Клим Германович
Сны мангаса

Тамин күн тамдан дурта

(Обитатели ада любят свой ад).

Калмыцкая поговорка

Пролог

Острые крупинки льда били в покрытое оспинами лицо, словно метеориты в лунную поверхность. Солдатская ушанка, телогрейка и ватные штаны казались тонкими тряпицами, бессильными перед завывающей стихией – злой ветер пронзал их насквозь, высасывая последние крохи тепла из спрятанного внутри розового человеческого тельца.

Это самое тельце тем временем медленно плелось по широкой равнине с вещмешком за спиной. Илья брел сквозь непогоду уже больше суток, стараясь уйти как можно дальше от места, где его отряд принял последний бой. Главное сейчас – постоянно двигаться. Для пешехода остановиться во время снежного бурана означало остаться в степи навсегда.

Если повезет, он сумеет добраться до какого-нибудь села, чтобы через его жителей связаться с районным подпольем. Но даже в этом случае придется положиться на судьбу: ни с кем из местных он не знаком, а в голодную зиму объявленная за поимку партизана награда могла прельстить многих. Попасть к полицаям живым не хотелось: Илья знал, что может ждать его в плену.

Буря постепенно стихала: битумная темень туч рассыпалась в бесформенные комья, заполнявшая воздух снежная взвесь рыхлыми волнами осела на поверхность. Ударил мороз. Идти стало чуть легче. Он остановился и зубами стащил с руки твердую, как древесная кора, рукавицу, поправил съехавшую на глаза шапку, всмотрелся в горизонт. На фоне антрацитового неба был заметен тонкий белый росчерк. Удача! Через несколько часов столбик дыма привел его к маленькой потрепанной юрте, наполовину придавленной высоким сугробом. Странно было встретить одинокое жилище посреди гиблого простора, да и выглядело оно чрезвычайно убого: ветхий, почерневший от времени войлок местами содран, сквозь его рваные раны виднелись серые ромбы деревянного остова. Илья пригнулся к низкой дверце в лохмотьях отслоившейся краски и постучал.

В полутемном помещении было натоплено. Стояла вязкая тишина – лишь за войлочной стеной вновь бессильно взвыла метель. Спиной ко входу, у очага, одиноко сидела совсем молодая девушка. В отсветах пламени ее убранные в толстую косу смоляные волосы отливали всеми оттенками багрового.

Переступив порог, Илья стащил с головы покрытую ледяной коркой ушанку и молча замер, парализованный волной согретого огнем воздуха, ударившего в обмороженное лицо. Хозяйка обернулась, увидела нежданного гостя и мягко кивнула Илье, словно старому знакомому. Быстро поднявшись, она с улыбкой шагнула к нему навстречу, протягивая пиалу с дымящимся чаем.

Последним, что почувствовал Илья перед нахлынувшей темнотой, стало сладкое ощущение домашнего уюта – он был счастлив наконец-то очутиться там, куда стремился так долго, кажется, всю свою жизнь…

Нетленный

Ехать в Степной было настоящей пыткой. Нежный зад особоуполномоченного Степана Ильича не привык к оврагоподобным колдобинам, которые в изобилии встречались на этом пыльном ответвлении астраханского тракта. Внезапное появление пульсирующей головной боли – закономерного последствия безудержного гостеприимства местного воеводы – в сочетании с дорожной тряской быстро вывело организм из с трудом стабилизированного при пробуждении состояния. Громогласный окрик заставил водителя в папахе с васильковым верхом резко съехать на желтую обочину, из-за чего машину окутало вихрем из песка и засохших травинок.

Вывалившийся с заднего сиденья пассажир громко опустошил нутро и, вытирая красную физиономию пахучим пучком полыни, заполз обратно в мягкую утробу огромного китайского самохода, замершего посреди бескрайней равнины словно рисовое зернышко, белеющее на поверхности пригоревшей сковороды. Стараниями хлебосольного хозяина вчерашний ужин перетек в ранний завтрак, и теперь Степан Ильич извергал из себя съеденное вместе с потоком матерных слов, в которых упоминание бога смешалось с ненавистью к астраханской самогонке, икре и гребаным нехристям, заставившим его бросить в столице опричные дела и ехать в эту сухую глушь, жить в которой брезгуют даже деревья. Затянутая в кожаный плащ туша Степана Ильича, распространяя кислый запах, слизнем растеклась на заднем сиденье. Тяжелый пинок свежезабрызганного сапога по спинке водительского кресла был безошибочно опознан как команда продолжать движение.

Через двести семьдесят верст, совершив еще пять таких остановок, машина оказалась в столице буддийской автономии. Голова перестала болеть, и к Степану Ильичу вернулась возможность думать о чем-то кроме собственного самочувствия. Прикладываясь к бутылке теплого кваса, он крутил головой, оценивая изменения, произошедшие в городе со времени его последнего визита. Минуя в сумерках каждую из восьми въездных арок, украшенных многоярусными крышами и пульсирующими неоном вертикальными надписями на старомонгольском, Степан Ильич в очередной раз пытался угадать значение этих орнаментоподобных посланий. Конечно же, в соответствии с установленными правилами туземная письменность всегда дублировалась специальными табличками на русском и китайском, но поскольку переводы не были снабжены подсветкой, в это время суток их мог прочитать только любопытный пешеход, затерявшийся на городской окраине с фонариком в руке. Впрочем, изложение этих фраз на кириллице мало чем помогло бы Степану Ильичу: смысл мантр практически всегда непостижим для непосвященных, воспринимающих их как непонятный набор слов.

Как только пыльный самоход затормозил перед дверьми администрации Гурхан Ламы, из него выскочила подтянутая коренастая фигура, ничем не напоминающая вонявшую перегаром куклу, которая с помощью дворника была загружена в салон китайского монстра в Астрахани. Привычным движением Степан Ильич поправил скрипучую портупею, оглядел медную в зеленых потеках табличку «Ламайское Духовное Правление», нахмурился и вошел в здание. Громыхая подкованными сапогами, он быстро шагал по знакомому коридору, распугивая припозднившихся послушников, стремившихся испариться с его пути: в народе хорошо знали, кому по уставу положены казенные кожаные плащи с кровавым подбоем.

Распахнув очередные тяжелые двери, он увидел закутанного в шафрановый шелк Гурхан Ламу. Кроме роскошного материала единственным отличием его облачения от одежд обыкновенных монахов была орденская колодка, говорящая об успешной военной карьере хозяина кабинета. С лупой в руке он читал потрепанную временем книгу, состоявшую из горизонтально расположенных прямоугольных листочков, которые при чтении буддисты перекладывают из одной стопки в другую. Скрип двери и волна чесночного перегара заставили старого чиновника оторваться от страниц, соперничавших по ветхости с читателем: «Что ж, с приездом! Звонили из Астрахани. Давно ждем».

С этими словами Гурхан Лама кивнул куда-то в угол, в котором неожиданно материализовался невидимый до этого секретарь, склонившийся перед гостем с белым хадаком¹ на вытянутых руках. Брезгливо отмахнувшись от восточного церемониала, Степан Ильич прошагал к столу и, не спросив разрешения, уселся на резной стул напротив хозяина.

– Ну что, Сан Саныч, доигрались? – южнорусский выговор опричника отдавал наглецой, но в его голосе сквозили дружеские нотки.

– Что в этот раз? – Гурхан Лама с восточной невозмутимостью смотрел на развалившегося гостя. – Кто пишет?

– Как обычно, твой зам проявляет бдительность…

– Я эту тварину отправлю когда-нибудь послом к Эрлик Номин-хану², пусть там попробует карьеру построить. И в чем претензия?

– Ересь у вас тут завелась. При полном попустительстве властей.

При этих словах брови Гурхан Ламы поползли вверх.

– Какая ересь? Тут у нас вообще-то буддисты. Ты же в курсе?

Опричный куратор степного края хорошо разбирался в местной специфике. Но это не снимало с него обязанности реагировать на любые доносы, касающиеся государева дела. Поскольку ересь приравнивалась к измене, любое обвинение в столь тяжком преступлении требовало личного вмешательства Степана Ильича. Несмотря на широкую автономию, которую в религиозных вопросах получило местное население, большей частью состоящее из инородцев буддийского вероисповедания, оставлять эти вопросы вообще без присмотра было нельзя. Степан Ильич считал гениальной идею Государя, придумавшего после превращения Восточной Сибири в непригодную для жизни пустыню направить всех бежавших от радиации жителей Тувы и Бурятии к их братьям по вере в Поволжье: чтобы меньше смущали православных, да заодно служили буфером, защищающим крестьян Черноземья от набегов агрессивного Имамата.

Однако такая религиозная сепарация дала побочный эффект: со всей империи в Благословенную Автономию начали сами собой стекаться представители всех восточных и псевдовосточных культов. Одни пытались найти себе в наставники настоящего гуру, другие жаждали смешаться с толпой таких же ищущих просветления. Взять, к примеру, греко-буддистов. Эти хотя бы были безобидными. К тому же умудрились предъявить документы с обоснованием традиционного происхождения своего направления – большинство из них оказались копиями с якобы утерянных оригиналов, которые хранились в библиотеке Иволгинского дацана. Никто из скептиков не смог или не осмелился доказать подделку. Тем более сектанты приволокли еще и украшенное орлами и печатями экспертное заключение факультета теологии Московского императорского университета о том, что возникший полторы тысячи лет назад греко-буддизм проник в Россию через Центральную Азию и тайно практиковался в среде причерноморских греков. Вопрос возникал один: откуда у этих замотанных в белые тряпки бородачей деньги на покупку бумаг такого уровня? Да и усердные кивки представителя православного духовенства в земской комиссии по верованиям свидетельствовали о том, что дело нечисто и от него за версту разит посулом. Но подкопаться было невозможно.

После блестящей юридической победы новые члены Имперской традиционной сангхи³ возвели собственный храм на берегу Каспия, который они неизменно именовали Гирканским морем. В центре святилища с дорической колоннадой греко-буддисты установили выкрашенную в синий двухметровую копию Геркулеса Фарнезского. Тщательно воспроизведя мускулатуру античного героя, нанятый ими скульптор весьма вольно обошелся с его физиономией и половыми органами: характерную для греков курчавую растительность на лице он заменил на залихватски закрученные вверх усы, а на месте пигмейского отростка поместил внушительный лингам, развеивающий любые сомнения в божественном величии героя. Обновленный олимпиец стал похож на русского борца Ивана Поддубного с зажатым между ног зарядом от гранатомета РПГ-7. Эту статую сектанты нарекли защитником буддийского учения Ваджрапани и раз в месяц устраивали в соседнем городе Лагани театрализованное представление для детей, повествующее об одном из двенадцати подвигов могущественного бодхисаттвы.

Поскольку никакого интереса для туземного населения они не представляли, вскоре в Автономии угасло всякое любопытство к еще одной странной секте. А вот на территории остальной страны их деятельность, наоборот, набирала обороты. Получив статус исконной имперской конфессии, греко-буддисты сразу же понаоткрывали в крупных городах официальные «молельные дома» с храмовыми гетерами, официальной задачей которых было проведение «индивидуальных обрядов» для «единоверцев». Конечно же, все обряды гетер, а по документам – откомандированных послушниц прикаспийского монастыря, осуществлялись на безвозмездной основе, если не считать добровольных пожертвований на строительство пагод и иных культовых сооружений. В итоге поток называвших себя греко-буддистами посетителей не иссякал, как и золотой ручеек в карманы шишек из стольного опричного приказа, крышевавшего столь прибыльное предприятие. Но все это относилось к той категории чужих дел, в которые заботившийся о целостности своих конечностей Степан Ильич предпочитал не соваться.

За горячим чаем (не молочный настой из опилок, которым привык утолять свою жажду местный люд, а изысканный уишаньский Да Хун Пао) Степан Ильич и Гурхан Лама обсуждали положение дел. Они познакомились очень давно – вскоре после того, как увешанного наградами ветерана Чикагского побоища и Приштинской резни внедрили в ряды лютующей в московском чайнатауне китайской триады. Унаследованная от казахских предков внешность, склонность к языкам и чудовищная жестокость быстро принесли бывшему уряднику авторитет, позволивший вначале возглавить преступный клан, а затем объединить под своим началом все азиатские группировки Империи. Поддерживавший с ним связь Степан Ильич очень уважал своего секретного сотрудника, ежедневно рискующего жизнью во имя Государя («Да и как не поддержать коллегу, который не прочь поделиться прибылью от нелегального бизнеса с куратором?»). Почетную пенсию постаревший Сан Саныч встретил в статусе Гурхан Ламы, управляющего буддийскими владениями Государя.

– Что написал мой зам?

– Говорит, что у вас тут обосновались православные буддисты. Проповеди читают, смущают народ еретическими заявлениями. Считают, что Будда признан церковью святым, а значит, поклоняться ему могут и христиане.

– Достопочтенный Викпе указывает на кого-то конкретного? – мягко спросил Гурхан Лама, подливая ароматный чай в миниатюрную пиалку опричника.

– В доносе он назвал смутьяна по имени. Яван Гелюнг. Русский.

– Русский? Ну что у нас за народ-то такой… – Гурхан Лама с горечью покачал головой. – В кого не ткнешь, все сплошь бунтовщики да лихие люди: что христиане, что язычники. А тут еще и смешали все в кучу. Что делать с ним будешь?

– Что тут думать? На цугундер до выяснения, и всего-то.

– Есть одна идея. Тебе же все равно его в расход, а у меня тут государственное дело…

В этот вечер они засиделись допоздна, обсуждая планы буддийского лидера. Конечно же, Степан Ильич знал, в чем заключалась основная миссия его подопечного. Любая религия неотделима от политики, и в этом плане Государь поддерживал все идеи по усилению позиции отчизны: тут было и объявление имперской территории Западным раем Будды Амитабхи, к перерождению в котором должны стремиться все последователи Дхармы, и «обнаружение» на территории автономии новой реинкарнации Далай-ламы после ожидаемой в ближайшие годы кончины в Поднебесной последнего из все еще живых Пятнадцатых («Действительно, чем мы хуже хитрозадых индусов и американцев? В мире, где уже есть два Далай-ламы Шестнадцатых, найдется место и третьему»). Но начинать следовало с малого…

Внимательно выслушав ламу, Степан Ильич срочно затребовал сеанс спецсвязи. Нужно было посовещаться с начальством: без санкции сверху он не готов был принимать решений государственной важности.

Утром Степан Ильич слушал доклады в местной приказной избе. Несмотря на невысокую квалификацию (все набраны из ярыжных людей, наскоро обучены грамоте, сыскному делу и кулачному бою), работавший тут опричный люд не терял времени. Моментально были допрошены все свидетели, слышавшие дерзкие речи об Иоасафе, царевиче Индийском («Поскольку Сиддхартха Гаутама причислен под этим именем к лику святых, то значит, никакой разницы между буддизмом и православием нет – все учат об одном том же разными словами»). Изъято найденное при обыске доказательство – потрепанный номер журнала «Атеистические чтения», главного рупора отечественных буддистов времен Красной Бури. Фиолетовый штамп «Библиотека им. Амурсаны» свидетельствовал о подлинном характере этого редкого артефакта.

Когда к отяжелевшему после обильного обеденного пиршества (запеченный в собственном желудке барашек и жаренная овечья печень в конвертах из овечьего же внутреннего жира) опричнику ввели основного свидетеля, Степан Ильич как раз подумывал о том, чтобы пораньше завершить рабочий день и закатиться в баню к греко-буддистам. Но вид вошедшего сразу прогнал сонливость: на Викпе был парчовый френч со стоячим воротником, расшитый рубиновыми драконами. Его шею и руки увешивали связки крупных бус и амулетов из цветного дерева и полудрагоценных камней – угадывались бирюза, яшма и нефрит. Кричащая обертка скрывала неприятного старика с седой бородой и обтянутым смуглой кожей черепом, покрытым затейливым узором из пигментных пятен. Отталкивающее впечатление укрепилось, когда заместитель Гурхан Ламы беззубо прошамкал: «Предпочитаю, чтобы меня называли Гуру».

Степан Ильич уже успел пробежаться по личному делу Викпе и имел представление о визитере – самозванном оракуле, прибившемся к буддистам после большой чистки, организованной властями в среде питерских неформалов. Значительная часть всех этих хиппи и панков, богемных художников и литераторов, оставив обжитые мансарды и подвалы, отправилась на перевоспитание на сибирские лесозаготовки. Лишь самые пронырливые смогли улизнуть, постригшись в монахи или записавшись добровольцами во время очередной военной кампании. Укрывшийся в подвале Петербургского дацана молодой Витька Левин из подпольной травокурно-теософской секты вышел из вынужденного трехлетнего затворничества уже бритоголовым медиумом Викпе, через которого верующим могли вещать сразу три дхармапалы⁴. После переезда в буддийский анклав новообращенный оракул, а теперь по совместительству и заместитель Гурхан Ламы, завязал с марихуаной, отдавая предпочтение галлюциногенным грибам, которые якутские купцы по специальному заказу поставляли последователям эзотерических культов. Регулярно выпускаемые им послания – тексты туманного и запутанного содержания, органично сочетающие в себе ламаизм с нью-эйдж-лексикой и русским фольклором, – завоевали йогину Викпе славу провидца, известного в том числе в узкому кругу экзальтированных столичных интеллектуалов, втайне от церковных властей (но не от опричного приказа) не брезгующих буддийскими прорицаниями.

Разговор со свидетелем не принес ничего нового. Мало что добавляя к ранее представленному доносу про очернение Православия, Гуру по-восточному витиевато расхваливал политику Государя, уверял в своей преданности имперским идеалам и туманно намекал на роль своего начальника в распространении смуты и ересей в Автономии. Из его рассказа следовало, что лишь плачевное состояние здоровья и раннее увлечение дзен-буддизмом помешали молодому Викпе присоединиться к служивому сословию и стать коллегой своего собеседника. В приходящих к нему видениях он видел свое предназначение – сыграть важную роль для Империи. Да и как иначе? Негоже вести государственные дела без совета с настоящим оракулом.

В завершение, скромно опустив взор, старик погладил бородку и попросил принять небольшой сувенир для пополнения коллекции восточных редкостей, которую, как ему известно, собирал Степан Ильич. Вызванные из коридора помощники тут же втащили завернутый в ткань предмет, который старик самолично развернул перед опричником: внутри оказалась мандала, искусно собранная из свернутых в рулончики банкнот с редкими вкраплениями золотых червонцев. «Очень полезно для медитаций», – с вежливым поклоном объявил Викпе. Профессиональным взглядом взвесив соотношение красных, синих и зеленых купюр, Степан Ильич оценил подарок минимум в сорок тысяч целковых и кивнул гостю, показавшемуся в этот момент чрезвычайно приятным: он всегда ценил общение со знатоками восточного искусства…

Завершив изучение собранной по делу информации, Степан Ильич спустился в подвал. В полутьме белело висящее на блоках тело. Видно было, что до прихода начальства с ним успели поработать: бритая голова безвольно свешивалась на грудь, исполосованная спина сочилась алой юшкой. Особоуполномоченный не стал приближаться к арестанту – из коридора, не переступая дверной порог, просканировал открывшуюся перед ним картину и тут же злым шепотом распорядился: «Рано вы его на шибенице растянули. Привести в нормальный вид – и утром ко мне на допрос».

Утро Степана Ильича началось ближе к полудню. Наскоро опохмелившись кумысом (ледяной квас превратился в недостижимый предмет мечтаний, так как его можно было достать только в астраханском воеводстве), опричник ждал подозреваемого с выражением на физиономии, по кислоте соревновавшимся с напитком, которым он был вынужден лечиться.

Когда допрашиваемый занял стул, опричник пододвинул ему открытый золотой портсигар, выглядевший сверкающим инопланетным артефактом на истертой поверхности казенного стола. В ответ на несогласное покачивание головой: «Нам такое нельзя» – Степан Ильич привычным движением размял и сунул под залихватские усы серую папиросину с золотым оттиском «Императорскiя». Он выдул густое облако, мгновенно скрывшее его в щиплющей нос пелене, и начал протокольным голосом:

– Так, подозреваемый, Дванов Иван Александрович, пол мужской, … третьего года рождения, место рождения – Иркутск, холост, монах двенадцатого ранга Падмасамбхава Сангхи. Все верно? Также известен как Яван Лама…

– У вас же написано там все.

– Не ерепенься. Тут не место колючки показывать. – Табачный туман еще больше сгустился вокруг Степана Ильича. – Знаешь же, в чем тебя обвиняют? А что за это светит, знаешь?

Монах неподвижно смотрел в пол. На фоне застиранного одеяния выделялись оголенные руки в бинтах, сквозь которые проступали багровые следы вчерашнего допроса.

– Я ни в чем не виноват.

– Так все говорят. Невиновные к нам не попадают.

– Я правда ничего не делал. Мне не в чем сознаваться.

– Слушай, Ваня, ты простой русский хлопчик, который попал в сети местных сектантов. Видно же, что из нормальной семьи.

– Не сектант я. Буддизм у нас признан традиционным вероисповеданием.

– Ну это для местных калмыков, тувинцев и бурят он традиционный. А ты русский, а значит, с тебя и спрос особый. Но повезло тебе, отчизне понадобилась твоя помощь. Про Хамбо Ламу Итигэлова слыхал?

– Мы про него в школе учили. Буряты потеряли нетленного ламу во время эвакуации через Байкал, когда возникла угроза окружения бурятских ополченцев китайскими частями. Кажется, машина с ним под лед провалилась, или что-то в этом роде.

– Все правильно. Второй Сибирский Ледяной поход. Вот тогда Россия и лишилась единственного нетленного гуру. Уж второго подряд, если считать калмыцкого Кекш Бакш. Понимаешь, какая утрата? На Шри-Ланке их уже несколько, про Индию вообще молчу. В общем, послушал я тут недавно про этот ваш тукдам, и стало ясно: важно, чтобы следующий нетленный лама был русским. Понимаешь, о чем я говорю?

– Но это же так не работает. Я еще не готов для такого. У меня это просто не получится…

– Что значит «не получится»? Ты у меня это брось! Вон ваш Гурхан Лама по приказу Государя веру родную поменял и буддистом сделался. И, кстати, очень уважаемым буддистом: ему по праздникам из Поднебесной и Индийской конфедерации персональные поздравления шлют. А ты ради Родины не хочешь тукдам замутить? К тому же если не будет получаться, то поможем тебе. На следующей неделе привезут китайский промышленный дегидратор. Так что засушим тебя, как волжского лещика…

Клубы папиросного дыма рассеялись под раскаты молодецкого хохота, открыв взору опричника растерянное лицо Яван Ламы.

Ранним утром Чогьялу Солынг медленно двигался вдоль улицы, собирая мусор. Несмотря на поседевшие волосы и скрюченную спину, он хорошо выполнял свое дело. Зрение все еще позволяло ему работать, а опутанные жгутами жил коричневые руки ловко управлялись с мешком и самодельным гарпуном для мусора, изготовленным из палки с заточенным гвоздем. Поравнявшись с зарешеченным оконцем у самой земли, старик нагнулся за очередным папиросным бычком и заметил в полутьме камеры бритоголового паренька. Закутавшись в остатки монашеских одеяний, заключенный сидел с закрытыми глазами на грязном одеяле, разложенном прямо на бетонном полу.

Чогьялу лег на асфальт и тихим шепотом позвал: «Эй, манджик!» Сидящий поднял голову и увидел силуэт, заслонивший свет в окне. «Возьми меня за руку! – Чогьялу просунул костлявую ладонь сквозь прутья решетки и ухватил паренька за запястье. – Теперь закрой глаза и помолчи. Открой мне свой разум».

Когда через пару часов околоточному сообщили о старом дворнике, найденном без сознания у здания опричного приказа, он только покачал головой. В таком возрасте уже нельзя работать, давно нужно взять на место старого Чогьялу кого-то помоложе.

Вечером просидевший весь день в позе лотоса Яван Лама улыбнулся кончиками губ. Его неподвижная фигура вдруг немного расплылась, постепенно стала полупрозрачной, а затем просто исчезла со звуком лопнувшего мыльного пузыря. В пробивающихся сквозь решетку лучах солнца медленно плыли пылинки, поднятые вверх потоком воздуха, устремившегося к месту, где только что находился арестант.

В этот момент гуляющие по улице прохожие остановились, чтобы полюбоваться на парящую над городом радугу – удивительное явление для давно установившейся засушливой погоды. Разноцветная дуга ярко переливалась в редких пломбирных облаках, расцвечивая скучные бетонные коробки и отбрасывая веселые отблески на сосредоточенные лица монахов, спрятавшихся в тень для ежедневной медитации. Заметив ее в окне, лежащий под капельницей сморщенный старичок в красном одеянии разразился заливистым детским смехом: за последние пятьдесят лет Чогьялу Солынг ни разу так не радовался за члена сангхи.

Когда Степану Ильичу доложили о случившемся, то, несмотря на позднее время, он лично прибыл в здание управления. Скатившись вниз по лестнице, растолкал столпившихся в коридоре сотрудников и вихрем ворвался в пустую камеру, в которой уже начали работать криминалисты. В помещении не имелось никаких признаков побега: замок был закрыт снаружи, сбитая из досок лежанка и ведро для нечистот находились на своих местах, лишь у стены багровела кучка монашеской одежды. Из-за стены раздавались звуки глухих ударов и крики боли: шел допрос опричника, находившегося на дежурстве в момент исчезновения арестанта.

Внезапно почувствовав приступ внутреннего жара, задыхающийся Степан Ильич стремительно выбежал из затхлого острога, чтобы полной грудью втянуть прохладный горьковато-полынный воздух. После тяжелого духа, пропитавшего казенное помещение, он все никак не мог надышаться – со свистом всасывая сквозь внезапно сузившиеся бронхи все новые и новые порции живительной свежести. Он широко расставил ноги, раскинул руки в стороны и замер, позволяя вечернему ветру прямо сквозь одежду охлаждать вспревшие подмышечные впадины и промежность. Покачиваясь из стороны в сторону, Степан Ильич запрокинул голову и замер, разглядывая звездное сияние, заполнявшее черноту над ним. Затем с чувством процедил: «Нет, ну не сука ли?» И казалось, что в ответ все эти источающие белизну пятнышки и точечки одновременно подмигнули, соглашаясь с его выводом. Даже небесные светила не спорили, что поступить так с ним и всем его отечеством могла лишь последняя сука.

***

– Ма, ты пойдешь в Бриллиантовую Обитель на нетленного Викпе Ламу смотреть? Говорят, очередь уже не такая большая. Можно к вечеру пробиться. А то увезут его тело в столицу на изучение, и кто знает, когда вернут?

– Обязательно иду. Ведь надо же – святой человек! – мать молитвенно сложила ладони на груди. – Слава Таре Утешительнице! Послала нам учителя! Лишь бы только эти столичные умники его навсегда у нас не забрали. Нельзя вновь лишиться нетленного ламы…

– Вчера еще объявили, что в воскресенье Гурхан Лама вскроет первое из писем, оставленных Викпе народу. Теперь каждые пять лет будут вскрывать по одному посланию с наказами о том, как нам избежать грядущих бед и опасностей. Настоящий оракул! Обо всем за нас подумал!

Рекрутер

– Господа гимназисты! – громоподобный голос военаставника прокатился по кабинету и, отразившись эхом от противоположной стены, вернулся к учительскому столу.

– Здравия желаем, господин старший воспитатель! – рокотом пронеслось по классу.

– Сегодня у нас особенный урок. К нам в гости пришел герой войны Цэцен Годуков. Сейчас он расскажет вам о своем воинском пути и привилегиях, которые дает служба в Вооруженных силах Государя.

Вперед выходят двое. Чуть впереди стоит пожилой азиат с гладко выбритой головой. На его щеке коричневым пятном расплылся безобразный рубец от ожога. Он одет в обычную казачью форму с лампасами; через треугольный вырез на груди видна тельняшка в желто-белую полоску – традиционное отличие бойцов буддийских соединений Русского туземного корпуса. С ним вместе выходит сморщенный войсковой лама в скрывающем фигуру камуфляжном одеянии и традиционной желтой шапке.

Лама сразу переходит к напевному чтению на тибетском языке, прерываемому мерным позвякиванием молитвенного колокольчика. Присутствующие беззвучно складывают ладони на груди и преклоняют головы. Наставник покачивается в такт молитве, тихонечко разглядывая поблескивающие из-под внушительного живота носки своих сапог. Пришедший с ним военный, закрыв глаза, шевелит губами.

После краткой молитвы за выступающим разворачивают желтый штандарт с изображением гневного шестирукого Махакалы в языках пламени. По сторонам от Махакалы шелком вышит текст на санскрите, а под ним надпись стилизованной под страну кириллицей: «80-Й ОТДЕЛЬНЫЙ ГВАРДЕЙСКИЙ ХУЯК-ДИВИЗИОН ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА ТУЗЕМНОГО КОРПУСА».

Цэцен осмотрел притихший класс. Восхищенные взгляды учеников сосредоточены на сверкающих медалях на его груди и привинченном выше менее значимых наград синем кресте «За отчизну». Мальчишки их возраста тянутся ко всему связанному с войной: оружию, форме, знакам различия, смотрам, маневрам, парадам. Он помнил, как и сам раньше любил смотреть на синхронно марширующие колонны. Привлекательность этих торжественных мероприятий особенно высока именно в юности и глубокой старости, когда седовласым мужчинам снова хочется играть в солдатики. (Ничто не сравнится с военным парадом на Главной площади, который наблюдаешь, стоя на мавзолее! Конечно, в идеале любоваться выправкой гвардейских частей нужно с большого белого мавзолея, но ему и маленький, оставленный в память о Красной Буре, тоже сойдет. Хотя это все мечты, не доступные простому ветерану.)

– Будущие защитники Родины! Приветствую вас от лица доблестного Восьмидесятого Хуяк-дивизиона! – давно выученная речь давалась Цэцену очень легко. – За моей спиной реплика знамени нашей прославленной части. Под этим флагом сотни героев проливали кровь за Государя! За нашего с вами Государя, в котором воплотилась Белая Тара! За нашу буддийскую веру!

На этом моменте Цэцен всегда делал паузу, чтобы сурово взглянуть на первые ряды. Подволакивая ногу, он придвинулся еще ближе к партам.

– У вас есть возможность встать под знамя Восьмидесятого дивизиона и присоединиться к нашим прославленным воинам на пути к новому перерождению в Чистой Земле.

В воздух взметнулась рука прыщавого подростка с длинными волосами, одновременно с этим послышался выкрик с места:

– Служба у вас дает политические права?

– Встать, когда задаешь вопрос! – наставник вовремя вмешался, не позволив развивать неудобную тему. – Тебя, Петров, как учили? Стыдно за тебя. Или не знаешь, служба в каких войсках наделяет подданных политическими правами?

– Никак нет, господин наставник! – задававший вопрос покраснел и вскочил, вытянувшись по струнке. – Политическими правами наделяет служба в опричных частях его Государева величества.

– Ничего, нормальный вопрос, – произнес Цэцен примиряющим тоном. – Конечно, служба в туземных частях не наделит вас статусом полноправного подданного Империи. Но ведь у нас и не требуется менять веру ваших отцов. Знаете же про процедуру породнения? Не каждый готов забыть свои корни, но есть долг перед Государем и Отечеством. Для этого и создан Туземный корпус.

– Расскажите, пожалуйста, как вы ногу потеряли?

– Вражеская пуля…

Его тогда вызвали в штаб Варшавского округа, где седовласый войсковой воевода с густыми бакенбардами проинформировал Цэцена о полученном задании. В одной из приполярных казачьих крепостей готовили сводный отряд для подавления волнений среди местных жителей. Аборигены организовали ряд жестоких нападений на охрану трубопроводов, мешая добыче столь необходимых государству ресурсов. Направленная в тундру рота казаков была вырезана в полном составе: ночью бунтовщики бесшумно проникли в бивуак, сняли часовых и перерезали глотки спящим. Через несколько дней сложенные в аккуратную пирамиду казачьи головы нашли на дороге, по которой ежедневно проезжает кортеж местного наместника. Волна от поднявшегося скандала докатилась даже до столицы, где на заседании Тайной думы было решено снарядить карательную экспедицию – следовало раз и навсегда проучить оленеводов, посмевших поднять руку на государевых людей.

Вскоре пластунский взвод Цэцена прибыл на военный аэродром. Это многое говорило о важности задания, поскольку из-за какой-то ерунды никто не выделил бы драгоценный керосин – добирались бы железной дорогой. Пока техники готовили аэроплан к вылету, пришел секретный приказ дождаться посланника по особым поручениям от опричной дружины.

Ждали долго, слоняющихся по летному полю бойцов успели даже накормить, подогнав полевую кухню прямо к взлетно-посадочной полосе. Наконец, со стороны административного здания подъехал фаэтон аэродромной службы, из которого выскочил накрест перетянутый кожаными ремнями офицер со щегольской белой бекешей на плечах. Браво отдав честь, он кратко представился, окатив окружающих запахом чеснока и самогонки: «Степан Ильич Блудов, опричный приказ».

Внезапно проснувшийся аэродром потонул в водовороте предполетной подготовки. Когда люди и грузы исчезли в темном чреве летающего монстра, построенный еще во времена Красной Империи аппарат под дюралевые скрипы, обрывки мата из кабины пилотов и оглушительный вой многократно чиненных двигателей медленно поднялся в небо. Пластуны сидели на скамейках вдоль бортов и с недоумением поглядывали на пустые железные бочки с надписью «отходы», стоявшие в центральном проходе. Впрочем, их назначение прояснилось уже через час трясущегося полета, когда первый из бойцов резко бросился к ближайшей емкости. Раздавшиеся звуки были восприняты остальными в качестве команды для коллективного расставания с остатками обеда. Среди торчащих над бочками задов особо выделялось кумачовое галифе опричника.

Из-за задержки на аэродроме их борт опоздал к выходу сводной группы, состоящей сплошь из монголоязычных инородцев.

В погоню отправились на единственном в крепости вездеходе, который комендант немедленно выделил по требованию прикомандированного опричника, – даже в глухой тундре уважали его ведомство. Пока солдаты грузились в огромную машину, Цэцен склонился к похожим на раздутые бублики колесам и несколько раз тихо повторил специальную мантру, чтобы раздавленные по дороге насекомые переродились в высших мирах.

Преследование не принесло результата: они не успели. Через пять часов пути заметили на горизонте дым, а затем появились двигавшиеся навстречу члены карательного отряда. Тела всадников были багрово-красными от покрывавшей их крови: они покачивались в седлах в одних набедренных повязках и нестройным хором выводили протяжную песню, заунывными волнами растекавшуюся по заросшей ягелем пустыне. Заметив Цэцена, ехавший впереди всадник окрикнул его: «Сайн байна!⁵ Поздно вы, братья. Все веселье пропустили. Не умеют эти дикари на карауле стоять, а еще кочевниками себя называют».

От стойбища мало что осталось. Кое-какие постройки еще тлели. В центре поселения был сложен аккуратный холм из тел аборигенов. У большинства было перерезано горло, некоторых изрешетили пули. Видимо, кто-то все же успел проснуться и оказать сопротивление. Цэцен и его бойцы уже видели подобное. Примерно раз в три года неблагодарные поляки поднимали очередное восстание против Государя, с неизменной жестокостью подавляемое доблестным воеводой Варшавского округа. Картины там встречались и похлеще. Так что пластуны привычно рассредоточились по территории, распределив сектора обстрела, и оставили на долю начальства разбор и документирование случившегося. А вот молодой опричник повел себя странно: вначале он проблевался (откуда в нем столько берется?), а затем с картой в руках начал бегать вокруг кучи трупов и шепотом повторять: «Бог ты мой, это ж вроде не та стоянка…»

В этот момент рядом и материализовалась беззубая бабка с гранатой в сморщенных руках, черным вороном бросившаяся к опричнику. Его спасла только отточенная реакция Цэцена, мгновенно повалившего Степана Ильича на землю. Мысль «Да на хрена я это делаю?» появилась уже позже. Керамические пластины в спине командирского хуяка приняли на себя большую часть осколков, но не защищенная броней нога Цэцена так и осталась лежать в далекой тундре вместе с телами государевых ворогов…

На выходе из школы Цэцен встретил конкурентов из Казачьего корпуса, шедших на урок в другой класс. Впереди вышагивал наряженный в парадную красную черкеску есаул. Он отсалютовал старому ветерану и подмигнул ему левым глазом. Закрученные кверху усы и русый чуб, задорно торчавший из-под сдвинутой набок кубанки, придавали вояке чрезвычайно лихой и воинственный вид. Казачьего рекрутера сопровождал бородатый батюшка в замызганной рясе и с большим латунным крестом, свисающим до середины живота. Под мышкой священник зажимал наглядные материалы: свернутое знамя и автоматический карабин.

Вечером Цэцен вернулся в свою комнату в Инвалидном доме на окраине города. Там он залил кипятком китайскую лапшу быстрого приготовления, наскоро перекусил и, поставив в угол отстегнутый протез, удобно расположился на лежащем у стены матрасе.

Водрузив на нос очки, Цэцен достал засаленную книгу и начал вслух зачитывать строки на калмыцком языке. После ухода с военной службы он делал это ежедневно – читал Сутру золотистого света, призывая на землю мир и прекращение насилия…

Интерлюдия

Теплый сладковатый запах мясного варева и исходящий от очага едкий дым заполняют тесное помещение. Стук ножа. Кровавые отблески тускло отражаются в клювовидном медном наросте на лице сидящей женщины, аккуратно режущей мясо на истертой деревянной дощечке. Время от времени хозяйка склоняется к котлу, чтобы выловить длинным половником очередной кусок – она старается отбирать только самые жирные части.

Сейчас нет проблем с провизией. В последнее время им не приходилось голодать. Если раньше она была вынуждена неделями поджидать редкого путника, чтобы затем долго вываривать постные кости, то в последний год на их столе была отборная мякоть. Когда-то безлюдная степь наводнилась группами одинаково одетых скитальцев. Они передвигались пешком, верхом и на распространявших непривычный грохот и гарь самодвижущихся повозках. Но главное оставалось неизменным: следуя неписаной многовековой традиции, люди предавались своему основному занятию – убивали друг друга. Некоторые из них, особенно неудачливые, заблудившись, выходили к ее войлочному жилищу, где оставались навсегда.

Последний вот только был какой-то подмерзший. Как бы больным не оказался…

Перекати-поле

Колонна быстро двигалась по раскаленной местности, разгоняя неспешные клубы желтой пыли. Ссутуленные мужчины ехали молча, раскачиваясь вместе с грузовиком, петляющим по грунтовой дороге. В пути спать нельзя: нужно крепко держаться, чтобы не летать по кузову, словно перекати-поле. Эта метафора была подарена самой природой: шарообразные кусты, сорванные с места порывами степного ветра, время от времени пушечными ядрами перелетали через головы сидящих.

Не все были знакомы между собой. Грузовики заезжали во встречные населенные пункты, собирая непохожих друг на друга людей: разного возраста, в разноцветных футболках и спортивных костюмах, в резиновых шлепанцах и кроссовках. То тут, то там мелькал поношенный камуфляж. Не менее разномастным было и вооружение пассажиров: встречались старинные охотничьи карабины, обрезы мосинок и исцарапанные калашниковы времен Красной Империи. Из кузова пикапа, превращенного в тачанку, грозно выглядывал легендарный «Максим», вынутый из тайника в сельском сарае специально для такого случая.

На окраине маленького поселка вооруженные люди высаживались и пешком отправлялись к видневшимся вдали песчаным барханам. Там на некотором расстоянии друг от друга уже собрались две большие группы. К каждой постоянно прибывало вооруженное подкрепление.

Где-то совсем рядом находилась официально установленная граница с Имаматом. Поскольку на деле степь не имеет ни стен, ни заборов, для пастухов, веками гоняющих стада по бескрайней равнине, упирающейся в кавказские горы, все эти региональные разграничения оставались лишь навязанной чиновниками фикцией. И всегда находились причины для локальных стычек: не поделили пастбище, украли овец, увели коней или умыкнули невесту – много ли поводов нужно соседям для ссоры. Главным правилом сосуществования здесь был обязательный ответный шаг, – дикая степь не прощает слабости. Но последние столетия кровопролитие стало редкостью…

Бадма с несколькими односельчанами приехал из Чилгира, маленького поселка в стороне от больших дорог. Весть о перестрелке на границе с Имаматом застала его в родительском доме во время обеда, – ее принес вбежавший без стука сосед. Пришлось спешно заканчивать трапезу и собираться в дорогу. К счастью, готовиться пришлось не долго. Это же не военный поход – достаточно захватить автомат (отличный армейский образец, оставшийся от отца, партизанившего по оврагам в Серую смуту). Раз столкновение происходит на родной земле, то земляки не дадут умереть от голода.

Шрамы на лице и застиранная тельняшка в желтую полоску, выдававшие военное прошлое, сразу выделили Бадму среди других откликнувшихся, молча признавших за ним право отдавать приказы. Он оставил прибывших разгружаться и зашагал к отдельно стоящей группе – там совещались представители нескольких калмыцких сел, а также командиры сводных бурятского и тувинского отрядов.

Последние держались особняком, не смешиваясь с другими бойцами, – выходцев из Тувы изначально было немного, и их количество медленно, но неуклонно уменьшалось из-за высокой мужской смертности. Простота нравов тувинцев в сочетании с демонстративным безразличием к смерти – как чужой, так и к своей собственной – давно обросли легендами. Во время китайского вторжения они практически никогда не сдавались в плен, предпочитая подрывать себя вместе с окружившим врагом. В Автономии молва об их буйном нраве и особенной жестокости к противнику не раз подтверждалась на деле – в итоге тувинцев старались до последнего держать в резерве. Опасались, что результатом их участия в мелком приграничном конфликте с соседями может стать полноценная гражданская война с Имаматом.

– Менд⁶, ну как оно? – бросил Бадма, пожимая руки собравшимся.

– Сайн байна! – сверкнул зубами широколицый смуглый крепыш. – У них подкрепление все подходит, а у нас на подъезде власти заслон поставили. Разворачивают всех, кто не успел вовремя добраться.

– Договориться с ними нельзя?

– Не местные они. Из Степного прислали. Все в краповых беретах.

– Кагью…

Все знали, что такие дела Гурхан Лама предпочитает доверять представителям других направлений. Так меньше шансов, что родственные связи будут оценены выше приказов прямого начальства…

Настала пора выдвигаться для переговоров. Всем было ясно, что дороги перекрыты и подкрепления можно уже не ждать, – если мирный диалог не сложится и беседа перерастет в стычку, то придется справляться теми немногими силами, что успели пробиться к точке сбора до установки кордонов.

Навстречу приближающейся делегации выдвинулись три бородатых человека в каракулевых папахах. Представителей Имамата выделяла степенность движений: серьезные люди не должны бегать, словно подростки. Одного из них Бадма знал лично. Поседевшего сотника Дикой дивизии сложно было спутать с кем-то другим: разрывная пуля польского повстанца навечно оставила метку на его щеке.

– Давно не виделись, Магомед. Ты постарел.

– Да, Бадма, время быстро течет. Ты тоже не молодеешь, хотя седина не быстро догоняет азиатов.

– Нам нужно решить наш вопрос. Ты же понимаешь, что никто не собирался убивать вашего. Он знал, на что шел, когда решил украсть отару.

– Молодость бывает безрассудна, – едва заметно кивнул Магомед, поглаживая бороду, – но смерть забыть непросто. У него было много родственников. Сельский имам их поддерживает, будоражит народ – требует поднять над мечетью черное знамя мести.

Вести беседу с горцами всегда было сложно: сказывалась разница менталитетов. Чем старше они становились, тем неопределеннее и медленнее говорили. Седовласые авторитеты временами переходили на столь метафорический язык, что для общения с ними местные в качестве переводчика иногда приглашали кого-нибудь из монахов Дзэн. Привычная для степняков прямота и поспешность в речи воспринимались такими аксакалами как признак юношеской незрелости. В процессе общения Бадма начал подозревать, что за минувшие годы Магомед сильно продвинулся на пути к этой уважаемой категории.

– Мы не хотим больше крови, но и своих людей вам не выдадим. Если схлестнемся здесь, то никакие кордоны властей никого не остановят. Народ поднимется, и начнется резня. Ты же не забыл, как это бывает?

Во время службы оба побывали и в Кракове, и в Праге, где своими глазами видели, чем могут закончиться подобные волнения. Если их участников объявят повстанцами, то опричные части просто щедро зальют всех напалмом, не деля на мятежников и гражданских.

В этот момент они одновременно заметили белоснежный самоход, быстро приближающийся со стороны калмыцкого поселения. На огромном многоколесном внедорожнике передвигался тот, кому было наплевать и на заслоны краповых беретов, и на риск нарваться на пулю одной из конфликтующих сторон. Щегольский транспорт миновал вооруженных людей и залихватски притормозил недалеко от переговорщиков.

Из распахнутой двери выскочил русоволосый человек в офицерской нательной рубахе тонкого хлопка. Его голову венчала сдвинутая набок кубанка с васильковым верхом, придававшая ее хозяину чрезвычайно удалой вид. Выплюнув в пыль прилипшую к уголку рта папиросу, он с вызовом зыркнул на Бадму и Магомеда:

– Что, вояки? Не навоевались еще? Приезжаю в Степной по мелкому делу и что слышу? На границе – ситуация!

Бадма не пытался отвечать наглецу, он хорошо представлял, кто перед ним. Суконный верх головного убора говорил сам за себя: только у одного государева приказа было такое сочетание цветов. Судя по кислому взгляду, Магомед тоже это понимал.

– Ну что молчите? Кто зачинщик собрания? На виселицу захотели?

– Мальчишка молодой убит; двадцать два года всего.

– Этот мальчишка, как ты его называешь, воровал овец, так что сознательно шел на риск. – Опричник достал новую папиросу из тяжелого золотого портсигара. – Никакого самосуда я тут не потерплю…

– Его родственники хотят мести. Местный имам поддержал их требования.

– Я говорил с Хаджимурадом. Имам ваш этот уже задержан как организатор ваххабитской ячейки. Обещали до завтра получить признание, что он является эмиссаром Халифата. Родственники, если не хотят в соучастники, лучше пусть заткнутся.

Опричник повернулся к Бадме, выпустил ему в лицо облако вонючего дыма:

– Вы вообще тут нюх потеряли? В войнушку решили поиграть? Я ваш пулемет видел в тачанке. Чапаевцы на мою голову… Сегодня до заката отгоните родне погибшего две такие же отары в качестве возмещения.

У Бадмы не было желания спорить: в Степном у него жили родственники, рисковать которыми не хотелось. Магомед сердито молчал, глядя себе под ноги.

– В общем, всем дается два часа, чтобы разойтись. Фамилии участников сборища уже установлены. Ослушников с обеих сторон заберем к себе.

В это время горизонт за ними вдруг почернел от приближающихся точек. Сотни всадников мчались прямо через степь, доказывая, что настоящим кочевникам плевать на перекрытые властями трассы и проселочные дороги. Несмотря на явную неуместность такой эмоции, Бадма почувствовал теплоту в груди: все-таки их не оставили один на один с имаматскими.

– И этих гавриков тоже предупредите! – опричник махнул в сторону прибывающих на выручку земляков усталым движением учителя, только что отодравшего непослушных детей за уши и желающего на этом закончить педагогическую экзекуцию. Смачно харкнув под ноги теперь уже бывшим переговорщикам, он зашагал к машине, фальшиво насвистывая на ходу «Славься, славься, наш русский царь».

Через два часа Бадма снова раскачивался в открытом кузове, наблюдая за медленным угасанием солнца, раскрасившего простор во все оттенки багряного. В этот миг, любуясь причудливыми переливами кровавых теней, разлившихся по всей степи вплоть до пылающего горизонта, он ощущал себя оторванным от корней колючим шаром, летящим в воздушном потоке сквозь бесконечное пространство: «Самое красивое в степи – это пустота. Пустота прекрасна сама по себе».

Открытка

«Дорогие ветераны! Уважаемые друзья! Вы все знаете, как много внимания уделяется у нас сохранению исторического наследия. Вспомним наставления нашего Государя, как важна память о тех, кто пожертвовал жизнями при защите нашего Отечества. Вот и сегодня мы с вами собрались здесь, чтобы вместе вспомнить наших единоверцев. Мы никогда не забудем тех, кто заживо горел в хуяк-машинах в Забайкалье, партизанил в бурятских лесах, пускал под откос китайские бронепоезда, прорывал блокаду Читы и до последней капли крови бился в окруженных городах Приамурья, – героев, получивших от врага уважительное прозвище «черная пехота». Именно их бессмертному подвигу мы обязаны нашим спокойствием – мирной жизнью в Благословенной Автономии. Они навсегда останутся в наших сердцах! Открываемый Мемориал краснофлотцев Кызыла будет для нас еще одним напоминанием о ценности завоеванного мира. Вечная память павшим!»

Закончив вступительную речь коротким молебном, закутанный в желтый шелк Гурха Лама прокашлялся и объявил: «Слово предоставляется моему заместителю – Чымба Харэ-оолу».

На трибуну взгромоздился невысокий мужчина, смуглолицый, с фигурой медведя и большой головой с коротким ежиком волос. Поправив неряшливого вида донгак⁷, из-под которого выглядывала тельняшка с закатанными до локтей рукавами, он обхватил микрофон большими ладонями и громко начал: «Друзья, мы не забудем нашу сожженную столицу и тех, кто погиб в борьбе с захватчиками. Сейчас, когда иноземные супостаты вновь поднимают свои змеиные головы, мы должны объединиться под государевым штандартом и бросить им вызов! В едином порыве мы уничтожим всех, кто стоит на нашем пути! Слава великому Государю! Что касается тварей, что отняли нашу Родину, – пусть знают, что я с презрением к ним отношусь!»

Под приветственные крики и гром аплодисментов харизматичный оратор вскинул вверх огромный загорелый кулак и покинул сцену, которую тут же занял детский хор, дружно затянувший эпическую песнь «Субедей-Маадыр».

Пока толпа слушала эмоциональную речь Чымбы, Гурхан Лама спешил к ожидавшему его экипажу. Пробегая мимо группы буддийских монахов-танцоров в ярких облачениях, он невольно замедлился, разглядывая их украшенные рогами и черепами маски, но остаться на мистерию «Цам» не получалось. Его речь здесь была только началом череды выступлений, духовного лидера Автономии сегодня ждали еще в нескольких местах. Пока коляска несла его по улицам города, Гурхан Лама повторял текст следующей речи, посвященной открытию Ветеранского госпиталя имени Двадцати шести агинских головаров⁸. День обещал быть долгим…

Приветствие на юбилее Тантрического лицея Гурхан Лама постарался сделать по возможности кратким, не хотелось сильно утомлять собравшихся школьников и учителей: «И в завершение своего поздравления еще раз хочу коснуться вопроса традиционных ценностей. Сейчас многие говорят о необходимости их сохранения, цитируют слова Государя об укреплении духовной безопасности нашей державы. В связи с этим я хотел бы поблагодарить преподавательский коллектив нашего лицея за бережное отношение к тысячелетним традициям тантры и передачу сокровенных знаний новым поколениям!»

Пока Гурхан Лама неторопливо шествовал к выходу из актового зала, со сцены объявили о начале конкурса чтецов. Под слепящими софитами появилась похожая на садового гнома второклассница с белыми бантами. Усиленный аппаратурой звонкий детский голос наполнил пространство звучными строками Константина Дмитриевича Бальмонта:

Напряженно-могучий Лингам,

Восприимчиво-влажная Йони,

Эта песня лелейная – вам,

Жизнь и свет на немом небосклоне,

Завлекательно-жадная Йони,

Безыстомно-горячий Лингам… ⁹

Узнав стихотворение любимого поэта, Гурхан Лама обернулся и замер, чтобы дослушать его до конца. Поэзия Серебряного века нравилась ему не меньше тантрических таинств.

Поздно вечером, вернувшись в свой кабинет, Гурхан Лама присел за приготовленный в углу столик с нехитрым обедом из остывшего риса и тушеных овощей. Запивая еду прозрачным чаем из фарфоровой пиалки размером с наперсток, он тщательно пережевывал шарик цампы, одновременно разглядывая книжные полки перед собой.

«Некоторые считают, что по домашней библиотеке можно судить о человеке. Когда-то ж еще хватало времени читать…» На полках не было ни одного запрещенного издания – на видном месте стоит классика: Хара-Даван, Вернадский, Трубецкой, Гумилев, пара увесистых томов Дугина. Из редкостей: собрание сочинений Громова, «Основы подростковой педагогики» Разумовского, ощетинившийся закладками сборник предсказаний Юрьева и коллекционное издание «Цветов Судебных приговоров» с кровавым корешком. Взгляд скользил все выше, остановившись на полках с обернутыми в желтую ткань книгами по Дхарме. «Позор, конечно. Ламрим уже полгода не открывал», – вздохнул Гурхан Лама.

Намертво влипнувший во вставные челюсти ячменно-медовый вкус напомнил ему времена ученичества, когда для постижения Учения его приказом прикрепили к специально отобранному и тщательно проверенному на лояльность духовному наставнику. «Как же давно это было? Да и какой я буддист сейчас? За государевыми делами не выкроишь и минуты даже для практики шаматхи¹⁰. Может, послать уже всех куда подальше и объявить о затворничестве? – мысль ему понравилась. – Нужно только дождаться отъезда этого опричного шудхэра¹¹».

Закончив с чаем, Лама перебрался за рабочий стол, чтобы разобраться с последним на сегодня делом; перед ним лежала стопка бумажных папок – прошения о помиловании с приложением выписок о содеянном из приговора суда Зарго. Бремя их рассмотрения он нес самостоятельно, не желая перекладывать эту тяжесть на карму заместителей.

«Васильев Капитон Прокопович, 2XXX г. р., русский, протоиерей. Обвин. в том, что входил в состав подпольн. либерально-экстремист. организации, переправил за границу статью „Россия – не крепость“, в которой порочил имперский строй, в целях использования данного опуса реакционной пропагандой против Государя, распространял запрещенную худ. литературу. Постановили: ПОВЕСИТЬ ЗА РЕБРО».

«Хейц Иван Яковлевич, 2XXX г. р., выкрест, приказчик. Обвин. в том, что был участником националистской повстанч. группы, призывал к восстановлению национально-культурных автономий, распространял провокационные слухи о скором падении монархии. Постановили: ПОВЕСИТЬ ЗА РЕБРО».

«Манджиков Мингиян Иванович, 2XXX г. р., калмык, учитель. Обвин. в том, что вел антирелиг. агитацию, заявлял об обмане прихожан священнослужителями, расшатывал скрепы, втайне рассказывал школьникам о богомерзкой теории Дарвина. Постановили: СЖЕЧЬ».

«Иванов Савелий Игнатович, 2XXX г. р., русский, дворянин. Обвин. в том, что вел агитацию за свержение монархии и отмену сословности, клеветнич. заявлял о наличии у подданых не дарованных Государем прав, призывал к вооруж. восстанию. Постановили: КОЛЕСОВАТЬ. Лишить званий. Личное имущество обратить в казну».

«Балданов Бато Доржиевич, 2XXX г. р., неопред. нац., бывш. монах. Обвин. в том, что проводил тайн. религ. обряды в домах селян, при которых распространял махровую антиимперскую пропаганду, сеял сомнения в богоизбранности Государя, возводил клевету на руководство Автономии, агитировал не молиться за здравие Государя. Постановили: СЖЕЧЬ».

«Васечкина Кишта Петровна, 2XXX г. р., калмычка, лекарь-акушер. Обвин. в убийстве с особой жестокостью мужа, который после трехсуточного дежурства разбудил ее для склонения к блуду. Постановили: ЗАКОПАТЬ».

«Цыдыпмункуев Бадма Иванович, 2XXX г. р., бурят, бывш. хорунжий Туз. корп. Обвин. в создании ячейки подпольной панмонгольской националистич. партии, агитировал за совершение акций гражданского неповиновения, рассказывал анекдоты с террористич. выпадом в отношении вождей Автономии. Постановили: ПОВЕСИТЬ ЗА РЕБРО. Лишить званий».

«Шольц Герхард Олафович, 2XXX г. р., немец, поверенный. Обвин. в агитации за разрешение мужеложества, ношение женского исподнего, переодевшись попадьей, совратил благочестивого попа. Постановили: ОСКОПИТЬ С НАЛОЖЕНИЕМ КЛЕЙМ».

Сегодня материалов пришло не много. Гурхан Лама прикрепил серебряное пенсне к коричневому носу и при свете настольной лампы медленно и обстоятельно изучил каждый приговор и приложенные документы. При чтении он временами замирал, вытирая слезы и переваривая прочитанное. Перед тем как завязать очередную папочку, он с еле слышным вздохом ставил на прошении прямоугольный оттиск единственного латунного штампа, который стоял у него на столе. Огромная надпись багрово-красными чернилами наискосок перечеркивала рукописные строчки – «ОТКАЗАНО».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Церемониальный шелковый шарф, используемый в буддийских ритуалах и обрядах, а также в виде традиционного подарка в Тибете и среди монгольских народов.

Вернуться

2

Верховный судья загробного мира в монгольской мифологии (в буддизме – Яма), отвечает за отмеренное каждому время.

Вернуться

3

Объединяет представителей признанных направлений буддизма в подчинении Ламайского Духовного Правления. Согласно концепции «суверенной веротерпимости» в Государстве Российском разрешены лишь традиционные конфессии.

Вернуться

4

«Защитники учения» – гневные божества буддийской мифологии.

Вернуться

5

Здравствуйте (бурятский).

Вернуться

6

Привет (калмыцкий).

Вернуться

7

Разновидность монашеской одежды в виде полотняной безрукавки.

Вернуться

8

Восточносибирский диалектизм, обозначающий мифического героя-богатыря. Существует древняя бурятская легенда о том, что в старину все население Забайкалья было головарами, но из-за черного проклятия мангаса Хото они потеряли свою «головарскую силу» и превратились обычных людей.

Вернуться

9

Отрывок из стихотворения «Йони-лингам», автор Константин Бальмонт.

Вернуться

10

Дословно «умиротворение» (тиб.). Один из двух видов медитации, практикуемых в тибетском буддизме.

Вернуться

11

Злобный дух (бурят.). Населением Автономии обычно употребляется в составе фразеологизмов: «стоять на шудхэре» (стоять на страже, сигнализировать о приближении злых духов), «поднимать (устраивать) шудхэр» (скандалить, шуметь как злой дух), «наводить шудхэр» (искать злых духов).

Вернуться