Лина Гончарова
Мышонок

Сегодня 264 день моего заключения. Я всё ещё слышу его плач.

Мышонок прячется хорошо, кошкам его не достать.

Ему всего-то пять недель от роду, он ещё помнит вкус маминого молока – слаще сахара. Но мамы нет рядом, малыш потерялся.

Он бежал со всех лапок, держась за мамин хвост, бежал быстро, не отставал. И вдруг выпустил хвостик. Случайно, всего на секунду отвлекся, и хвостик вместе с мамой тут же скрылся в ночном лабиринте. Мышонок звал маму, пищал что было сил, но никто ему не ответил.

Тогда он спрятался в большой старой коробке с туфлями, забился между бумажных комков в кожаную колыбель, да так и заснул в ожидании, когда мама его отыщет.

Она не пришла. Малыш проспал до утра, а проснувшись, слушал звуки за картонными стенами, но ни один из шорохов, скрипов и топотков не был похож на мамин.

Мышонок всё ждал, затаившись, но без толку. Мама убежала так далеко, что не смогла вернуться назад. И малыш понял, что дорогу домой ему придется искать самому.

Когда вновь опустилась ночь, мышонок выскользнул из коробки и огляделся. Его черные глазки уже видели в темноте, крохотный нос чуял десятки запахов разом, а ушки различали самые тихие и отдаленные звуки. По углам прятались страхи и жути, но мышонок был готов бежать так быстро, как только сможет. Пока же он крался, принюхиваясь, надеясь среди посторонних различить мамин след.

Коробки сменялись банками, банки рядами коробок, все покрытые пылью и паутиной, лабиринт казался бескрайним. И тут малыш почуял прохладу свежего воздуха. Тонкая нить сквозняка тянулась откуда-то из темноты хламовых гор, мышонок, не раздумывая, устремился прямо туда.

Щель. Это была узкая щель там, где пол встречался со стенами. Бесполезная для кого угодно другого, но мышонку она подошла в самый раз. А снаружи был воздух, безгранично пустой и холодный, и десятки огней далеко-далеко в вышине.

Мышонок замешкался, не понимая, куда ему деться посреди такого огромного воздуха. Тут не спрячешься, не юркнешь в коробку, не скользнешь под половицу чуть что. Но где-то там далеко была его мама, и малыш решился бежать. Вдоль рядов далеких огней, чтобы хоть что-то служило ему ориентиром.

Первую кошку он почуял издалека. Мышонок ещё не знал, что такое ночная охота, но шерстка у него за ушами сама встала дыбом, и он тут же понял – беда. Она пахла голодом, пеплом остывшей печи и рыбьим хребтом.

Малыш бросился прочь с освещенной дороги, ткнулся в глухую стену, слился с ней, распластавшись по холодному камню, и замер. Почти не дыша. Беда надвигалась.

Она выступила из сизого туманного облака, будто из него была соткана – серая, пыльная, с клоками свалявшейся шерсти. Медленно, широко раздувая ноздри, сверкая зеленью глаз, она прошла мимо, не заметив мышонка. Втянула воздух особенно жадно, когда поравнялась с ним на дороге, но так и не остановилась.

Мышонок дождался, пока запах беды истает в тумане, после встряхнулся и бросился бежать навстречу цепочке огней. За огнями его ждали новые лабиринты, пропахшие сыростью, старостью, плесенью, иные – с запахом горящих углей и свежеиспеченного хлеба. И кошки. Кошки его тоже ждали.

Но мышонок прячется хорошо, кошкам его не достать. Лишь бы и мама им не досталась.

Я всё ещё не знаю, зачем они меня заперли. Не помню, как это случилось.

Я просто проснулась в этой замурованной комнате, и сколько бы ни кричала, ни звала, ни молила о помощи, никто не пришел.

Они не причиняют мне физической боли, не навещают ночами, чтобы мной воспользоваться, не сыпят угрозами, не выдвигают условий. Я никогда их не видела, не слышала их голоса, не замечала следов. Уже девять месяцев я в неведении и взаперти.

Моей тюрьмой они сделали старую комнату без дверей. Стены, оклеенные цветными обоями, были сплошными, без единого намека на выход. Только два небольших окна, и те забиты досками наглухо. Пол – ледяной, так что наступать неприятно и больно. Трещины в половицах, трещины в потолке, и сквозь каждую прорывается холод.

Здесь всё ещё осталась еда, консервированная фасоль, тушенка и каши. Воду я беру из-под крана, пусть в ней и чувствуется привкус земли, это лучше, чем ничего. Здесь даже есть отхожий угол, огороженный ширмой. Так они обо мне позаботились, чтобы я умерла не сразу.

Но на деле это изощренная пытка.

Они забрали моего малыша и держат где-то за пределами этих стен. Я всё ещё слышу его плач временами, и каждый раз загибаюсь от боли, понимая, что не могу его защитить.

Что они делают с ним, для чего они нас разделили? А что если он там тоже один, как и я? Хотя как смог бы выжить в одиночестве трехлетний малыш, если я, взрослая, едва держусь, а ведь мне много не надо.

Девять месяцев я бьюсь над этой загадкой и не могу разгадать. Если им нужен был выкуп, они схватили не тех, некому за нас заступиться. Отец ребенка сгинул без вести ещё до рождения, моих родителей волнуют лишь градусы в их стаканах, а друзей у меня не осталось. За нас просто никто не заплатит, а значит, дело не в выкупе.

Если бы им был так нужен мой сын, раз уж они нас всё равно разделили, они бы сразу убили меня, да и дело с концом.

Но я жива, и он жив, и я всё ещё взаперти.

Мой мальчик, мой крошка, мой драгоценный Макс, единственное сокровище всей моей жизни.

Я слышу его плач и каждый раз, прижимаясь к стенам, шепчу ему новую сказку на случай, если он меня тоже слышит. И записываю её в толстых тетрадях, их здесь немеряно, больше, чем банок с фасолью.

Они знают, определенно знают меня. В таких же тетрадях я хранила свои истории с самого раннего детства, потом начисто перепечатывала, сперва для себя, потом для издательств, но черновики всегда рождались на этих линованных серо-белых страницах. За моими плечами пять сборников детских сказок и две большие повести для детишек постарше. Про чудесные приключения и волшебных зверей. Но нынешние сказки иные.

Прошлые я писала от любви, от скуки, некоторые под заказ, но эти предназначены только одному читателю, самому главному. И я стараюсь сберечь их, не утеряв ни одной, чтобы, когда мы с сыном встретимся снова, я их все ему прочитала.

Идет 264 день моего заключения, я всё ещё верю, что мы встретимся снова.

У зайчика острые ушки с серыми звездочками на концах и маленький розовый носик. Его братья и сестры жмутся к нему в темноте, сопят и шепчутся о своем.

Их дом очень тесный, терпко пахнет землей и прелыми листьями, и ни единый луч света внутрь не попадает. Мама постаралась на славу.

Но зайчику неспокойно, он расталкивает пушистые бока своих братьев, наощупь пытается отыскать вход в их нору, оползает стены по кругу. Входа нет, выхода нет, как же тогда мама сможет вернуться?

Сестры ворчат, ворочаются в пуховой кровати, братья сладко зевают, и только зайчик тревожится, прижимаясь розовым носом к стене в том месте, где земля ему чудится более рыхлой и свежей. Он ещё не умеет копать, но вдруг, если попробует, сможет вырыть окошко для мамы. И пусть его коготки ещё мягкие и прозрачные, он всё равно будет стараться.

Малыши дремлют, наполняя нору горячим дыханием, но зайчик неутомим. Он что есть сил царапает прочную стену, перебирает пушистыми лапками и с каждой минутой волнуется все сильнее.

А что если мама забыла, где их маленький дом? Что если она потерялась в том неизвестном нигде, откуда она приходит, пропахшая цветами и травами.

А что если…

Зайчик на мгновенье застыл.

Что если мама не хочет к ним возвращаться? Вдруг его ленивые братья и сестры ей надоели, и он с ними вместе? Вдруг где-то там за стеной у неё есть другие зайчата, и именно к ним она всё время уходит?

Зайчик сел и горько заплакал. Ничего не было хуже мысли, что мама к ним не вернется.

А следом прямо над его головой раздался оглушительный скрежет. Что-то громадное царапало их домик снаружи, шумно дыша и отфыркиваясь. С потолка прыснула земляная крошка, осыпав зайчат, и те мигом проснулись, все до единого.

Зайчик знал, что это не мама. Мама никогда не возвращалась так громко. Над ними чудовище, и вот-вот оно до них доберется.

Но стены были крепки, а нора глубока, пусть зайчик об этом не знал. Чудовище рыло, сотрясая их дом, скулило от разочарования, било громадными лапами и никак не могло к зайчатам пробиться.

Мама постаралась на славу.

Где-то далеко по ту сторону заячьей крепости кто-то протяжно свистнул, ещё и ещё. Чудовище тотчас же остановилось, залилось отчаянным лаем и сорвалось с места, на прощание вновь осыпав малышей пыльным дождем с потолка.

Тишина стала благословением. Зайчата задышали спокойно.

Мама, вернувшись, обнаружила развороченную яму на месте того аккуратного холмика, который оставила, уходя. Но детки прикопаны так глубоко, что ей и самой предстояло рыть целую вечность, чтоб с ними снова обняться. Чем она и занялась.

А зайчик в отсутствие мамы больше никогда не рвался наружу.

Идет 271 день моего заключения.

Еда подходит к концу, осталось только три банки фасоли и какая-то каша, скорее всего, уже несъедобная.

Я не знаю, что буду делать, когда припасы закончатся, ведь раньше я думала, что похитители однажды вернутся, но всё меньше в них верю. Может, они вообще обо мне забыли, а может, испытывают на прочность. Всматриваюсь в стены, силясь разглядеть скрытые камеры. Вдруг это эксперимент, и за мной следят тысячи глаз, зачем бы им это ни было нужно. Может, они ждут, когда от голода я начну бросаться на стены, может, ждут унижений и слез. Не дождутся.

Да и зачем им сейчас пытать меня голодом, если они не сделали этого раньше. Зачем тогда были огромные запасы еды, разве может быть интересно, как человек день за днем вскрывает консервные банки.

Неопределенность мучительно тянет мои уставшие нервы.

А ещё сегодня я не слышала голоса сына, мне от этого страшно, пусть я и привыкла к такому жуткому непостоянству. Утешаю себя мыслью о том, что, раз он не плачет, значит, с ним всё в порядке – настолько, насколько возможно. Хотя и не верится.

Надеюсь, они его кормят, и не так, как меня. Хоть как-нибудь кормят.

Раньше маленький так плохо ел, что ни один прием пищи не бывал завершен даже наполовину. Я рисовала ему веселые мордашки на каше, вырезала зверушек из овощей, и на дне каждой тарелки от него прятался портрет героя любимых мультфильмов. Сын размазывал кашу, раскидывал овощи по столу, а тарелки сбрасывал на пол. Ему всё не нравилось, он плакал, я плакала, с трудом сдерживала раздражение и всё начинала с начала. А тут вряд ли кто с ним так церемонится.

Всё из-за меня. Когда он родился, моего молока было критически мало, и очень быстро оно полностью кончилось. Сын, раздраженный и злой, пытался тянуть остатки из моей бесполезной груди, пока я наконец не додумалась, чего ему не хватает. Смесь он выплевывал, раз за разом требовал грудь, но во мне просто не было ничего, ни капли, одни воспоминания. И он злился всё больше, как умеют злиться только младенцы. Морщился, кричал, впивался беззубыми деснами, и я от усталости и бессилия лезла на стену. И как бы я хотела сейчас вернуться в то ушедшее время и приложить к себе его крошечную головенку. Пусть он кусал бы меня до крови, пусть выкручивал и тянул, лишь бы был рядом.

День 273 моего заключения.

Вскрыта предпоследняя банка фасоли. И ещё меня посетил неожиданный гость, правда, вовсе не тот, о котором я так долго гадала.

В стыке плинтуса и дощатого пола давно появилась прореха, я всё думала, что это жуки-древоточцы, но сегодня смогла разглядеть.

В разрастающейся щели появился крошечный нос, весь в опилках, оттого казавшийся светлым. Его обладатель целый день вгрызался в измученный плинтус, и к вечеру дыра разрослась достаточно для того, чтобы гость показал себя целиком.

Крошка-мышонок. Совсем как тот, о котором я недавно писала сказку для сына. Он выбрался из своего лабиринта.

В тусклом освещении ночника – моего единственного светила – я видела его гнутую серую спинку, взъерошенную серую шубку и худые бока, под шерстью ходящие ходуном. Ему, как и мне, было нечего есть.

У меня была только фасоль. Я подцепила пару штучек из банки и положила их недалеко от мышонка, чтобы его не спугнуть. Он меня будто не замечал, не раздумывая направился к угощению, деловито обнюхал и приступил к ужину, обхватив фасолинку своими миниатюрными лапками.

Я наблюдала, от восторга забыв как дышать. Так давно я не видела живую душу, никого и ничего нового в этих четырех тесных стенах.

Тем временем мышонок наелся, оставил половинку фасоли, насколько смог запихнул её себе в рот и юркнул обратно в щелку между полом и плинтусом. Я ещё долго смотрела ему вслед как зачарованная. Чудный малыш, лучшее, что случилось со мной с тех пор, как я здесь оказалась.

А потом я услышала ИХ.

Вряд ли это были мои похитители, но если так, то дела мои совсем плохи.

Стены задрожали, пропуская насквозь нарастающий рокот незнакомых мне голосов. Не один и не два – десятки, бормочущие, рычащие, хриплые, грубые. Я не разбирала слов, но в этом и не было необходимости, угроза слышалась между строк. Своим гулом словно тупым ножом они вскрывали мне голову, въедались в сетчатку, оставляя ожоги.

Мне больше всего хотелось бежать, спрятаться от этого шума, зажать уши, лишь бы не слышать, но я не могла шелохнуться, и бежать было некуда. Застыла на том же месте, где прощалась с мышонком, на полу в центре комнаты, неподвижно сидела, каменея с каждой секундой всё больше. Чувствовала, как всё быстрее колотится сердце, прорываясь сквозь ребра, и как волосы на затылке становятся дыбом, а по позвоночнику вниз растекается холод.

Голоса гудели, и я больше не понимала, снаружи они или уже внутри моей головы. Будто тысячи муравьиных лап пробегали по черепу, выдавливая сквозь трещины нежное серое вещество.

Тени от ночника пришли в движение, заметались по потолку и стенам будто бешеные летучие мыши. Свист их крыльев вплетался в рокот злых голосов, проносясь на самой границе слуха.

Я хотела кричать, но горло сковала судорога, так что даже дыхание почти прервалось.

Голоса перешли на крик, оглушительный визг, тени взлетали и падали, врезались в мои руки и ноги, впивались в голые плечи, не оставляя следов.

Я была каменной статуей, почти вся, почти целиком, только по щекам лились горячие слёзы – всё, что во мне осталось живого. Я просто ждала, когда уже остановится сердце, чтобы муки мои прекратились.

Но тут погас свет. Больше я ничего не запомнила.

У мамы большие сильные крылья, она может летать далеко-далеко, долго-долго.

А птенчик не мог. Он конечно уже сильно подрос с тех пор, как сквозь трещину в скорлупе впервые увидел солнце, уже оперился и пытался сам размахивать крыльями. Но не взлетал.

Ему было обидно. Мама такая яркая и красивая, так легко поднималась вверх над гнездом, будто её подхватывал ветер. А малыш так и оставался внизу, серый, невзрачный и слабый.

И тогда птенчик решил – как только мама в очередной раз улетит, он сделает ЭТО. Изо всех сил оттолкнется от выложенного ветками края, и пусть дальше его несет воздушный поток.

Так он и поступил. Стоило маме покинуть их дом и раствориться в небе крошечной точкой, птенчик выбрался из уютной пуховой кроватки и влез на тонкую веточку, трамплином выглядывающую из гнезда. Далеко внизу раскинулось зеленое море, чужое и незнакомое, полное свободы и приключений. Птенчик верил, что сможет взлететь.

Перебирая тонкими лапками, он выползал на ветку всё дальше и дальше, чтобы лучше рассмотреть, что там снаружи. Ветка потрескивала, но птенчик даже не думал остановиться. В момент, когда малыш подобрался к дальнему её концу, ветка хрустнула и обломилась.

Птенчик камнем рухнул вниз.

Очнулся он в траве настолько высокой, что её стебли, уходящие вверх, сливались с небом где-то далеко над его головой. Малыш лежал на влажной теплой земле, мягкой будто перина, а вокруг него был целый лес, живой, дышащий, шуршащий лапками муравьев, гудящий слюдяными крыльями мух. Он бы с радостью съел сейчас муху, да только не знал, как её можно поймать.

Птенчик неловко поднялся, шатаясь и переваливаясь с лапки на лапку, сделал пару шагов. И устал. В гнезде он всё время сидел, ждал маму и спал, и совершенно не привык к путешествиям.

Он поднял крылышки вверх и попытался ими махнуть. Ничего не случилось. Ветер не подхватил его и не унес в синее небо, ветру было не до того. Малыш махнул снова, но сил не хватало, а нелепое тельце было слишком тяжелым.

Тогда он крикнул в надежде, что мама его услышит, но только небо ведало, как она далеко и когда сумеет вернуться. Однако малыш не подумал, что его крику внемлет кто-то другой.

Лес над птенчиком так и кружил, трава волновалась, гудели стрекозы, и никому до него не было дела. А он всё плакал и плакал, и звал свою маму и звал.

Когда мама-птичка вернулась, гнездо было пусто. Она захлопала крыльями, метнулась вниз осмотреть зеленый ковер, но и там никого больше не было.

Только лисий след на влажной земле.

274 день…

Я очнулась посреди комнаты на полу. Упала прямо там, где сидела, и невесть сколько провела без сознания. Воспоминания пришлось собирать по кускам, и я до сих пор не уверена, произошло вчерашнее по-настоящему или приснилось. Если это демоны или призраки, если они – настоящие – то не отпустят меня никогда. Не вернут мне ребенка и не дадут умереть. Кажется, мне нужно готовиться к самой чудовищной участи, и я не знаю, как быть.

Почему только демоны, кем бы они ни были, появились так поздно, зачем столько дней держали в неведении, за чем наблюдали?

И где, черт подери, мой ребенок?

Я не приходила в себя. Заторможенность не отпускала, мыслями я была далеко. Страх поселился внутри и не желал уходить.

В прошлой свободной жизни, случись со мной что-то хотя бы вполовину такое же страшное как вчера, я уже опустошила бы холодильник в попытках заткнуть рот тревоге и ужасу.

А теперь есть не хотелось. Я оставила открытую банку фасоли у щели в полу, завернулась в одеяло и села напротив, решила дождаться мышонка.

Мне было страшно подумать, что он не вернется. Как однажды мог не вернуться мой сын.

Это случилось год назад, весной, когда всё уже таяло.

Мы с Максом отправились в парк на прогулку, точно так же, как ходили до этого тысячу раз. Что может быть лучше, чем парк возле дома: воздух, птицы, высокие клены, блюдца озер с плакучими ивами, бесстрашные белки. И мы вдвоем, такие близкие и такие счастливые.

Снега в том году выпало мало, но озера успели остыть и стояли затянутые белой коркой, слегка подтаявшей в солнечный день. На льду расселись степенные утки, серые с изумрудными шеями, распушившиеся и самодовольные. И я, такая же самодовольная и степенная, раскинулась на лавочке у детской площадки, где Макс как заведенный прыгал от одной качели к другой.

Мы уже обошли весь парк целиком, я устала, весеннее солнце разморило меня, и хоть я и старалась бороться с дремотой, она оказалась сильнее. Веки сами собой закрывались. Ничего же не будет, думала я. Сын при деле, парк полностью безопасен, я сразу проснусь, если вдруг…

Я заснула. Минут на десять, не больше.

Проснулась от крика.

От его истошного крика.

Макса не было на площадке.

Я вскочила, будто меня скинуло с этой проклятой лавки, тут же бросило в жар. Вертела головой, но не видела сына. Пустые качели ещё продолжали движение, уже без него.

Он кричал. Звал на помощь, а меня не было рядом.

Страх разрывал меня изнутри. Воздух плавился перед глазами. Горло свело так, что я не могла даже пискнуть.

Сын кричал.

Солнце. Озеро. Лед.

Я сорвалась с места в ужасе от догадки. До озера рукой было подать, даже если ты трехлетний ребенок, особенно если ребенок, который вдруг заскучал.

Он был там.

Лед проломился в двух десятках метров от берега, ровно где мы до этого видели уток. Сын любил всё живое, он вернулся к ним, чтобы погладить. И провалился.

В проломе посреди льда и черной воды бился мой мальчик. Его красные рукавички мельтешили на белом, он цеплялся за край, но тот обламывался, и обламывался, и снова, и снова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.