Алёна Берндт
Когда поют цикады

Глава 1.

Матушка у Люськи была суровая. А как же тут не стать суровой, при такой-то жизни? Замуж Таисия Прокофьевна вышла совсем юной, по велению отца и без особенного своего желания. Хорошо, что муж ей попался спокойный, с добрым характером и ласковым отношением к молодой своей жене. Мать мужа, Клавдия Захаровна, женщиной была тихой и скромной, мужа своего во всём слушалась, но к снохе относилась по-доброму, жалела девчонку, словно дочку, которой ей Бог не дал. После строгого отца и не очень ласковой матери, Тасе вроде бы и уютнее показалась жизнь в семье мужа.

Николай был старшим сыном Клавдии Захаровны и Тимофея Ильича Ключниковых, вот он и взял замуж юную Тасю. Братьев у Николая было еще трое, семья жила в старом добротном доме в небольшом селе Городище, близ реки Вохтома. Дом, срубленный еще дедом Николая и его братьями, стоял на пригорке, а под ним и простиралось Старое Городище. Тасе нравилось вечером, после всех дел усесться на завалинке и смотреть, как загораются тут и там огоньки в окошках. Правда, долго так не просидишь, вот уже и свёкор поглядывает строго и недовольно, дескать, чего расселась молодуха, уже и вечерять пора да на боковую.

А потом пришла война… Один за одним уходили из дома на холме мужчины. Сначала все думали, вот-вот, и закончится всё, и заживут люди, как прежде, но нет. Долгих пять лет в Городище люди боялись почтальона и тайком крестились, когда дородная Агриппина шла мимо со своей потёртой сумкой. В дом на холме Агриппина приходила не единожды… И вытирая слёзы, горько прикусывала кончик своего застиранного платка, дрожащею рукой подавала белой, как полотно, Клавдии Захаровне похоронку.

Никто не вернулся с полей войны в дом на холме, остались в нём только и всего – сама Клавдия Захаровна, да Тася, ни жена, ни вдова, потому что про Николая пришло известие – пропал без вести. Жили, как могли, управлялись с отощавшим за годы войны хозяйством, кое как сохранившимся в голодное время.

А спустя почти год после Победы на старой дороге, ведущей в Городище от станции, показался одинокий путник, медленно идущий в гору и оглядывающий окрестности. Тася поднялась от картофельной гряды, разогнула затёкшую спину и приставила ко лбу ладонь, закрываясь от солнца. И только уже почти у самого дома она узнала в прихрамывающем путнике Николая, своего мужа.

Люська родилась через два года после возвращения отца, но почти ничего про него не помнила, потому что раны, полученные Николаем на фронте, не дали ему прожить хоть сколько-то долгую жизнь. Люська помнила только его смех, басовитый и хрипловатый, пальцы, пахнущие махоркой и жёсткие усы… Помнила, как отец подбрасывал её высоко в небо, и Люська летела, заливаясь хохотом от счастья и страха.

– Смотри, дочка, вон там созвездие «Малая медведица», ещё его называют «Ковш», – говорил отец мало что понимающей малявке Люське, – У меня на фронте друг был, Сергеем его звали, так вот он всё знал про звёзды…

– А где он сейчас, твой друг? – спрашивала Тася, сидя рядом и прижавшись к плечу мужа.

– В сопках Манчжурии лежит мой друг, – покачал головой Николай, – Ранили меня тогда, так он меня на себе нёс почти всю ночь, потом меня в госпиталь отправили, а его убили на следующий день.

Люська почему-то не помнила, как умирал отец, только потом слышала, когда уже школьницей стала, рассказы своей бабушки Клавы о том, как угасал Николай на руках своей жены, несмотря на все старания. Тогда, наверное, и озлобилась Тася, зачерствела душой и сердцем.

Люську она не баловала, строжилась на дочку и за любую провинность Люська была бита нещадно прутом. Люська потом забиралась на сеновал, плакала там, потирая битые места, но долго и там не просидишь – мать наказала сделать работу по дому засветло, и если не хочешь еще прута отведать, лучше поторапливаться…

Одна отдушина была у Люськи, это бабушка Клава. Вот уж она-то Люську любила! В большом кармане цветастого ситцевого фартука всегда был припасён для Люськи кусочек сахара, или бублик, хотя после смерти отца жить стало трудно и семья жила можно сказать, впроголодь. Но зато у Люськи были ещё бабушкины сказки….

– Мама, хватит вам ей всякими россказнями голову забивать! – строжилась Таисия, вернувшись домой после работы в колхозе, – Ни к чему это, пусть знает, что в жизни не бывает волшебства!

– Ну что ты, Тася, она же еще ребёнок, – ласково отвечала снохе Клавдия Захаровна, – Дети во все времена на сказках росли, и ничего худого в этом нет.

– Пусть идёт по воду лучше, нужно со скотиной управляться! Нечего сидеть! Люська! Я кому сказала! Подь на колодец!

И Люська летела выполнять материн наказ, чтобы потом, когда та уляжется отдыхать, распустив до времени поседевшую косу и прихватив её простой лентой, можно было тихо прокрасться к бабушке в комнату, забраться на высокую кровать и улегшись рядом, дослушать волшебную историю про Ивана- царевича или про Хаврошечку…

Люська на мать не сердилась, только жалела её, потому что не раз слышала из своего закутка за лёгкой шторкой, как плачет Тася, заливается слезами… то ли по безвременно ушедшему мужу, то ли по самой себе. Маленькой Люське было не понять причин, вот только детская душа так болела, сопереживая взрослым горестям.

Когда было Люське лет шесть, в доме появился какой-то мужик в нарядной рубахе. По-хозяйски усевшись за стол, он оглядел комнату, сидящую у окна Клавдию Захаровну и Таисию, которая стояла у комода, скрестив руки на груди.

– Ну что же, хозяйка, не просто так я пришёл, а по делу, – начал гость, от которого по дому разнёсся резкий запах лука, – Подай-ка лафитники, угостимся. Да присядь, поговорим.

Гость достал из-за пазухи потёртого своего пиджака бутылку с прозрачной жидкостью и подмигнул Таисии, от чего у той покраснело лицо, а глаза начали метать недобрые молнии.

– Не хозяйка я здесь, – спокойно и с достоинством ответила Таисия, -Хозяйка Клавдия Захаровна, а принесённое вы спрячьте. Мы не употребляем такое.

– Да чего ты, ради такого случая можно по маленькой! – запыхтел гость, достав кулёк с пряниками, – Вот, я и девчонке твоей гостинец принёс, зови сюда дочку-то.

Люську никто не позвал, хотя она и сама всё прекрасно слышала, прячась за большим старым сундуком в веранде, только вот оказия – из разговоров взрослых она мало что понимала. Слышала, как гость говорил матери и бабушке, что понимает их беду, что трудно женщинам жить одним и со всем управляться. Только вот чего гость хотел, Люська так и не поняла! Как не поняла и того, от чего мама рассердилась на него и в голосе её звучали сердитые нотки, она с трудом сдерживалась, чтобы не накричать на гостя. Бабушка же отвечала вежливо, пытаясь успокоить сноху, но всё равно гость пыхтел всё обиженнее, и наконец ушёл, забрав с собою принесённые гостинцы.

– Тасенька… ты мне как дочка, ты это знаешь, – тихо сказала бабушка, когда сердитые шаги гостя стихли и зло хлопнула за ним калитка, – Никого у меня нет, кроме вас с Люсей… Но ведь Григорий этот прав! Может тебе не надо было так грубо с ним? Подумала бы, всё взвесила! Дочка у тебя растёт, глядишь, и ей в городе было бы лучше… Да и тебе, в колхозе жилы выматывать свои мало радости! А про него говорят, мужик неплохой, с достатком, голова на плечах.

– Мама, не надо, – голос Таисии звучал непривычно ласково, – Никуда я от вас не поеду, здесь мой дом. А то, что про этого Григория говорят, я и сама слыхала. В войну за полпайки хлеба золото у людей скупал, да лишнего куска никому не подал! Подлец он, и рано или поздно за свои дела получит сполна! Я вот еще устрою Васютиной, что к нам его заслала! Тоже, жениха нашла, сваха непрошенная! Хотя знаю я, ради чего старается, не ради нас, это уж точно! Григорию этому служанка в дом понадобилась, не иначе! Так Васютина ему меня решила предложить? Ну-ну! Попляшет у меня!

– Что же ты, возле меня, старухи, всю жизнь просидеть собралась? Тебе замуж надо, деток еще успеешь родить!

– Может и успела бы, – угрюмо ответила Тася, – Да только не от таких вот «григориев»! Мама, прошу вас, не надо. Не гоните вы меня из дома, уж тем более к такому вот…

– Что ты, что ты, доченька! Разве я гоню? Сама представить не могу, как бы без вас тут жила.

Бабушка заплакала и Люська, выскочив из-за сундука, подбежала к ней и обняла своими ручонками, сама при этом заливаясь слезами. Таисия же, посмотрев на свекровь и дочку, нарочито нахмурилась и сказала:

– Ишь, развели тут сырость! А ты что тут забыла, Люська? Я тебе чего наказала? К Рябовым сходи, тётка Зоя должна сегодня из города вернуться, принеси то, что она даст. Ну? Быстро!

Люська вытерла ладошками слёзы со щёк и поскорее вышла за дверь, матушку лучше не сердить, а то того и гляди за пруток возьмётся. Прислонившись спиной к стене, Люська стояла в сенях, стараясь унять вздрагивающую душу, и слышала, как бабушка укоризненно говорит матери:

– Зачем ты так с ней? Ведь ребёнок еще совсем, приласкай, обними, как мать! Вырастет, не заметишь… Я бы всех сейчас обняла, всё себя корю, что мало… мало обнимала- целовала, а теперь уж и не обнять…

– Ни к чему её баловать! Пусть готова будет, что никто её в жизни не пожалеет, только на себя рассчитывает пусть!

– И без тебя она это поймёт. А вот кто поддержит и обнимет, таких, кроме нас с тобой, много ли будет? Таюшка, ты зря так с девочкой. Нужна ей материна любовь!

– Ладно, посидели и хватит, дел полно, – поднялась со стула Таисия, – Я Зое Рябовой заказала отрез ткани, Люське на платье в школу. Фартук прошлогодний от своей дочки Рябова отдаёт за десяток яиц, я сказала – возьму. Разве это не материна любовь?

Убежала Люська к Рябовым, не слышала дальше, о чем мать с бабушкой говорили в этот странный день. Только потом, уже повзрослев, поняла Люська, что приходил этот Григорий к матери свататься, в город звал жить, а та отказалась. И хорошо, что отказалась, думала Люська, родной дом она любила, и бабушку тоже, и маму…

Глава 2.

А еще любила Люська школу. Была у них в селе восьмилетка, деревянное здание которой утопало весной в яблоневом саду, кипящем от цветов словно в пене. Когда бабушка впервые привела немного испуганную Люську в первый класс, девочка и подумать не могла, что очень скоро станет школа для неё вторым домом.

Люська всегда приходила в школу раньше всех, на что истопник, Пётр Кузьмич, выговаривал ей:

– Ты что опять так рано, пигалица? Классы еще не протоплены, холодно! Давай-ка, посиди пока вот тут у меня, я тебе чаю налью! И не приходи больше так рано, нет еще никого в школе, даже учителя еще не пришли! Обещаешь?

Люська кивала, потом усаживалась на старый деревянный табурет в маленькой коморке Петра Кузьмича и обжигаясь пила чай из старой жестяной кружки. Пару дней обещание своё держала, и не шла в школу рано, а после снова не удерживалась… Всё равно вставала она рано, когда мать собиралась на работу, а бабушка варила ей на завтрак пару картошек. У Люськи же была своя обязанность – недавно завели кроликов, обустроив им клетки в старом сарае, и теперь каждое утро Люська наливала им воду в плошки и подкладывала свежее сено, а вечером её задачей было вычистить клетки.

Пушистые, весёлые кролики Люське нравились, хотя иногда и кусались даже, особенно крольчихи, когда в глубине клетки Люська видела гнездо и понимала, что там мама-крольчиха вывела крольчат. Потом и плакала Люська горькими слезами, пока мать не видит, когда пустела одна из клеток, а по дому разносился сводящий с ума, аппетитный дух мясных щей.

– Чего опять глаза красные? – сердито спрашивала матушка, глядя, как Люська давится над тарелкой супа, – Хватит нюни разводить, для того их и ро́стим, чтоб самим ноги не протянуть! Ешь давай!

Люська давилась и ела, стараясь, чтобы мать не увидала, что большие капли слёз капают в Люськину тарелку. Только бабушка понимала детскую девчоночью боль и поздно вечером, когда Таисия засыпала, добравшись после работы до кровати, обнимала внучку и говорила:

– Не плачь, внученька… Жалко, знаю, но ведь мама права – ты вон синяя вся, кушать нужно, чтобы ты росла и могла учиться. А вот я тебе рукавички какие связала, пуховые! Будут тебя согревать, ты о кроликах заботишься, вот и они о тебе тоже. Не плачь…

Во втором классе Люська узнала, что в школе снова открылась библиотека, закрытая до этого по случаю ремонта. Теперь после уроков она поскорее складывала в портфель все принадлежности, прибирала на парте и спешила в старое школьное крыло, где и располагалась теперь библиотека.

Библиотекарь Наденька, совсем еще молоденькая девушка, кутаясь в шаль, подкладывала в побеленную недавно печку несколько поленьев, чтоб не мёрзли дети, сидящие за старыми скрипучими столами и листающие книги. Люську же она приметила потому, что девочка была меньше всех ростом, но читала уже бегло, да и к книгам относилась настолько бережно, что Наденька изумлялась.

Подойдя к полке, на которой стояли книги для чтения в библиотеке, Люська сначала оглядывала её всю, словно бы стараясь разглядеть, что же тут изменилось со вчерашнего дня. Потом аккуратно, пальчиками она вытягивала экземпляр, рассматривала его со всех сторон, поглаживая обложку. И уже после этого шла за стол. Там она внимательно осматривала стол, чтобы не было на нём ничего, что могло бы повредить книге, потом доставала из своего портфеля свёрнутую газету, подкладывала её под книгу и только потом бережно открывала её.

В библиотеке у неё было своё любимое место – у окна, и если там было занято, Люська старалась расположиться поближе и ждала, пока место освободится. Здесь, недалеко от горячей печки было не так холодно, но в то же время был виден яблоневый сад, окружавший школу. Одетый в осенний наряд, или уже укрытый снежною шалью, Люська находила его красивым во всех обличиях.

– Что ты читаешь? – спросила как-то Наденька, подойдя к девочке, сидящей у окна и мечтательно смотрящей куда-то в тёмное окно.

Люська вздрогнула, покраснела и как-то вся сжалась, будто её застали за чем-то, что делать было не велено. Хотя, конечно, это и было отчасти правдой – Люськина мать не любила, чтобы дочь «просиживала без дела», и считала, что проводить время за книгой нужно ровно столько, чтоб хватило на выполнение домашнего задания. А остальное время нужно посвящать работе по дому. Именно поэтому Люська никогда не брала книги из библиотеки домой. И не позволяла себе долго засиживаться за чтением и в школе.

– Сказки, – ответила испуганная Люська на вопрос учительницы и встала рядом со своим стулом, как и положено было, когда к тебе обращается учитель.

– Можно, я присяду здесь, с тобой ненадолго? – вежливо спросила Наденька, – Ребята все уже разошлись, и мне немного скучно одной… Да и здесь, рядом с печкой, теплее.

Люська не знала, что и ответить, это было впервые в её жизни, чтобы взрослый человек, учитель, спрашивал её разрешения. Она просто кивнула в ответ и усевшись на стул, смущённо уткнулась в книгу.

– Знаешь, Люся, эти сказки были и моими любимыми в детстве. Да и сейчас я их иногда перечитываю, пока никто не видит, – Наденька доверительно понизила голос, – Слушай, а давай чаю попьём вместе? Ты, наверное, проголодалась, у меня есть пряники, да и я согреюсь. Разбирала старые газеты на макулатуру, там озябла.

– Мне домой пора, мама рассердится, – Люська торопливо засобиралась, сложив в портфель свою газету.

Наденька разочарованно вздохнула, не смогла она, напугала девочку… Нужно было быть осторожнее, думала она, глядя как Люська бережно поставила книгу на полку и торопливо вышла за дверь.

Эта девочка нравилась Надежде, она чем-то напоминала её саму в детстве, такая же маленькая и худая, с глазами в пол лица, и такая же необщительная…

А дома Люське всё равно попало, не в тот день, немногим позже, когда она снова зачиталась в библиотеке. Таисия в этот день сама приболела и потому шла домой пораньше, встретив по дороге Дашу и Веру, одноклассниц Люськи. Спросив у подруг, не видели ли они Люську, Таисия с удивлением услышала в ответ, что Люська после уроков идёт читать в библиотеку… Прут в тот день прошёлся нещадно по Люськиной спине, но в тот день она впервые сносила его молча…

Как-то обречённо понурив голову, Люська молчанием встречала каждый удар, даже не вздрагивала, и от того Таисия вдруг почувствовала себя как-то неловко… Будто бьёт она бездушное, безжизненное тело, которому всё равно, что вообще с ним происходит.

– Иди отсюда, чтобы я тебя не видела, бесстыжие твои глаза! – прикрикнула Таисия на дочь, опустив прут, – Книжечки она почитывает! А дома у тебя видать служанки есть, чтобы за тебя всё делать?

Люська молча поплелась во двор, прибирать в сарае и курятнике, чему она была и рада, хотелось побыть одной. Пока она обувалась под дверью, услышала, как бабушка говорит матери:

– Тася, сколько можно? Как у тебя рука поднимается её колотить? У неё ведь и так в чём только душа держится, а ты еще и бьёшь её… Самой неужели не жалко?

– А вы, мама, своих не пороли? – ответила Таисия, – Меня мать тоже охаживала за любую вину, и отец уму-разуму учил, да послушанию! Не бить, так что с неё вырастет?!

– Ни на одного руки я не подняла, – ответила Клавдия Захаровна, – От отца, бывало, получали сынки наши за проказы. Но и то уж когда что серьёзное было… раз чуть хлев не подожгли, вот тогда попало.

– А я у Люськи сама и за отца, и за мать! – резко ответила Таисия, – Мне за неё после ответ держать, и ежели я теперь её не научу, то когда? Вы её жалеете, балуете…. Думаете, я не знаю, что вы сахар вымениваете для неё за пряжу… А надо ли оно, вырастет балованная, кто замуж возьмёт такую!

Дальше Люська слушать не стала, пошла в сарай, и там, скоренько управляя всё, что мать наказала, она вдруг решила, что раз уж всё равно прутом ей попадает, тогда перед сном, когда уже все дела будут переделаны, она достанет книжку и станет читать! А если матушка заругает, то скажет ей, будто это задали на уроке.

Вечером, когда бабушка вскипятила чай и позвала вечо́рять, Таисия неловко, будто смущаясь, достала из буфета мятный пряник и положила на блюдце возле Люськиной чашки.

– На вот тебе…. Учительницу твою видела давеча, хвалит она тебя, – сказала Таисия и отвернулась, нахмурившись.

– Спасибо, мама, – ответила Люська и с такой теплотой посмотрела на мать, что лицо у той стало от чего-то пунцовым.

Вечером, когда Таисия заглянула к Люське за шторку, то увидела дочь сидящей на кровати возле лампы, с книгой в руках.

Люська испуганно вздрогнула, а Таисия только тяжело вздохнула. Не стала ни кричать на дочь, ничего ей выговаривать. Просто молча подошла и потушила лампу, зная, что ослушаться и включить её снова Люська не посмеет.

После Люська долго не спала, всё прислушивалась, когда матушка заснёт, и её дыхание станет размеренным и лёгким, чтобы можно было проскользнуть в комнату к бабушке и послушать её замечательные сказки. Но вместо этого она снова услышала, как мать тихо плачет в подушку… Осторожно поднявшись, Люська на цыпочках прокралась в комнату, поёживаясь от пробравших её мурашек, пол был холодным… Присев на краешек материной кровати, Люська несмело обняла её, прижавшись к боку и закрыв глаза, будто ожидая, что вот сейчас глянет матушка строго, прикрикнет, мол, быстро в постель! Но та оторвала от подушки заплаканное лицо и обняла Люську, прижав к себе худенькое, вздрагивающее от холода тельце.

Глава 3.

А потом Люська заболела. Голос пропал, вместо слов из горла вырывалось какое-то сипение, голова болела и открывать глаза было больно. Бабушка достала из старого шкафа в веранде мешочки с травами и склянки с натираниями, а Таисия пошла за доктором. После его визита на комоде появилась бутылочка с горькой микстурой и коробки лекарством. Люська послушно глотала пилюли, запивала бабушкиными травяными отварами, и спала, спала… И снились ей, или виделись, волшебные зелёные берега и синие волны моря, и густой, непроходимый лес, где стволы такие огромные, что если несколько человек встанут в хоровод, то всё одно не объять… И вот на полянке избушка с замшелой стеной и маленьким оконцем, у которого сидит Иванушка, а за избушкой пасутся серокрылые гуси-лебеди…

Когда Люська проснулась, в доме было темно. Голова была лёгкой, тело больше не горело адским огнём и очень хотелось есть. Рядом с нею, свесив голову на грудь, дремала бабушка, уронив на колени небольшой свой молитвослов. Тусклый свет лампадки, зажжённой перед образом, стоявшим на столике в изголовье Люськиной кровати, слабо освещал комнату. Люська поняла, что сейчас ночь, и не знала сколько вообще она проспала. Она осторожно поднялась, стараясь не разбудить бабушку, и пошла в кухню, чтобы напиться. Пол шатался и стены медленно качались, грозя завалиться прямо на Люську, но она старалась не упасть и держалась то за попавшийся по пути стул, то за бок тёплой печки. Напившись из остывшего уже чайника тёплой воды, она вернулась в постель и заснула. В этот раз сон её был лёгким, и никакие сказочные видения не беспокоили её.

На улице уже была зима… Просыпаясь по утрам, Люська каждый раз с тоской смотрела в окно, потому что ей очень хотелось в школу и гулять. Мимо двора то и дело шныряла румяная детвора с салазками, весело обсуждая что-то интересное. И Люська, прилипши к окну, едва сдерживала слёзы, так ей хотелось на улицу. Каждый день к ней заглядывала Вера Коровина, её одноклассница. Приносила Люське домашнее задание и рассказывала новости, что в школе уже готовятся к новогодней ёлке, и поговаривают, будто истопник Пётр Кузьмич присмотрел в этом году ёлку, такую большую, что на лыжах и не притащишь, поэтому в колхозе обещали дать трактор. А ребята уже начали делать украшения для ёлки, своими руками, и среди школьников даже конкурс объявили, чей класс окажется лучше и мастеровитей.

– У Лёни Разуваева из третьего «А» отец на пилораме работает, так вот он там из остатков вырезал разные фигурки, ребята их раскрашивают красками, – говорила Вера, – Разве их победишь, с нашими фонариками из бумаги.

– Я в библиотеке раз журнал видела, – сказала робко Люська, – Там было написано, как делать папье-маше. Я думаю, мы тоже могли бы сделать игрушки не хуже, чем третий «А».

– А ты когда в школу? – заинтересовалась Вера, – Я завтра же передам ребятам твою идею и схожу к Надежде Валентиновне в библиотеку. Ты поправляйся поскорее!

Люська и сама была радо хоть завтра в школу пойти, но пожилой доктор в очках и галстуке, Порфирий Ануфриевич, каждый раз говорил, что еще рановато, нужно набраться сил и окрепнуть. Люська перечитала все учебники до самого конца, домашнее задание выполняла не только то, что приносила Вера, но и остальные упражнения из учебника… И всё равно, было так тоскливо, что она даже начала скучать по уборке во дворе, к которой её по болезни сейчас не допускали.

– Здравствуйте, хозяева! Есть кто дома? – раздался однажды вечером у двери знакомый голос, и Люська даже вздрогнула от неожиданности.

– Дома, дома! Проходите! – крикнула из кухни Таисия.

У порога, отряхивая с мехового воротника пальто снежинки, стояла библиотекарь Наденька и приветливо улыбалась вышедшей навстречу гостье Клавдии Захаровне.

– Добрый вечер! Меня зовут Надежда, я в школьной библиотеке работаю, – представилась гостья, – И я пришла к Люсе, если вы позволите…

– Что такое? Она что-то натворила? -нахмурилась Таисия, выглянув из кухни и вытирая руки, – Поди книжку какую взяла и не вернула? Она у нас любительница побездельничать за книжками то, вы уж нас простите! Сейчас разберёмся, проходите в дом.

– Нет-нет, что вы! Люся – самый дисциплинированный читатель в нашей библиотеке, – поспешила сообщить Наденька, – Просто я давно её не видела и беспокоилась, а вчера её подруга сказала мне, что Люся болеет. И я решила заглянуть… Вот, я принесла ей книги, какие она любит. Всё же не так скучно болеть, если есть чем скрасить дни.

– Нам не нужно, – резко ответила Таисия, – У неё всё есть!

– Вы не волнуйтесь, – приветливо заговорила Наденька, – Это не библиотечные книги, а мои личные. И я с удовольствием дам их Люсе… Потом она мне их вернёт, когда прочитает, вот и всё.

– Ещё испортит что-нибудь! – проворчала Таисия, – Где потом такие же взять…

– Люся очень аккуратная девочка, – Надя удивлённо посмотрела на Таисию, – Не переживайте, всё будет хорошо. И еще, я хотела бы с вами поговорить, Таисия Прокофьевна…

Дальше Люська уже не слышала разговора взрослых, потому что бабушка взяла её за руку и повела в свою комнату, чтобы причесать непослушные Люськины кудри.

– Здравствуй, Люся. Я рада, что тебе уже лучше, – сказала Наденька, когда бабушка привела Люську в комнату.

На столе стоял пузатый нарядный заварочный чайник, который доставали только по праздникам, вазочка с вареньем и даже конфеты, которые матушка выдавала Люське по штучке, в воскресенье. Таисия сидела с довольным лицом и улыбалась гостье, судя по всему, разговор у них случился приятный.

– Здравствуйте, Надежда Валентиновна, – ответила Люська и смущённо теребила подол своего платья.

– Твоя мама разрешила мне поделиться с тобой книгами из моей личной библиотеки, – улыбнулась Наденька, – Вот, посмотри, что я тебе принесла…

Книги были великолепными! Люська даже на поправку быстрее пошла, как сказал доктор. Аккуратно обернув книгу в бумагу, Люська теперь читала не устроившись в закутке, а за своим письменным столом, где обычно делала уроки. Матушка почему-то больше не сердилась на неё за это, только иногда велела не засиживаться долго.

Вернувшись в школу, Люська узнала, что по её совету класс делает теперь игрушки из папье-маше, и что Кате Лукьяновой отец откуда-то из города привёз блёстки и коробку красок на множество цветов, а значит новогодние украшения для ёлки у них получатся не хуже, чем у третьего «А».

Ребята приветливо встретили Люську, что было ей не очень привычно, она всегда предпочитала быть в стороне, а теперь все спрашивали совета, интересовались, что еще она знает про изготовление украшений своими руками. И Люська, немного осмелев, стала рассказывать, что еще она видела в журнале за декабрь прошлого года.

– Как ты всё это помнишь, – удивлялась Вера, – Я вот и не запомнила, хотя тоже его читала…

А ещё Люська узнала, что у них в классе появился новенький. И так как Люська долго отсутствовала, новенького посадили за её парту, поэтому теперь это был её новый сосед. Новенького звали Макар, и это был еще один повод, иногда его и за это дразнили мальчишки, спрашивая, куда он «гонял телят». Но главным поводом для насмешек было то, что голова Макарки была наголо выбрита и во многих местах вымазана зелёнкой, за что его и дразнили «лишайным».

Новой своей соседки по парте Макарка стеснялся и сидел на самом краешке скамьи, стараясь не глядеть на Люську.

– Повезло тебе, «лишайный», – крикнул ему первый классный заводила Сёмка Черпаков, – У Люськи всегда можно списать, она никогда не делает ошибок и вообще отличница!

Макар густо покраснел, потому что не далее, как только что на арифметике списал у Люськи решение задачи, и она это прекрасно видела, но не стала закрываться от соседа. Просто на перемене она внимательно посмотрела на него, открыла свою тетрадь и объяснила всё решение.

– Ну что, понял? Если непонятно, я могу еще раз объяснить, на другом примере, – спросила Люська.

– Понятно, – пробурчал недовольно Макар, потому что видел, как хихикают и перешёптываются в углу его «недруги», по чьим лицам сразу было понятно – придумали новый повод его задразнить.

Но потом он посмотрел на спокойное и невозмутимое лицо Люськи, о чём-то подумал и сказал ей:

– Спасибо, Люся. Ты прости… что я списал на уроке. Просто мне нельзя двойки получать. Мама расстроится, и снова станет плакать.

– Ничего. Но ты лучше не списывай больше, наш учитель Аркадий Ильич, строгий, не любит, если списывают. Лучше скажи, что тебе не понятно, он сам тебе всё объяснит, потому что всегда говорит – мы пришли в школу, чтобы научиться, а он сам – чтобы научить.

– Хорошо. Спасибо тебе.

Теперь их соседство стало для обоих не таким уж и неловким, а через некоторое время все в классе привыкли и к новенькому, и к тому, что на перемене Макарка часто остаётся за партой и слушает пояснения соседки, а после школы они вместе отправляются по улице в сторону своих домов.

– Люсь, а что за мальчик с тобою вместе из школы возвращается? – спросила как-то бабушка, – Это не приезжих ли сынок, которым половину дома на Досовской недавно выделили?

– Да, это он, Макар Бурков. Его посадили со мной за одну парту, – кивнула Люська.

– Смотри, не обижай его, – грустно покачала головой бабушка, – Ему и так досталось, бедному.

Глава 4.

После бабушка рассказала, почему же «досталось Макарке, чего не каждый ребёнок сдюжит». Рассказывала она Таисии, и Люська, слышавшая эту историю лишь украдкой, тогда не всё поняла, некоторые вещи она осознала, лишь повзрослев.

Семья Бурковых жила в деревне, в которой в войну стояли немцы. Дед его и отец, да двое дядек ушли на фронт, за что и мать, и бабушку, и маленькую сестру по доносу предателя чуть не повесили немцы. Но их вовремя предупредили, и они ушли в лес к партизанам. Бабушка в лесу сильно простыла и умерла, а мать с дочкой вернулась в опустевший дом, когда Красная Армия освободила родную деревню.

После войны вернулся Макаркин отец, с наградами и в высоком звании. Его назначили заведовать военкоматом в городе, и он перевёз туда жену и дочку Катю. Через несколько лет родилась еще дочка, Аня, а потом и Макарка. Только вскоре открылось, что все эти годы жил Макаркин отец «на две семьи». Что это такое – на две семьи – Люська тогда не поняла, как и то, почему же Макаркина мама вместе с детьми решила тогда вернуться в родную деревню.

А после, когда они чуть обустроились в старом доме, несколько лет стоявшем пустым, мать вместе с Макаркой пошли по грибы. И там, в старом овраге, наткнулись на ржавую немецкую мину… Очнувшись, Макар пытался растрясти мать. Но та не приходила в себя, хоть и дышала. Тогда мальчик кое-как, падая и теряя сознание добрался до пастуха у околицы, который поднял людей в деревне.

Как только Елена Фёдоровна, мать Макара, оправилась немного, то глядя на израненного и контуженного сына она поехала к его отцу. Просила, и даже требовала она не денег, она просила работу там, где нет мин и страшных воспоминаний… и где вместе с работой дают хоть какое-то жильё! Так семья Бурковых и оказалась в Городище, здесь в эти годы была сформирована войсковая часть, где Елене Бурковой предоставили место обработчика и половину дома – кухня и две маленькие комнаты. Но она была и этому рада.

Тогда и поняла Люська, присмотревшись к Макару внимательно, что её сосед по парте вовсе не от невнимательности или лени не понимает учителя – просто у него остались отголоски той беды, и одним ухом он почти не слышал. Люська прекрасно поняла, что сам Макар стесняется про это говорить и ребятам, и учителям, и, наверное, даже матери и сёстрам.

Поэтому Люська замешкалась однажды, когда последним уроком случилась арифметика… Почему-то именно Аркадий Ильич вызывал у неё доверие, с кем можно было без опаски поговорить о чужой тайне.

– Люся? Ты сегодня что-то дольше всех собираешься? – посмотрел на ученицу Аркадий Ильич поверх своих очков, – Ты что-то хочешь спросить у меня?

Люська смущённо кивнула, не зная, как же правильно начать разговор с учителем. Но тот и сам понял серьёзность, отложил свои очки в сторону и присел за парту напротив Люси, приготовившись внимательно слушать.

На следующее утро Макара пересадили за первую парту. Люська и радовалась такой перемене, и огорчалась одновременно, потому что теперь её соседом стал задира и двоечник Сёмка Черпаков, принявшийся тут же задирать её и насмехаться над стареньким её портфелем, у которого давно сломался один из двух замков, и Люся перевязывала эту сторону верёвочкой.

Но она молча терпела все Сёмкины обиды, потому что видела, что Макару лучше там, на самой первой парте, возле учительского стола. А Сёмка… ну что же, весь класс знает, что спасу от него нет, и даже дедов ремень с пряжкой, которым Сёмку угощают дома в неделю не по разу, своего действия не возымеет.

Только однажды заплакала Люся, не выдержав насмешки Сёмки, которую он «подкрепил» действием – нарисовал на странице Люськиного учебника какую-то каракулю.

– Ой-ой, нюни распустила! – хохотал Сёмка, показывая пальцем на закрывшую лицо ладошками Люсю, – Беги, мамке жалуйся, беги!

Потом Люська всю перемену пыталась вывести это чернильное безобразие со страницы учебника русского языка, но ничего не получалось, тогда она решила после уроков сходить в библиотеку, к Надежде Валентиновне, которая уж наверняка знает, как исправить такую страшную беду.

Кое-как досидев до окончания уроков, Люська бросилась скорее в библиотеку, и уже там, не выдержав огорчения, снова расплакалась. Наденька даже испугалась, от чего же плачет её любимица, а узнав, обняла Люсю и усадила на стул рядом с собой.

– Ну что ты, я уж думала, что серьёзное случилось, – Наденька обнимала девочку и чуть покачивала, как маленькую, – Ничего мы с книгой делать не станем, чтобы не испортить её еще сильнее. Не бойся, никто не станет тебя ругать за чужую провинность, а я сегодня же поговорю с Галиной Степановной, чтобы и она знала о случившемся.

– Мне книжку жаль, – ответила Люська, прижавшись к Наденьке, – Она ведь новенькая! Мне и еще двум девочкам, как отличницам, достались совсем новые учебники, а я…

– Да, книжку жаль, – согласилась Надежда, – Но не так сильно она и испорчена! Помарка с краю, на полях, упражнения на странице видно. Успокойся, Люся, и не вздумай снова плакать из-за этого.

Когда Люська, успокоившись и напившись горячего чая вместе с Наденькой вышла из школы, то к ней немедленно подошёл не кто иной, как Сёмка, собственной персоной. Шмыгая носом и старательно отворачивая в сторону лицо, чтобы не видно было огромного фингала, украшавшего его глаз, он сказал:

– Люся, прости меня, пожалуйста, за то, что я испортил твой учебник. И вообще, за все…мои поступки меня извини, я всё понял и больше так не буду.

Зло глянув куда-то в сторону, Сёмка посмотрел на удивлённую Люську, которая уже было выставила перед собой свой старенький портфель для защиты, когда её обидчик неожиданно перед нею появился.

– Простишь? – с надеждой спросил Сёмка, – Я обещаю, что больше не трону тебя… и твои вещи.

– Х… хорошо, – даже растерявшись от такой неожиданности, ответила Люся, – Я буду рада, если мы с тобой больше не станем ссориться…

Сёмка обрадовался, кивнул девочке и подхватив свой портфель убежал прочь с такой скоростью, что Люська даже удивилась. Пожав плечами и раздумывая, что это нежданное извинение Сёмки явно каким-то образом связано со свежим фингалом под его глазом, Люся поплотнее замотала связанный бабушкой шарф и зашагала домой.

Скоро её догнал весёлый Макар Бурков, шутливо бросил в её сторону подтаявшим снежком и отобрал у неё портфель.

– Давай, я понесу. Сегодня много книг, тяжёлый, – Макар чуть покраснел от смущения, и Люся заметила, что несколько пуговиц на старом пальто Макара оторваны, а рукав разошёлся по шву.

И не ускользнуло от её внимательного взгляда и то, что на скуле у Макара образовался небольшой свежий синяк, да и рука чуть ободрана…

– Это, выходит, ты Семёна, да? – задала она не совсем понятный вопрос, но её собеседник всё прекрасно понял и покраснев ещё больше, отвёл глаза в сторону.

– Спасибо…. Только вот пальто твоё… мама же ругать тебя станет!

– Ничего, Катя сегодня может быть раньше мамы с работы вернётся, я её попрошу – она зашьёт. А мама ругать не станет, она добрая! Просто расстроится, а ей нельзя волноваться….

– Нет. Пойдём сейчас к нам, я всё скажу бабушке, как было. И сама пришью тебе пуговицы, а рукав… бабушка поможет, подскажет. Всё-же это из-за меня произошло такое…

– Нет, что ты, ничего страшного! – замахал руками Макар, – Ещё бабушку твою утруждать. Да я и сам могу зашить, вот сейчас приду домой и зашью.

– Не спорь пожалуйста, – мягко сказала Люся, – Рукав-то вон… ватин весь вылез наружу. Пойдём к нам.

Макар посмотрел на разорванный рукав, и здраво оценив свои умения в ликвидации подобного, покорно зашагал вслед за Люсей.

– Бабушка, к нам гость, – закричала от порога Люська, – Вот, познакомься, это Макар Бурков, мой одноклассник. Макар, это моя бабушка, Клавдия Захаровна. Бабушка, нам нужна твоя коробка с нитками и иголка…

Бабушка приветливо кивнула гостю, и вскоре оба школьника были усажены за стол обедать, а сама Клавдия Захаровна, пряча улыбку, зашивала рукав старенького пальто, явно перешитого из видавшего виды взрослого, и расспрашивала, как же такое могло произойти по дороге от школы до дома.

Макар врать и отпираться не стал, чем удивил Клавдию Захаровну несказанно, она думала, что мальчик придумает что-то вроде «упал, зацепился за ветку», но тот честно признался, что просто-напросто подрался с одноклассником. Правда причину драки назвать отказался.

– Вы же знаете нас, мальчишек, – со смехом отвечал Макар, – Мы всё время что-то да делим. Мама говорит, что у них раньше во дворе петушки маленькие были, так же всё время петушились и дрались!

Клавдия Захаровна чуть не выронила из рук напёрсток и от души рассмеялась, уж никак не ожидала она такого ответа.

– Макарушка, ты бери ещё хлеб, кушай, – потчевала она гостя сквозь смех, – Сейчас я вам еще чайку налью, с вареньем. А скажи мне, кем твоя мама раньше работала? Ну, когда вы еще не здесь жили.

– Мама работала учителем немецкого языка, – немного нахмурившись от воспоминания прошлого, ответил Макар, – И ещё литературу вела, когда другой учитель болел.

– Понятно, – ответила Клавдия Захаровна, доставая из буфета испеченные утром ватрушки, – Ну вот, угощайтесь, мои хорошие. Скоро пальто будет готово.

– Давай пока уроки сделаем, – предложила Люся, – Ты придёшь домой, а у тебя уже всё готово.

Когда Клавдия Захаровна закончила чинить пальто и вошла к ребятам, те сидели над книгой голова к голове. И в свете лампы она увидела под коротко остриженными светлыми волосами мальчика шрамы… Погладив его по голове, Клавдия Захаровна закусила губу… так же когда-то давно она гладила стриженные макушки своих сыновей…

Глава 5.

Лето пришло в Городище, тёплое, дарящее свет, надежду на урожай и более сытую жизнь на следующий год. Люська выросла, повзрослела, золотистые косички отросли до самого пояса и немного потемнели. Хоть и любила Люська школу, но в этот раз даже она радовалась наступлению каникул. Хотя домашней работы у неё прибавилось, но всё равно тёплые денёчки веселили душу, потому что бабушка нет-нет да и говорила Люське:

– Я сама двор подмету, внученька, а ты беги на речку с Верой, искупаетесь.

– Бабуль, мама меня заругает, я сначала всё сделаю, а уж после пойду.

– Так уже все домой разойдутся, подружки твои, беги сейчас.

Но Люська ослушаться наказа матери не смела, тем более что забот теперь прибавилось, в конце мая Таисия вернулась домой с работы и привела за собой невысокую тощую коровёнку рыжего окраса с белым пятном на лбу. Пару недель назад старый хлев был подлатан приглашённым Степаном Селивановым, который хоть и вернулся с войны без одной стопы, но былого мастерства не растерял, и теперь подряжался вместе с сыном-подростком помогать односельчанам в таких нуждах.

И вот старый хлев обрёл новую жилицу, на которую, откровенно говоря, жалко было смотреть… Клавдия Захаровна только глянув на коровёнку, прижала руки к щекам и воскликнула:

– Тася… Да она же тощая, еле живая. Какое от неё молоко ждать, её до молока кормить и кормить.

– Ничего, Рада хоть и похудела после болезни, но наш ветеринар сказал – жить будет, и молока даст в благодарность, если хорошо заботиться. Комиссия хотела её на убой, да я выпросила, с зарплаты будут вычитать, зато дорого не запросили. Председатель сказал – сена даст на первое время, а там уж и сами позаботимся, чай не без рук! Что накосим, а что купим, я еще зимой начала понемногу откладывать, всё же без коровы в деревне как жить? Всё, уже к концу лета у нас и молочко, и творожок, а то и маслице будет!

Люське Рада понравилась. Потому, что глаза у коровёнки были добрые и немного усталые, и просто потому, что ей было жаль животинку. Каждое утро теперь она старалась чем-то угостить новую обитательницу подворья. Чаще всего Люська брала кусок хлеба, чуть солила и несла Раде. Благо теперь жилось им самим немного легче и хлеб в доме был всегда, потому что бабушка Клава устроилась на работу и теперь ходила в ночную смену охранять новый, недавно отстроенный детский сад.

Одним ранним летним утром Таисия складывала в холщовую сумку нехитрую провизию, их всей бригадой отправляли на дальние поля, засеянные свеклой.

– Ну, смотрите тут, без меня не балуйте, – немного шутливо погрозила Тася пальцем Люське и Клавдии Захаровне, – А то вот ужо я вас, как вернусь!

– Ладно, Тасенька, не забалуем, – смеялась в ответ бабушка, – Ты сама смотри там, себя побереги. Полоть-то много…

– Ничего, зато урожай потом соберём богатый, агроном говорит, если погоды будут, так мы на первое место по урожайности можем выйти! Так и говорит – имеем все шансы! – Тася подняла вверх палец и брови сложила домиком, изображая Пантелеева, колхозного агронома.

– Мама! Ты просто вылитый Пантелеев! – залилась смехом Люська, и Тася обняла дочку, погладив по густым волосам.

Остались Люська и Клавдия Захаровна на хозяйстве, да так ладно у них всё правилось, что загляденье. Раду начали выгонять в общее стадо, а вечером у околицы её встречала Люська с корочкой хлеба, посыпанной крупной солью, а дома бабушка потихоньку раздаивала коровку.

– Бабуль, мы с девчонками завтра за малиной хотим пойти, – сказала Люська бабушке за вечерним чаем, – Разбуди меня завтра пораньше, я Раду провожу, и пойдём.

– Люсенька, не ходите. Степан Поляков говорил, что мальчишки медвежьи следы видели, почти у самой околицы! Мало ли что, лучше потом со взрослыми идите, скоро Лена Старцева приедет из города, она студентка, взрослая девушка, вот они с подругами тоже каждый год на Берестень ходят, там малинник большой.

– Бабуль, да мы недалеко! Вера сказала, что они с дедом ездили недавно на покосные лужки к мужикам, провизию возили, она приметила малинник, не хуже Берестянского. Вот туда и отправимся.

Уговорила Люська бабушку, да и как не уговорить, лето – оно ведь недолгое, надо на зиму запасать, чтобы было и что покушать, и чем полакомиться.

Рано по утру, когда молочно-белый туман, похожий на пенку, которую в жестяном ведёрке взбивает тонкая струйка, когда бабушка доит Раду, еще расстилался по околице, укутывая подножья крепких липок у околицы, трое девчонок отправились по малину. Белые косынки мелькали в кустах у ручья, когда они переходили безымянный ручей, звонкий девчоночий смех далеко разносился по туманной утренней округе.

Вскоре Люська вместе с Верой и Дашей уже вступили в прохладу леса, где еще не высохла трава от рассветной росы, а птичий хор уже гремел и горланил на все лады.

– Девчонки, вы слышали, что на следующий год у нас будет уже не восьмилетка? – рассказывала Даша Старцева, – Мне Лена сказала, она скоро доучится и будет у нас в школе работать учителем!

– Вот же тебе повезло! Сестра будет тебе с домашним заданием помогать! – вздохнула Вера, – А мне вот достался задиристый младший братишка, которого вечером мама отправляет меня искать по всей деревне.

– Вам повезло, а я вот вообще одна, – покачала головой Люся, – А я бы и братику, и сестричке была бы так рада…

– Не горюй, Люська! – Вера обняла подружку, – Мы тебе как сестрёнки, даже ещё лучше!

– Ладно, Вера, где там твой малинник? – спросила Даша, – Я уже устала топать! Может, лучше на Берестень-ручей свернём?

– Туда еще дальше топать! – возразила Вера, осматривая окрестный лес с едва видимыми тропинками, – Уже недалеко, я уверена.

Вера оказалась права, вскоре девчонки вышли к небольшому оврагу, по краю которого далеко простирались заросли лесной малины. Ягодный дух было слышно далеко, и юные ягодницы присели ненадолго передохнуть и напиться из ключа на краю оврага.

День пролетел быстро, девчонки и не заметили, как лукошки наполнились спелой ягодой, хотя немало той отправлялось и мимо лукошка – прямо в рот. Далеко позади остался ключ, овраг обмелел и по его краям кустились деревца можжевельника, высокие сосны плавно покачивались от того, что в их вершинах гулял бродяга-ветер.

– Всё, я больше не могу! – призналась Даша и уселась на поваленное дерево, обмахивая косынкой разрумянившееся лицо с перепачканными малиновым соком щеками, – Давайте перекусим и обратно двинемся. Пока дойдём до дома, у меня ноги отвалятся! И зачем я только корзинку такую большую взяла, говорила мне мама, бери поменьше, куда тебе такую! А я…

– И я проголодалась, – призналась Вера, – Даша права, пора обратно топать.

Девчонки уселись на небольшой полянке, достали, кого чем снабдили из дома и разложили на косынке нехитрый обед. Пара варёных вкрутую яиц, соль в спичечном коробке, кусок пирога с ревенем – вот и весь их пир. Поделив провиант на всех, подружки стряхнули крошки, повязали косынки и подхватили потяжелевшие свои корзинки.

За разговорами о том, о сём, никто и не заметил, что солнышко уже клонится к горизонту, пробиваясь золотыми лучами меж смолистых сосновых ветвей, а дорога, на которую они должны были давно выйти, всё не появлялась. Да и овраг как-то неожиданно вильнул в сторону, никто и не заметил – в какую…

– Всё, не могу больше, – Даша села на пенёк, – Тропинки совсем нет, куда мы идём? Вера! Мы что, заблудились!

– Постой тут, я сейчас вон на тот пригорок взойду и гляну кругом, – нахмурившись ответила Вера, которая и сама понимала, что-то здесь не то…

– Она сама один раз только тот малинник и видала, – потирая уставшие ноги, сказала Даша, – Зря мы сюда пошли, нужно было на Берестень всё же… Туда хоть и далековато, но зато по дороге, там трактор ходит и машины до лесосеки, не заплутаешь!

– Девчонки… честно скажу – не знаю, как мы сюда забрели, и куда дальше идти, – честно сказала Вера, которая выглядела немного напуганной, – Вроде бы никуда не сворачивали…

– Это нас леший водит! – серьёзно сказала Даша, – Нужно снять платье и вывернуть наизнанку, тогда выпустит! Или идти пятками вперёд, мне бабушка говорила!

– Дашка, ну какой леший, ведь ты же пионерка! А в бабушкины сказки веришь! – рассмеялась Вера, но смех её прозвучал немного нервно, – Сидите здесь, я попробую пройти немного вперёд, посмотреть, может тропу какую найду.

– Нет! Не ходи никуда, – удержала её Люся, – Посмотри, в лесу уже сумеречно стаёт, не хватает ещё, чтоб мы друг друга потеряли!

– Что же делать? – спросила Даша, и в её голосе уже звенели слёзы, – В лесу что ли ночевать?!

– А хоть бы и в лесу, – спокойно ответила Люся, – Неужто ни разу не оставалась на покосе? Мы с мамой хоть и без мужиков, а и то за речку ходили на четыре дня, ничего.

– Так то за речку, – жалобно глянула на подруг Даша, – А тут… Да и пить охота!

– Идём назад, – твёрдо сказала Люся, – Я тут недалеко видела за кустами небольшое озерцо, вот и напьёмся. Там же и заночуем, а утром станем искать дорогу, так будет лучше!

– А вдруг это озерцо – ведьмин глаз? Мне бабушка про такие рассказывала…, – начала было Даша, но Вера тут же её прервала.

– Дашка, хватит! Ну не теперь такие рассказы рассказывать! И так жутковато… Но Люся права – нужно идти к воде, напьёмся, потом веток наломаем, устроим лежанку. Ночи сейчас тёплые, не озябнем! А утро вечера мудренее!

Глава 6.

Небольшое озерцо было и вправду круглым, словно глаз. Но зато вода в нём была чистая и прозрачная, а берег довольно удобный. Глубина была небольшая и сквозь прозрачную воду было видно покрытое осокой дно, трава чуть колыхалась от лёгкой ряби на воде.

Люся сняла косынку и через неё напилась прохладной воды, потом умыла лицо, и сразу как-то повеселела. Только беспокойно было за бабушку… как она там, ведь места себе не находит… Хорошо, что сегодня ей не нужно идти в смену, но всё равно было Люсе совестно от того, что в знакомом с детства лесу они умудрились заблудиться!

Оказалось, что последнюю свою мысль она сказала вслух, и Даша тут же её подхватила, начав рассказывать про проделки лешего, которого она уважительно величала «Дед Лесовик».

– Пойдём-ка лучше березовых веток наломаем, – позвала подруг Вера, – Вот здесь расстелем, да уляжемся. Ноги и вправду устали, сил нет. Я сейчас хоть бы и у Лешего на лысине заснула!

– Ты что, не говори так! – заругалась Даша и шутливо шлёпнула подружку по спине, – Услышит, еще и завтра нас из лесу не выпустит! Вся малина пропадёт!

– Нам бы костерок какой, хоть маленький, – вздохнула Люся, – Всё было бы повеселее!

– Да! А то вдруг – волки…. Ой, страшно!

– Дашка! Что у тебя, то леший, то волки! Хватит!

– Ой, девчонки! Так у меня же спички есть! – закричала радостно Вера, и лес, уже по вечернему тихий, встрепенулся шумом чьих-то беспокойных крыльев в кустах, – Я же у Лёшки, брата моего хулиганистого, отобрала вчера! В карман положила, а дома и позабыла про них! Ой, только бы не вымокли!

Вскоре был и костерок, и берёзовая лежанка у заплутавших путниц. Лёгкий дымок вился от костра, разгоняя комарьё, и вроде бы сухие сучья весело потрескивали в огне, а всё равно девчонки попритихли… Поджав коленки и обхватив их руками, смотрели подружки в огонь и думали каждая о своём, но всё равно об одном и том же. О том, что теперь твориться дома с родными, и что же будет завтра, удастся ли им утром отыскать тропинку…

– Ой, что мне дома будет, – протянула Даша, – Мама меня никуда не выпустит со двора, дома засадит. А бабушка так еще и ремня даст, уж в этот раз – точно… Так, всё грозится отцовский взять…

– Да, всех дома засадят, что уж тут, – вздохнула Вера, – А меня обещали в город свозить, как Лена приедет… думала, ленты себе новые куплю к школе, синие. Будут теперь мне «ленты»…

– А мне бабушку жалко, как она эту ночь… глаз не сомкнёт, – вторила подругам Люся, – Хорошо еще, мамы нет дома, может не узнает. Хотя, самой придётся сказать.

– Уж конечно, придётся, – кивнула Вера, -Думаешь, все наши по домам сидят, нас дожидаются? По лесу бегают, нас ищут, точно вам говорю! И с твоей, Люся, бабушкой во главе! Дядь Петю-егеря, наверное, еще с обеда в лес отправили, мы же должны были к обеду вернуться.

– Есть охота, – жалобно проговорила Даша, – Хоть малины поесть, что ли! Зря мы тогда всё-то подъели, надо было хоть хлеба оставить.

– Кто ж знал, что заночевать придётся, – вздохнула Вера, – Хорошо, малина есть.

Хоть есть и хотелось, а что-то ягод девчонки поклевали совсем чуточку, беспокойство сказывалось… Потом уговорились, что спать будут не все, кто-то один должен смотреть за костром, для этого установили очередь. Обнявшись и прижавшись друг к другу, Даша и Люся улеглись на лежанку, а Вера осталась дежурить в свою очередь.

Вроде бы и спали, и не спали, так, скоротали ночь и дали отдохнуть усталым ногам. Рассвет еще только занялся, когда Люся подложила побольше сухих веток в костёр, чтобы просыпаться в утренней свежести подружкам было веселее.

– Люся, как хорошо, ногам тепло от костерка, – чуть поёжившись, проснулась Вера, – Только пора уже огонь тушить да идти, дорогу искать. А я вот даже не представляю, в какую сторону идти…

– Мы вчера утром из дома шли, помнишь, где солнышко было? А мы как раз на рассвете вышли. Я и вчера знала, в какую сторону идти, вот только подумала, что ушли мы далеко, да и ночью еще сильнее заплутать можно. Потому и остались ночевать здесь, а сейчас – туда нам идти, в ту сторону.

– Люся, как же хорошо, что ты у нас такая умница! А я даже и не приметила вчера, солнце-то, – сказала проснувшаяся от голосов подруг Даша, – А всё потому, что ты читаешь много, не то, что я… Ладно, давайте умываться и в путь!

Закидав костёр песком, сверху ещё положили мокрой травы из озерца, чтоб уж наверняка потушить угольки, девочки повязали свои косынки, взяли корзинки и отправились за Люсей, которая уверенно шла вперёд. Но голод, усталость и беспокойно проведённая ночь очень скоро начали сказываться, шли они медленнее, а потом Даша и вовсе уселась на бревнышко и сказала:

– Постойте… давайте немного передохнём, сил нет. Солнце уже печёт, жарко. Ох, как же мы так далеко ушли, сами не заметили.

Вера молча села рядом с подругой, лицо её было усталым и бледным.

– Нужно корзинки здесь оставить, тяжело нести, – тихо сказала она, – Сами еле идём. Ну, или малину съесть.

– Ой, я не хочу малины, – запротестовала Даша, – Я её, наверное, на всю жизнь наелась!

– Ладно, вы посидите немного здесь, а я чуть вперёд пройду, посмотрю, нет ли тропы.

– Не ходи, Люся, – испуганно и слабо запротестовала Даша, – Если потеряешься? Как мы тебя найдём, сами без сил.

– Я недалеко, не беспокойся. Чтобы вас из виду не потерять, и буду кликать вас, а вы отзывайтесь.

Люся шла не быстро, перешагивая через поваленные тонкие деревца и стараясь беречь силы. Оглядываясь назад, она видела белые косынки подружек, которые иногда подавали голос, окликая Люсю.

Дорожки или хотя бы чуть приметной тропинки нигде не было видно, и Люся уже сама начала было сомневаться в правильности выбранного ею направления… Не позволяя страху расползаться в душе, Люся решила, что дойдёт до виднеющегося невдалеке пригорка, и оглядится с него. Если и так только лес кругом, то вернётся к подругам и тогда уже нужно будет принимать Дашино предложение – кому-то лезть на дерево и смотреть оттуда, не видна ли дорога.

Люся и сама чувствовала голод, но больше всего донимала жажда, потому что дневная жара уже разливалась по лесу горячими волнами. Крикнув подругам, и получив отклик, Люся устало взобралась на холм, покрытый молодыми осинками. Холм был вовсе не таким высоким, чтобы можно было с него хорошенько рассмотреть округу, но всё же… Ни тропы, ни дорожки Люся не увидела, и собралась было уже с тяжёлыми думами возвращаться обратно, но вдруг увидела что-то меж ветвей…

Из густого ельника под холмом выехал всадник на невысокой пегой лошади. Увидев его, Люся замахала руками, закричала чуть охрипшим голосом и кинулась с холма ему навстречу.

Всадник увидел её и направил лошадь к девочке, а когда оказался совсем рядом, то Люся увидела, что это парнишка лет пятнадцати, незнакомый ей. Он сидел на лошади без седла, держа в руках только старую, сильно потрёпанную узду, одет был всадник весьма просто – видавшие виды штаны были закатаны по щиколотку, а рубаха выцвела на плечах так, что различить её цвет было трудновато. Старая кепка такого же непонятного цвета была залихватски сдвинута на затылок и являла миру светлый, выгоревший на солнце чуб.

– Ты что ли, Городищенская девчонка, из тех, что потерялась? – спросил парень запыхавшуюся Люсю, – А остальные где? Разбрелись вы, что ли, дурёхи?

– Нет, девочки там, присели передохнуть, а я вперед пошла, с пригорка оглядеться, – ответила Люся, -Да, мы с Городища… Со вчерашнего дня плутаем.

– Да вас уже и Городищенские, и Берестянские ищут, мужики лес прочёсывают. До стародольского болота дошли, думают, может вы утопли. Меня Михайлой зовут, а тебя как?

– Я Люся, – ответила девочка, нахмурившись, потому что представила, какой переполох сейчас в родном селе… и как там бабушка с мамой…

– Ну, Люся, верхом-то удержишься без седла? Давай, забирайся, еле стоишь. Поедем подружек твоих заберём, а после я вас выведу.

Вера и Даша, как только увидели, что к ним идёт Миша, ведущий под уздцы лошадь, на которой сидит довольная Люська, вдруг начали плакать и смеяться одновременно.

– Так, отставить тут сырость разводить! – скомандовал Михаил, – Вы все мелкие, двоих вас Луна унесёт, я рядом пойду, а вы – по очереди. Корзинки бросайте, всё равно малина ваша пропала давно на такой жаре. Ну, держитесь, я тут недалеко знаю ручей, напьётесь, а там уж и до Городища вашего доберёмся.

Вера и Даша взобрались на Луну, а Люся пошла рядом, потому что от того, что они нашлись, у неё будто второе дыхание открылось.

– А ты, значит, самая крепкая? – говорил Миша, шагая рядом с Люсей и стараясь идти не быстро, – А вы ведь правильно шли – Городище ваше там, – Он указал направление, как раз то, куда вела подруг Люся.

– Только забрались далековато, – продолжал их спаситель, – Вас в этой стороне и не ищет почти никто, меня вот отец отправил до сторожки старой, вдруг вы там. Но никто не верил, что вы бы дошли.

– Мы в лесу заночевали, до сторожки не дошли, я даже и не знаю, что тут сторожка-то есть где-то, – ответила Люся, – Да и не знали мы, что сюда забрались… как же мы болото миновали, и не заметили, не понимаю…

–Да не мудрено заблудиться, – важно кивнул Миша, – Лес за войну зарос дюже, некому просеки делать, приметки ставить да вообще за лесом приглядывать. А вы молодцы, что не стали ночью плутать, еще бы и вправду в болото попали. Правильно сделали.

Так за разговорами дошли до небольшой речушки, которая пряталась в низине, заросшей густой зелёной осокой. Воздух здесь был не таким жарким, как в разморённом зноем лесу, веяло свежестью и прохладой.

– Сейчас напьёмся и немного отдохнём, – сказал Миша, придерживая Луну, пока девочки спрыгивали на землю, – Луна немного передохнёт тоже, и дальше двинемся.

В Городище уже вечерело, хозяйки встречали скотину с деревенского стада, а заодно выспрашивали у пастуха, не нашли ли заплутавших девочек, но старый Игнат Нефёдов только хмуро мотал головой в ответ.

Но вскоре переполох и оживление будто волной прокатилось по дворам, то тут, то там слышалось, как перекрикивались хозяйки, навалившись на свой плетень: «Нашли! Нашли!»…

Глава 7.

Дома Люсю никто не ругал. Бледная до синевы мама, срочно вызванная с полевых работ и не спавшая ночь, заплаканная бабушка, от которой пахло лекарствами, теперь сидели под навесом во дворе, под которым стоял стол со скамьями. За столом сидела Люська и за обе щёки уплетала кашу, запивая молоком.

Бабушка присела рядом и провела подрагивающей рукой по спутанным Люськиным волосам, в которых виднелись еловые иголки и прилипшие кусочки смолы.

– Путешественница ты наша, – бабушкин голос дрожал, – Мы ведь уж думали – всё… не найдём вас уже. Парнишки, что до болот ходили, сказали – корзинку брошенную нашли там недалеко от Стародолья… а болото там такое, зайдёшь, и поминай, как звали. Но после сказали, корзинка старая, давно там лежит, незнамо чья… Ох, Люся…

Бабушка закрыла лицо руками и заплакала, а Люська, не жуя проглотив только что откушенный кусок хлеба, бросилась скорее обнимать бабушку, утешать и уговаривать, что ничего им с подружками не грозило.

– Бабушка, ты не плачь! Мы испугаться-то не успели, знали, что недалеко где-то и бродим. Просто ягод было много, мы вдоль оврага, вдоль оврага, да и сами не заметили, как малинник нас увёл в сторону. Потом уже и смеркаться начало, а в ночь куда идти? Мы к озерцу вышли, там и заночевали, у Веры спички были, костёр разожгли, а утром дальше пошли, вот нас Миша и нашёл. Эх, жалко, малина вся пропала, крупная, да много её… сколько бы варенья наварили!

– Про варенье она думает, – всплеснула руками Таисия, – Хорошо, сами живые выбрались, да всё обошлось! Ешь давай, ягодница наша, да в баню ступай, я подтопила. И в лес больше ни ногой! А по малину… вот отработаю полевое, тогда и сходим вместе, свожу вас на Берестень. Хорошо, что Стародольский-то председатель парнишку своего послал сторожку проверить, а без того – сколько бы вы еще плутали, кто знает.

– Так это Веригина Степана сын их нашёл? – спросила бабушка, – Ну дай Бог здоровья парню, и родителям его. Я вот на будущей неделе в Стародольское собиралась в больницу, так зайду в Правление, поклонюсь, что девчонок наших спасли.

Люська с аппетитом доела кашу и побежала скорее в тёплую баню, смывать с себя пыль и смолу. Оттираясь мочалкой, она думала – всё же хорошие у неё мама и бабушка… даже ругать не стали, слова плохого не сказали. А вот Даше попало, как только они в село вошли, встретила Дашу мать с хворостиной в руке… правда, хворостина не поднялась на измученную девчонку, только отругала матушка «непутёвую» свою дочку.

Ох, как же сладко растянуться на своей-то кровати, подумала Люська, когда всё в доме стихло, только звонкий сверчок завёл свою скрипку где-то в чулане и старые часы в кухне отстукивали время. Уже задремав, Люська снова видела и лес, и старый овраг, укрытый густым малинником, и виделся ей седой старец с белою бородой, в перевязанной расшитым кушаком рубахе. Таким Люська представляла себе Лешего, по рассказам Даши. Старец усмехался, чуть укоризненно качал головой и грозил Люське пальцем, в руке у него был резной деревянный посох… Сквозь сон Люська услышала тихие шаги, кровать её скрипнула, и мамины тёплые руки обняли её. Тася улеглась на самый краешек Люськиной кровати, прижала к себе дочь, от которой пахло мылом и немного еловой хвоей…

Люська улыбнулась сквозь сон, ей не хотелось просыпаться – вдруг это тоже ей только сниться, она прижалась покрепче к тёплому маминому боку, обхватила её рукой и счастливо заснула.

Тася же долго не могла заснуть, хотя и тело её, и усталая, истерзанная беспокойными мыслями голова просили пощады, а она всё думала, что ничего нет в её жизни важнее и дороже дочки. Слёзы кипели внутри, и Тася тихо всхлипнула, боясь разбудить Люську. Тихо выплакавшись, она наконец тоже закрыла глаза… Снился ей в ночь Николай, Люськин отец – улыбался и кивал ей головой, будто одобряя её мысли и успокаивая.

Коротка летняя ночь, рассвет уже занялся, во дворах кудахтали куры, хозяйки управляли скотину в стадо, а в доме Ключниковых была тишина… Лёгкую шторку чуть шевелил летний, прохладный по утру ветерок, Клавдия Захаровна давно проснулась и увидев, что Тася и Люська сладко спят в обнимку, прикрыла дверь в дом. Пусть поспят решила она, и сама управилась с Радой, и с Люськиными пушистыми подопечными.

– Мама! Вы что же! Зачем вы сами, тяжело это, вам себя бы поберечь! – на крыльце появилась заспанная Тася, – Нужно было меня разбудить, заспалась я сегодня! А мне еще к бригадиру идти, а потом снова на полевое ехать.

– Тасенька, а тебе разве не нужно себя беречь? Вон, дочка растёт у тебя, поднимать нужно! – строго ответила Клавдия Захаровна, – Ты бы отказалась от полевых, после такого страха! Шутка ли, дочка в лесу пропала… Отдохни, выспроси у бригадира хоть два денёчка! Выспись, с Люсей побудешь, вон, в город съездите, к школе чего купите…

– Не могу я, – покачала головой Тася, – Зимой отдохну, а сейчас работать надо, дров на зиму, да сено запасать на что-то нужно. Да и в школу тоже, вон она у нас как вытянулась, совсем девушкой скоро станет.

Умывшись, Тася повязала платок, взяла из рук Клавдии Захаровны сумку с хлебом и баклагой воды, да вскоре уже не видно её было за поворотом, ушла на работу.

Люська проспала чуть не до обеда, и еще бы спала, если бы не соседская собака, которой вздумалось вдруг гонять кого-то позади огорода.

– Бабушка! Я всё проспала! А мама где? – Люська протирала заспанные глаза и огорчённо вздыхала, понимая, что мама уже давно ушла на работу.

Сон, такой приятный и волшебный, будто мама вчера так ласково гладила её по волосам, ещё теплился в счастливой Люськиной душе, и от того было еще огорчительнее, что она не знала – приснилось это ей, или было взаправду. Она уселась на крылечко, жуя горячий пирожок, только что вынутый бабушкой из печи, и смотрела, как по улице бегут ребятишки, направляясь на речку. Люська подумала, вот интересно, отпустят ли сегодня Веру купаться… И Дашу тоже, или накажут, засадят дома, как и думалось им в лесу.

– Люся! Привет! Как хорошо, ты дома! – через забор махал ей рукой радостный Макар, шлёпая босыми ногами по мягкой дорожной пыли.

– Привет, Макар! Да, мы вчера нашлись! – улыбнулась Люся, и махнула рукой другу, чтобы входил во двор.

– А мы тоже только к обеду вернулись вчера, в лесу были, – сообщил Макарка, – Вас искали с мужиками, орали на весь лес с ребятами. Все ходили, кого собрать смогли, председатель в клубе собирал. По четверо делились и кто в какую сторону идёт, до которого часу ходим и где меняемся.

– Как стыдно-то, столько народу взбаламутили, – огорчилась Люся, – От дел оторвали, с малиной своей. Не нужно было ходить нам никуда! Вот дурёхи!

– Ты не думай, вас никто словом худым не помянул, все жалели, беспокоились. Дед Ваня Рыбаков, хоть и хромой с войны пришёл, а всё равно в лес с нами напросился. Я, говорит, места эти с самого детства знаю!

Бабушка вернулась из магазина и гостю обрадовалась, пригласив остаться на чай, но Макар грустно покачал головой:

– Спасибо, Клавдия Захаровна, я не могу. Мама меня отправила по делу к Шитиковым.

– Что ж, тогда ты, Макарушка, приходи как время будет, – сказала ласково бабушка и ушла в дом.

– А я уеду скоро, Люся, – сказал Макар, покрутив в руке соломинку, – Мама сказала, что меня лечить будут…

– Куда? Куда же ты уедешь? – Люся смотрела на друга во все глаза, она и не представляла себе такого, чтобы не было в Городище Макара…

– Я не хотел, и маму просил не ездить к нему… Но она сказала – это ради меня, ради моего будущего. Понимаешь, я хочу в танковое училище пойти после школы, военным стать! А это… ну, то, что я после контузии, может мне помешать. И мама поехала к отцу, чтобы тот договорился о лечении. Я не хотел, чтобы мама его просила…

– Почему? Ведь это хорошо, если тебе отец поможет!

– Ему нет до нас дела, у него давно новая жена, новый сын… Он к нам с мамой даже в больницу тогда не приехал, и потом, когда сюда уезжали, даже не попрощался. Я не хочу его видеть… а теперь мне придётся жить у них сколько-то… Когда я сюда вернусь, я не знаю.

– Макар, всё равно, тогда ты сможешь сделать то, о чём мечтаешь, – мягко сказала Люся, – И твой отец всё же любит тебя, ведь не отказался помочь. Ты зла в душе не носи, я думаю, он не такой уж и плохой человек.

– Просто ты сама добрая! – хмуро сказал мальчик и отвёл глаза в сторону, – И бабушка у тебя добрая, и мама… Все тебя любят, потому и ты думаешь так. А мой отец… он не добрый. А еще мама сказала, что меня будет лечить доктор… он немец! Я не хочу у немца лечиться!

Люся молчала. Своей детской душой она понимала друга, ехать в семью, где все тебе чужие, и жить с человеком, который предал и тебя, и всех, кого ты любишь… Она даже представить не могла всю ту боль, что испытывал сейчас Макар. И мама его тоже, отправляясь за помощью к человеку, от которого бежала подальше, пошла на это ради сына…

– Так что, не знаю я, когда мы с тобой еще увидимся, Люся. Я…хочу тебе сказать… давно собирался, да всё как-то… Спасибо тебе. За то, что когда в классе меня ребята ещё не приняли, ты одна относилась ко мне по-хорошему. И за то, что ты поговорила с учителем, я знаю, что это ты была, потому что больше некому… Ты хороший друг, Люся, и хороший человек… Самый лучший!

Макар покраснел и смущённо протянул Люсе ладошку, мозолистую и не по-детски жёсткую, она растерянно пожала её и во все глаза смотрела на друга. Не верилось, что он уедет, и как надолго – сам не знает… И что, может быть, придёт Люся в школу в сентябре, сядет за свою четвёртую парту, и не увидит там, на первом ряду знакомого силуэта.

– Вот, я тебе на память сделал, – Макар протянул руку и быстро сунул что-то в Люсину ладонь, потом махнул ей рукой и выбежал за калитку.

Люся стояла у плетня и смотрела ему вслед. В руке она сжимала маленькую фигурку кошки, вырезанную из дерева.

Глава 8.

Так и случилось, что в сентябре на опустевшее место за первой партой, где раньше сидел Макар Бурков, учитель посадил тихую Машу Бессонову, и Люся с тоской поглядывала на её голубые бантики, вместо коротко стриженой Макаровой макушки.

И возвращаться домой без него тоже было непривычно, и только сейчас Люся поняла, как же она привыкла и к его неуклюжим мальчишечьим шуткам, и к громкому смеху. Шурша ботинками по опавшей жёлтой листве, Люся успокаивала себя тем, что зато её друг будет здоровым. И больше не станет ничего стесняться, а в будущем сможет исполнить мечту и стать тем, кем хочется… Только вот… как же новогодняя ёлка? Ведь они всем классом собирались ставить сценку, где Макар собирался играть одну из главных ролей…

– Что, теперь одна домой ходишь? – неожиданно раздался позади Люси голос Семёна Черпакова, и она даже немного вздрогнула.

– Да, одна, – пожала Люся плечами и подумала, что сейчас Сёмка снова начнёт над нею насмехаться, – Вера теперь по другой дороге ходит, в новый дом…

– Давай, портфель понесу, – щёки Семёна чуть зарделись от смущения, – Я Макарке обещал, что буду за тобой присматривать. Честное пионерское дал! А слово своё нужно держать! Так что, ты это… если кто станет обижать, сразу мне говори, ладно?

– Ладно, – кивнула Люська и улыбнулась, – Спасибо тебе, Сёма…

Осень закончилась как-то быстро, Люся даже удивилась, когда проснувшись утром, вдруг обнаружила, что за окном всё белым-бело от укрывшего землю снежного покрывала. Вскоре пришли и морозы, и бабушка, помня, как тяжело болела внучка в минувшую зиму, теперь строго следила, чтобы Люська и шаль как следует замотала, и варежки надела.

Гулять в морозы не побежишь, да и до подружки Веры теперь идти стало далеко – семья Коровиных переехала в новый дом. Ну, хоть Даша жила через улицу, и девочки ходили друг к другу делать домашнее задание. Декабрь выдался снежный, и сугробы поднялись выше некоторых плетней, полностью скрывшихся под снегом, когда Люся получила письмо…

Улыбающаяся почтальон Агриппина отдала Люське в руки конверт, поправила платок, приговаривая, что мороз нынче знатный, но хоть небо чистое, может снегопада не будет, а то с сумкой дюже тяжко по занесённым тропкам ходить.

Люся развернула письмо, чуть улыбаясь своим мыслям – неровный мальчишеский почерк был ей очень знаком. Макар писал, что сначала он долго лечился, а потом ему сделали операцию, и для этого они с отцом ездили в Ленинград. Рассказывал, что уже начал ходить в школу, но очень хочет вернуться обратно в Городище, к маме и сёстрам. Хотя с отцом у них сложилось всё хорошо, и Люся оказалась права – отец к Макару относится ласково и по-доброму, а вот с новой его семьёй не случилось дружбы. Новый сын отца, как Макар называл сводного брата, оказался вредным и капризным, постоянно жалуется отцу и своей матери на Макара, по делу и без дела…

Люся сама не заметила, как слёзы ручьём потекли по её щекам, потому что читала она между строк… Хоть и не жаловался Макар, хоть и слова плохого не написал ни об отце, ни о новой его семье, а поняла Люся – трудно там ему… Трудно и неуютно. В конверт была вложена новогодняя открытка, в которой Макар поздравлял с наступающим новым годом и Люсю, и её маму, и бабушку.

Люся поставила открытку под лампу на своём столе, и теперь смотрела на неё, когда делала домашнее задание. Нарядная ёлка, танцующие вокруг неё ребята так напоминали ей их самих.

Даша прибежала субботним утром, чтобы позвать подругу кататься с горы. Мороз немного отпустил, и можно было погулять побольше, не оттирая ладошками так скоро озябших щёк. Люся помогала бабушке смотать в клубки спряденную шерсть, и пока они заканчивали дела, Дашу усадили погреться.

– Люся, а ты слыхала, Бурковы-то уезжают! – сообщила подруге Даша услышанную недавно от взрослых новость.

– Как уезжают? Куда? – оторопела Люся, – В город?

– Нет, не в город, говорят, что в другой район. Сказали, что маме Макара там предложили место в школе, учителем. И дом им там дают, чтобы жить, просторный, не как здесь. Катя же теперь тоже учитель, вот и ей там место нашлось, поэтому и выделили дом – две учительницы приедут. После и Аня наверно тоже станет учителем, у них вся семья умная, – рассуждала Даша, допивая чай.

А Люська всё никак не могла уложить в голове – ведь теперь значит, что и Макар не вернётся в Городище после лечения… Будет жить с мамой и сёстрами. Хотя, наверное, расстроенной Люське стоило за них всех порадоваться – ведь это хорошо, что и дом дали, и работа для мамы Макара будет по специальности… Но только всё равно было горько осознавать всё это…

Люське даже на горке расхотелось кататься, и потому она больше стояла наверху со своими санками, и думать ни о чём не получалось. Она просто смотрела, как с радостным визгом и смехом катятся вниз весёлые ребятишки, кричат, подталкивают друг друга… Сказав Даше, что она озябла, Люся отправилась домой.

– Ты не приболела ли, красавица? – обеспокоенно спросила бабушка, увидев, как Люська задумчиво болтает ложкой в чашке с чаем, – Вот говорила я, нечего по морозу мотаться! Дома нужно сидеть с твоим здоровьем! Вот мама придёт с работы, расстроится…

– Бабуль, да я не заболела, – ответила Люська, – Просто что-то грустно. Я пойду в библиотеку лучше схожу, вместо горки, хорошо?

Сложив библиотечные книги в сумку, Люська отправилась во «взрослую» библиотеку, как называли в Городище новую сельскую библиотеку, совсем недавно переехавшую в новое кирпичное здание. Но по пути она свернула на улицу Досовскую, где жила семья Бурковых. Улица была расчищена от снега недавно прошедшим трактором, и домики светились окнами в зимних сумерках. Здесь давали жильё тем, кто приезжал в Городище по распределению, или по другой причине – на работу. Дома были «на две семьи», как говорили в селе, из крыш поднималось по две печные трубы и крылечка тоже было два.

Люся поднялась на крылечко, обмела веником свои валенки и несмело постучала в дверь. Открыла ей Елена Фёдоровна, мать Макара, закутанная в тёплую шаль:

– Люся? Здравствуй! Как хорошо, что ты зашла, проходи скорее в дом, к вечеру подмораживает.

– Здравствуйте, Елена Фёдоровна, – робко поздоровалась девочка, – Я ненадолго… шла в библиотеку, и заглянула по пути…

– И хорошо, что заглянула, – кивнула хозяйка, и Люся заметила, что Елена Фёдоровна бледна, под глазами пролегли нездоровые синие тени, а еще женщина постоянно натужно откашливалась…

– Я недавно ездила к Макару, – усадив гостью у стола, рассказывала Елена Фёдоровна, – У него всё хорошо, он восстанавливается после лечения. Уже начал в школу там ходить. Просил тебе передать большой привет, но я вот приболела, не смогла до вас дойти. Хорошо, что ты сама заглянула. А мы вот, как видишь, переезд задумали.

В доме там и тут стояли упакованные вещи, потёртый старый чемодан стоял у стены и был весь перевязан верёвками. Стопки книг тоже были аккуратно обёрнуты газетами и перевязаны бечёвками. Совсем скоро опустеет дом, подумала Люська…

– А девочки уже уехали, – рассказывала Елена Фёдоровна, – Уже обустраивают новый дом, решили поклеить новые обои, меня вот оставили лечиться… Так некстати приболела! Председатель завтра машину обещал дать, и помощников, чтобы вещи погрузить! Так что, Люся, скоро буду я снова заниматься своим любимым делом – буду учить ребят! А ты не грусти, вот как поедешь с мамой или бабушкой в райцентр, то непременно заходите к нам в гости! Я тебе сейчас адрес напишу.

Поговорив еще с Еленой Фёдоровной, Люська бережно сложила листок с записанным адресом в карман, пожелала хозяйке поскорее выздоравливать и обустроиться на новом месте, она зашагала к библиотеке. Как-то вроде бы и легче стало на душе, потому что увидела Люська в глазах Елены Фёдоровны радостный блеск, когда та говорила о работе в школе, о ребятах, которых она скоро снова будет учить.

Обсуждали кумушки, слышала Клавдия Захаровна у магазина, что Елена Буркова не просто так в райцентр переезжает, а якобы мужчина у неё появился, представительный и серьёзный, вот он и устроил переезд и самой Елены, и её семьи. Когда она рассказывала услышанное дома Таисии, та одобрительно качала головой:

– Вот и правильно, Лена – женщина образованная, и ей самое место в школе, ребятишек учить! Я рада за неё, если и личную жизнь свою она устроит, несладко одной-то куковать, да еще и после такого страшного предательства мужа. И девочкам её в райцентре лучше будет – там и училище, и техникум есть.

– И я рада за Лену, – вторила ей Клавдия Захаровна, – Вот и тебе бы, Тасенька, на свою личную жизнь внимание обратить. Идут годки-то, что сладкого одной…

– Мама, ну хватит, снова-здорова, – рассмеялась Тася, – Вы да Люська, вот моя жизнь, и другой я не желаю.

Не любила Тася это обсуждать, ничего не желала менять в своей жизни, хоть и ловила на себе взгляды механизаторов, заинтересованные, а порой и откровенно-жадные. Иногда – и недобрые женские, когда перешёптывались кумушки за её спиной, которые заподозрили и своего мужика за разглядыванием чужих прелестей.

Вот только оказалось, что радоваться за Елену Буркову было и нечему… По весне узнали в Городище, что умерла она от давней и тяжёлой болезни, которая развилась на фоне полученных ею ранений, от того ржавого отголоска минувшей войны… Осталась Катя одна в новом доме в райцентре, сестра Аня уехала в город учиться…

Так Люська узнала, что не вернётся её друг Макар ни в Городище, ни в райцентр, потому что останется он теперь жить у своего отца навсегда… В детстве ведь всё время так думается – что до «взрослости» еще так далеко, и так медленно идёт время, и потому – все ближайшие годы, которые предстоит прожить до самостоятельной жизни, это «навсегда»…

Плакала тогда Люська в подушку, сжимая в руке деревянную фигурку кошки, плакала и от жалости к себе, и от сочувствия другу, который потерял маму, а она не может даже поддержать его в эту страшную минуту… И от того, что впервые осознала тогда Люська, какой порой жестокой может быть судьба.

Глава 9.

Незаметно пролетело время, выросла Люська из неуклюжей девчонки в симпатичную стройную девушку с тёмными каштановыми косами до пояса и карими глазами в обрамлении густых и длинных ресниц, заставлявших не одно молодецкое сердце в Городище стучать сильнее и беспокойнее.

На выпускном от Люси в её простеньком голубом платьице, сшитым ею самой на старенькой бабушкиной машинке, было не отвести глаз. Окончив школу без единой четвёрки, Люся собиралась поступать в институт в городе. Планов было, как говориться, «громадьё», и жизнь впереди кажется такой заманчиво-радужной, когда тебе едва минуло семнадцать. И только умудрённые жизненным опытом люди говорят: «Если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах»…

Сдав в июне вступительные экзамены, довольные результатами Люся с Верой решили устроиться на работу, чтобы не терять даром времени и заработать денег. А рабочие руки в колхозе всегда нужны, и вот ранним летним утром, когда утренняя прохлада еще пахнет цветочной свежестью, принесённой с лугов, Люся с Верой шагали к месту сбора колхозников, отъезжающих на прополку.

– Эй, девчонки! – кричал им молодой тракторист Санька Болотинцев, – Давай ко мне, прокачу!

Люся и Вера рассмеялись и приветливо махнули незадачливому кавалеру, который тут же укатил совсем в другую сторону, не туда, куда им было нужно.

– Говорят, он к нашей Дашке неравнодушен, – негромко сообщила подруге Вера, – И вроде бы даже в техникум решил поступать, туда же, куда и она.

– А они подходящая пара, по-моему, – так же тихо ответила Люся, – Даша весёлая и лёгкая, и Санька такой же.

Так, за разговорами о том и сём, девчонки подошли к конторе, где уже собрались работники их бригады. Это был первый рабочий день Люси и Веры, и уже к обеду обе устало поглядывали друг на друга. Спина ныла, руки болели и жаркое солнце пекло нещадно непокрытые части тела. Теперь девчонки поняли, почему опытные женщины, не впервые работающие на прополке, все были одеты в светлые ситцевые кофты с длинным рукавом.

– Мама мне говорила, еще до своего отъезда, что нужно рукав длинный, – сказала Люся подруге, когда наступил долгожданный перерыв и подруги наконец присели на краю поля, – Пойдём, сейчас кухня уже позовёт всех, пообедаем побыстрее и хоть четверть часа полежим в теньке.

Возле кухни, расположившейся в тени густых тополей, собрался народ – и городищенские работники, и с соседнего Стародолья, чьи поля шли по ту сторону грунтовой дороги. Люди будто и не устали, подумалось Люсе – смех, шутки и песни раздавались за столами. Кто-то уже стучал ложками по мискам, нахваливая обед, который улыбающиеся поварихи шустро разносили на другие столы.

– Люся? Ты ведь Люся Ключникова, да? – обратился вдруг к Люсе загорелый чуть не до черноты парень с белозубой улыбкой и знакомым прищуром голубых глаз, – А ты меня не помнишь?

– Я… Простите, нет, не могу вспомнить, – растерялась Люся, что-то в незнакомце казалось ей знакомым, но что…

– Я Миша, Михаил Веригин! Вспомнили?

– Конечно! – вскрикнула Вера, – Это же он нас тогда из леса вывел, когда мы с малиной этой проклятущей там бродили!

– Да уж, надо сказать, малины вы тогда знатно набрали, – рассмеялся Миша и присел рядом с девчатами на скамью, – А я смотрю, такие пигалицы, одна другой меньше, а корзинки свои тащат, чуть не больше самих себя!

Смеясь, стали вспоминать ту историю, и Дашины рассказы про лешего, и красавицу Луну, добрую и покладистую лошадь. Но за разговорами обеденный перерыв пролетел так быстро, вскоре уже и пора было идти работать.

– Давайте после работы к нам, – позвал Миша, у нас молодёжь устроила, так сказать, полевой театр, и вечером у нас всегда что-то интересное. Сегодня обещали дядьку Прохора с гармошкой и частушками, а уж после и наши песни можно попеть, современные! У нас Боря Картаков на гитаре хорошо играет. Приходите, договорились?

– Хорошо, придём, – обещали девчонки Мише, который уже бежал догонять свою бригаду, чтобы не отстать.

– А ты Мише нравишься, – хитро прищурилась Вера на подругу.

– С чего это ты взяла такое, откуда такой вывод, – густо покраснела Люся, – Мы с ним и виделись всего один раз, и то давным-давно! А ты уж сразу так и определила?

– Да, вот так сразу определила, – рассмеялась Вера, – Да он на тебя так смотрел всё время, разве такой взгляд с чем спутаешь? И не спорь, Люська, мне со стороны виднее!

– Ну и не буду спорить с тобой, раз ты такая всезнайка, – Люся шутливо кинула в подружку сорванной травинкой, – Поли давай, да меньше разговаривай, а то вечером тебе ещё частушки петь! И не думай скромничать, я сразу всем объявлю, какая ты у нас певунья, не скроешься!

– Ой, Люська, что ты, не надо! – испуганно вскрикнула Вера, которая и вправду частенько распевала дома частушки, какие пела её бабушка, – Я перед людьми не смогу и рта раскрыть, да и вообще – разве это пение! Не говори никому, прошу тебя! Друг ты мне или нет?!

– Вер, ну ты что, – примирительно ответила Люся, – Разве я тебя когда подводила? Конечно, я никому не скажу, если ты сама не хочешь. Но ты зря стесняешься, у вас с бабушкой очень ладно всегда выходило, мы с Дашей очень вас любим слушать!

– То дома, с бабушкой, да с вами, а здесь… вон сколько людей, и молодёжь не только наша, вон, Стрельникова Поля сказала, что даже городские студенты здесь есть, прислали их колхозу на помощь!

За разговорами и в предвкушении интересного вечера время до конца рабочего дня пролетело как-то не в пример быстрее, чем до обеда. И вот уже усталые бригады собрались на ужин, который проходил не как обед – тихие усталые голоса звучали по-иному в летних сумерках, наползавших сизой дымкой из-под леса. От реки пахнуло свежестью, и вскоре послышались из-за прибрежных кустов звонкие голоса купальщиков, добравшихся до прохладной воды после жаркого дня.

– Ох, я тоже купаться хочу, давай сходим? – вздохнула Люся, – Только нужно сейчас идти, мне кажется ночью как-бы не было грозы, чуешь, как воздух пахнет?

– Ничего, навесы же сделали специально, – ответила Вера, – Может быть, еще и стороной обойдёт. А искупаться нужно сходить, ты права. Мне тоже очень хочется!

Те, кто жил поблизости или имел возможность отправиться домой на ночь, так и делали, но большинство работников приезжали и оставались в поле на несколько дней. Для этого правление колхозов – и Городищенского, и Стародольского, обустроило и временные навесы, и полевую столовую с длинными столами и лавками. Вера и Люся уезжать домой каждый день не планировали, только на выходные, потому что трястись после тяжёлого рабочего дня в кузове тихоходного трактора им вовсе не хотелось. Да и вообще, по рассказам подруг было здесь, на полевых, нет так и скучно.

Достав из собранных с собою вещей чистое, и прихватив мыло, подружки выбрали себе укромное местечко за кустами у реки, где можно было искупаться. За рекой, где по пологому берегу далеко-далеко простиралось пшеничное поле, и в самом деле собирались густые тучи, чуть подсвечиваемые недавно опустившимся за горизонт солнцем. Воздух словно загустел, ветер стих, будто ушёл туда, где шумел густой лес, растревоженный наступавшей грозой.

– Вон, смотри, я же говорила – стороной пройдёт, – указала Вера, – На берестянских пойдёт, нас может только краем зацепит! Так что успеем сбегать к стародольским, глянуть, что у них там за самодеятельность!

Ах, молодость, чем ты и хороша, так это незнанием усталости! После купания Вера и Люся, посвежевшие и довольные, словно бы и не работали на прополке весь день, быстро шагали к берёзовой роще, откуда слышались голоса, разливы гармошки и громки смех, сопровождавший выступление частушечника деда Прохора.

Люся и Вера скромно притулились с самого края собравшейся вокруг костра компании, в центре которой на большом чурбаке сидел моложавый седой мужичок и выводил весёлые переборы. Приметной чертой мужичка был его весёлый искристый взгляд из-под седых совершенно бровей. А ещё Люся приметила, что сидит он, опираясь на одну ногу, вторая штанина у деда Прохора была до колена закатана…

– С войны такой вернулся, – вдруг обернувшись, сказала Люсе незнакомая женщина, сидящая рядом на бревне, – Жена и дочка от тифа в городе умерли, вот он к матери в Стародольское… а куда ещё, как не в родной дом ворочаться? Председатель не хотел его брать, дескать, заслужил ты, Прохор, отдых, вот и отдыхай. А тот замучил просьбами, вот и взяли его воду на полевые возить! А я считаю – и правильно, что взяли! Всё же на людях и пользу приносит, самому же такая жизнь веселее! Правда, девчата?

Вера и Люся согласно закивали, и вдруг другими глазами им погляделось на играющего смешные частушки седого мужичка. И поняли, что седина его вовсе и не от старости, да и сам он далеко ещё не дед…

– Вот вы где, а я думал, уже не придёте, – из накрывшей поле темноты неожиданно вынырнул Миша, – Хотите компот? Мы с ребятами сегодня ведро ягод обеспечили, поварихи наши на всех наварили, много! Пойдёмте, я вас со всеми познакомлю.

Вечер пролетел быстро, усталые работники, кто постарше, укладывались под навесом на ночёвку, зная, что завтра будет снова трудный рабочий день. Песни стихли, только кое-где переговаривалась ещё кучками молодёжь.

Вера с Люсей отправились к своей бригаде, расположившейся у самого леса, и Миша не позволил им возвращаться одним, вызвался провожать. Гроза шумела за речкой, и хоть здесь на полях и не было ещё дождя, но ветер гнул и трепал нещадно высокие макушки тополей.

– Ой, смотрите, как страшно полыхает молния, – испуганно говорила Вера, указывая на пронзавшие ночную мглу всполохи, – Совсем уже над нами, скоро и к нам придёт!

– Нет, только краем зацепит, – ответил Миша, – Сильного дождя не будет, а вот ветер побушует! Ну, вот и пришли – ваши там. Пока, девчата, спокойной ночи! Завтра увидимся!

Девчонки помахали руками вслед своему провожатому, и пошли по краю дороги до своего навеса, испуганно вздрагивая на каждый всполох.

– Зря мы пошли, надо было со всеми сидеть, – со страхом глядя на небо, говорила Вера, – Страшно тут, в поле-то! А если шаровая молния какая?

– Если шаровая, то везде страшно, – кивнула Люся, но её голос утонул в страшном раскате, грохнуло совсем близко, казалось, что прямо у них над головами.

Девчонки взвизгнули и побежали по дороге. Впереди уже показался и навес, и люди из их бригады, которые что-то кричали им и указывали куда-то в сторону от дороги.

Люся обернулась, услышав сквозь шум ветра и раскаты грома какой-то звук, испугавший её. Сверху, из грозовой мглы, на них надвигалось что-то большое и непонятное. Вера вскрикнула, Люся хотела было обернуться, но что-то тяжёлое придавило её, больно впиваясь в кожу… Дальше Люся уже ничего не видела и не слышала, тьма накрыла её с головой.

Глава 10.

Очнулась Люся и увидела над собой белоснежный высокий потолок со светильниками. Был день, и где-то за окном слышался непривычный Люсиному слуху шум. Во рту пересохло и очень хотелось пить, но Люся не могла разлепить спёкшиеся губы. Она пошевелила рукой, и попыталась повернуть голову, чтобы определить наконец, где же она находится, но тело не слушалось и всё болело. Попытка повернуть голову подсказала Люсе, что эта самая её голова вся перемотана бинтами, и это подтверждало догадку – Люся в больнице, и скорее всего – в городской… Само по себе такое известие было тревожным, значит дело обстоит серьёзно, подумала Люся и попыталась вспомнить, что же произошло. Но вспоминалась только гроза, и беспокойные и испуганные крики людей в поле… Но что же в самом деле с ними произошло? И как там Вера? Тысяча вопросов мелькала в мутной Люсиной голове, но задать их было некому.

Повернув наконец голову, Люся поняла, что находится она и в самом деле в больничной палате, соседняя койка была пуста и аккуратно заправлена. За чуть приоткрытой дверью слышались голоса и шаги, там больничная жизнь шла своим чередом, и Люся решила дожидаться, когда хоть кто-то к ней заглянет.

Ждать пришлось не очень долго, но Люся успела даже немного задремать, только вот пить хотелось всё сильнее, и эта жажда не давала уснуть. Дверь тихонько скрипнула и в палату заглянула медсестра в белой накрахмаленной шапочке.

– П.. простите, – едва слышно прохрипела Люся и не узнала собственного голоса.

– Ой, очнулась наша спящая красавица, – медсестра тут же оказалась у Люсиной кровати, – А мы-то уж заждались твоего «волшебного» пробуждения! Лежи тихо, я сейчас позову доктора!

– Я пить хочу, – прохрипела Люся, – Очень…

– Сначала – доктор! – строго ответила медсестра, которая была чуть постарше самой Люси, – А после, как уж он разрешит и что назначит.

Доктор, средних лет добродушный мужчина, очень любящий повторять «Так-так, что тут у нас?», как в последствии поняла Люся, появился возле неё очень быстро.

– Так-так, что тут у нас? – внимательно рассматривая Люсю, спросил доктор, – Меня зовут Юрий Николаевич, я ваш доктор.

–Доктор, я очень хочу пить, – снова прохрипела Люся.

– Настя, напоите нашу красавицу, умойте, а уж после я ей всё расскажу, что она захочет узнать, – вежливо попросил доктор медсестру и та поспешила выполнять указания.

Вскоре Люся была умыта, напоена и чуть приподняла на подушках, так ей было удобнее обозревать палату и было видно даже густые кроны деревьев за окном. Напившись воды, Люся почувствовала себя гораздо лучше и теперь с нетерпением ожидала возвращения Юрия Николаевича. От словоохотливой и доброй Насти Люся узнала, что на неё рухнул огромный тополь, который не выдержал напора грозового ветра.

Вскоре и доктор вновь появился в её палате, добродушно насвистывая какую-то мелодию. Он уселся у изножья кровати и внимательно посмотрел на Люсю.

– Ну что ж, дела ваши не плохи, моя дорогая, но лечиться мы с вами будем долго. Впрочем, очень многое здесь будет зависеть от того, насколько точно вы станете выполнять наши указания…

– Доктор, скажите… – перебила его Люся, не в силах больше находиться в неведении, – А как Вера? Как моя подруга, она шла рядом со мной… Где она?

Доктор чуть нахмурился, а в руках у Насти, прибиравшей на столике, громко звякнул стакан. Люся со страхом ждала ответа доктора и во все глаза смотрела на него, хотя уже знала, что он ей ответит…

– Не стану от вас ничего скрывать, Люся! – серьёзно сказал доктор и взял Люсину ладонь в свою руку, – Вера погибла… Вам повезло, вы чудом остались живы, потому что попали между крупных ветвей… На Веру же упал ствол. Простите меня за то, что именно я вынужден сообщить вам это, но я всегда честен со своими пациентами, насколько это возможно при моей профессии… Крепитесь!

– Спасибо, Юрий Николаевич, – ответила Люся, хотя дышать ей стало трудно, в горле снова пересохло и слёзы кипели в глазах.

– Ну, я вас ненадолго оставлю, чтобы вы пришли в себя. О лечении мы с вами поговорим завтра, после осмотра. А пока вам нужно восстанавливать силы, вам многое предстоит. Скажу вам, что все ваши органы целы, сломана ключица и рука. Ну и… ветки повредили кожный покров, в некоторых местах очень глубоко… Поэтому вы потеряли много крови, вследствие чего и оказались здесь, в городской больнице. Но, скажу я вам, оказались вы у нас очень вовремя, и поэтому я считаю, что ваши травмы не приведут к серьёзным последствиям.

– Моя мама… и бабушка…

– Да, ваши родные очень переживают за вас, – сказал доктор, – И ваш молодой человек тоже, уже не раз приезжал.

– Ваша мама звонила утром, – отозвалась медсестра Настя, – Она оставила номер соседей, я сейчас же позвоню и сообщу, что вы пришли в себя. Только вот поговорить у вас не получится, к вам пока нельзя посетителей… Так что потерпите.

– Спасибо… спасибо большое! И вам тоже, – Люся благодарно посмотрела на Настю, но сейчас ей как раз больше всего и хотелось бы увидеть маму или бабушку, прижаться, выплакаться…

– Настя, – доктор взглянул на медсестру и дал ей какой-то знак, понятный, наверное, только им самим, и добавил буднично, – Ну что же, Люся, я пойду, у меня еще много пациентов, а к вам я загляну после обеда. Поручаю вас заботам Насти.

Люся поблагодарила доктора, с трудом стараясь не разрыдаться, но вскоре после его ухода в палате появилась Настя с металлическим подносиком, накрытым белоснежной салфеткой, под которой оказался шприц.

– Пора делать укол, Люся. А вашей маме я позвонила, ну, то есть вашим соседям, и мне пообещали, что непременно и сей же час всё передадут вашим родным. Так что вы можете не переживать за них, вам нужно поспать. Потом уже будет обед, и я вас накормлю, хорошо?

Люся согласно кивнула, всё её тело вдруг неожиданно начало болеть. Саднили ободранные руки, и только теперь она увидела, что все они исцарапаны и обработаны йодом. Голова заболела, но еще больше болела шея, и от этого даже смотреть вокруг было невыносимо.

После укола стало легче, и Люся лежала на подушках, отрешённо глядя в окно. Там свежей зеленью переливались листья берёз, там город жил своей обычной жизнью… А Люся думала про Веру. Как же больно и горько терять… Знать, что уже никогда не услышишь знакомый с детства смех, не услышишь такие нужные слова поддержки в тот самый, необходимый жизненно, момент. А ведь у Веры вся жизнь было впереди! Она мечтала о будущем, об учёбе в институте и о том, что после его окончания будет стараться вернуться в родное Городище… ведь она тоже хотела стать доктором и помогать людям! Почему, почему жизнь так несправедливо обошлась с ней!

Люся заплакала, тихо и беззвучно стекали слёзы по её щекам, от них щипало растрескавшиеся губы. Как же теперь Верина мама… как все её родные, как брат Алёшка, который хоть иногда и поддразнивал сестру, но души в ней не чаял, Люся это видела и знала… Как же она сама, Люся, будет теперь жить без лучшей своей подруги!

Лекарство ли подействовало, или усталость и слабость, а может быть, и то, и другое, но вскоре Люся так и уснула с мокрыми от слёз щеками.

Проснулась она от того, что Настя ласково погладила её по руке и что-то говорила доброе и приятное. Вообще, Люся подумала, какие же здесь все добрые к ней, но всё равно очень хотелось домой, к маме и бабушке…

Настя принесла обед и помогла Люсе поесть, рассказывая ей разные истории и отвлекая от горьких дум, словно маленькую девочку.

– А что же это за симпатичный кавалер к тебе приходил, расскажешь мне? – спрашивала Настя, – Вот немного наберёшься сил и мы с тобой обо всём поболтаем, да? А я вот полгода назад замуж вышла, муж у меня тоже доктор, только в другом отделении работает. Он детский врач, малышей лечит. Я вас познакомлю потом. Я тебе на тумбочке оставлю воду, если вдруг пить захочешь, но ты побереги себя, нам только не хватало, если швы разойдутся.

Люся узнала, что на ноге у неё несколько швов, потому что острая ветка оставила глубокую рану. Голова немного болела, и Люся прикоснулась ко лбу… тут её осенило.

– Настя, а можно мне зеркальце, хоть бы и маленькое? Посмотреть, на что хоть я стала похожа…

– Нет у меня зеркальца с собой, – улыбнулась Настя, но голос её зазвучал как-то напряжённо, – Да и зачем тебе, мы на тебя бинтов не пожалели. Вот снимут, тогда и посмотришь.

Люся поняла, что не всё так хорошо, и как раз там есть на что посмотреть, потому что и наощупь, и по тому, как там всё болело, она поняла – голова и шея повреждены сильно… Стало страшновато, но в то же время это не очень огорчало Люсю. Она никак не могла позабыть того, что она лежит сейчас здесь, её лечат, и скоро она увидит маму и бабушку, а вот Верины родные уже не увидят своей девочки…

Вечером Настя снова явилась с ужином и уколом, к которому добавилось несколько пилюль, которые Люся послушно проглотила. Потом Настя обработала раны, дуя на руку Люсе, словно та была совсем малышкой, и приговаривая:

– Потерпи, потерпи, моя хорошая! А до свадьбы всё и заживёт! Эх, гулять будем, когда замуж тебя станем выдавать!

Засыпая, Люся смотрела в окно. Там, за листьями, виднелись огоньки в окнах высоток, и Люся смотрела, как они загораются и потухают… Интересно, про какого это кавалера всё время твердит добрая Настя? Кто приходил проведать Люсю, вот интересно бы узнать. Но про это думалось как-то мимолётно, будто это было вовсе неважным, и даже казалось каким-то несерьёзным, потому что Люся никак не могла свыкнуться с мыслью о Вере… что молодая жизнь может вот так, в одну минуту оборваться навсегда.

Глава 11.

– Да кому она такая нужна теперь будет, вся поломанная и в шрамах! – говорила старая Семёнчиха своей куме Розе, – А ведь симпатичная была девка-то, парни чуть шеи свои не сворачивали, когда она по улице шла. А давеча, ужас, видала её – от виска до шеи шрам малиновый, как бороной распахали! Руки страшенные, ну, там хоть можно одёжей прикрыть. Мой-то Генка по ней уж как сох, а теперь я если его рядом с ней увижу, дома запру! Не дай Бог такой снохи в дом, только в огород пугалом!

– Прикрывала бы ты, Фиса, рот свой поганый, а то как ни откроешь – что твоё вороньё каркает! – раздался позади кумушек сердитый голос деда Ивана Рыбакова.

– Да… ты! – обернулась было Семёнчиха, чтобы «воздать по заслугам» за такую наглость посмевшему сделать ей этакое замечание, но тут же осеклась, увидев Рыбакова.

Ивана Порфирьевича Рыбакова после войны привезли из госпиталя лежачим. Доктора отчаялись и смирились с таким состоянием пациента, а вот старая тётка, материна сестра, с таким состоянием племянника оказалась категорически несогласна.

Семья Рыбаковых до войны жила на выселках, от Городища вёрст пять будет. Держали там колхозную пасеку, ну и своих ульев с пяток имели. Жили, как все, работали в колхозе, хозяйство своё было, справное. Сам Порфирий Рыбаков охотником знатным был, как и его отец, а до него – и его отец.

Поэтому, как только началась война, собрал Порфирий старый вещмешок, и отбыл на фронт. А за ним и пятеро сыновей, а после них и две дочки – отучились на медсестёр, обняли мать, только что и махнула она им вслед рукой, ослепшая от слёз.

А вернулся с войны один сын – Иван. Да и тот, израненный и обездвиженный, с телеги односельчане сняли, да и положили на лавке дома. Не долго мать смогла смотреть на сына, вышла утром к колодцу, присела на приступок, да и затихла. Сестра её Марьяна, которая сама осталась вдовой – муж пропал без вести в первый год войны, осталась за Иваном ухаживать. Лечила травами, да еще одной ей ведомыми словами, а кое-как и уговорила Ивана – сам старался встать, руки-ноги обездвиженные чтоб работали.

Так и поднялся, какими силами, никому не ведомо, но вот хромота сильная осталась, с палкой чаще ходил, но всё ж своими ногами! Восстановил и пасеку, к председателю наведывался частенько, егерем просился, ну и взяли в помощники. А потом приехал из города на казённой машине бравый генерал, расспросил в колхозе, где здесь такой проживает – Герой Советского Союза Иван Порфирьевич Рыбаков. Так и нашёл орден своего героя, а односельчане узнали, что Иван спас свой взвод, ценой своего здоровья и почти что жизни… чудом выжил.

Потому и остерегалась сейчас горластая Семёнчиха рот открывать, от того и попятилась чуть испуганно назад да затараторила:

– Что ты, Иван, разве я со зла! Я ведь о сыне своём толкую, а не о девочке пострадавшей, и так ей, бедняжке досталось!

– За сына твоего, увальня ленивого, можешь так не переживать! – отрезал Иван Порфирьевич, – Девки за ним в очередь стоять не станут, а той, которая и позарится на такое сокровище, подумать стоит – прокормит ли этакую-то прорву! Ты его, Фиса, видать на убой кормишь, а?

– Вот ты Иван своих детей не нажил, потому так про чужих говоришь, – пробурчала недовольно Семёнчиха.

– А ты про своего говори, ты-то сама чего же чужую девчонку хаешь, а твоего оболтуса не тронь?! Кстати, скажи ему, Генке своему, ещё раз возле яблонь своих увижу – будет хромать остаток жизни, не в пример меня шибче!

Да, как ни крути, а правду Семёнчиха говорила, хоть и злым своим языком… Вернулась Люся в Городище после лечения в городской больнице, а со двора своего почти и не выходила. Стеснялась своих шрамов, на щеке, на шее, на руках… Да и косы её, каштановая гордость, теперь были коротко острижены, на голове тоже были шрамы. Повязав платок, шла утром Люся хозяйничать во дворе, и не унывала. Так же, как и раньше, улыбалась бабушке и маме, рассказывала про больничных своих знакомцев, но вот выходить со двора ей не хотелось… Всё казалось, что встречные прохожие и соседи с ужасом смотрят на обезображенную девушку, и вопросов тоже не хотелось – как да что случилось той страшной ночью.

– Люсь, ты зря, – убеждала подругу Даша, которая обязательно навещала подругу, когда в выходные приезжала с учёбы домой, – Ты что же думаешь, что вон дядька Иван Рыбаков или Мизулин Лёня, которые с войны пораненными вернулись, должны своих недугов стесняться? Ты всё та же Люся, умная и добрая! И я считаю, что ты зря в институт не пошла!

– Может быть на следующий год поступлю, как всё заживёт, – тихо отвечала Люся, – Ты права, Даша… только шрамы-то у меня свежие, посмотри, какие страшные… Пересижу пока дома, в колхоз на работу устроюсь, если примут куда. А на будущий год уж в институт, или как ты – в техникум. Никуда они от меня не денутся.

– А что Миша? Приезжает к тебе? – Даша подсела поближе и обняла подругу, – Я думаю, ему твои шрамы ничуть не мешают…

– Приезжает иногда, заходит, когда у нас в Городище бывает. Он теперь механиком в Стародолье, работы много, не до меня…

– Ну вот я и говорю, – подмигнула Даша, – Мне кажется, что он… тебя любит!

– Скажешь тоже! – отмахнулась Люся, – Не до любви мне сейчас.

– А Макар пишет? Как у него дела? Я его часто вспоминаю.

– Нет, не пишет, – вздохнула Люся, а моё последнее письмо вернулось с пометкой «адресат выбыл»… Я думаю, что он исполнил мечту – стать военным… По крайней мере, надеюсь на это! Бабушка недавно ездила в район, я её просила зайти к Кате, но сказали, что Катя вышла замуж и уехала, а Аня осталась после учёбы в городе жить. Теперь в их доме уже другие люди живут…

– Ничего, Макар адрес твой знает, я уверена, напишет, как только случай будет, – уверенно сказала Даша, – Пойдём вечером в кино? Темно будет, ничего не видно… Я знаю, ты стесняешься…

– Нет, не хочу. Спасибо тебе, Даша.

– Внученька, сходи, – подала голос бабушка, которая с вязанием сидела недалеко от девушек, – Что же ты, сколько уж дома сидеть…

Люся подумала, что и в самом деле в кино можно выбраться, будет уже темно и киносеанс покажут на улице, возле клуба… Если сесть на скамейки с самого края, там обычно никто и не сидит, то вполне можно посмотреть фильм.

Собравшись вечером и повязав платок, Люся осмотрела себя в зеркало… Длинные рукава кофты прикрывали шрамы на руках, волосы тоже чуть отросли и теперь шрам на виске можно было хоть чуточку прикрыть… И всё равно, смотреть на себя Люсе было больно и страшно… неужели это на всю жизнь?! Вот так и будет она бегом мимо зеркала пробегать, чтобы себя в нём не видеть!

Фильм уже начался, когда подруги незаметно присели на краешек самой крайней к выходу скамьи. Даша обняла Люсю за плечи, она всё никак не могла набраться сил и сказать Люсе… как несказанно рада тому, что Люся жива! Что все эти шрамы – они вовсе не важны и даже не заметны тому, кто знает и любит Люсю, потому что любят вовсе не за красоту… Они с Люсей и так потеряли Веру, рассудительную и добрую, но зато они остались друг у друга! А это вовсе не так и мало!

– Девчонки, можно я с вами? – раздался позади них тихий шёпот, и обернувшись подруги увидели, что к ним прокрался довольно улыбающийся Санька Болотинцев, который тут же уселся рядом с Дашей, не дождавшись ответа.

– Ишь, уже тут! – усмехнулась Даша, – Откуда ты взялся, я думала, ты не приехал с учёбы на эти выходные!

– Куда ж я денусь, надо отцу помочь, сено привезли – так надо наверх покидать, – важно ответил Санька и подмигнул девчонкам, – А я думал, что вы и сегодня не придёте! Хотел уже за вами отправляться, уговаривать. Хорошо, что пришли, фильм интересный!

– Может и интересный, да только ты болтаешь без умолку, – строго нахмурилась Даша, – Рот тебе что ли зашить?

Люся улыбалась. Как же она соскучилась и по этим шутливо-милым перебранкам Даши и Саньки, и по тому, каким теплом веяло от того, как они смотрят друг на друга… И подумалось Люсе, а права Даша, нужно как-то жить, выходить из дома, работать… Что ж, раз жизнь так распорядилась, так всё равно она вся впереди, и придётся теперь жить ей… такой, какая есть.

Воскресным осенним утром Люся прибиралась у кроликов, отметив, как утеплились пушистые зверьки к зиме. Значит, будет у бабушки снова пух, зажужжит старая прялка, а потом множество мягких клубков наполнят корзину. Услышав, что мама с кем-то разговаривает у калитки, Люся выглянула за дверь.

Высокий седой мужчина стоял, опираясь обеими руками на палку, и что-то говорил Таисии, которая уважительно приглашала его в дом. Приглядевшись, Люся узнала в госте Ивана Порфирьевича Рыбакова, и подумала, что же за дело у него к её матери.

– Люся! Люся, ты где? – раздался с крылечка голос бабушки, и Люся поспешила в дом.

– Здравствуй, Людмила, – сказал Иван Порфирьевич, внимательно глядя на девушку.

Гость сидел на стуле, вытянув ногу и сложив руки на свою трость. Люсе стало немного неловко от того, что Рыбаков не скрываясь рассматривает её шрамы.

– Я к тебе пришёл, дело у меня к тебе есть.

– Ко мне? – удивилась Люся.

– Да, именно. Был я давеча у председателя, о тебе говорил. Хочу тебя позвать себе в помощники, тяжеловато мне стало одному с пасекой управляться. Тётка Марьяна тоже стала уж глазами слаба. А ты, я слышал, до следующей осени отложила учение своё, так вот я и решил тебя позвать. Сейчас самое время ульи на зимовку обустраивать, председатель наш согласен. Если ты сама не против, то завтра ступай в контору, там тебе все бумаги оформят, будешь зарплату получать, как положено. Ну, что скажешь?

– А зимой на пасеке какая же работа? – спросила растерянная Люся, – Да и как я буду… зимой до выселок каждый день добираться и обратно, успею ли?

– Сейчас до зимы еще долго, работа есть, а потом подумаем, как тебе быть. Я понимаю, нужно тебе и книги, и чтоб библиотека была, чтобы к экзаменам готовиться, за это не переживай. Всё обмозгуем.

Люся подумала, что такая работа сейчас как раз по ней, потому что нет на пасеке ни любопытных глаз, ни расспросов, как да что случилось. А на потом что загадывать? Никто не знает, что тебе жизнь уготовила, потому Люся и ответила согласием на предложение старого пасечника.

И следующим утром уже шла в контору, чтобы сделать всё, как сказал Иван Порфирьевич.

Глава 12.

Люся собиралась на выселок и почему-то сильно волновалась. Что делают на пасеке, как ухаживают за таким хозяйством – ничего из этого она не знала, и думала, чем же она может там помочь… И почему Иван Порфирьевич выбрал именно её в помощницы, это всё казалось Люсе странным.

– Ну, что же в этом странного, – пожал плечами председатель, когда Люся пришла оформляться на работу, – Иван человек опытный, знающий, ему виднее, какие руки там нужны. Да и тебе, Люся, полезно это будет, пока здоровьице своё поправишь, а уж на будущий год и на учёбу! Самое главное – это тебе себя поправить, такого страху натерпелась, я даже представить не могу… Поэтому, не о чём не переживай, не волнуйся, всему тебя Рыбаков научит. А твоё дело – поправляться да к учёбе готовиться.

– Спасибо, Александр Иванович, – благодарила смущённая Люся, она даже не ожидала такого к себе участия от всех… ну, почти от всех.

Всё же разговоры тётки Фисы до Люси доходили, а такое о себе не очень приятно слышать. Но больше всего Люся расстраивалась из-за Миши…

– А что врачи говорят? Я слышал, что сейчас как-то исправляют шрамы. Ты, Люся, не переживай, если нужно будет, можно ведь и в Москву поехать лечиться, или в Ленинград. Так уж точно такое исправляют, сейчас медицина ушла далеко вперёд!

Миша приезжал не часто, приглашал Люсю прогуляться или в кино, и Люся всё думала – а зачем он вообще приезжает… Миша вёл себя вроде бы и заинтересованно, справлялся о самочувствии, но в то же время был каким-то… отстранённым.

Люся думала, может быть, Миша чувствует себя виноватым в том, что случилось с нею и Верой, но всё как-то боялась начать этот разговор. Отчасти и потому, что сама ещё не знала, что же она испытывает к Мише. Ей было и приятно его внимание, особенно когда они шли вместе по улице, но всё же какое-то непонятное чувство страха сопровождало её на этой прогулке. И ей хотелось бы, чтобы он-то не обращал внимания на её шрамы…

– Надо же, механик-то молодой к покалеченной девчонке ездит, – Семёнчиха просто обожала обсудить чужие дела, и возле сельпо далеко разносился её голос, – Я ведь мать евойную знаю, баба она с гонором, как отпускает сына к такой… Ну, не знаю, может сам ездит, матери не говорит!

– А что, можно подумать сейчас молодёжь у родителей разрешения спрашивает! – фыркала в ответ Фисина кума Роза Левашова, – Захотел, да и ездит, а захочет, так и женится, мать не спросит. Тоже ты, Фиса, придумала, это раньше было, чтоб родители детей женили!

– А сейчас это в городах по-другому! – заносчиво отвечала Семёнчиха, недовольно сморщив нос, – А у нас на земле, да на хозяйстве по-другому нельзя! Я вот сыну своему ни за что не позволю абы на ком жениться! Сама найду, и никаких этих вот новомодных «комсомольских свадеб»! У нас в деревне это вам не в городе, где по столовкам молодёжь питается, да по танцам и кино ходит! У нас баба что должна уметь? А всё и должна! Чтоб мужик с работы пришёл, а дома и борщ наварен, и скотина прибрана, и дети присмотрены!

– Так у Ключниковых в роду все бабы хозяйственные! – спорила с кумой Роза, – Про это ты мне и не говори, я наперёд тебя это знаю! Брала я у них давеча кролика, так у них чистота везде, прибрано так, ни соринки! В хлеву и то как дома, чистота!

– Так я и не спорю – хозяйственные! – вела плечами Фиса, – А только с женой-то не стыдно должно быть и в люди выйти! А такую теперь как покажешь! И на лицо страшно глянуть, шрамы одни, да еще и на здоровье это как скажется, неизвестно! Может она и родить-то не сможет теперь такая!

Хорошо, что все эти разговоры Люся не слышала… Так, доходили обрывки, но она старалась не обращать внимания на досужие сплетни, и теперь была очень рада тому, что работа у неё будет на выселках… Только сейчас она осознала, что до будущего года ей всё равно пришлось бы работать, а слушать такое о себе… Уж лучше на пасеке!

Теперь Люся быстрым шла по лесной дороге. Ранняя осень в лесу пахла особенно терпко – опадающей листвой, жухлой травой, грибами и влажной смолистой хвоей. Люся сняла платок, ведь здесь, в лесу, никто не станет разглядывать её шрамы, и неровно остриженные волосы, которые она закалывала бабушкиным гребнем. Солнечный свет золотыми нитями пронизывал поредевшие кроны деревьев, еще сильнее вызолачивая пожелтевшую листву. Беспокойная белка, заметив идущую по тропке девушку, не убежала в испуге, а уселась на ветке повыше, рассматривая Люсю своими черными глазами-бусинками.

– Ах, какая у тебя к зиме шубка отрастает, – сказала Люся белке, и сама рассмеялась такой своей причуде, с белкой говорить, – Ну что, запасла ты себе провиант на зиму?

Белка махнула хвостом и ускакала вверх-вверх, ловко перебирая цепкими лапками. А Люся увидела, что за еловыми ветками появился просвет – она вышла к выселку.

Крепкий дом стоял на небольшом пригорке, окружённый плетнём, над печной трубой вился дымок, а у ворот лежала большая черная собака с белым пятном на груди. Люся в нерешительности остановилась, собак она не боялась, но здесь, посреди леса… как примет такой охранник гостью, неизвестно.

– Людмила, заходи! Не бойся, Дозор тебя не тронет, он у нас свою службу исправляет усердно – всех впускать, и никого не выпускать.

На крылечке показался сам Иван Порфирьевич, прикрывшись рукой от солнца, словно козырьком, он улыбался тёплой добродушной улыбкой. Люся подумала, что здесь он совсем другой, нет той суровости и строгости, какая всегда присутствовала при Рыбакове, когда он бывал в Городище.

В доме Люсю встретила Марьяна Никитишна, и Люся оробела под её пристальным взглядом. Тётка Марьяна и в самом деле была строга, редко улыбалась, и в Городище про неё говорили, будто характер у неё тяжёлый, а всё потому, что детей ей Бог не дал, а после ещё и мужа на войне потеряла. Но совсем скоро Люся убедилась, что все эти пересуды городищенских «семёнчих» ничего общего с действительностью не имеют.

– Людмила, здравствуй! Давай-ка, проходи к столу. Сейчас чай пить станем, а после уж и дела управлять, – позвала женщина, поправляя передник, повязанный поверх синей шерстяной юбки, – Иван тебе всё покажет, быстро научишься.

Люся скромно села с краешка стола и незаметно разглядывала и хозяев, и убранство дома. Она слышала, что обитателей выселка называют в селе «староверами», но так ли это, она не знала, потому и считала это какими-то выдумками кумушек. Теперь же, попав в дом на выселке, она не находила ничего особенного в его убранстве, и в его обитателях.

Потемневшие от времени образа с едва различимыми ликами стояли на деревянном киоте, украшенном искусной резьбой, тоненький огонёк лампады освещал угол, где располагалась божница. Всё как у всех, подумала Люся, бабушка тоже зажигает лампадку перед иконами по праздникам, а в остальном – дом как дом.

Меж тем на столе появился большой самовар, теплый каравай хлеба был завёрнут в чистый рушник, большая глиняная миска, полная мёда, источала соблазнительный дух и аромат. Перед Люсей стояла большая чайная чашка, и тётка Марьяна подала хозяину дома нож, разрезать каравай.

– А пчела сейчас уже «добрая», нам с тобой и дымарь не понадобится, – буднично говорил Иван Порфирьевич, будто Люся не впервые пришла к ним, а была здесь своей, – Ты их не бойся, пчела никого зазря не обидит. Ну, вот и посмотришь сегодня, всё тебе обскажу и покажу. Ежели не понравиться, или боязно будет, так ты можешь у Коростелёва другую работу попросить, не смущайся по этому делу. А коли понравится, так сделаю я из тебя знатного пчеловода! Вечером я тебя обратно сам увезу, мне всё одно в село надо. А если надумаешь, так соберись на неделю, чего туда-сюда ходить, у нас погостишь, а в пятницу и домой. Как думаешь, ладно так-то тебе будет?

– Что ты, Ваня, ничего ещё девочке не показал, а уж спрашиваешь, – сказала Марьяна Никитишна, – Ты, Людмила, ешь, не стесняйся, набирайся сил. До обеда долго, вы с Иваном далеко пойдёте, ульев нынче много ставили, колхозный-то председатель Коростелёв наш мёд в прошлом году в район возил на какую-то там выставку, хвастал, что наш-то лучше других оказался. Вот и увеличили пасеку, на будущий год обещается помощников дать побольше.

А мёд и вправду хорош, думала Люся, черпая ложкой тягучую сладость и запивая чаем, наверное, самый вкусный в её жизни. Хотя она не много его и пробовала, только то, что бабушка меняла напрядённую шерсть или мама приносила от соседки.

А с пчёлами управляться Люсе сразу понравилось. То ли дед Иван был хорошим учителем, то ли пчёлы «приняли» Люсю, как родную, но всё у неё пошло на лад. Иван Порфирьевич указывал, а Люся делала, солнечный осенний денёк порадовал тёплой погодой, и к вечеру усталая и довольная Люся уже знала – работать на пасеке она останется, и вовсе здесь не так страшно и сложно, как ей думалось.

И даже то, что ей всю неделю придётся жить на выселке её скорее радовало, только вот по маме с бабушкой она конечно будет скучать… Но это только до зимы, сказал дед Иван, а вот зимой он даст ей другую работу, которую можно будет делать дома и на выселок не ездить.

– Я потому и попросил помощницу себе грамотную и шуструю, – признался Люсе дед Иван, когда они на телеге ехали обратно в Городище, – Ведь председатель-то наш, Александр Иванович, человек обязательный, ему надо, чтоб все документы были в порядке. А я что? У меня три класса образования, а он отчёты требует – сколько, где и чего! Тётка Марьяна сразу же свои очки куда-то спрятала и заявила, что она мне тут не помощница.

Иван Порфирьевич рассмеялся и тепло поглядел на Люсю. Потом вдруг посерьёзнел, чуть повёл поводья крепкой чёрной лошадки и сказал:

– Ты, Людмила, не боись… Тётка Марьяна травы ведает, и бабка её ведала, а до того – дед. Меня она чуть не с того света вытащила – почитай, что я заживо уж гнил… А ничего, вишь, хожу, людям пользу делаю. Раны твои нестрашные, тётка уж снадобье завела, поправим тебя, краше прежнего будешь!

– Спасибо, Иван Порфирьевич, – сказала Люся тихо, потому что в горле вдруг защипало, и она крепче сжала небольшой туесок с мёдом, который дал ей дед Иван и велел передать бабушке и маме с поклоном.

Так началась Люсина работа на пасеке, только сама она скоро поняла, что это была не столько работа… потому что дед Иван и сам прекрасно со всем управлялся. Люся же писала бумаги, какие велел сделать председатель, помогала Марьяне Никитишне по хозяйству, вечерами читала вслух привезённую с собою книгу, специально взятую ею в библиотеке. И еще послушно пила приготовленные тёткой Марьяной отвары, мазала мази и делала примочки в жаркой бане, где тётушка парила её нещадно мягким веником.

Потом, по прошествии времени, Люся думала, какая же простая и счастливая у неё тогда была жизнь.

Глава 13.

Перед самым новым годом Иван Порфирьевич сказал Люсе, что председатель их работой доволен, выписал им какие-то журналы учёта, которые нужно будет теперь заполнять.

– Оно и правильно, конечно, – говорил Люсе Рыбаков, – Во всём порядок должен быть, а Коростелёв наш человек серьёзный, у него всё по правильному. Вот, тебя на учебу хочет отправить в район, на две недели. Как, поедешь? Научат как учёт вести и всё подобное.

– Надо так поеду, что ж, – согласно кивнула Люся, – Мне и самой это интересно.

– Ну, вот и ладно! Ты на новый-то год дома побудь, а после как раз и поедешь. Поди скучаешь по родным-то… Да и кавалер твой небось уж недоволен, что ты на выселке-то пропадаешь, вместо того, что и в кино с ним, и в клуб на танцы.

– Нет у меня кавалера, – покраснела густо Люся, – Или есть, да не так, чтоб мой, сама не пойму.

– Ну, я-то другое слыхал. Председатель-то стародольский, Веригин Степан, только на работе человек железный. А дома у них жена верховодит, ну, да это не наше дело, конечно… Так вот, я слыхал, сватать тебя хотят Веригины сыну своему Михаилу в жёны.

– Сватать? – удивилась Люся и выронила из рук перо, от чего на листе, где она писала, осталась клякса, – Да не может быть, слухи всё это! Мы же так… в кино иногда, или по селу пройтись. Миша мне ничего такого не говорил…

– Не всё словами сказать можно, девонька, – покачал головой Иван Порфирьевич, – Кое о чём люди молча говорят. Ладно, дело ваше молодое, давай-кась, собирайся. Отвезу тебя сегодня засветло, а завтра ты в правление ступай, там всё про учёбу тебе скажут. А на выселок я тебя уж после заберу, как отучишься. Зимовник я сам проверю, не беспокойся.

Люся с каким-то беспокойством возвращалась теперь с выселка домой. Что за странные разговоры про какое-то сватовство, что же сейчас, средние века что ли! Нет, Миша ей, конечно, нравился… Сильный, красивый и весёлый, он был душой компании среди своих друзей, и вся компания, в которой бы он ни оказался, принимала его за своего и уже через несколько минут знакомства смеялась его балагурствам. Но ведь здесь-то вопрос в другом… Начать с того, что с Люсей они никогда не говорили между собой ни о чём серьёзном, что же происходит между ними. И уж тем более не говорили они о создании семьи…

Люся хотела учиться, ей хотелось поступить в институт, как и мечталось до случившегося с нею несчастья, хотелось получить профессию. Нет, она конечно и семью хотела бы, мужа, который будет понимать и поддерживать, ребятишек… И может быть даже с Мишей, но не сейчас. Ведь Люсе хотелось, чтобы и у неё было то, что сейчас происходит у Даши и Саньки. Мимолетные прикосновения, от которых летят вокруг невидимые искры, взгляды, говорящие лучше всяких слов…

Люся надеялась, что все эти разговоры о сватовстве, это просто снова какие-то сплетни и выдумки какой-нибудь тётки Фисы или ей подобных, ведь не может же быть, чтобы и Миша одобрил такое. В наше то время!

Успокоив себя таким образом, Люся спрыгнула с саней, помахала рукой Ивану Порфирьевичу и побежала скорее в дом. Бабушка стояла у окна, и увидев Люсю, радостно заулыбалась и помахала внучке рукой.

– Ну, а мы уж заждались! – Клавдия Захаровна обняла внучку, – Не замёрзла в санях-то? Сегодня мороз закрепчал, ух! Мать-то в обед пришла домой, щёки красные, вся в инее.

– Нет, я не озябла! Бабушка, как я соскучилась! – Люся скинула шаль и обняла бабушку, – А меня учиться отправляют, в район.

– Ты посмотри, вроде бы совсем немного и не видела тебя…, – Клавдия Захаровна чуть отстранилась от внучки, чтоб разглядеть её получше. – А ты изменилась, Люся. Волосы отросли, да какие стали мягкие, густые! И личико…

Бабушка не стала говорить, но Люся и сама видела… Старое, чуть помутневшее от времени зеркало тётки Марьяны показывало Люсе, что малиновые шрамы на щеке и голове заживали, посветлели, а волосы отрасли и лежали каштановой волной до самых плеч.

– Меня тётушка Марьяна лечит, – сказала Люся бабушке, – Когда в бане, то масло какое-то душистое втирать заставляет, от него шрамы мягче делаются. А волосы она сама моет чёрным мылом, не знаю точно, что это такое – она его сама делает. Теперь можно и немного подстричь кончики, а то мне всё жалко было обрезать даже сантиметрик.

– Ну, мать вернётся вечером, посмотрит на тебя, порадуется. А то она что-то в последнее время всё грустная, в думках своих. Хорошо, Люсенька, что ты теперь дома побудешь, нам с матерью радость.

Таисия вернулась с работы усталая и замёрзшая. Не приметив, что Люся дома, она от двери сказала свекрови:

– Ох, и мороз сегодня! Наверное, Люся наша завтра приедет, по утру.

– Мама, а я уже здесь! – выглянула из кухни довольная Люся, и бросилась обнимать мать и стараясь её не испачкать в муке – они с бабушкой затеяли вареники.

Ожил старый дом, и мама с бабушкой будто ожили, подумалось Люсе. Тася подравняла отросшие дочкины волосы, расспрашивала про тётку Марьяну, и про Ивана Порфирьевича, как они поживают, здоровы ли. За разговорами собрались пить чай, когда заслышали, что на крылечке кто-то громко топал, отряхивая снег с обуви. Все вопросительно переглянулись, гостей сегодня вроде бы и не ждали.

– Здравствуйте! Можно к вам? – в двери нерешительно стукнули и на пороге, в клубах морозного пара показался Михаил Веригин.

– Здравствуй, Миша. Проходи, ты как раз к чаю, – пригласила Таисия гостя.

– А я иду с работы, гляжу – дядька Иван Рыбаков на санях мимо катит, – снимая рукавицы рассказывал Миша, – Ну, думаю, наверное, Люся приехала, вот и решил зайти.

– Правильно подумал, приехала, – Люся улыбнулась гостю, выглянув из комнаты, – Но скоро снова уеду, только в этот раз на учёбу, в райцентр.

– На учёбу? – усмехнулся Миша, усаживаясь за стол, – Ты решила на пасечника отучиться? А у нас в райцентре на такое учат?

Люся чуть нахмурилась от таких речей, она думала, что Миша тоже порадуется за неё, поддержит… Хотя, в его шутке не было, наверное, ничего плохого.

– Вообще-то работать на пасеке не очень просто, – сказала она, – Нужно очень много знать, и многие вещи определять, как Иван Порфирьевич говорит, на глаз и на зубок. Такому не научат ни в одном институте или техникуме, только проработав с пчёлами много лет можно такому научиться.

– Люся, ты чудесно выглядишь, – Миша присмотрелся к девушке при ярком свете абажура и в голосе его прозвучало некоторое даже удивление, – Наверно и вправду на пасеке хорошо, полезно для здоровья. Сам-то я пчёл опасаюсь, и вообще насекомых не люблю.

– Ну а мёд-то ты любишь? – рассмеялась Люся, в такой хороший день у неё не получалось ни на кого злиться, – Вот, угощайся, с мороза самое лучшее – чай с мёдом.

– Люся, я пришёл тебя позвать в клуб, сегодня там концерт, наши ребята все собираются, сказал Миша, – Я же тебе новость ещё не сообщил! Я неделю назад перешёл в ваш колхоз, в управление. На повышение, так сказать.

– Поздравляю, ты молодец! – Люся искренне радовалась за Мишу, да и приглашение в клуб её обрадовало… значит не стесняется Миша с ней показываться «на людях», как говорила про это старая Семёнчиха…

Одевшись потеплее, Люся вышла на крылечко, где её ждал Миша и они двинулись в сторону Городищенского клуба. Мороз не так крепко щипал нос и щёки, потому что ни единого дуновения ветерка не ощущалось в прозрачном звенящем воздухе. С пригорка открывался совершенно сказочный вид на Городище – заснеженные крыши домов, по самые окна укрытых белоснежным пуховым одеялом, а над крышами тонкими струйками вьётся дым из печных труб, поднимающийся вверх, в бездонное, усыпанное звёздами небо.

– Смотри, как красиво, – показала Люся рукой в пушистой белой варежке, – Как у Гоголя, помнишь?

– У Гоголя? – хмыкнул Миша, – Нет, я не особенно увлекался литературой в школе.

– Ну как же, а «Ночь перед Рождеством»? – удивилась Люся, – Неужели не читал? В школе же проходили…

– Ну, я не был заучкой, больше любил физкультуру, и на переменах побеситься с ребятами. Не все же должны увлекаться книжками, – в голосе Миши зазвучала лёгкая обида, – А ты на физкультуре, наверное, на лавочке больше сидела, или возле турника плакала? У нас была девочка, тоже любила книжки, в очках ходила. А вот что касается баскетбола или просто даже через коня перемахнуть… тут уж над ней мы и смеялись. Ты, наверное, тоже такая была, признавайся по секрету? – Миша попытался перевести всё в шутку, и Люся даже не обиделась на него за это.

– Ну… не совсем, – усмехнулась она добродушно, – Вообще-то у меня пятёрка по физкультуре, учитель меня всегда хвалил. Я соревнования по бегу выигрывала не раз, и на лыжах тоже. Наша команда лучшая была в межрайонной эстафете, а я – её капитан.

– Вот как? – Миша удивлённо и с нескрываемым уважением посмотрел на Люсю, – А я и не знал, что ты такая… Я думал, ты хрупкая любительница проводить время в библиотеке.

Люся усмехнулась и не стала больше ничем хвастаться перед Мишей, хотя и было чем. Вообще-то у неё еще и разряд был по лёгкой атлетике, и много наград с межшкольных соревнований.

Миша осторожно протянул ладонь и взял девушку за руку, будто опасаясь, что она не позволит ему этого, но Люся руки не отняла.

– Пойдём скорее, а то замёрзнешь, – сказал Миша и в его голосе впервые прозвучали нежные нотки, – Твоя бабушка сказала мне, чтобы мы по морозу не бродили, ты ещё не совсем окрепла после… ну, того происшествия.

Стоящие возле клуба молодые люди и девушки с интересом разглядывали, с кем же это пришёл на концерт переехавший недавно из Стародолья сын тамошнего председателя…

Глава 14.

На учёбе Люсе очень понравилось. Группа подготовки счетоводов была небольшой, но ответственной и увлечённой, еще двое работали на пасеках и Люсе было с кем обсудить свою работу. Слушая женщину-преподавателя, которая объясняла своим ученикам особенности учёта такого рода деятельности, Люся иногда отвлекалась… И думала о том, что совсем скоро она исполнит свою мечту и станет студенткой, будет посещать лекции, и у неё начнётся совсем другая жизнь!

Еще открытием для Люси стало то, что никто – ни учащиеся группы, ни преподаватели, ни просто прохожие на улицах райцентра – никто не обращал внимания на её шрамы. Все просто шли по своим делам, мельком глянув на идущую им навстречу девушку, улыбались в ответ на её улыбку.

По возвращении Люся каждый день ходила на работу в правление колхоза, потому что председатель намеревался летом пасеку расширить, и выселок Ивана Рыбакова будет первым, но не единственным «отделом по производству мёда и продукции пчеловодства».

– Вот ты, Людмила, институт окончишь, приедешь домой, а у нас тут уже не только пасеки будут, но и много чего ещё, – довольно расхаживал по кабинету председатель Александр Иванович Коростелёв, – Я думаю, жить в таком краю, да его благами в полной мере не пользоваться – это глупо! На будущий год мы еще и грибоварку поставим, я уже и специалиста к нам выписал, опытного! Что скажешь, Людмила? Одобряешь?

– Конечно, одобряю, – кивала, улыбаясь Люся, особенно ей понравились слова председателя про институт.

Люся долго думала всю эту осень и зиму о том, что прежние планы ей всё же придётся поменять. До страшного происшествия, погубившего Веру и изменившего жизнь самой Люси она хотела поступать в педагогический. И вернуться в родное Городище учителем русского языка и литературы. Но… изменившаяся её внешность вносила в планы свои коррективы, и Люся понимала, что не сможет ежедневно представать перед учениками, и отвечать на вопросы, которые всё равно будут задаваться ей. За советом Люся отправилась в школьную библиотеку, к давнему своему другу Надежде Валентиновне.

Надюша будто совсем и не изменилась за эти годы, и общались они с Люсей как и прежде, словно старые добрые подруги, с той лишь разницей, что Люся выросла… Ничего не советовала Надюша, не убеждала и не настраивала Люсю, сказала лишь, что шрамы со временем пройдут, будут почти и незаметны, а строить свою жизнь, принимая их в такое внимание – не совсем правильно.

– Ты, Люся, зря думаешь, что внешность так важна, – говорила Надюша, подливая кипятка в Люсину чашку, – Внешность – это всего лишь обложка, гораздо важнее содержимое книги, не так ли? Поэтому ты можешь стать тем, кем тебе хочется, потому что эти… шрамы… Они больше в твоей голове, в мыслях, чем на лице.

Поразмыслив над этим разговором, Люся решила, что филологический факультет очень ей подойдёт. И в случае чего Люся сможет работать, например в библиотеке, как Надюша, или в редакции какой-нибудь газеты. Когда она была на учёбе в райцентре, то их приглашали в редакцию местной газеты на небольшую экскурсию, как раз по поводу их обучения специалисты готовили статью. И Люсе понравилась и атмосфера редакции, и улыбчивые общительные сотрудники, с увлечением занятые своим делом.

Весна уже дышала на Городище лёгким и еще свежим своим дыханием, снег поблёк и осел, по утрам на голых ветвях берёз образовывалась красивая стеклянная наледь, но воздух уже пах терпким запахом весны. Птицы по утрам просыпались всё раньше и устраивали громкие концерты на крышах и заборах, чем очень волновали местных котов, и без того взволнованных приближением марта.

Воскресным утром Люся проснулась рано, потому что ей хотелось успеть сделать побольше дел за этот день. В пятницу она взяла у Надюши новый учебник по алгебре и собиралась позаниматься, поэтому она быстренько управилась со своими домашними обязанностями, проглотила приготовленный бабушкой завтрак и устроилась с книжками за своим письменным столом.

– Люся, ты бы хоть перерыв сделала, – заглянула к дочке в комнату Таисия, – Время уже почти обед.

– Как обед? – удивилась Люся, ей показалось, что она только-только начала заниматься.

– Вот так, обед, – рассмеялась мать, – Засиделась, и времени не замечаешь? А что же Миша? Придёт сегодня? Вроде бы собирался.

– Не знаю, он в пятницу мне сказал, что уедет по какому-то делу в город, а когда вернётся, не сказал. Мам, если тебе помочь нужно с обедом, или ещё с чем-то, так ты меня зови, – Люсе было неловко, что она так долго просидела с книгами и не заметила времени.

– Да мы уж с бабушкой поняли, что ты вся в книжках, сами всё приготовили, – смеялась Тася, – Пойдём обедать, а после до Левиненко сбегай, я им заказывала лекарства для бабушки, должны с города привезти.

Люся быстро пообедала и поспешила выполнять мамину просьбу, да ей и самой хотелось пройтись по улице, и по пути забежать к Даше. Может быть вечером они выберутся прогуляться, или в клуб, там как раз привезли к выходным новую киноленту.

– Люська, привет! – закричала Даша, завидев подругу издалека, – А я с крылечка сбиваю наледь, смотрю – кто-то по улице летит. Ну, думаю, точно ты, твоя походка!

Уговорившись встретиться вечером, подружки поболтали еще о всяком, и разошлись по своим делам. Люся спешила домой, несла лекарства бабушке, а в уме решала примеры, которые так и остались лежать на письменном столе в ожидании её. Уже на подходе к дому она с удивлением обнаружила, что во всех комнатах горит яркий свет, что, бывало, крайне редко… может быть, что-то случилось?! Люся рванула на крыльцо, и разгорячённая ворвалась в дом.

Гости сидели у стола, напротив них сидела Таисия с пунцовыми щеками, рядом с нею сидела бабушка и обе смотрели на сидящую напротив них незнакомую Люсе женщину. Женщина была одета в нарядный костюм, юбку и жакет, волосы были убраны в аккуратный валик на затылке. Рядом с женщиной сидел представительный мужчина с густыми усами цвета пшеничной соломы, он положил на стол сцепленные кисти натруженных рук и изредка кивал головой, поддерживая слова женщины в костюме.

Люся остановилась в дверях, не ожидавшая гостей в доме, а те замолчали и уставились на неё, будто рассматривая в ней каждую чёрточку.

– А вот и наша Людмила, – сказала Таисия, – Люся, познакомься, это Антонина Петровна и Степан Яковлевич, родители Миши…

– З…здравствуйте, – сказала Люся и почувствовала, как её сердце ухнуло куда-то вниз, а душа оторопела от страха.

– Здравствуй, Люся, – сказала Антонина Петровна, а её супруг важно кивнул Люсе, – Рады знакомству с тобой.

Из глубины комнаты выступил сам Миша, который до этого сидел на стуле у окна и потому Люся его как-то не заметила, удивлённая неожиданными гостями.

– Люся, привет! – радостно улыбаясь, сказал Миша, который по всей видимости был весьма доволен произведённым на девушку эффектом.

Увидев растерянность внучки, Клавдия Захаровна поднялась со стула и направилась навстречу Люсе:

– Давай мне пилюли мои, внученька, приберу. Спасибо, что принесла, а то у меня заканчиваются. Раздевайся, сейчас чай поспеет, станем гостей потчевать.

Люся сняла пальто и платок, пригладила волосы и не глядя на Мишу села рядом с мамой под пристальными взглядами гостей. Антонина Петровна как раз рассказывала о своём старшем сыне, что живёт он в Волгограде, работает на крупном заводе, куда попал по окончанию института. Потом разговор зашёл о делах в колхозе и о необходимости «молодых рук» и о таком прочем. Люся в это время помогала бабушке накрыть стол к чаю и всё время ощущала, как и Антонина Петровна, и Степан Яковлевич не сводят с неё глаз, разглядывают и шрамы, и всю её с головы до ног.

– Ну что же! – сказала торжественно Антонина Петровна, – Пора всё же к делу! Как говорится – у вас товар, у нас купец! Мы за этим сегодня и приезжали, чтобы познакомиться с Людмилой, с вами, Клавдия Захаровна… С Таисией Прокофьевной мы знакомы, её бабушка жила рядом через двор от моих родителей. Так что, семью мы вашу знаем, вы – нашу знаете. И это хорошо и правильно, как я считаю.

Миша сидел за столом красный и очень довольный, весёлыми глазами поглядывал на Люсю и подмигивал ей. Люся же была бледна и молча слушала разговоры, не смея перебивать взрослых. Пока Антонина Петровна говорила о важности семьи, и сделала паузу, чтобы глотнуть чаю, Люся тихо сказала:

– Миша, можно тебя на минутку, я там учебник новый взяла по алгебре, хочу спросить твоего совета.

Миша поднялся со стула и отправился вслед за Люсей в её комнату. Девушка не смотрела на него, молча прибирая на столе оставленные утром книги и тетради.

– Я про алгебру просто так сказала, – прошептала Люся, – Давай выйдем на крыльцо, нужно поговорить.