом с ним оказалась Настя, Ксюше пришлось подвинуться. Настя плотно прижалась ногой к его бедру, уткнувшись носом в соцветие, опустила ресницы и снова выпала из реальности.

На сцену вышла Оля. Тихон поменял кассету и кивнул. Оля не пела, она танцевала, высоко подкидывая ноги под песню группы «Комбинация». Арина невольно повторила губами слова:


Два кусочека колбаски

У тебя лежали на столе.

Ты рассказывал мне сказки,

Только я не верила тебе.


Двигалась Оля пластично и красиво. Занятия танцами повлияли и на осанку, и на фигуру. Аплодировали ей искренне. Арина снова осмотрела поляну и, наткнувшись взглядом на Филиппа, вздохнула. Ему совершенно не шла эта причёска. Когда исчезли вьющиеся тёмные пряди, взгляду оголился синюшный затылок, шея стала казаться длиннее, а кадык – больше. Взял, зараза, и испортил портрет! Если он согласится позировать, она нарисует с натуры всё, кроме причёски. Причёску возьмёт из воспоминаний.

Филипп словно почувствовал её взгляд, поднял голову и кивнул. Арина застыла на секунду, а потом махнула рукой. Удивление стёрлось недоумением, а потом перекрылось любопытством. Арина жадно следила за сменой эмоций на его лице. Дождавшись окончания песни, он поднялся, потрепал Настю по макушке, что-то шепнул Ксюше. Обойдя кассетник, поднялся на террасу. Прежде чем отойти от окна, Арина увидела расстроенное лицо Настёны. Расчёска-микрофон дрожала в её руке. Судя по всему, Филипп покинул зрительный зал перед её выступлением.

Через несколько минут он, несмотря на распахнутую дверь, постучал о дверной косяк.

– Зачем ты меня звала?

Арина подошла к столу, кивнула на блокнот.

– Я решила участвовать в конкурсе.

– Это же хорошо. Молодец. – Филипп явно не понимал, при чём тут он.

– Там домашнее задание. Я хочу нарисовать портрет. Если получится сносно, буду участвовать, а если не получится, никому не скажу, что хотела.

– Так портрет чей? Мой, что ли?

– Твой. Только ты сейчас урод, конечно, с такой причёской. Как Лемох[5]-бобик.

Филипп неожиданно рассмеялся, но глаза при этом блеснули как-то недобро, не обидой, а, скорее, злостью. Арина поняла, что зацепила его самолюбие, но, вместо того чтобы отступить, продолжила с привычной прямотой.

– Помешались на этой электрожопе. На башке посадочная площадка, будто над макушкой косой махнули.

– И как же ты такого бобика рисовать будешь?

– Так ты согласен?

Он задумался.

– Покажи ещё раз.

Арина открыла портрет Афганца, показала Ксюшу и Лёшку. Увидев портрет Настёны, Филипп улыбнулся.

– Какая она тут смешная. Лягушонок зеленоглазый. – Он поднял взгляд, поймав своё отражение в зеркале на дверце шкафа, провёл ладонью по щётке волос на голове и скривился. – Ладно.

– Спасибо! – Арина чуть ли не подпрыгнула на месте. – Только давай завтра, когда все в школу и на работу уйдут.

– Предлагаешь прогулять?

– Да.

– Завтра четвертная контрольная по алгебре. Давай я после первого урока отпрошусь и приду. Часа тебе хватит?

– Нет. Часа два нужно.

– На что я соглашаюсь, Арина? Только потому, что ты сестра моего лучшего друга.

– Или Настькина.

– Или Настькина, – не стал спорить Филипп.

Он уже хотел уйти, но Арина его остановила за руку.

– И ещё кое-что. Я видела у вас с Лёшкой карты.

– Карты?

– Ну, такие, чёрно-белые с людьми. Голыми.

Он удивлённо приподнял брови.

– А не маловата ли ты для них?

– Я завтра же отдам. Правда. Пары штук хватит, и можно где женщины и мужчины по отдельности.

– Посмотрим, – размыто ответил Филипп.


На следующий день он, как и обещал, пришёл после первого урока. Арина вообще в школу не ходила. Хотела пожаловаться на головную боль, но врать не пришлось. Настя проснулась с насморком и кашлем, и ей понадобилась сиделка. Напоив молоком с хреном и натерев барсучьим жиром, Арина уложила её спать в их общей с Олей спальне. Двери пришлось оставить открытыми. Ночами Настя до сих пор прибегала в кровать к родителям или к Веронике. Сопела, толкалась, плакала и вскакивала. Спала беспокойно и боялась темноты. К этому давно привыкли и, как только она приходила, приподнимали одеяло и пускали в тёплую постель.

Филипп прошёл в комнату, остановившись у окна, скинул на пол рюкзак.

– Где мне встать?

Оглядев спальню, Арина ткнула пальцем на кровать Веронички.

– Сюда. А я у окна буду. Там свет лучше.

– Да, кстати. Карты. – Он положил запакованную колоду на стол. Опустившись на клетчатое покрывало, откинулся на подставленные сзади руки.

– Что мне делать? Не двигаться?

Арина села на стул и положив раскрытый блокнот на колени, начала рисовать.

– Двигайся. Делай, что хочешь, но лучше молчи.

– Не знаешь, о чём со мной говорить?

Она подняла взгляд, намеренно долго и пристально смотрела в тёмные глаза Филиппа. Откровенно оглядела его и кивнула:

– Не представляю, как Настька с тобой общается. Неужели тебе с ней интересно? Она же мелочь.

– Настёна – это другое. – Он встал и достал из рюкзака кассетный плеер. Вынув из гнезда шнур, включил музыку.

Услышав вступление песни, Арина усмехнулась. Ну конечно, «Кар-Мэн».

Почти полчаса они не разговаривали. Филипп без интереса разглядывал комнату, полистал открытую книгу Веронички «Анжелика – маркиза Ангелов», но в основном просто наблюдал за Ариной.

Сквозь музыку пробился тонкий голос:

– Я хочу пить.

Филипп выключил плеер и развернулся к распахнутой двери.

– О, Настюш, привет. Я не знал, что ты дома.

Арина вскочила и спрятала за спину блокнот.

– Ты почему не спишь?

– Не хочу. – Настя забралась на кровать и сразу же залезла на колени к Филиппу, обняла руками за шею и уткнулась лбом в его грудь.

Он погладил её по влажной спине.

– Ты чего такая горячая?

– Она заболела, – объяснила Арина и попыталась стащить Настю с кровати. – Пойдём, налью тебе воды, и посидишь ещё немного в спальне. Не хочешь спать, порисуй или поиграй с куклами.

Настя выдернула руку и ещё теснее прижалась к Филиппу.

– Не хочу рисовать. Можно я тут посижу? Я тихо.

Арина покачала головой, бросила вороватый взгляд на оставленный блокнот.

– Нельзя.

Филипп чуть отстранился от Насти, заправил за её уши растрёпанные волосы, легонько щёлкнул по носу.

– Она не помешает, правда, Настенька?

– Не помешаю. Правда, правда.

– Она всё расскажет. – Арина прижала блокнот к груди. – Про рисунок.

– Настя? Она точно умеет хранить секреты, знаешь, сколько моих хранит?

– Это твоих.

Арина снова села на стул, неуверенно открыла блокнот и продолжила рисовать. Филипп снова включил плеер, но поставил другую кассету, любимую Настину группу «Ася и Бася»[6]. Про воду все забыли, даже та, которая хотела пить. От Филиппа она не отходила, как и обещала, молча и тихо сидела рядом, слушая музыку и проговаривая знакомые слова. Теребила на его запястье массивные часы, щёлкая застёжкой, и водила пальцем по ладони, играя в «Чи-чи-сороку».

Спустя час Арина объявила, что закончила. Филипп привстал и протянул руку.

– Дай посмотреть.

– На, – без ломания сразу же согласилась Арина. Ей самой портрет очень понравился, один из лучших, что она рисовала. Дед Данил точно бы её похвалил.

Настя наклонилась над плечом Филиппа и, пока он молчал, тоже внимательно рассматривала рисунок. Через пару секунд повернулась к нему, пощупала нос, провела вдоль брови и тронула нижнюю губу.

– Ты.

Он сделал вид, что сейчас откусит ей палец.

– Ам!

Настя взвизгнула и отклонилась. Филипп принялся её щекотать одной свободной рукой. Арина молча наблюдала за их дурачествами без тени улыбки, ждала его слов как приговора. Наконец он протянул ей блокнот.

– Действительно я. Но причёска другая. И мне с ней реально лучше.

Арина улыбнулась и хотела уже поблагодарить за похвалу, но Филипп ещё не закончил.

– Ты самый настоящий художник. Сомневаюсь, что завтра будет хоть кто-нибудь равный тебе. Можно потом заберу портрет? Если ты не против, конечно.

Филипп и раньше при Арине раздавал комплименты другим девчонкам, учителям и даже продавцам в магазине, она видела, как его слова действуют на женщин, и была уверена, что уж она-то не какая-то размазня, чтобы растрогаться от похвалы, но сейчас не смогла сдержать расползающуюся улыбку. Ей хотелось сразу же начать рисовать ещё и ещё.

– Спасибо. И за то, что позировал, тоже.

– Честно говоря, это лестно, что ты меня выбрала. Так что тебе спасибо.


Арину вписали в список участников на первом уроке, а на последнем состоялся конкурс. Юных художников набралось двенадцать человек, большая часть из них посещали не только уроки изобразительного искусства, но и местную художественную школу. Арина оказалась самой младшей и самой нетитулованной. Её присутствию сначала удивились, но припомнили, что она неплохо справляется с «молниями» и рука у неё набита как минимум на каллиграфию.

Конкурс художников, в отличие от спортивных состязаний, не пользовался популярностью, желающих поорать в поддержку и помахать самодельным плакатом не нашлось. В коридоре столпилась небольшая группа людей – друзья и знакомые, ожидающие окончания учебного дня. Само награждение планировали провести на последнем звонке вместе с вручением грамот за другие заслуги.

Поболеть за Арину пришли Филипп и Лёшка. Они забрали сопливую Настю из садика, но домой отвести не успели, привели её с собой. Чуть позже прибежали и Вероничка с Олей, последним пришёл Тихон, устроился на подоконнике и сразу же уткнулся в тетрис. В отличие от других, он не говорил напутственных реплик, не обнимал и не тряс за плечо, но присутствовал и молчаливо поддерживал.

Перед тем как уйти в класс, она вскинула вверх сжатый кулак:

– Я порву им задницы. Вот увидите.

– Арина! – возмутилась Вероничка.

– Вот это я понимаю, настрой! Так держать, сеструха! – Лёха хлопнул Филиппа по ладони и тоже поднял сжатый вверх кулак.

– Порви им задницы! – повторила Настя и засмеялась.

Вероничка в ужасе закрыла ладонью её рот, но, коснувшись влажного из-за насморка носа, тут же отдёрнула руку.

Участников рассадили в кабинете математики, по одному человеку за парту, вручили им чистые листы, карандаши каждый принёс свои. Сначала собрали заранее подготовленные работы. Ни одна из них не была подписана, чтобы баллы выставляли без привязки к именам и личным симпатиям. Арина отдала портрет Филиппа, перевернув его обратной стороной, и разложила на парте игольно-острые карандаши. Она волновалась, но внешне казалась спокойной, её нервное состояние проявлялось только в том, что с самого утра она грубила и огрызалась чуть больше, чем обычно. За завтраком Лёшку послала матом, на что он пригрозил рассказать деду Вите, тот ненавидел ругательства и мог достать ремень.

На первую парту поставили стул. А на него гипсовую часть колонны с завитушками, рядом положили яблоко – именно эту нелепую конструкцию требовалось нарисовать за сорок минут.

Арина быстро разметила лист, но на яблоке застопорилась. Пожалуй, никто не знал так много о яблоках, как их семья, но рисовать их она не любила. Её увлекали люди. На заднем плане у доски в ожидании замерла учительница. Сложив руки на груди, она оглядывала класс поверх очков и постукивала пальцами по предплечью. Арина растушевала пальцем бок яблока и набросала человеческий силуэт в клетчатой юбке. В итоге именно на учительницу сместился акцент рисунка. Когда оставалось несколько минут до звонка, Арина всё-таки дорисовала колонну и стул.

Ксюша справилась быстрее всех и, перевернув лист, положила на край парты. По звонку то же самое сделали и все остальные. Учительница прошлась по классу и собрала рисунки.

– Ожидайте. Через десять минут объявим результаты.

Арина вышла в коридор к родным. Они тут же набросились на неё с вопросами.

– Ну как?

– Трудно было?

– Успела?

– Ты победила? – простодушно поинтересовалась Настя.

– Сейчас узнаю. Они там баллы выставляют. А потом посмотрят, кому чего наставили, и сложат оценки за два задания.

– Это хорошо, что анонимно, – задумчиво протянул Лёшка. – А что ты дома нарисовала?

– Портрет.

– Чей?

– Человеческий, – размыто ответила Арина.

Филипп стоял немного в стороне рядом с Ксюшей, спрашивал у неё почти то же самое, но поглядывал на Арину. Когда их взгляды встретились, он подмигнул ей и улыбнулся.

Арина так и не узнала, какой рисунок принёс ей больше баллов: колонна или Филипп, но лучшей назвали именно её. Пожимая руку, учительница рисования удивлённо спросила:

– Как получилось, что с такими талантами ты у нас в редколлегии только на «Молниях» сидишь?

Арина не успела ответить, Лёшка и Тихон подхватили её на руки, Вероника кинулась обнимать. Настя и Оля бегали вокруг радостно визжащей людской кучи, создавая суету, и громко орали:

– Ура!

«Молнию» в этот раз рисовала Ксюша.

До самого вечера Арина чувствовала себя чуть ли не знаменитостью. Мама испекла яблочный пирог, Филипп подарил набор карандашей, во дворе Большого дома устроили танцы. А утром она вспомнила, что со вчерашнего дня не видела свой блокнот, в котором остался и портрет Филиппа, принёсший ей победу. Перерыла рюкзак, посмотрела в каждом учебнике, стянула покрывало с кровати и облазила в спальне каждый угол. Видимо, блокнот остался в школе, скорее всего, в классе математики, где проводился конкурс.

Утром она брела в школу в расстроенных чувствах и со смутным предощущением надвигающейся грозы. После первого же урока её вызвали к директору. Она была здесь один раз, из-за разбитого случайно окна, но, в принципе, не отличалась хулиганистостью и не напрашивалась на вразумительные беседы к Святоше. Такое прозвище дали директору старшеклассники.

Игнат Степанович был человеком старой закалки, консервативный до мозга костей остро верующий баптист, отец двух дочерей-подростков и сына-переростка по кличке Апостол Пётр. Тот выглядел на все сорок, нигде не работал, часто появлялся в школе и громко страдал от падения нравов. Когда мимо проходили старшеклассницы, он осуждающе качал головой и обзывал их блудницами.

Исчезающая школьная форма стала для Святоши личной болью. Он мог пройтись по коридору с линейкой и измерить длину юбки у девочек, за майки и джинсы прогонял домой переодеваться, а макияж заставлял смывать в школьном туалете обычным мылом. Больше всего его сердила повальная химическая завивка у старшеклассниц и привычка жевать жвачку. Он постоянно носил в карманах тетрадные листки, наполненные изъятыми комками резинки. Каждую перемену устраивал обход коридоров, заглядывал в классы. Если видел кого-то, двигающего челюстью, разворачивал листок и заставлял выплёвывать. На жвачках постоянно попадался Лёшка, благо учиться ему осталось всего один год и отчисления он не боялся. Арина же считалась благополучной и была на хорошем счету в редколлегии.

В кабинете уже сидели родители, а на столе перед ними лежал её раскрытый блокнот.

Благодаря колоде карт Филиппа, Арина наконец-то смогла заполнить «чёрную дыру». Теперь почти все портреты обнажённых людей имели явные половые признаки. В том числе Филипп. Его голого было особенно много, во всех ракурсах и планах. Но портрета-победителя не было.

Директор долго и пристально смотрел на Арину, транслируя всю степень своего разочарования и гнева, родители молчали, присмиревшие и пристыженные.

– Что это такое?

Она сглотнула.

– Рисунки.

– Как это понимать? – Директор взмахнул рукой, он не смог произнести вслух то, что вертелось у него на языке. – Ты их видела… без одежды?

Арина подошла к столу, опустила взгляд на блокнот, на одной странице был нарисован Филипп, сидящий на кровати Веронички, на другой – Афганец. Оба обнажённые.

– Нет. Просто нарисовала. Красиво же.

Мама вспыхнула:

– Арина!

– Что? Никого я не видела голым. Вообразила просто.

– Это непозволительно! – возмутился Игнат Степанович. – Это такая пошлость, такой стыд!

– Скажите это Рембрандту и Веласкесу.

Повисла тишина. Арина взяла блокнот и захлопнула его нарочито громко. Глядя на директора, повторила:

– Я никого не видела голым, а вы не имеете права брать мои вещи!

Она вышла из кабинета, не дожидаясь приговора об отчислении или диагноза, выставленного её художественным наклонностям. В класс не вернулась, сразу же направилась домой, точнее, в Живой сад. Разревелась наедине с яблоней деда Данила.

– Что они понимают! Это красота человеческого тела, а они – «пошлость»! Сами они пошлость! Пошлость и уродство. Фу, этого зародыша гориллы я бы точно не стала рисовать.

Яблоня качалась на ветру и шелестела бледно-зелёными листьями, цветы ещё не облетели и дарили аромат особенно остро. Пахло красками, мышами и перекипячённым борщом. Так всегда пахло в доме деда Данилы. Арина открыла блокнот, провела пальцем по обнажённой спине нарисованного Филиппа, погладила макушку улыбающейся графичной Настьки.

– Никому больше не покажу! И грамотой пусть своей подотрутся! Очень надо!

Шестой класс Арина закончила в старой школе, в седьмой пошла в новую. Она так и не узнала, как блокнот попал к директору и куда пропал портрет Филиппа. Афганца Святоша на всякий случай уволил. Но тот стал вести свою «драчивую» секцию на дому. Летом и в хорошую погоду прямо во дворе, а зимой – в гараже. Там учил всё так же падать, терпеть боль и не бояться бить в лицо.

## 5 глава. На нашу улицу в три дома

Ах, как хочется вернуться,

Ах, как хочется ворваться в городок.

На нашу улицу в три дома,

Где всё просто и знакомо, на денёк.

Анжелика Варум «Городок»


1993 год

И всё-таки цикорий не кофе. Даже пахнет по-другому, а в сочетании с молоком – натуральная бурда.

– Васюш, плесни кипятку, остыл. – Дед Витя откинулся на спинку стула и выглянул в окно. Раннее утро напоминало ночь, рассвет не обозначился даже тонкой светлой полоской, окно в доме через дорогу горело ярким квадратом.

– И Поля уже на кухне. Какая молодец. Хозяюшка.

Василиса тоже бросила взгляд на соседний дом.

– Хозяюшка. А помнишь, какая была манюня? Ты ещё против их свадьбы выступал, советовал ей подрасти?

– Ну так, куда ей со школы сразу в загс. Она и борщ-то варить не умела.

– Велика наука! А сейчас по дому всё может, козу доит и с Мишей в сад на обрезку ходит.

Коза и огород с чесноком на продажу появились в Доме молодых не от хорошей жизни. Но Полина стойко перенесла невзгоды, молча уничтожила любимый цветник и засадила освободившуюся территорию овощами. На участке Большого дома тоже появился огород и сетчатый вольер с домашней птицей. Выкорчевали часть деревьев, цветущих вхолостую, только Живой сад не тронули. Козу завела Василиса, но та чуть не объела яблоню деда Данила, и прожорливую тварь перевели в соседний двор. Зиму пережили благодаря закаткам и хозяйству, Поля пекла хлеб и шила на заказ, но всё больше в долг. Только Светлана Леопольдовна платила исправно. Страна рушилась и стонала. В отличие от других предприятий и колхозов, в «Сад-Гиганте» получку не задерживали, но цены так быстро росли, что денег катастрофически не хватало, продукты пропали с полок или перешли в статус дефицитных. «Сад-Гигант» держался до последнего, но эта зима стала для него роковой. Из-за подтопления и заморозков погибла почти половина деревьев. Больше всего пострадал основной зимний сорт – «Ренет Симиренко».

– Ну, с Мишей, положим, она в сад ходит, чтобы приглядывать за ним. До сих пор его ревнует к каждому столбу. – Оба замолчали, одновременно повернулись к окну. В жёлтом прямоугольнике мелькнул силуэт с чайником. – И вообще, это не я был против, а ты. Боялась, что из неё не получится путёвой жены.

– Я? Ты боялся.

– Ты.

В коридоре зашуршали шаги, и спор тут же утих.

– Доброе утро. – Тамара села на свободный стул, устало потёрла виски. – Ох вы и жаворонки. Я уже отвыкла вставать так рано.

Несколько дней назад она вернулась из Новороссийска. Мужчина в статусе немужа мужем так и не стал. Подробностей дед Витя ещё не знал. Видимо, дочка и Василиса ещё не перемыли кости этому «кобелю». Позже она в любом случае ему всё расскажет. Всегда рассказывала, даже то, что он предпочёл бы не знать. У жены никогда не было от него секретов.

Заканчивали завтракать практически молча, перекидывались короткими репликами, каждый думал о своём и досыпал на ходу. В такую промозглую рань валяться бы в тёплой кровати, а не собираться на работу.

С начала марта они вставали на два часа раньше, чем обычно, по ощущениям – ночью, и с нетерпением ждали, когда часы переведут на летнее время[7].

Закутавшись в старые стёганые куртки, они с сожалением оставили тёплый уютный дом. На улице столкнулись с Полей и Мишей. Он грел её объятиями и дышал в макушку. Яркое и прилюдное проявление любви принесла в их семью именно Поля. Они же с Васюшей никогда не нежничали на людях ни друг с другом, ни с детьми. Наблюдать за молодыми было неловко и одновременно завидно.

Поздоровались кивками и молча, расталкивая плечами темноту, побрели к Школьной улице. Вышли на обочину за несколько минут до того, как под аркой проехал вахтовый автобус. На единственном в семье Антоновых жигулёнке два года назад уехал Лёхач, в гараже остался только мотоцикл с коляской. Не подходящий для их многочисленного выводка транспорт годился разве что для рыбалки.

Уже четыре месяца в «Сад-Гиганте» работали без выходных, ненормированно, но при этом сидячих мест в автобусе не было. Каждое утро все работники исправно выходили на работу. Кто-то просто не умел сидеть без дела и следовал старой привычке, а кто-то спасал сад, считая его делом всей своей жизни. Дед Витя относился к последним.

Когда сад настигла беда, в поля вышли все, даже селекционеры и работники фруктохранилищ, в том числе Василиса-бухгалтер. Правда, с недавних пор не главный. Вырубали погибшие деревья, расчищали землю, удобряли и сажали новые яблони. Вставали рано, уходили по темноте. Некогда было страдать и плакать, нужно было выживать и восстанавливать хозяйство.

Когда рассвело, дед Витя с бригадой выкорчевывал погибшие яблони. Остановился передохнуть и оглядел застывшие в розовой дымке скелеты деревьев. Земля выглядела вылизанной и скользкой, только недавно сошла вода, трава ещё не проклюнулась. Некогда стройные яблоньки напоминали почерневший сухостой.

Подобное случалось не впервые. Зима 1954 года тоже выдалась на редкость морозной, тогда погибла треть сада, и казалось, не вернуть уже ни величия, ни плодородия. Но нет. Выстояли. И не просто выстояли – возродились. Чуть ли не каждый год «Сад-Гигант» бил рекорды урожайности. Росли, расширялись и вводили новые виды культур. Неожиданно хорошо пошла земляника, вот на ней они и вывезут сад, а может, вообще на грушах и сливах.

Он снова взялся за лопату и прикрикнул на бригаду:

– Хорош курить! Перерыв окончен.

– Погоди, Абрамович, не лютуй. Тебе тоже полезно послушать.

– Полезней лопатами работать, – отбрил дед Витя. Не любил он пустой болтовни и лени. Не позволял лениться ни бригаде, ни себе.

– У тебя же женское племя. Послухай. Маньяк на Протоке орудует. Девку нашли удушенную и испоганенную.

– Давно?

– Вчёра.

Дед Витя нахмурился. Беседу не поддержал, но запомнил, что нужно поговорить с Полей. Вечно Олюшка и Настя бегают без присмотра. А Вероничка вообще невеста-красавица, все парни Совхозного на неё облизываются. Пусть не ходят пока к реке.

За последние пять лет Славянск сильно изменился. И не в лучшую сторону. Раньше никогда не запирали двери, а сейчас ставили дополнительные замки и шпингалеты на калитки. Воровали масштабно и нагло: снимали с верёвок постельное белье, вскрывали сараи и тащили на металлолом всё, что не было приколочено. У них даже парочку курей украли и древнюю дерматиновую коляску с погнутыми колесами. На ней возили всех Антоновских младенцев, но больше не суждено: упёрли раритет. В городе то и дело вспыхивали драки со смертоубийствами, многие старые знакомые спились окончательно или уехали за лучшей жизнью в крупные города и в столицу.

Мысли тут же перескочили на непутёвого сына Лёхача. В последний раз он звонил в январе, обещал поучаствовать в спасении сада, но с тех пор от него не было вестей. В кого только уродился такой шумоголовый? Из всех детей самый неприколоченный к малой Родине.

Говорят, что любят всех одинаково, вот и Василиса так говорила. А он не соглашался. Любят одинаково сильно, но по-разному. Как их одинаково-то любить, если они такие непохожие? Миша не создавал проблем, и любовь к нему до сих пор теплая и спокойная. Он с детства вёл себя как маленький хозяин, что-то мастерил, помогал по дому. Любое дело в его руках спорилось, и всё у него было как надо. Как и положено, он построил дом, завёл семью. С радостью взял на себя бремя продолжателя рода.

Дочки росли симпатичными и превратились в красивых женщин. В них чётко просматривалась антоновская порода: светлые волосы, голубые глаза с зеленцой и стать, – но с замужеством долго не получалось. Лида наконец-то вышла замуж и даже родила, что едва не стоило ей жизни. А Тома так и осталась бобылихой. Раз в год влюблялась и надеялась, что новый кобель окажется тем самым прынцем. А они матросят и бросают. А всё потому, что гражданский брак никакой не брак. Сколько раз он Васюше говорил: что это популярное нынче сожительство не к добру. Мужик получил, что хотел, и сбежал. Нельзя так. Сначала печать, потом всё остальное. Хотя… Полька родила Лёшку через пять месяцев после свадьбы. Даже для недоношенного рановато. Но Поля исключение. Хорошая девочка, да и Миха не матрос. Семья у них настоящая. Вон сколько потомства нарожали!

А нынче разводятся постоянно. Мода какая-то на разводы. Празднуют их чуть ли не как свадьбу. И не стыдно им, что семью не спасли? Раньше такого не было. Если любовь хворала, лечили её, латали и удобряли. Она и расцветала. А сейчас, чуть что не так – развод и новая семья. Не хотят подстраиваться и уступать. Бодаются. С Васюшей тоже не всё гладко было. Она дама с характером. Он ведь любил её сестру Шуру. Та была старше и красивее. Она его и в армию провожала. Но не дождалась. А Васюша дождалась и письма ему писала, хотя он на неё раньше внимания не обращал. Именно в письмах они сблизились. Ни одного солдата в их части так не ждали, как она его. Преданная и любящая. «Такими людьми не разбрасываются», – сказал когда-то отец и был прав.

А Лёхач вообще как перекати-поле. Всё ему не сидится на месте и в семью не тянет. Удивительно, что сын рассудительного Мишки так похож на своего дядю. Может, потому что тоже Алексеем назвали? Хотя в Лёшке есть черта характера вообще не антоновская. Наверное, у Черных перенял. Не иначе, в их родословной потоптались евреи или цыгане, а может, и те и другие. Как бы Вася ни сердилась, но эта дружба полезная и для Лёшки, и для Филиппа. Да и семья неплохая. Не просто так Светлана Леопольдовна обшивается только у Поли да ещё в таких количествах, будто роту одевает. Знает, что молодым Антоновым деньги нужны.

Где же всё-таки пропадает Лёхач? «Сад-Гиганту» ещё одна пара рабочих рук точно не помешает. Хоть бы к концу весны вернулся или в начале лета.

Но Лёхач вернулся раньше. На следующее утро вошёл на кухню без звонка и без стука. Встал в дверном проёме и широко улыбнулся:

– Ну, привет, семья! Батя, матушка, встречайте блудного сына!

На несколько секунд повисла тишина. Первой отмерла Василиса, бросилась обнимать и причитать:

– Господи, худой какой! А это что? – Она повернула его голову, подставляя под свет лампы фиолетово-зеленый синяк на скуле. – И зуб… где зуб?

Лёхач намеренно широко улыбнулся, демонстрируя отверстие вместо правого клыка.

– Пустячина. Новый поставлю. Золотой!

Обнимали его долго, целовали крепко. Василиса настаивала, что ему нужно выспаться, отъесться и привести себя в порядок, но Лёхач воспротивился:

– Это потом. Сначала будем сад спасать. Без меня не справитесь.

С возвращением Лёхача расцвела весна. Дом снова наполнился переливами гармони, то и дело в гости приходили его старые друзья, приносили колбасу-кровянку, домашний сыр и тушёнку. Выпивали, пели песни и выслушивали истории о московских приключениях. Лёхач с удовольствием и не без гордости рассказывал, как его ограбили под Тамбовом, избили, едва жив остался, и домой он добирался на попутках: с дальнобойщиком, с челночниками, с какой-то шумной семьёй и даже самым настоящим киллером на чёрном «Мерседесе».

Спасать сад стало веселей. Лёшка и Филипп нашли в лице Лёхача кумира, подхватывали его столичные словечки и просили снова рассказать про драку на Красной площади и спасение чести дамы, чью фамилию нельзя называть, ибо она слишком известна.

Лёхач сплевывал через дырку от зуба и, принимая искушенный, бывалый вид, пересказывал интригующую историю про таинственную даму и про её жаркую благодарность. Если рядом не было детей, история обрастала пикантными подробностями. Лёхач покорил даже юного электроника Тихона. Пока все смотрели «Санта-Барбару» и обсуждали, выйдет ли Иден замуж за Круза, Тихон искал в журналах упоминания о «Чужом». Лёхач раздобыл кассету с вожделенным фильмом и простенький «видеоплеер». Филипп переписал кино у себя дома, и теперь чуть ли не каждый день из спальни Лёхача слышалось рычание инопланетного монстра. На сеанс периодически бегали все члены семьи, даже самые младшие внучки. Дед Витя тоже один раз заглянул, поглядел на зубастую тварину и решил, что «Любовь и голуби» интереснее.

Дед Витя наблюдал за активностью сына и не прекращал удивляться. Лёхач вставил золотую коронку, отъелся, зарумянился, благодаря ему в доме завелись дефицитные вкусности. Давно уже в семье Антоновых сладости мастерили самостоятельно. Заливая растопленный сахар в формочки, делали леденцы и пекли орешки. Любимым лакомством малышни была густая, как паста, варёная сгущенка. Случались и казусы, банки порой взрывались и живописно заляпывали потолок и стену. А Лёхач привез зефир в шоколаде и Yupi[8]. Всё время где-то пропадал и при этом успевал работать в саду наравне со всеми.

К концу апреля рабочий график более или менее выровнялся, во всяком случае, стали появляться выходные. По воскресеньям почти все члены семьи спали чуть ли не до обеда. Но дед Витя привык вставать рано. Даже если не требовалось идти на работу, обходил хозяйство, аккуратно записывал в тетрадку температуру на градуснике и погоду, садился на крыльцо и курил. Иногда компанию ему составляла жена. Если животрепещущих новостей не случилось, они молчали, разглядывая двор и соседний дом-муравейник.

Тот словно жил в другом часовом поясе и даже в другом измерении. Жизнь там текла медленнее, но при этом кипела эмоциями и событиями. Вот такой парадокс. В Большом доме дни пролетали: за понедельником приходил июль, а после него сразу Новый год. Буквально вчера с раздражением и грустью он понял, что всё чаще вспоминает былое, произносит фразу «а помнишь…» и всё меньше строит планов.

Казалось, только вчера запустили поливочную систему с удобрениями, но Арине, родившейся в тот же год, стукнуло двенадцать. В шестидесятых с Василисой, будучи уже супругами, они вместе обрезали деревья. Так ловко у них получалось работать в паре! Тогда сорта были другие, сажали высокие яблони, меньше сотни на гектар. Она по верхам обрезала, а он снизу. Таскали от дерева к дереву тяжёлую деревянную лестницу. На ночь её оставляли в саду. Грязь на ней обмерзала, и она становилась ещё тяжелее. В день получалось «причесать» пять деревьев, не больше. Даже оставаясь с садом один на один, они с Васюшей не целовались и не обнимались. А Полинка с Мишей, когда были на сборе яблок, чуть ли не каждую минуту миловались.

Землянику больше не убирают картофелеуборочными машинами, а тогда в 1977 году они так радовались своей находчивости. И это было не два дня, а семнадцать лет назад!

Василиса тоже думала о чём-то невеселом и вечном, тяжело вздохнула.

– Миша не взял деньги у Станислава Робертовича. Зря, наверное.

– Что?

– Поля вчера рассказывала, что Черных предлагал им деньги, а Миша отказался.

Дед Витя веско кивнул.

– Правильно сделал. Негоже в должниках жить.

– Но… – неуверенно начала Василиса. – Деньги-то им нужны.

– Хлеб-соль есть, и то хорошо.

– А дети? Их одеть-обуть нужно. Младшие внуки всю зиму проходили в осенних куртках и двух свитерах, а Лёшка в брюках подстреленных, как Шурик[9], руки торчат из рукавов. Того и гляди форма треснет. Вымахал за зиму и Француза догнал.

– Это да. Лёхач лучше бы тратился не на леденцы и жвачки.

В Доме молодых хлопнула дверь, по ступенькам сбежала Полина. Пересекла дорогу и вошла во двор. Увидев на крыльце свекров, приостановилась.

– Доброе утро. Мам, у вас нитки жёлтые есть? Светлана Леопольдовна попросила укоротить крепдешиновую юбку, а я растяпа не посмотрела, есть ли нитки, и взяла работу. Она придёт через час, а у меня ничего не готово.

– Ещё одна юбка? – с сомнением уточнила Василиса и поймала такой же удивлённый взгляд деда Вити.

За последние полгода Светлана Леопольдовна уже три раза перешила весь гардероб и дважды укорачивала шубу. Причем в шубе из камышового кота её никто никогда не видел. Носила она только чёрную норку.

– Пойду погляжу, были вроде жёлтые. – Василиса ушла в дом.

Полина села на ещё тёплую ступеньку и нервно сжала край ситцевого платья. Дед Витя придавил ладонью её постукивающую ногу.

– Ты чего такая нервическая? Из-за Лёшки?

– Лёшки? – Полина удивилась, а потом нахмурилась. – Он что-то натворил?

– Вроде нет. Так не из-за него?

– За Тишку переживаю. Он же домашний у меня, тихий, всё в тетрисе сидит или у магнитофона, правда, с Филиппом последнее время много общается. Что-то они там задумали. Но мне не говорят.

– Так Филипп не чужак. Переживаешь почему?

Полина оглянулась на распахнутые двери, осмотрела притихший двор и, придвинувшись, прошептала:

– Я нашла у него деньги.

– Много?

– Не много. Но откуда они у него?

Дед Витя задумался.

– Может, Лёхач дал? Тихон в его спальне «Чужака» постоянно смотрит. – И додумал, но не произнёс: «Или у Филиппа занял».

– Если дал, то не страшно. А вдруг украл? Он такой скрытный, ничего не рассказывает. Но что-то тут нечисто. Меня давеча вызывали в школу, посоветовали сводить его к психологу. В классе он одиночка, ни с кем не дружит, ни в каких школьных мероприятиях не участвует.

Из дома вышла Василиса, протянула катушку ниток и села рядом. Она услышала конец разговора и сразу спросила главное:

– Это бесплатно?

– При школе бесплатно.

– Почему нет? Своди.

Для Василисы учителя и люди науки всегда были непререкаемыми авторитетами. Она соглашалась со всеми их советами и, если дети жаловались, вставала на сторону педагогов.

– Дурь какая, – возмутился дед Витя. – Зачем к психологу? Это он от безделья мается, слишком много у него свободного времени. В наше время психологов не было – и ничего. Выросли как-то нормальные и счастливые.

Полина не стала спорить, встала с крыльца и спустилась во двор.

– Ладно, я побежала. Нужно ещё юбку дошить. Оля к вам сегодня просилась, а Настя хотела «Чужого» у Лёхача посмотреть. Скоро придут.

Василиса радостно всплеснула руками.

– Пойду тогда оладушков к завтраку нажарю.

Дед Витя остался один. Вслушиваясь в звуки просыпающегося дома, обдумывал слова Полины о Тихоне. Да, внук молчаливый, не водился с другими ребятами, но, чтобы вести к мозгоправу, нужна причина весомее. Придумали тоже, в мозгах копаться. Нормальный он, просто некомпанейский. Не всем же шило в жопе выращивать. Хватит двух шиложопых.

Из невесёлых раздумий вывел Лёхач. Прошаркал разношенными тапками на веранду и с удовольствием потянулся. Он уже не выглядел худым, как месяц назад, но всё равно осталось в нём что-то от дворового кота, а взгляд искрил жаждой приключений. Не нравились эти искры деду Вите. То самое шило хоть и находилось в жопе, отражалось в зрачках.

– Доброе утро, бать.

– Доброе.

Устроившись на ступеньку ниже, Лёхач достал из кармана пачку сигарет.

– Дай огня.

Дед Витя подкурил сигарету и бросил потухшую спичку в консервную банку, выполняющую роль пепельницы. Лёхач зажал сигарету зубами и долго копался в карманах. Наконец, выудив из заднего кармана помятые деньги, раскрыл ладонь.

– У дома Черных вечером разгружалась «Волга». Возьмите мелким куртки, пока всё не раскупили.

Дед Витя нахмурился, тут же вспомнил разговор с Полиной о Тихоне.

– Откуда деньги, Лёх? Ограбил кого-то?

– Тю, бать, ты чего? Никого я не грабил. Так, должника одного потряс. Двух. Может, трёх. Бери. – Он встряхнул купюрами. – Олюшке и Настёне платья купите или куртки. Ходят в каких-то обносках.

– Почему Полине не дал?

– Потому что у неё Миха-дурачина. Он типа не терпит благотворительности. Царь какой! Я ему не чужой как бы. Благотворительность! Если ты купишь, возьмёт без вывертов. Порадуйте внучек.

– Понятно, – протянул дед Витя. – Куртки? Апрель на дворе.

– Просто Черных куртки вчера привезли, но можно и платья. – Он приостановился, продолжил возмущенно: – Бать, не грабил я никого! Не веришь, у Матани спроси. А ещё лучше у её мужа. Они сами мои должники и зубом мне долг вернули.

– Верю, – неуверенно произнёс дед Витя, хотя для себя ещё не решил.

После завтрака оладушками дед Витя усадил внучек в коляску мотоцикла и действительно отправился на рынок. С ними поехала и Василиса – эксперт в девчачьих платьишках. По рынку не бродили, сразу отправились к палаткам Черных. Матерчатые полосатые стенки в несколько слоев завешивали платья с кружевными отложными воротниками, спортивные костюмы с белыми полосками и куртки из кожзама.

Оля кинулась к ярким платьям:

– Какие красивые! Как у принцессы! Купи, бабуля! Купи!

Настя ринулась к похожему платью, только не розовому, а ярко-зелёному.

– А мне это. С яблочками.

Василиса пощупала тонкую дешевую ткань, цветы на воротнике держались на клее, и этот самый клей беззастенчиво распластался по ткани неопрятными кляксами.

– Давай, может, куртки посмотрим.

– Так уже тепло, ба. А в платье я все лето буду ходить.

Они обе застыли, задрав несчастные лица с полными слёз глазами.

– Ну, пожалуйста, пожалуйста. Это самые красивые платья на свете.

Дед Витя махнул рукой и отошёл немного в сторону.

– Бабьё.

Продавец вытянул парочку мятых нарядов из сумки и всучил покупателям. Девочки мерили новые платья, стоя на картонках за тряпичной шторкой. Выбрали одинаковые, только разных цветов. Василиса нарочно взяла на пару размеров больше, чтобы покупка дожила и до Нового года, а пока утянут поясом и подвернут рукава. Денег хватило и на белые носочки с кружевами на манжетах.

Внучки щебетали без умолку, скакали вокруг и постоянно заглядывали в пакет с обновками, будто не верили, что им действительно купили наряды. Проходя мимо каморки сапожника, притихли и даже спрятались за Василисой. Матанин муж кивнул деду Вите, девочкам приветливо улыбнулся.

– Доброго дня.

– И тебе не хворать, – откликнулся дед Витя. С трудом подавил желание подойти и расспросить насчёт Лёхача. Удержался, не хотел показывать, что не верит сыну. А ведь он действительно не верил. Хотел бы, но не мог.

На выходе из рынка завернули в чебуречные. Последний раз дед Витя был тут почти год назад, но ничего не изменилось: ни запахи, ни обстановка. От металлических ларьков до стены молочного павильона натянули защитную сетку, под ней спрятались пластиковые столики и стулья. Вогнутые столешницы блестели жирными отпечатками пальцев, на стульях лежали затёртые мягкие подстилки, необходимые разве что зимой. Между ножек, обтекая их как вода, ходили бродячие коты и собаки, очень уж упитанные для бездомных, только худой безногий пёс балансировал на трёх лапах и жевал чебурек, жадно его заглатывая. Видимо, не успевал на раздачу еды.

Даже наевшись оладий, дед Витя не смог устоять перед ароматом жареных в масле чебуреков. Себе взял с мясом, а девочки попросили один на двоих с сыром и укропом. Василиса не ела, смотрела на них с осуждением и обидой:

– Можно подумать, голодные. Только час назад ели оладушки.

– Васюш, это другое. Считай, традиция – погуляв по рынку, есть чебуреки. Нигде нет таких вкусных.

– Из собак.

– Да хоть из собак. Попробуй.

– Не хочу. Взяли бы лучше мяса, я бы вам дома не хуже нажарила.

Дед Витя промолчал, укусил хрустящий румяный бок, сочащийся юшкой, и от удовольствия прикрыл глаза. Снова уплыл в воспоминания, в тот день, когда впервые попробовал чебурек. Удивительно, что ни вкус, ни форма с тех пор не изменились. Если у Антоновых была яблочная династия, то у Самарчан – чебуречная. И пусть столы в уличной забегаловке постоянно шатались, вместо салфеток предлагали оторвать клочок от рулона туалетной бумаги, вкуснее этих пузырчатых воздушных чебуреков он никогда и нигде не пробовал. Они были такие огромные, что выходили за края тарелки, хрустели и при этом оставались сочными. А пахли так, что заманивали в свои сети посетителей рынка и случайных прохожих.

Настя и Оля рвали один на двоих чебурек, растягивая его сырными нитями. У них была общая радость, настоящий праздник – поездка на мотоцикле, новые платья и покупное угощение, пусть даже и чебурек, который они, в отличие от деда Вити, не особо любили.

Он наблюдал за ними с затаённой улыбкой. Последнее время девочки очень сдружились. Среди всех детей Михаила Оля по возрасту была ближе всех к младшенькой, они делили одну спальню, но именно в этом году стали не только сестрами, но и лучшими подружками. Оля готовила Настю к первому классу. Учила её писать, читать и танцевать. Они секретничали и вели один на двоих альбом. Настя рисовала, а Оля записывала стихи и отрывки из песен. Повторяя за Вероникой, завели себе анкету, правда, опрашивали в основном родственников. Дед Витя тоже поучаствовал, ответил на вопросы, поставившие его в тупик: кто его любимый актёр и какой у него любимый цвет? Тихонов, конечно. А цвет – синий, как весенне высокое небо над яблонями.

Филипп и сейчас постоянно появлялся в Доме молодых, Лёшка был его лучшим другом, но в свои приключения они Настю больше не брали. Нечего ей было делать на свиданиях и дискотеках. Настя явно страдала, что её отлучили от Филиппа, обижалась на него и провожала тоскливым взглядом.

Как только вернулись домой, Василиса увела девочек в дом мерить платья, а дед Витя ушёл в Живой сад. Яблони только начали цвести, пока ещё напоминали общипанных цыплят с голыми шеями. У яблони брата Данила дед Витя приостановился, провёл рукой по шершавому стволу и поздоровался. Это дерево ещё ни разу не плодоносило, но в семье единогласно решили, что яблоко достанется Арине.

Остановившись у тонких яблонь, дед Витя замер, опустив голову. К сёстрам он приходил каждую весну, в надежде увидеть в кисло-сладкой дымке лица родителей. Их воспоминания не отличались разнообразием, они умерли рано. До сих пор непонятно, что с ними стало. Раньше объясняли «младенческой» любую смерть детей до года.

Дед Витя прошёл вглубь сада к деревьям родителей и, встав между стволами, обнял их. На душе было муторно и неспокойно. Поездка на рынок и вкус чебуреков растормошили ностальгию и сизую застарелую тоску. Папа умер в победном сорок пятом, мама прожила без него всего год. Хоронила их старшая сестра Галина, здесь, в саду. А Галину хоронил он. В корнях яблони истлел её пуховый платок с запахом лаванды. Её яблоня до сих пор не дала ни одного плода, хотя была одной из самых старых и росла тут с шестьдесят четвёртого года.

Живой сад расходился от пяти яблонь, словно круги на воде, с каждым годом появлялось всё больше деревьев, хранящих воспоминания.

Услышав шаги и шелест платья, он не повернулся. Василиса приблизилась сзади и осторожно обняла его за плечи.

– Девочки ушли к Лёхачу хвастаться обновками и смотреть мультики.

– Настька же «Чужого» хотела?

– Я начало увидела и выключила. Такая гадость. Будет потом ночью вскакивать и лунатить. Она девочка мнительная, до сих пор к Михе и Поле в постель бегает.

– Да, это нехорошо. Не дело в родительской спальне спать.

Одновременно замолчали, вспомнили недавний откровенный разговор о том, почему у Полины, рожавшей, как кошка, каждые два года, после умершего в родах Серёжи больше не было детей. Дед Витя стал обладателем ответа на этот вопрос без своего желания. По давней привычке делиться всем на свете Васюша поведала, что в тот день, когда умер седьмой ребёнок, Поля что-то там такое сделала, чтоб больше не было. Точнее, сделали врачи, но по её просьбе.

Это знание тяготило деда Витю. Он не мог поддержать сына, когда тот делился мечтой ещё об одном ребёнке, молчал, чувствуя себя предателем. Он считал, что рожать нужно, сколько Бог даёт, грех идти против его воли. Теперь не получалось смотреть на сноху как раньше, но и объяснить свою перемену он не мог.

Послышался быстрый топот, тишину сада нарушили детские голоса:

– Ба, вот ты где! Ты обещала домики для кукол сделать.

– Мы уже карандаши приготовили и тетрадки.

Василиса отстранилась.

– Вы же мультики пошли смотреть.

– Так там не «Мишки Гамми», а пластилиновые, – объяснила Оля.

– Ладно, пойдёмте делать домики, – протянула она руку.

Оля тут же схватилась за неё, а Настя не сдвинулась. Не мигая смотрела на деда Витю. Когда Василиса и Оля ушли, она приблизилась к яблоне и провела по коре кончиками пальцев.

– Ты сейчас снова видел?

– Видел.

Настя протяжно вздохнула.

– А я не вижу. Ничего не вижу. Все видят, а я нет.

Дед Витя погладил её по взъерошенной макушке.

– Обязательно научишься.

– Когда?

– Давай завтра утром снова попробуем. Когда выпадает роса, запахи острее.

Настя кивнула и убежала за Олей в дом. Дед Витя смотрел ей вслед, пока она не скрылась за кустами сирени. Почему-то у Насти не получалось поймать яблоневое воспоминание, он учил, и Полина, и даже Оля, но яблони оставались для неё обычными деревьями, не раскрывали своё волшебство. Настя сердилась и плакала, переживала, что она ненастоящая Антонова и никогда не сможет вдохнуть подлинное воспоминание.

На следующее утро дед Витя забыл про обещание, на всю неделю закрутила работа. До сих пор выкорчевывали старые деревья, практически вручную. Мощные корни не так-то просто было достать из земли. Расчищенные участки готовили для закладки садов по новой технологии – интенсивной. Сажали по очень уплотнённым схемам, катастрофически не хватало посадочного материала, а собственный питомник был настолько мал, что не обеспечивал саженцами даже половину участков.

Судя по всему, и Настя забыла об утренней встрече, больше не напоминала о данном обещании.

В воскресенье после обеда увидел Олю в одиночестве и удивился:

– Где Настя?

– В Живом саду.

– Хорошо. Туда-то я и хотел её позвать.

По утрамбованной земляной дорожке он обогнул пышно цветущие кусты сирени, прошёл мимо сетчатой загородки с утками и сарая, у грядок приостановился, отметил, что хорошо взошёл лук и проклюнулся редис. Как только забрёл в Живой сад, услышал голоса. Настин тонкий и звонкий опознал сразу, а второй мужской – нет. Звучал он непривычно низко, но при этом мягко и даже ласково.

Стараясь не шуметь, дед Витя сделал ещё несколько шагов и остановился за яблоней сестры Галины. На расстеленной куртке под цветущим деревом деда Данила лежал Филипп. Одну руку закинул за голову, другой дирижировал в воздухе. Настя примостилась рядом, уложила голову ему на живот и тоже смотрела вверх.

Выслушав Филипа, почти плача повторила:

– Я не вижу. Ничего не вижу. Я бракованная.

– Ничего ты не бракованная. Это всё потому, что у тебя голова заполнена фантазиями, а нужно, наоборот, очистить её. Просто дышать и ни о чём не думать. Как перед сном.

– Я перед сном много думаю.

Филипп хмыкнул.

– О чём же?

Настя вытянула обе руки вверх и растопырила пальцы. Послеобеденные лучи солнца пронизывали макушку дерева, не слепили, тень от листьев ложилась на лица подвижными пятнами. Стоило ветру шелохнуть ветви, как тут же посыпались светло-розовые лепестки.

– Представляю, какой у меня будет большой-большой дом.

– Больше этого?

– Больше! – уверенно заявила Настя.

– Зачем тебе такая громадина?

– Там будет целая комната из мармелада, ещё одна – из шоколада, в одной будет батут, как в парке, одна – для кошек. Вчера у чебуречной я видела пёсика без лапы. Его тоже к себе заберу и морскую свинку из живого уголка. Ей там плохо.

– Ого, планы у тебя серьёзные.

Она шикнула, приложив палец к губам Филиппа.

– Я открою тебе страшную тайну. Никому не говори. Поклянись. – Филипп не отреагировал, и Настя снова повторила: – Самым дорогим поклянись.

– Клянусь.

– Чем?

– Нашей дружбой.

– Я вчера принесла котёнка. Спрятала в спальне и кормлю молоком.

Филипп поймал руку Насти, провёл пальцем по её ладони, будто играл в «Чи-чи-сороку».

– Селёдку два дня назад похоронили, а ты уже завела нового питомца.

Дед Витя удивился, он и не заметил, что пропала старая кошка. Оказывается, уже состоялись похороны.

– Знаешь, что я придумала? – Настя приподнялась, чтобы видеть лицо Филиппа. – Нужно и на могилках кошек что-нибудь сажать. И можно будет ловить их воспоминания. У них их знаешь сколько! У них вообще самая интересная жизнь.

– Что сажать?

Настя оглядела поляну.

– Васильки.

– А их сажают? Они вроде сами растут, как сорняки.

Настя снова легла на живот Филиппа

– Не знаю. Спрошу у мамы. Поможешь?

– Помогу. – Он погладил Настю по голове. – Ты лучше дыши, не болтай. А то никогда не поймаешь яблоневое воспоминание.

– А ты? Поймал?

– Сегодня нет. А так да, ловил.

Дед Витя нахмурился, отошёл от яблони и повернул обратно к дому. Он вообще не задумывался о том, что кто-то не из их семьи может поймать воспоминания. Оказывается, может. Хотя Филипп не чужак и не гость. Неудивительно, что Живой сад ему открылся. И всё равно ощущалось это раздражением и даже гневом, будто Филипп покусился на их личную святыню. Даже Настя не научилась пока дышать яблоневым ароматом, а он научился. Сам.

## 6 глава. Осень, я давно с тобою не был

Что такое осень? Это небо.

Плачущее небо под ногами.

В лужах разлетаются птицы с облаками,

Осень, я давно с тобою не был

Группа «ДДТ»


1995 год

Осень.

Галина любила её такую, желтопузенькую и сытую. Где-то «багрец и золото», а на Кубани, скорее зелень, с вкраплениями янтаря. Но яблоневые сады желтели по-особенному. Бывало, листья опадали и на голых ветках ярко, словно лампочки, горел лимонный «Ренет Симиренко» и канареечный «Голден Делишес».

В октябре воздух становился прозрачным, пах кострами, мокрой землёй и прелой листвой. Чуть подгнившая падалица благоухала как забродивший сироп, охмеляла людей и манила ос.

Осень – время собирать урожай и подводить итоги.

Витя ходил по двору важный и деятельный, утром успел раздать задания и прикрикнуть на внуков. Не терпел, когда сидели без дела. И с возрастом эта непримиримость только обострилась. Он не любил и не умел отдыхать. Рано повзрослел.

Видит Бог, она старалась заменить ему родителей. Не уезжала из дома, пока он не женился, отвергла троих женихов, чтобы его не покидать. И сейчас она снова рядом, но ненадолго. Пока на её дереве зреет яблоко.

Закончив собирать облетевшие листья в кучу, он отставил грабли и пошёл в Живой сад. Проходя мимо Галины, едва не зацепил её плечом. Не увидел, но почувствовал. Вздрогнув, повёл плечами, будто поймал спиной сквозняк. Он остановился напротив яблони, протянул руку к яблоку, но не коснулся, отдёрнул и даже спрятал в карман.

– Всё ждёшь? Спелое уже.

Витя оглянулся, дождался, когда Василиса приблизится, и только потом ответил:

– Не хочу днём, перед сном приду. Такая суета, все отвлекают и болтают. Тишины хочу.

– А ты знаешь, как это будет?

– Галина рассказывала. Она съела яблоко мамы. Это очень остро, будто ты сам всё это проживаешь. Лучше без свидетелей.

– Я всё жду яблоко Шуры, – вздохнула Василиса.

Галина наблюдала за ними, стоя позади, и тоже смотрела на яблоко, наливное, с аппетитной красной щёчкой. Что ж, сегодня Витя заглянет в её прошлое. Пусть увидит, как она жила с мужем, не знала любви и тепла, тосковала по родному дому, как хотела вернуться в Славянск и трусила уйти. Боялась осуждения соседей и жалости родных.

Василиса осторожно погладила Витю по плечу.

– Если хочешь, я буду рядом.

Он накрыл её руку своей ладонью.

– Знаю, Васюш, ты всегда рядом.

Галина отступила назад. Хотя они её не видели, наблюдать их беседу было неловко. Оставив их наедине, она вышла во двор, а потом пересекла дорогу и заглянула в Дом молодых. За дни, пока зрело её яблоко, она познакомилась со своими двоюродными внуками и племянником Мишкой. Его она знала ещё пацаненком-первоклассником. Сейчас он напоминал Витю, только черты лица сложились мягче, он больше улыбался и чаще целовал жену.

В детстве было у него необычное увлечение: он постоянно переделывал слова, одеяло – в одеялково, ковёр – в коврей, – с возрастом эта странная привычка не исчезла. Он до сих пор так разговаривал, добавлял окончания или заменял слово похожим по звучанию. Каламбурил не всегда удачно, но Полина ни разу не упрекнула его в плохом чувстве юмора, смотрела на него завороженно и влюбленно, будто они только познакомились, искренне смеялась над всеми его шутками и постоянно к нему ластилась.

Первое время Галина наблюдала за ними со смешанными чувствами стыда и зависти. Ей хотелось вот так же любить, так же встречать мужа поцелуем и вечером держать за руку. Она вышла замуж в тот же год, когда женился Витя, и уехала в станицу Анастасиевскую. С мужем ей не повезло. Пил, бил, гулял и всё время вспоминал свою первую любовь. Попрекал, что она, Галина, не такая, как лучшая на свете Мария Багирокова. После кодирования зажили почти нормальной семьей. Но протянули недолго, очень скоро всё вернулось на круги своя. Не жили, а мучились. Детей не случилось, что стало ещё одной причиной для ссор. Единственной отрадой Галины был птичник с курочками: цесарками, брамами и рыжими карликовыми несушками. С ними она разговаривала и сама, обливаясь слезами, их рубила. Инфаркт настиг её за приготовлением обеда. Она даже не поняла, что произошло, оседая на пол, переживала, что капуста в борще переварится.

Двери в Доме молодых распахнули настежь, окна на первом этаже тоже открыли, сняли шторы и вынесли на террасу многочисленные горшки с цветами. Михаил собирал метёлкой паутину, а Полина натирала газетой стекло.

– Лёшка в зале подметает, девчонок я заставила мыть свою спальню. Потом перейдут на первый этаж.

– А мелкие домик разобрали?

Полина задумалась:

– Я отправила к ним Вероничку. Пора пылесборник сносить.

Галина поднялась на террасу и немного послушала беседу. В воскресенье затеяли генеральную уборку и привлекли к традиционному мероприятию всю семью. В Большом доме подобного обычая не было. Уборкой занимались только женщины. Видимо, это новшество тоже привнесла Полина, а может, и создала.

Михаил собрал паутину в углу террасы и выпустил на волю жирного осеннего паука.

– Нужно хрустальского из сервантеса протереть.

– Это потом. Я вряд ли успею. – Полина смахнула со лба влажные волосы. – Только второе окно мою, а ещё пирог с яблоками печь, девочкам обещала «Птичье молоко» приготовить.

Из раскрытого окна послышался голос Лёшки:

– Мам, мы с Филом хотели вечером в клуб сходить.

Миша опустил метёлку.

– Вот закончишь и пойдёшь. Пусть Фил помогает. Может, успеете.

Полина оглянулась на сына:

– А пирог как же? Я же пирог буду печь. Стол в саду поставим.

– Оставьте мне кусочек, если что.

Михаил недовольно покачал головой, а Полина нахмурилась, но промолчала.

Вооружившись лохматым веником, Лёшка чистил в зале ковёр, чтобы не пылить, сбрызнул водой. Махал активно, но постоянно отвлекался на включенный телевизор. На РТР шёл «Футбол без границ».

Галина не любила футбол и не понимала азарта, с которым мужчины болели за любимые команды, сдабривая просмотр пивом. Может, потому что её муж был поклонником этой игры? В нетрезвом виде всегда распускал руки.

Оставив Лёшку в зале, она поднялась на второй этаж. Тут тоже кипела уборка. Двери девчоночьих спален были распахнуты настежь. Арина сидела прямо на полу и перебирала свои старые рисунки. Перед ней стоял фруктовый деревянный ящик, в него она опускала альбомы и блокноты, которые хотела сохранить, остальные небрежно складывала в кособокую стопку.

Вероника собрала в разноцветный ком пыльные шторы и остановилась рядом с сестрой.

– О, это же мой Димка! Хороший рисунок, ты что, его на макулатуру отложила?

Арина хмыкнула.

– Некрасивый. Слишком похож на оригинал.

Галина затаилась, ожидая ссоры, но Вероника не распознала сарказма.

– Мне отдай.

– Тогда его нужно запаять в целлофановый пакет. Обслюнявишь.

– Вот ты злюка, Ариша. – Рисунок она не взяла, перехватила шторы удобнее и вышла в коридор.

Галина проводила её взглядом. Старшая дочка Михаила могла посоперничать с первыми красавицами страны за звание Мисс Россия. Рост, длинные волосы, осанка – всё в ней было гармонично и красиво. При этом она не производила впечатления принцессы, оторванной от реальности. Статная, видная, но такая… земная, что ли. Вероника легко представлялась на кухне в кружевном переднике и с лялькой на руках. Её красота была домашней, а не хищной.

Как ни странно, Арина казалась старше Вероники, видимо, из-за полноты и манеры одеваться. Она носила настолько короткую стрижку, что на затылке волосы топорщились ёжиком. Даже Лёшка стригся не так кардинально и аккуратно укладывал вихры. Арину же внешность не волновала. Что дома, что в школу она одевалась в широкие джинсы, явно мужского покроя, и Лёхину рубашку. Объёмную грудь прятала под слоями растянутых кофт и футболок. Предпочитала удобство, а не красоту.

Арина постоянно рисовала, разбрасывала по дому карандаши, восковые мелки, краски, обои вдоль лестницы напоминали сказочный сад, а стёкла в серванте переливались витражными красками. Она небрежно собирала в школу портфель, могла не почистить зубы, но никогда не забывала свой блокнот, с ним она вообще не расставалась.

Галина как-то заглянула в блокнот и потеряла дар речи. Арина, безусловно, была одаренной девочкой и умела смотреть глубоко. Очень глубоко. Как минимум под одежду. Чаще всего она рисовала обнажённых людей, но без лиц, даже без голов. А если рисовала портреты, то только по плечи. Поначалу фраппированная бесстыдством внучки Галина невзлюбила её. Но чем больше наблюдала, тем сильнее проникалась искренностью и талантом. Правда, к сквернословию так и не привыкла. Раньше за такое били по губам и мыли рот с мылом. Родители Арину ругали, да только толку от этого не было.

Обойдя внучку, Галина вышла из комнаты, заглянула в соседнюю спальню. Там шла борьба за сохранение гигантского «пылесборника». Вероника ещё не дошла до стиральной машинки, прижимая к груди комок пыльных штор, ругала младших сестёр:

– Что вы тут устроили? Чёрт ногу сломит. Мама сказала всё убрать.

Настя и Оля стояли перед ней решительные и воинственные. Грудью защищали шалаш из одеял и подушек. В узкой спальне между их кроватями совсем не осталось свободного места, края покрывал лежали на столе, придавленные стопками книг. Больше месяца девочки делали уроки на кухне или лёжа на полу в коридоре.

– Ну, пожалуйста, Акчинорев!

– Ещё на недельку, – жалостливо протянула Настя, сложив ладошки. – Мы потом сами всё уберём.

– Правда-правда, – добавила Оля.

Выглядели они умильно и на удивление похоже. Посмотрев сказку «Королевство кривых зеркал» стали одинаково одеваться и называться Оля и Яло. Теперь Настя откликалась только на новую форму имени. Родителей они называли амам и апап, и все родственники получили зеркальные прозвища.

Вероника ушла, а девчонки заговорщически переглянулись и ринулись в шалаш. Убирать его, конечно же, не стали. Галина наблюдала за ними с особой теплотой. Младшие внучки за эту неделю стали у неё любимицами. На первый взгляд похожие внешне, характерами они различались, как рассвет и сумрак. Настя умела наблюдать. Редкое свойство для ребёнка. Наблюдать и радоваться жизни. Она избегала любых конфликтов, не умела за себя постоять, если на неё повышали голос, застывала, как припадочная коза. Но если дело касалось кого-то из семьи или Филиппа, тут же бросалась на защиту, как маленький бойцовый петушок.

Оле досталась творческая искра. Она звонко пела, пластично танцевала и могла обаять кого угодно, даже директора школы. В семье её называли куклой или Олюшкой. Её красота была не домашней, как у Вероники, а сочной и волшебной. Оля мечтала поехать на «Утреннюю звезду», покорить жюри и пожать руку Юрию Николаеву. В школе она участвовала в концертах самодеятельности, читала со сцены стихи Настиного сочинения и не собирала замечания от учителей. Её любили и ставили в пример.

Настя тоже занималась танцами, но безрезультатно, не держала осанку и косолапила, если и участвовала в школьных постановках, то в качестве декоратора и пажа «принеси-подай». Олю она искренне обожала и не обижалась, если ту при ней хвалили.

Через открытое окно долетали голоса Полины и Миши, на первом этаже бормотал телевизор, Вероника в коридоре говорила по телефону, громко обсуждала с кем-то синтезатор, который можно выиграть на передаче «До шестнадцати и старше», Арина включила радио. Сквозь какофонию звуков пробился голос Оли и смех Насти.


Рассказать вам сказку?

Как дед насрал в коляску.

И поставил в уголок,

Чтоб никто не уволок…


Настя хрюкнула, а Оля продолжила:


Баба думала малина,

Откусила половину…


Галина осуждающе покачала головой. Внучки частенько распевали подобные куплеты и заливались смехом. При взрослых пели песни из мультфильмов, а наедине развлекались дворовым творчеством, которое приносили домой Арина или старший брат.

По лестнице поднялся Лёшка, замер на верхней ступеньке и громко крикнул:

– Настька, там твой «Чёрный плащ» начинается!

Девчонки тут же выбрались из домика и кинулись на первый этаж, на ходу отвечая ему строчкой из мультфильма: «Только свистни, он появится!»

Галина осталась с Вероникой. Пыльный комок из штор она так и не донесла до стиральной машины. Говорила по телефону, накручивая кудрявый провод на палец, и улыбалась:

– А завтра встретимся?

Невидимый собеседник произнёс что-то, вызвавшее у неё смущённую улыбку.

– Сегодня уборка. Вряд ли отпустят. Всё пока.

Из трубки вылетело всего одно слово, Вероника зарделась и расцвела.

– И я тебя люблю.

Галина тоже расплылась в улыбке, будто это ей признались в любви. Открылась последняя в коридоре дверь, и она направилась в спальню Тихона. Вообще-то комната принадлежала двум братьям, но если Лёшка приходил среди ночи, то спал на террасе. Часто вообще заявлялся под утро, переполненный кипучей энергией юности. С тех пор как поступил в техникум, домой он приходил, только чтобы поесть и переодеться.

В спальне царствовал Тихон. Создал свой электронно-технический мир. Полки ломились от всевозможных деталей, батареек, лампочек и инструментов. Не прекращая, жужжал видеомагнитофон, переписывающий один за другим боевики и ужастики. Уже год как в спальне работал подпольный цех по копированию иностранных фильмов и музыки. Придумал это Филипп, а воплотил Тихон. В воздухе пахло канифолью, жженым пластиком и залежавшимися носками.

Тихон оглядел пустой коридор и громко чихнул.

– Мам, я, кажется, градусник разбил!

Повисла тишина, в которой фраза из мультфильма прозвучала на удивление громко: «Я ужас, летящий на крыльях ночи!». Нарастающий топот множества ног напоминал лавину – на второй этаж хлынула вся семья.

Лёшка прибежал первым, оперся о ручку веника и печально заключил:

– Ну всё, дом придётся сносить.

Полина влетела в тёмную душную комнату и огляделась.

– Где он?

– На подоконнике.

– Все выйдите на первый этаж, Миш, неси хозяйственное мыло и соду. – Она приложила ладонь ко лбу Тихона: – Ты как?

– Лучше.

– Иди, ляг в зале на диване. Лёшка там уже подмёл.

– Генеральная уборка отменяется? – обрадовалась Арина.

– Ещё чего! Лёш, вы с Вероникой протрите сервиз в серванте, Оля и Настя…

– Оля и Яло, – тут же поправила Настя.

– Оля и Яло, закончите мыть люстру, висюлины я уже сняла и засыпала содой. На второй этаж не поднимайтесь.

Получив задания, Антоновы снова разбрелись по дому. Галина спустилась на первый этаж следом за Вероникой и Лёшкой. В серванте не только стояла посуда, но и лежали старые альбомы. Если их откроют и полистают, она сможет посмотреть фотографии.

Так и получилось. На втором блюдце Вероника бросила взгляд на велюровую обложку и забыла про посуду. Страницы листала медленно, смотрела на снимки, но говорила вообще о другом.

– Лёш, скажи мне не как мужчина, я красивая?

– Да, – не колеблясь, откликнулся Лёшка. – Чего это ты вдруг спрашиваешь? Лысый твой, что ли, ослеп?

Вероника возмущённо фыркнула:

– Ничего он не ослеп. Просто, иногда такое ощущение, что он увиливает от встреч.

– А вы целовались?

– Конечно!

– Я имею в виду в губы, – усмехнулся Лёшка.

Повисла пауза. Вероника вгляделась в уходящий в кухню коридор и нехотя призналась:

– Нет.

– Не хочешь?

Она пожала плечами.

– Хочу. Каринка говорила, что ты в этом хорошо разбираешься.

Лёшка едва не вскочил.

– Погибиха говорила? Зато она не разбирается. Целоваться с ней, все равно что есть холодную вареную кукурузу. Уж лучше с её сестрой. В общем, не парься. Это не на велике кататься. Проще и приятнее. Просто целуешь и всё. Вместе учитесь. Лысый точно ещё салага. А вообще, он нам с Филом не нравится. Дружит с Давидом Авакяном.

Вероника захлопнула альбом:

– Филиппу? Не вам решать, кого мне любить. Вон Настька с детского сада с Ануш Авакян дружит и ничего. Ей можно.

– Да не психуй. Никто же не вмешивается, гуляйте. Но допоздна с ним не ходи. Он за тебя постоять не сможет, ещё и сам по роже выхватит.

Вероника покраснела от гнева, но ответить не успела. О косяк входной двери постучал Филипп. Он стоял в проёме, смотрел на них, но не входил, ждал приглашения. Галина остановила на нём взгляд и невольно подобралась. Не то чтобы Филипп ей не нравился, но взгляд у него был некомфортный, давящий, а улыбка неуловимая. А ещё она видела, как он дерётся. Драчунов Галина не любила и боялась. Буквально вчера ночью на дороге в тени необлетевших каштанов произошла потасовка. Лёшка и Филипп схлестнулись с незнакомыми ребятами, на вид гораздо старше них. Дрались тихо, молча и как-то страшно. Сегодня оба надели рубашки с длинными рукавами и избегали объятий. Про драку знала только Галина, судя по всему, случилось это не впервые.

В юности она сторонилась таких, как Лёшка и Филипп, терялась рядом с ними и чувствовала себя неуютно. Слишком заметные и самоуверенные. Может, поэтому ей так нравилась маленькая курочка Настя. С ней она чувствовала родство, её жалела и понимала. В семье, где Бог так щедро наделил внешностью и талантами других братьев и сестёр, Настёна казалась обычной и неприметной.

За день до ночной драки Галина ходила к реке. Там компания Лёшки устроила посиделки у костра. Юную Галину на такие мероприятия никогда не звали. И теперь ей выпала возможность посмотреть, как это бывает. И Лёшка, и Филипп играли на гитарах. То по очереди, то вместе. Пели дворовые песни о вечной любви, крепкой дружбе и подлых изменах. В ход шли «Петлюра», «Кино» и «Алиса». Не меньшей популярностью пользовались композиции про Афганистан. На них девчонки рыдали, а потом становились покладистыми и ласковыми.

Галина слушала, хотя такие песни не любила, смотрела не на гитаристов, а на очарованных девушек. Лёшка вёл себя смелее и нахальнее, шутил грубовато, флиртовал беззастенчиво, в общем, брал крепость штурмом. Действовал прямолинейно, но эффективно. В тот же вечер под сенью каштанов целовался с одной из девушек.

Филипп действовал тоньше, но его подход выглядел опаснее. Чтобы девушкам было удобнее, постелил на бревно свою куртку, когда они спускались к реке, каждой подал руку, очищал от чёрной корки запечённую картошку, разливал пиво, подкидывал в огонь дрова. Вроде бы не делал ничего особенного, но девчонки откровенно млели от его джентльменства, как позже сказал Лёшка: дамы поплыли.

Будучи взрослой и, самое главное, наблюдательницей, а не участницей, Галина жалела наивных влюблённых дурочек и понимала, чего добиваются восемнадцатилетние ребята. Прогулки под луной точно не были конечной целью. А девочки зачарованно и предсказуемо попадались в расставленные сети. Ночная драка стала следствием этих посиделок, видимо, Лёшка или Филипп покусились на потоптанных другими петухами курочек.

Получив разрешение, Филипп зашёл в дом. Вероника усмехнулась.

– Ты, как вампир, без приглашения не входишь. Ещё и в чёрном постоянно, бледный такой, загадочный тип.

Филипп усмехнулся.

– Люблю кусать за шеи юных дев. Кстати, где самая юная?

– Яло?

– Она всё ещё Яло?

– Ага. – Лёшка достал из серванта второй тяжёлый альбом и, уложив на колени, ласково погладил обложку. – На кухне висюлины от люстры моет.

Галина обошла Веронику и встала за плечом Лёшки. Она знала этот альбом – большой семейный. В него Мишка вклеил фотографии с её свадьбы.

Филипп ушёл, Вероника тоже отложила влажную тряпку, и они принялись листать картонные страницы с фигурной перфорацией. Галина увлеклась разглядыванием снимков, забыла, что у неё остался всего один день. Встрепенулась, когда Лёшка захлопнул альбом и оглядел выпотрошенные полки.

– Блин, ещё треть серванта! Мы тут до Нового года будем убираться.

Взяв почти сухую тряпку, Вероника вскочила.

– Я так точно не успею к Диме. С этими альбомами, как с книжками и старыми вещами. Главное, не открывать и не мерить.

Последнюю реплику Галина не расслышала, пересекла кухню и вышла на улицу. Перейдя дорогу, вернулась в Большой дом. Мотоцикла во дворе не было, видимо, Виктор уехал на рыбалку. Василиса суетилась на кухне, крупными дольками резала яблоки и пританцовывала под мелодию из радио. Ещё одна большая чашка ароматно булькала на плите, на поверхности сиропа надувались и лопались янтарные пузыри, выпуская на волю яблоневый аромат.

Галина снова вернулась во двор. Прошла вдоль палисадника с цветущими остроконечными георгинами и уловила голоса: мужской и детский. За Живым садом у самого забора, землю густо покрывали синие васильки. На лазурной поляне обнаружились Настя и Филипп.

Воткнув ветку в холмик сырой земли, она нанизала на неё тетрадный клетчатый лист.

Филипп склонился над могилкой и, сощурившись, прочитал:

– Жан-Клод? Ты назвала утёнка Жан-Клод?

Настя не смутилась, оглядела неровную землю, сверкающую синими головками васильков. На обломанных ветках ещё не истлели обрывки бумаги с иностранными именами актеров или артистов. В Живом саду Настя завела собственное кладбище домашних животных. Она обожала куриный бульон, но если цыплёнок погибал не от топора и не попадал на стол, хоронила его со всеми почестями. Филипп помогал ей, копал могилки и пересаживал васильки, вытирал с её щёк слезы. Цветы очень быстро распространились на весь сад, уютно чувствовали себя в тени яблонь и буйно цвели между их корней.

Настя опустилась на пятки и сложила руки.

– Спи сладко, Жан-Клод, я тебя никогда не забуду, ты был хорошим утёнком.

Филипп сидел рядом, молча поглаживал её по спине. Выждав несколько минут положенной скорби, поднялся сам и поднял Настю.

– Пойдём.

Она кивнула. Сделала пару шагов и остановилась у молодой яблони с разновеликими и разноцветными листьями. Это дерево бросало вызов всему саду и походило одновременно на карликовый дуб и на айву. Настя всхлипнула, развернулась к Филиппу и, уткнувшись лицом в его живот, обняла за талию. Плакала так горько, будто похоронила одновременно всех своих питомцев.

Филипп гладил её по макушке и не моргая смотрел на яблоню.

– Как же несправедливо, что первое воспоминание тебе досталось такое.

Галина смотрела на них, закусив губу и стиснув руками край кофты. За эту неделю она не один раз слышала трагичную историю. От Вити, Михаила и от самой Насти, научившейся ловить яблоневые воспоминания на дереве Лёхача.

В прошлом он был десантником, когда начался конфликт с Чечнёй, естественно, решил, что без него не обойдутся. Поднял старые связи и сбежал туда, где вершатся судьбы. В Новый год Антоновы резали салаты и дышали мандариновым ароматом, а он участвовал в штурме Грозного в составе группировки «Северо-восток». И хотя отряду Рохлина удалось закрепиться в городе и захватить консервный завод, Лёхач навсегда остался где-то там, на берегу реки Сунжа.

Он обещал, что обязательно вернётся, и действительно вернулся, быстрее, чем обещал. Вместе с саженцем в студёную февральскую землю закопали ветошь, которой он протирал гармонь. А сама гармонь переехала на чердак.

Весной Филипп учил Настю дышать яблоневым ароматом, и впервые у неё это получилось, но после этого она снова начала бегать в постель к родителям и безутешно реветь ночами. В кисло-сладкой дымке увидела горящую машину, стремительно тающий снег и услышала стрекот автомата. Воспоминание длилось секунд десять, но вместило в себя весь ужас и боль умирающего Лёхача, понимающего, что весну он уже не увидит.

Филипп чуть отстранился, взял Настю за плечи и притворно улыбнулся.

– У меня для тебя сюрприз. Ты же хотела мыльные пузыри.

Настя судорожно вздохнула, размазала по лицу слёзы и кивнула.

– Хотела.

Филипп достал из кармана пластиковый цилиндрический флакончик. Опустился перед Настей на колени и открутил крышку. Первые пузыри осыпались кляксами, но следующая партия взметнулась вверх переливающимися шарами. Настя забрала у него палочку и тоже дунула. Её пузыри получились мелкими, словно россыпь гороха. Сверкая радугой, тяжёлыми каплями осели на траву. Филипп вылил немного мыльной жидкости на Настину ладонь и размазал по коже до кончиков пальцев.

– Держи чудо.

Выдув огромный переливчатый шар, аккуратно опустил его на её ладошку и только потом убрал палочку.

Настя завороженно смотрела на собственное отражение в тонкой мыльной стенке, перевела восторженный взгляд на Филиппа и улыбнулась.

– Чудо!

Галина покачала головой. Ох и Филипп. Конечно, приятно, когда ты для кого-то кумир и божество, но нельзя же так приручать? Или ты не читал «Маленького принца»? Не смей обижать Настьку. Ты теперь навсегда ей роднее родного.

Оставив их в саду, она вернулась в дом к Василисе. Та закончила закатывать варенье и испекла яблочный пирог. Возвратился с рыбалки Витя. Раздал скудный улов котам, угостил зубастой щучкой Туза.

Василиса сняла фартук и взяла блюдо с пирогом.

– Пойдём. Полина наверняка сегодня не успела замесить тесто. А у них традиция.

Втроём они перешли дорогу и вошли во двор. У террасы уже распахнул крылья стол-раскладушка, покрытый белой простыней. Из стеклянного графина в самом центре столешницы топорщился букет васильков, прямо на столе лежали яблоки и блестящие вычищенные до блеска ложки. На террасу вышла уставшая взлохмаченная Полина. Увидев свёкров, она улыбнулась.

– Пирог! Надо же, – тут же засуетилась, – чайник закипел, правда, у нас на десерт только печенье, но вкусное «Топлёное молоко».

Василиса поставила на стол блюдо.

– Пойдём, помогу принести чашки.

Очень быстро вокруг стола собралась вся семья плюс Филипп – привой на семейном древе Антоновых. Он остался с Лёшкой, в клуб на танцы они так и не пошли. Весь день внуки пытались увильнуть от уборки и торопились убежать по своим делам, но вечером сидели за столом, баюкая в руках чашки с горячим чаем.

К вечеру резко похолодало, и если солнечный день принадлежал лету, то сумерки явно просочились из октября. Пришлось достать пледы и кофты. Настя сидела рядом с Филиппом, укутавшись в его рубашку, и катала по столу пустой флакончик из-под мыльных пузырей. Галина наблюдала за их чаепитием, пока Витя не поднялся из-за стола.

– Ладно, мне пора.

Василиса чуть приподнялась.

– Пойти с тобой?

– Нет. Я сам.

А вот Галина пошла. Вместе, чуть ли не касаясь плечами, они вошли в тёмный яблоневый сад. Запах прелой листвы усилился, звуки отдалились, утонули в ночном влажном тумане. Виктор с опаской приблизился к дереву и сорвал единственное яблоко. Приложив к щеке, застыл. Галина обняла его и уткнулась лбом в плечо. Весь день она ощущала себя бесплотным ветерком, но сейчас явственно чувствовала тепло и даже колючесть шерстяной рубашки брата.

Виктор судорожно вздохнул.

– Галочка, я скучаю.

– Я тоже скучаю. У тебя такая хорошая семья. Такие талантливые внуки, а Мишка так на тебя похож. Род Антоновых не просто продолжается, он цветёт.

Виктор вздохнул и улыбнулся, будто услышал её слова.

– Что же ты мне покажешь?

Галина поцеловала брата в щёку и обхватила руками за плечи. Пока зрело яблоко, она хотела показать, как ей плохо жилось с мужем, как она тосковала по Большому дому, но сейчас решила поделиться самым тёплым и добрым воспоминанием: их семья за столом, ещё живы родители и Данил. Они пьют травяной чай, смеются, мечтают и строят планы…

Большой дом полон голосов, и вся жизнь ещё впереди.

## 7 глава. Я за тебя молюсь

Я за тебя молюсь, я за тебя боюсь.

И слышу я, мой бог, твой каждый вздох.

Я за тебя молюсь и слёз я не стыжусь.

Прощай, судьба хранит тебя.

Больше ничего, больше ничего.

Лайма Вайкуле «Я за тебя молюсь»


1996 год

Михаил проснулся среди ночи, оттого что спине стало зябко. Он пошарил ладонью по кровати в поисках покрывала, повернулся на другой бок и едва не придавил Настю. Она зависла на самом краю постели и, свернувшись калачиком, горько плакала. Закрыв рот ладонью, изо всех сил сдерживала рвущиеся наружу рыдания, но икота прорывалась гулкими спазмами и проходила дрожью по всему телу.

– Насть, ты чего опять?

Через Михаила перегнулась сонная Полина, перетянула дочку на свою сторону и, прижав к себе, обняла.

–Тишь, тишь… это сон.

– Его убили. – Настя икнула. – Когда деда курицу рубит, крови меньше, и когда Туза машина сбила, тоже меньше было.

Полина погладила Настю по спине, поймала уже не сонный взгляд Михаила и печально улыбнулась.

– Это сон. С Лёшкой всё хорошо.

Настя судорожно и протяжно вздохнула.

– Не Лёшку, Филиппа убили.

Михаил приподнялся, включив прикроватную лампу, нащупал на тумбочке стакан с водой и подал Насте.

– Жив-живёхонек твой Француз. Ты же только вчера письмо от него получила. Всё с ним в порядке.

Настя резко затихла, будто нажали на кнопку, отключающую плач.

– Да?

– Конечно. И он не в Чечне. Так что не разводи тут сырость. Спи.

Полина перевернула подушку, чтобы влажная наволочка оказалась с обратной стороны, уложила Настю и снова обняла. Михаил выключил лампу и тоже лёг. В рассеянном свете луны увидел блестящие неподвижные глаза жены, она умела плакать беззвучно. Нащупав её руку, он погладил пальцы. Скорее всего, её посетила та же невеселая мысль. Письмо пришло вчера, но отправлено было две недели назад. За это время и с Лёшкой, и с Филиппом могло случиться всё что угодно. При детях новости не включали, но в Большом доме радио не замолкало, и, естественно, все знали, что в августе в Грозном случилась настоящая мясорубка, до сих пор по улицам собирали погибших солдат, и ещё треть пропали без вести.

Лёшка и Филипп попали в весенний призыв. Принесли повестки в гробовом молчании. Полина тут же развила бурную деятельность, кинулась искать все больничные справки и выписки, доказывающие, что розовощекому Алексею с косой саженью в плечах нельзя служить. В детстве он страдал плоскостопием, болел гастритом и до сих пор не перенёс ветрянку. Лёшка остановил её и сказал, что всё равно пойдёт в армию. Светлана Леопольдовна тоже пыталась «отмазать» сына и сделала бы это – связи мужа позволяли, – но не позволил Филипп.

Они для себя всё решили. Как обычно вдвоём.

Поняв, что армии не избежать, Михаил пошёл к родителям Филиппа. На дорогой кухне с лакированной столешницей они обменялись рукопожатиями. Светлана Леопольдовна выглядела больной и бледной, как натуральная аристократка. В будний день вышла встречать в отглаженном платье и с причёской. Угощали Михаила чаем и шоколадными конфетами. На второй чашке чая решили, что провожать будут во дворе Большого дома. Курей и уток зарежут Антоновы, они же поставят на стол домашнюю наливку и вино. Всё остальное взяли на себя родители Филиппа.

Когда Михаил уходил, Светлана Леопольдовна коснулась его руки холодными тонкими пальцами:

– Может, мы без их ведома разберёмся с этой проблемой? У Станислава есть связи. Они даже не узнают, просто с «девятки» их вернут обратно.

– Лёшка уже всё решил. И Филипп тоже.

– Сейчас не время демонстрировать ослиную упёртость.

Михаил вздохнул, невольно сжал пальцы в кулак. Рядом с Черных он чувствовал себя неуютно и неуверенно, но своего мнения не изменил.

– Нельзя вмешиваться, если они узнают, мы их потеряем, и не на два года, а навсегда.

Больше эту тему не поднимали.

Официальных приглашений не рассылали и никого не звали, но провожающих пришло столько, что пришлось доставлять столы, а стулья брать у соседей. Танцевали, пили, целовались и клялись в вечной любви. Веселье выглядело излишне звонким и ярким – постановочным, словно играли актеры не из первого состава и не в лучших костюмах. То тут, то там в стороне от весёлого гвалта кто-то украдкой вытирал слёзы.

Настя весь вечер просидела рядом с Филиппом. То самое платье, купленное на рынке три года назад, наконец, в девять лет, стало ей впору. Но воротник обтрепался, и обвалились чахлые пластиковые цветы. На их место Полина пришила кружева и обновила поясок. Празднично наряженная Настя выглядела самой несчастной, а рядом с Филиппом ещё и неуместно юной.

Ни у Француза, ни у Лёшки не было официальной пары. Они оба чуть ли не в один день расстались с сёстрами Погиба. Прямо заявили, чтобы их не ждали и не писали, что не помешало Карине и Маше прийти на проводы и реветь громче всех сразу по двум причинам. Бессердечные будущие солдаты покидали их на два года, отняв право официально ждать.

Когда их увозили из части, у Насти случилась истерика. Она вырвалась из рук Полины и побежала за автобусом. Еле догнали, а потом несколько дней успокаивали. Хотя при детях старались не кошмарить, Настя знала, что армия – это то самое место, где умер Лёхач. Она научилась ловить яблоневые воспоминания и видела разные, в том числе добрые и счастливые, но первое страшное отпечаталось в памяти жгучим клеймом.

Больше трёх месяцев Настя писала письма. Обычно одно – общее для брата и Филиппа. Вкладывала рисунки, вырезки из журналов и сухоцветы. Послания получались пухлыми, на почте на них клеили в два раза больше марок, чем на письма остальных членов семьи. Полина вздыхала и покупала новую стопку конвертов.

С того дня, как Лёшка ушёл в армию, Настя ни ночи не спала в своей постели. Чаще всего пролезала в кровать к Оле или приходила к Вероничке, после самых жутких кошмаров прибегала в родительскую кровать. Её не прогоняли и не стыдили, ждали, когда она справится с кошмарами или повзрослеет настолько, что научится прятать страхи в мокрой от слёз подушке.

После бессонной ночи Михаил едва не опоздал на работу. Выключил будильник и на минутку прикрыл глаза. Как оказалось, прикрыл на полчаса. Благо Полина проснулась, чтобы приготовить завтрак Виталику, и перебудила весь дом.

Обычно Михаил уходил раньше всех. Вместе с родителями на вахте добирался до второго отделения. Возвращался не всегда с ними, чаще всего с другими шоферами. Работы было много, переоборудовали машинный парк, гусеничные тракторы заменяли колесными, в основном отечественными или белорусскими. Оказалось, старая техника не приспособлена для работы в интенсивных садах. Закупили новую зарубежную, но и её приходилось переделывать под местные условия, благо хватало своих кулибиных, так появились мини-контейнеровозы, гербицидники, косилки. Другой назревшей проблемой стала разрушенная после реконструкции садов оросительная система. Напрашивался не просто капитальный ремонт, а строительство центральной насосной станции. Для этого требовались немалые деньги, которых в хозяйстве просто не было. Еще не восстановились после заморозков 1993 года, безудержная инфляция сжирала прибыль, российские питомники, с которыми сотрудничал «Сад-Гигант», пришли в упадок.

В сентябре начался сбор урожая, и внезапно появилась ещё одна проблема. Раньше на этот период приглашали временных работников: студентов и даже школьников. Но их вряд ли можно было назвать ответственными сборщиками. Они кидались яблоками, надкусывали и оставляли испорченные плоды прямо на деревьях, уносили с собой целые рюкзаки яблок.

На работу начали нанимать гастарбайтеров из ближнего зарубежья. Поползли слухи, что приезжие отнимают работу у местных. Мнения разделились. Михаил считал, что это правильный подход. Рабочих рук на сборе урожая всегда не хватало. Молдаване и украинцы справлялись гораздо лучше незаинтересованных в работе студентов. Старшее поколение противилось. Даже в семье Антоновых на этом фоне случился разлад. Обитатели Большого дома выступали против гастарбайтеров, упирали не только на «украденную» у местных работу, но и на то, что с появлением приезжих стало совсем страшно и небезопасно на улицах.

И без того в стране творилось непонятное. Выживали больше, чем жили. Очень не хватало Лёшки. С ним можно было обсудить мужские вопросы, сыграть в шахматы и доверить самых младших в семье. Настю он буквально вырастил. Он и Филипп.

Михаил хотел ещё одного сына, и его мечта осуществилась извилистым путём – в их семье появился тихий странный Виталик. Полине он приходился племянником – единственным ребёнком её младшего брата Кости. Имя его жены всё время вылетало из головы, и обычно её называли Виталиковой мамой. Непутёвые молодые родители отправились на заработки в Москву, оставив трёхлетнего мальчишку на попечение Антоновым.

Костя нашёл работу быстро и удачно – уже полгода возил на белой «Волге» то ли депутата, то ли бандита. Виталикова мама устроилась горничной в гостиницу. Сначала они звонили и даже присылали деньги, обещали забрать сына, как только найдут нормальную съемную квартиру, но уже несколько месяцев не было ни денег, ни звонков. Полину устраивало, что они не забирают Виталика. Костя отличался легкомысленностью и жену нашёл себе под стать – безответственную кукушку. Ребёнку точно лучше переждать кочевой период в нормальном доме и регулярно питаться.

Виталика оформили в детский сад, одели в старые вещи Насти, содрав с них девчоночьи признаки в виде цветов или бантиков. На кухне появился стул со стопкой книжек, чтобы самый младший член семьи доставал до стола. Хотя в Виталике не было ни капли Антоновской крови, он легко вписался в большую семью и почти сразу назвал Полину мамой. И это было единственное слово, которое он произнёс.

Михаил не мог понять, что с ним не так. Не косой, не кривой – обычный ребёнок, но никогда не смотрел в глаза, не любил, когда к нему прикасались, и всё время молчал. Виталик мог часами играть с костяными счётами, подолгу наблюдал за муравьями и сосредоточенно раскладывал пуговицы по спичечным коробкам. А месяц назад он забрёл в комнату Тихона и нашёл свой личный рай. Теперь, возвращаясь из садика, сразу же шёл в спальню брата. Увлечённо и всё так же молча раскладывал на полках детали, батарейки и гайки. Ему нравилось разбирать предметы по размерам, цветам и даже фактурам. Он расфасовывал переписанные кассеты по коробкам и выравнивал их в идеально ровные стопки.

Неожиданно именно Тихон стал основным добытчиком в семье Антоновых. Переписанные кассеты он таскал на рынок мужу Матани, забирал новые пустые и свою долю. Доля получалась небольшая, но регулярная, в отличие от зарплат старших Антоновых. Перед уходом в армию Лёшка и Филипп договорились, что их маленький нелегальный бизнес продолжит именно Тихон. Как и раньше, он переписывал аудио и видеокассеты, но теперь сам и относил их в каморку сапожнику.

Вечерами Тихон караулил на радио свежие песни и записывал новинки. Такие кассеты ценились больше растиражированных фильмов или переписанных сборников. Теперь у Тихона появился персональный помощник Виталик. Вечный бардак в комнате разделился на ровные кучки, из недр металлолома показалась тумбочка, давно вычеркнутая из списка мебели.

Полина радовалась, что ребёнок при деле и не лезет в опасные места. То и дело до Производственной улицы долетали нехорошие новости: кого-то ограбили, кого-то убили, на Протоке опять объявился насильник. Детям запретили гулять у реки в одиночестве, с младшими провели беседу о «нехороших дядях, предлагающих конфеты», да и сами старались поздно вечером не ходить. Фонари у обочин давно не горели, и короткая улочка, засаженная каштанами и орехами, превратилась в запущенный парк.


Когда спустя месяц пришло письмо от Лёшки, Михаил вздохнул с облегчением. Значит, жив и не в Чечне. Конверт был непривычно толстым, такие пухлые отправляла только Настя. Лёшка же присылал тощие короткие письма, больше похожие на отписки. Но не в этот раз. В конверте лежало общее письмо для семьи, отдельное для Михаила и ещё один заклеенный конверт. Пока Полина читала вслух излишне радостное послание Лёшки, Михаил отошёл к окну и развернул листок.


Бать, привет. Матери это письмо не показывай. Мы тут с Филом немного влипли. Побуянили и схлестнулись с сержантами. Теперь этот косяк нужно замять. Заклеенный конверт отдай Жану, он тебе даст денег. Может, не сразу. Как отдаст, иди на почту. Кому отправить, я написал ниже. Не злись и не переживай. Уже всё порешали, осталось только заплатить. И не говори родителям Фила.


Михаил дочитал письмо и сразу же спрятал в карман. С наигранной улыбкой принялся слушать зачитываемое вслух письмо, а в голове вертелась неуместная мысль: оказывается, Матаниного мужа зовут Жан.

В тот же день Настя получила персональное письмо от Филиппа, разрисованное простым карандашом и разбавленное стихами. Полдня она скакала по дому, прижимая к груди конверт. Оле дала почитать, остальным показывала, не выпуская из рук.

Арина оценила карандашные цветы:

– Надо же. Похожи на ромашки и тюльпаны. Не знала, что Француз умеет рисовать.

Вероничка присмотрелась к столбику коротких строк:

– Что за стихи такие? Его?

Настя спрятала письмо. Замотала головой.

– Не его. Чужие.

Михаил своё письмо от сына тоже спрятал и ни слова о нём не сказал Полине. Утром вместо работы отправился на рынок. Походил, подышал чебуречным духом и только потом повернул к каморке сапожника. Жан увидел его ещё издалека, не улыбаясь, кивнул. Пока Михаил приближался, смотрел не моргая, перестал прибивать набойку и выпрямился.

Взгляд у него был неприятный, пытливый и слишком пронзительный. На смуглом морщинистом лице голубые глаза казались нарисованными и ненастоящими.

Когда цыган заговорил, мелькнул золотой зуб.

– Доброе утро.

– Доброе. – Михаил протянул письмо и отступил. – От Лёшки. Вам.

Жан вскрыл конверт, долго водил глазами по строчкам и шевелил губами. Подняв взгляд, веско кивнул:

– Завтра принесу к вам домой.

Михаил собрался уходить, но Жан его остановил и достал мятые купюры.

– Это Тихону за вчерашние кассеты.

Деньги брать не хотелось, Михаил засунул их в карман, не поблагодарив. Молча вышел из узкой каморки, пропахшей гуталином и дубленой кожей. Не нравились ему мутные схемы и нелегальный заработок сына. Мучали неприятные догадки. Почему Лёшка и Филипп за помощью обратились именно к цыгану? Какие у них с ним могут быть общие дела? И за что он им дал такую большую сумму денег? Долг? Заработок? Как вообще они связаны?

К сожалению, Михаил не мог поделиться с женой опасениями и догадками. Раньше, если он что-то и скрывал от Полины, это не касалось семьи, утаивал мелочи в виде небольшой попойки с друзьями или припрятанной на чёрный день заначки. Правда, заначки закончились ещё три года назад.

В субботу с самого утра Михаил ждал Матаниного мужа. Почти час сидел на крыльце, потом ещё час караулил у окна. В итоге ушёл на кухню к Полине.

Она замешивала тесто для хлеба и одновременно готовила суп с чудным названием затирка. Этот суп обожали все дети, но больше всех сама Полина, правда, не за вкус. Он быстро готовился и ничего не стоил, яйцами снабжали хохлатые несушки, они же становились наваристым бульоном.

Настя сидела за столом, старательно разрисовывала цветными карандашами очередное письмо. Виталик лепил из остатков теста животных, сосредоточенно катал по столу липкую дрожжевую колбасу. Иногда поворачивался на звуки радио и на голос Полины.

# Примечания

1

Обсуждают приземление на Васильевском спуске немецкого лётчика Матиаса Руста 28 мая 1987 г.

2

Фильм «Малявкин и компания».

3

Песня Жени Белоусова «Такое короткое лето».

4

Исполнительница, популярная в России 80-90 годы.

5

Исполнитель группы «Кар-Мэн».

6

Так Настя зашифровала название группы «Ace of Base».

7

С 1996 года переход на летнее время и обратно осуществлялся в последнее воскресенье марта и последнее воскресенье октября соответственно.31 августа 2011 года отменён сезонный перевод часов.

8

Порошковый напиток, популярный в 90-х.

9

Главный герой фильма «Операция «Ы» и другие приключения Шурика»