# Мёртвый сезон

Виктор Иванович Зуев

Захватывающие военные приключения друзей, защищающих своё отечество от внешних и внутренних врагов. В произведении так же критикуются и некоторые равнодушные обыватели, живущих как чужаки без роду и племени в нашей стране.

МЕРТВЫЙ СЕЗОН

Каким бы ты не был в прошлом, но защищая исконно русские земли с оружием в руках, всегда останешься в глазах народа настоящим патриотом и гражданином своей Родины.

Жаркое «бархатное» лето закончилось и бескрайнюю российскую равнину с редкими пролесками и кустарниками вдоль полей, заливало холодными нудными дождями. Тонкие нитеобразные водяные струйки монотонно искоса стекали со свинцового мрачного неба беспрерывно три дня и три ночи, превращая некогда солнечную долину в непроходимое болото. Холодная мглистая слякоть, казалось, проникла во всё живое на этом свете и никогда не наступит долгожданный просвет. Но всё же на четвёртый день морось наконец закончилась, однако от этого яснее и теплее не стало. Небосвод по-прежнему был наглухо затянут от солнца серыми облаками как тяжёлыми ночными шторами, а пронизывающий ветерок гнал по полю куски тумана с низин и болотин похожих на стада промокших серых овечек.

Воинские подразделения разошлись на очередное зыбкое перемирие по казармам, и с ними территорию соприкосновения покинули бродячие собаки, волки, вороны и прочая полевая живность, все потянулись за людьми. Некогда плодородная равнина стала нейтральной, а вернее ничейной, превратилась в безжизненную пустыню в прямом и переносном смысле, и редкая птица рисковала перелететь напрямик через это безлюдное пространство, предпочитая сделать крюк чем лицезреть на эту забытую богом мокрую пустошь.

Извилистая грунтовая дорога пересекала заброшенное поле с запада на восток временами пропадая за подлесками и вновь появляясь на возвышенностях поблёскивая солнечными бликами на мокрых камнях обочины. Слева и справа вдоль дороги иногда попадалась разбитая вражеская военная техника, здесь были и грузовики с прицепами, самоходки, танки и прочие никому уже не нужные разбитые войной железяки. От долгих осенних дождей глинистая дорога местами совсем раскисла, стала скользкой, а многочисленные жёлтые лужицы в колеях от колёс машин и гусениц бронетехники были затянуты радужной мазутной плёнкой, оставленной прошедшими колоннами, добавляя мрачности окружающему осеннему виду равнины. Ещё совсем недавно здесь гудела грузовиками и тягачами военно-транспортная жизнь, а сейчас было тихо и сыро как на городском кладбище после затяжного дождя.

По этому просёлочному пустынному военному тракту брёл ковыляя, весьма странный путник. Он тяжело опирался на суковатую длинную палку, видимо найденную им по пути, которую держал в правой руке периодически выбрасывая вперёд как бы нащупывая дорогу. Странник был среднего роста худощав и достаточно молод, но его сгорбленная фигура, неуверенная шаркающая походка и немного согнутые ноги в коленях, делали из него старика. Ослабевшие ноги у путника от длительной ходьбы постоянно разъезжались на скользкой грязи, идущий человек с трудом удерживал равновесие, и чтобы не упасть судорожно втыкал свой посох в дорогу перед собой, а временами, спотыкаясь, опирался о землю свободной левой рукой которая заканчивалась у него культей вместо кисти. Путник иногда вытягивал вперёд торчащую из рукава пальто безобразную оголённую локтевую кость, обтянутую только кожей, как бы выискивая безопасный путь демонстрируя безжизненному пространству своё увечье. Грязное серое пальто скорее похожее на солдатскую шинель с чужого плеча было всё заляпано дорожной грязью, а к отвороту воротника была прицеплена медаль «За экономическую безопасность». Ботинки на ногах у него промокли, разбухли и пропускали жидкую дорожную грязь при ходьбе с чваканьем, а у правого башмака оторвавшаяся подошва была прикручена телефонным проводом. На голове у путешественника была кособоко нахлобучена солдатская зимняя шапка, завязанная тесёмочками на подбородке узлом, чтобы не свалилась при ходьбе, а на глазах красовались большие очки с круглыми синими линзами как у слепых или слабовидящих, одно из которых имело трещину и идущему человеку временами приходилось задирать голову чтобы из-под очков разглядеть дорогу под ногами. Дужки очков через резинку обхватывали затылок смотрящего, чтобы они не слетели с переносицы при движении и не потерялись. Фигура скитальца всем своим видом напоминала одного из персонажей картины старинного нидерландского живописца «Слепые» Питера Брейгеля Старшего.

Редкие встречные и попутные грузовики проезжали мимо идущего странного субъекта не притормаживая, как бы торопясь, не желая подбирать грязного калеку на обочине, дабы неадекватный пешеход не запачкал салон автомобиля своей грязной одеждой. Но бредущий скиталец видимо и не надеялся, что его подберёт какая-нибудь проходящая машина, он не обращал на них никакого внимания целиком сосредоточившись на преодолении скользкого пути ведущего к какому-нибудь тёплому людскому очагу и временному ночлегу.

Одинокий путник как божий странник переходил долину с запада на восток всё лето, останавливаясь в придорожных деревнях и хуторах с просьбой к жильцам домов переночевать и какой-нибудь работы за еду. Жалкий инвалид обращался к хозяевам домов всегда с одной и той же фразой выставив вперёд безобразную левую культю вместо руки с нацепленной поверх своей одежды странной медали «За экономическую безопасность»:

– Уважаемые господа, пустите переночевать заслуженного ветерана воинских сражений, и не найдётся ли у вас, добрые люди, какой-нибудь еды для голодного солдата, я отработаю.

Грязного слабовидящего калеку с медалькой нехотя оставляли переночевать на одну ночь в баньке, отдельно стоящей от дома, или на сеновале, но работы не предлагали, кормили и так, хлебом и остатками со своего стола, а рано утром выпроваживали за ограду, чтобы ничего не натворил проходимец, дав ему в дорогу полбулки черствого хлеба и несколько огурцов, прекрасно понимая, что настоящие воинские ветераны не попрошайничают по домам, их государство обеспечивает всем необходимым сполна.

И действительно, лукавил странный человек, никакого отношения к воинским сражениям он не имел, так как был не военнообязанный, а странную медальку случайно подобрал под столом в придорожной харчевне, куда зашел попросить испить воды. Видимо какой-то постоялец, боец экономического фронта, потерял её празднуя там очередную финансовую победу над коррупцией в сфере армейского снабжения или общепита.

Ещё буквально полтора года назад божий странник, которого звали Лёва, только мечтал об опасных приключениях, связанных с воинской службой и военных операциях по ликвидации всевозможных вражеских группировок. Его земляки-одногодки – четыре приятеля по дому, где он вырос, все разом записались добровольцами на фронт. Они все вместе служили когда-то срочную службу на Дальнем севере и с тех пор чувство привязанности сохранилось на долгие годы. Друзья пошли на контрактную воинскую службу:

«Чтобы испытать судьбу, потешить удаль молодецкую, да и заработать денег на машину или квартиру».

Как выразился самый решительный из них, во время вечернего совета в яхтенном клубе, после неудачных морских гонок на кубок города. Спинакер и грот тогда у них порвались из-за ветхости и штормовой погоды, покупать новую парусную снасть не на что было, по причине её дороговизне и малой зарплаты у приятелей, работавших на ремзаводе. Вот капитан яхты Сергей, по кличке «Серый» и предложил пойти всем защищать дальние рубежи нашей родины, дабы скрасить бесцельное дворовое существование. После недолгих раздумий друзья согласились с вескими доводами Серого и на следующий день все пошли в военкомат.

Но к воинской службе скиталец Лёва, а по дворовой кличке «Крока косоглазый» (за большой растянутый рот от уха до уха и редкие крупные кривые зубы, торчащие изо рта как у крокодила), не был пригоден, в виду слабого здоровья, неважного зрения, и отсутствия левой кисти руки. Кисть ему ампутировали после сильного обморожения, когда он зимней ночью заснул в сугробе возвращаясь пьяный с гулянки домой.

Друзья-приятели вскоре уехали на фронт, а Лёве оставалось только мечтать о славных подвигах, продолжая работать в заводской кочегарке сменным оператором бойлерной и жить у одинокой поварихи глубоко «бальзаковского возраста», изредка веселя её стареющую плоть. Однако распутная повариха как-то привела себе в дом нового хахаля, молодого дебила, и он за чашку супа заменил Кроку в постели старухи. Лёву выгнали из жилища, и он перебивался с ночлегом где придётся, кантовался у знакомых, спал в кочегарке, а иногда ночевал в бывшей городской трансформаторной подстанции, где облюбовали себе место городские бомжи, соорудив из досок двухярусные нары и установив буржуйку.

Но вот как-то случайно Кроке удалось записаться в группу добровольцев волонтёров, везущих новогодние подарки солдатам на передовую, и его мечта побывать «в горячих точках» почти сбылась.

На двух автобусах Лёва с волонтёрами переезжали уже эту замёрзшую чёрную долину. Она тогда была запорошенная снегом и изрезанная чёрными лентами гусениц бронетехники вдоль и поперёк. Вид мрачной равнины, изрытой зигзагами окоп, воронками от снарядов, с безобразно разбитой брошенной всевозможной военной техникой, (как будто громадный Годзилла раздавил и порвал стальные бронемашины, как рвёт капризный ребёнок детские игрушки) безжизненная, но ещё со слабо дымящимися грозными когда-то железяками, навевала тоску и тревогу, но желание побывать на местах сражений где свистят пули над головой и разрываются снаряды по сторонам, пересиливали животный страх.

Тогда волонтёры благополучно пересекли заснеженную долину, приехали в воинскую часть, зачем-то прямо на передовую и принялись разносить подарки в коробках по блиндажам. Но тут начался артобстрел противника, видимо их дроны засекли передвижение двух автобусов и видимо решили, что это привезли боеприпасы. Волонтёров быстро спрятали в ближайший окоп, а ответственный за них военный приказал всем им не двигаться и не шевелиться дабы не быть обнаруженными вражескими беспилотниками. Снаряды рвались с ужасающим грохотом справа и слева, спереди и сзади, ракеты с душераздирающим воем пролетали над головами волонтёров и им казалось, что все снаряды с неба попадут сейчас в их окоп, где они сидели на корточках прикрыв головы руками, как при землетрясении.

От ужасающей канонады и душераздирающего воя Лёва буквально впал в кому, и не мог пошевелить ни рукой ни ногой, сидел на корточках в низеньком окопчике, глядел, не мигая широко раскрытыми от ужаса глазами вверх на огненные смерчи над головой и первобытный страх полностью овладел им. Он зачем-то орал в пустоту, не слыша собственного голоса, сердце от страха колотилось в груди не хуже разрывов вокруг. Но внезапно всё прекратилось и стало так тихо как в утреннем туманном лесу. Только слышно было что где-то тихо сыпалась земля и капала вода в лужицу окопа.

С трудом прийдя в себя Лёва вспомнил как когда-то давным-давно, ещё в детстве, он уже испытал подобный ужас. Ему было 5-6 лет и взрослые семилетние пацаны взяли его с собой на железную дорогу, посмотреть близко проходящий поезд. Каждый мальчишка положил свою монетку на рельс и залегли рядом с насыпью, чтобы увидеть, как тепловоз будет расплющивать их. Но тепловоз тянул за собой целый грузовой состав на огромной скорости, проскочил станцию, прогрохотал над их головами с диким рёвом, визгом стальных колёс и звериным воем паровозного тифона. Мальчишки, стоя на коленях смотрели на мелькающие вагоны, буквально в пару метров перед ними, стучащие как выстрелы о рельсовые стыки и от страха орали, орали… И даже когда все вагоны наконец проскочили мимо продолжали ещё с минуту орать на упругий поток воздуха от ушедшего состава, вдыхая запах горячей стали рельсов. А потом бросились собирать расплющенные копейки, и обжигаясь, разглядывали их, пытаясь угадать в ещё горячих медных пластинках какую-нибудь схожесть с причудливыми зверьками, забавными рыбками или маленькими человечишками.

Командир части, опасаясь повторного обстрела, приказал оставить волонтёров в части и им пришлось заночевать в одном из блиндажей. А рано утром ответственный офицер поднял всех гостей, усадил в автобусы и спешно отправил обратно в город. Однако наш герой по имени Лёва и кличке Крока, (как он всем представлялся) в это время сидел по нужде в угловом окопе, страдая несварением желудка и не услышал команды офицера:

«Всем волонтёрам садиться в автобусы и срочно уезжать!».

Его товарищи не обратили внимания что одного из них не хватает быстро собрались сели в машины и уехали, опасаясь нового артобстрела, (вчерашнего им хватило с лихвой, натерпелись страху, будет о чём рассказать родным и близким если умело приукрасить). Когда Лёва через полчаса благополучно опростался и вышел из углового нужника было уже поздно, автобусы с трусливыми волонтёрами были далеко.

Командир воинского подразделения почесал затылок скептически оглядывая тощего недотёпу в полувоенном вельветовом френче, коротких яловых полу сапогах большого размера, и мутных очках мощных диоптрий и определил Лёву на камбуз временным хлеборезом, чтобы тот не бездельничал, как человека не пригодного к строевой службе. Хлеб, конечно, он не резал, а только переносил его в мешках от пекарни в столовую, механическая хлеборезка сама нарезала необходимое количество кусков перед едой личного состава, но должность вакантная была, вот Лёву на неё и определили. Работа не пыльная, раз в день сходить на пекарню в соседнем бараке и принести два мешка горячего ароматного хлеба в столовую, а всё остальное время Лёва сидел на камбузе, слушал нравоучительные философские рассказы упитанного шеф-повара о смысле жизни и байки бывалых фронтовиков, приходивших на трапезу.

Автобус приходил из города раз в две-три недели, а отставший гражданский был пока при деле и присмотре старших товарищей, по рассуждению прапорщика. Но через неделю пришла команда из дивизиона выдвигаться вперёд и батальон вместе с камбузом пошёл штурмовать окопы противника, а за ними следующие и следующее и следующие…

Лёву же оставили при полковой кухне, а когда полк тоже выдвинулся на противника, волонтёра передали как ненужную вещь в дивизионную столовую, обслуживающую казармы, где поочерёдно отдыхали воинские подразделения после боёв на передовой.

За четыре месяца проживания в столовой к странному худосочному, нескладному и смешному отставшему волонтёру, приезжающие с передовой воины привыкли и даже дали ему позывной «Хлеборез», не совсем солидный, но и этому позывному Лёва был несказанно рад:

«Позывной, как у настоящего солдата», – гордился Лёва воинскому прозвищу.

Каждый раз приезжающая по ротации новая группа воинов шумно вваливалась в столовую и самый громкоголосый кричал:

– Ну, где тут наш «Хлеборез»? Выходи. Мы тут тебе подарочки от ребят с окоп привезли.

Лёва стыдливо и опасливо выдвигался из-за ширмы и услужливо улыбаясь подходил к громилам пахнущим порохом, горячим железом и гарью сражений, по привычке двумя ладошками прикрывая чресла. Но солдаты дружелюбно окружали нескладного паренька в смешном колпаке и полувоенном френче, улыбаясь и смеясь старались прикоснуться к нему, похлопать по плечу, потрепать или погладить его лохматую шевелюру.

Делали они это интуитивно с видимым удовольствием, как на гражданке сердобольная женщина ласкает и подкармливает бездомную собачку или ничейного котёнка. Для огрубевших в сражениях воинов Хлеборез был вроде дворовой собачонки в подъезде и чем-то напоминал Большую землю. Суровые солдаты в эти мгновенья вновь становились детьми, и одаривали Лёву конфетками, печенюшками или шоколадками, как будто он был для них близким другом или родственником по меньшей мере. Хотя в глубине души каждый воин думал про себя:

«Не дай мне бог быть таким юродивым как этот Хлеборез».

При этом всем почему-то было его жалко. Солдаты, закалённые в боях, прикасались к Хлеборезу как к талисману в тайне веруя, что притронувшись к юродивому они отведут или передадут от себя беду или невзгоду.

Воины шумно рассаживались за обеденные столы бряцая оружием и закрепив грозные автоматы между ног, быстро и много ели без разбору всё что им приносил дневальный и Хлеборез. Лёва с восхищением смотрел на здоровенных защитников с загорелыми суровыми лицами, и эти стальные солдаты с далёкого фронта напоминали ему богатырей из детской «Сказки о царе Салтане» Пушкина А. С.:

Тридцать три богатыря, Все красавцы удалые.

Великаны удалые, Все равны, как на подбор.

А про Хлебореза в блиндажах на передовой сочиняли анекдоты как про дистрофика и недотёпу, а вернувшихся воинов с отдыха на дивизионном «курорте», знающие в окопах Лёву-Хлебореза солдаты, спрашивали:

– Ну как там наш Хлеборез, всё поносит исправно?

– Как пулемёт станковый, иногда даже штаны не одевает, чтобы успеть сесть на толчок, так и ходит в френче по столовой без портков, как шотландский стрелок, – и все смеялись сочинениям вернувшихся.

Но сейчас, в своих мыслях, Лёва-Хлеборез был весьма далёк от существующих вокруг него сиюминутных жизненных неурядиц. Бредущий калека вспоминал смелые философские рассуждения шеф-повара солдатской столовой, с позывным «Барин», коренастого здоровяка с явными признаками мании величия. Тот любил разглагольствовать перед присланными солдатами, для вечерней чисткой картошки и мойки котлов на следующий день, критикуя марксистскую теорию светлого будущего всего человечества. Лёва решительно не соглашался с высказываниями шеф-повара и бормотал себе под нос противные аргументы, как его учила компаньонка по нелегальному бизнесу, бывшая преподавательница в школе «марксизма-ленинизма»:

«Платоновская всеобъемлющая «светлая идея» должна преобладать в умах простого народа над желанием сиюминутного благополучия. Не даром за основу в своей идеологии, взяли строители коммунизма в отдельно взятой стране, именно Платоновскую «идею». Больших государственных затрат это не требует, нанятые философы и трубадуры через все средства массовой информации каждый день будут вещать народу, что светлое будущее обязательно наступит лет через 25-30, надо только упорно и усердно работать. К нему надо только стремиться всем трудящимся даже через самопожертвования. И это не беда, что через 30 лет «светлое будущее» не настанет по ряду не зависящих от политологов причин. Поколение работающих за «идею» уже сменится, а новое поколение будет строить, под чутким руководством какой-нибудь партии, новое «светлое будущее», которое наступит через 25 лет если усердно трудиться, не требуя сиюминутных благ и привилегий».

– Это конечно гениальный ход, заставить народ страны десятилетиями работать практически бесплатно во имя какой-то несбыточной «идеи», – проповедовал шеф-повар солдатам, чистившим картошку.

«Но когда-нибудь идеология «идеи» даст осечку и тогда всех платоновских философов народ вышвырнет из своего государства, (как это сделали китайцы напялив на них бумажные остроконечные колпаки, как в средневековье заставляли носить пустобрехов) и станет жить без всяческой высшей идеологи, а только для себя, и это неизбежно случается в «идейных» государствах, как уже произошло в Китае, Малайзии, Сингапуре, в Норвегии и многих других малоразвитых странах в политическом смысле.

На место Платоновской «идеи» приходит Аристотелевская «Хорошо жить надо сейчас, а не в далёком будущем».

«Да, это связано с огромными затратами, напряжением великих талантливых руководителей, могущих в короткие сроки построить могучее государство, которым столетиями будет гордиться народ», – не раз говорил Аристотель Александру Македонскому, у которого он был учителем.

«Истина всегда дороже», не раз говорил Аристотель и в знаменитой фразе «Платон мне друг, но истина дороже», дал понять своим ученикам, что им надо держаться правды, а дешёвые лживые лозунги, транспаранты, знамёна и прочая атрибутика так любимая ленинцами-марксистами обещающим народу далёкое счастье, как «как пучок зелёной травы перед идущим ослом», рано или поздно приводят к краху их создателей.

Платоновскую «идею» с превеликим удовольствием подхватили коммунисты-ленинцы и вдалбливали её, вдалбливали, вдалбливали народу страны пока население совсем не обнищало, а магазины стали пустыми. Тогда, кучка руководящих проходимцев и обнаглевшие христианские идеологи, принялись обещать райскую загробную жизнь всем живущим и верующим, но не срослось. Как в строках французского поэта Бернаже: «Честь безумцу, который навеет Человечеству сон золотой.»

Закончил свой пафосный монолог шеф-повар, перед маленькой аудиторией в подсобке, состоящую из десяти солдат чистящих картошку.

– Но не срослось, не срослось, – бормотал себе под нос Хлеборез, помешивая целой рукой скользкие картофелины в баке с водой.

«Дорогу осилит бесцельно идущий, и сияющее счастьем наполнится звёздная пустота и вытеснит вселенскую печаль никчемного бытия». – Любил повторять себе Лёва.

Косоглазому Кроке, Платоновская идея всегда импонировала, рассказывай сладкие сказки народу о прекрасном будущем и все тебя любят и уважают, платят немалые деньги, отдыхаешь часто на курортах, от переутомления и умственного напряжения, от забот «о счастье народном в далёком будущем». Но время пролетает так быстро и надо, что-то объяснять электорату почему они по-прежнему бедные не смотря на упорный труд… могут и побить, или даже убить. Дикий русский народ, дикий.

Важный шеф-повар, (с позывным «Барин», за его величавую дородность и неустанную нравоучительность к своим подчинённым) не уставал удивляться каждый раз глядя на временно подаренного ему волонтёра, которого он сходу прозвал про себя «Холоп» несмотря на то, что окружающие окрестили приблудившегося гражданского Хлеборезом, видимо за то, что тот беспрерывно что-то грыз кривыми зубами.

Холоп был средненького телосложения, как говориться «не большой и не маленький». Его круглое волосатое, слегка скособоченное лицо выражало заискивающую преданность, а выпуклые мутные глаза были так широко расставлены, что казалось они росли по бокам черепной коробки. Большой рот с толстыми вытянутыми в ширину губами стремился разрезать лицо на две самостоятельные части. Маленькие ушки также были задвинуты за скулы и низко опущены. Создавалось впечатление, что кто-то стянул ему кожу на затылке и так оставил. При этом зрачки его чёрных глаз обладали прелестной особенностью, (видимо из-за большого расстояния между ними), когда правый зрачок поворачивался вправо то левый следовал за ним с секундным опозданием, и торопясь за правым, проскакивал предполагаемый фокус и останавливался лишь упёршись в край зеницы. От этого никогда нельзя было понять куда он смотрит, на собеседника или ему за спину.

Не смотря на все эти отталкивающие на первый взгляд внешние уродства физиономии, шеф-повару волонтёр-недотёпа Лёва сразу чем-то понравился. Возможно тем, что у Хлебореза был протез вместо кисти левой руки, (у Барина тоже не хватало двух пальцев на правой руке, потерянных на передовой в сражении), и они как бы были чем-то схожи, как родственники. Отчасти за его щенячью внешнюю преданность, выражающуюся в поминутном заглядывании в глаза, как бы чего-то ожидая от своего господина. Сутулая напряжённая фигура Холопа показывала сиюминутную исполнительность приказаний шеф-повара, раскачивалась от усердия, но при этом Лёва никогда не торопился к выполнению этих приказаний. Покатые плечи и короткая шея подчёркивали его видимую холопскую кроткость. Худые ноги Холопа были слегка подобострастно согнуты и заканчивались весьма длинными ступнями, как у кенгуру. Он подпружинивал на ступнях стоя на месте, как коляска на рессорах и как бы всегда был готов отпрыгнуть в сторону, в случае непредвиденного нанесения удара пинком от хозяина.

– Ты почему всё время дёргаешься, как будто хочешь убежать. «Боишься меня что-ли?», – как-то спросил его Барин.

– От вашего благородия всегда приходиться ожидать неожиданных резких выпадов так сказать, вот я и не позволяю себе расслабляться, мой господин. – Намекая шеф-повару на его частую грубость в отношении с подчинёнными и подзатыльники, которые Барин раздавал нерадивым.

Барину становилось стыдно за свою прямолинейность выражения мысли подчинённым через физическое воздействие, отчасти. Он опускал светлую кудрявую голову, пристально разглядывал носки свих блестящих ботинок, чтобы успокоиться и всё же не пнуть ногой хитрого Холопа.

Не смотря на свои непропорционально длинные неуклюжие ступни передвигался Холоп бесшумно, крадучись, как бы стараясь быть незамеченным и скрыть своё присутствие в хозяйской усадьбе, переделанной под солдатскую столовую, дабы своим видом не осквернить «аристократические залы».

Говорил Холоп многосложно, быстро, путано и длинно, коверкая слова шепелявя и причмокивая, будто во рту у него была каша или очень толстый язык, стараясь за короткое время выговорить как можно больше слов. В своих ответах Барину Холоп всегда старался показать противоположные взгляды на вещи или на события, оставляя господину возможность самому выбирать правильный вариант.

В длинных импровизированных монологах Холоп всегда сочинял и приукрашивал своё усердие перед Барином, и хвалил ожидаемую благосклонность и щедрость хозяина, прекрасно сознавая что тот ему нисколько не верит.

«Это ничего, что господин мне не верит», – рассуждал лукавый раб. – «В любом случае моя хвала приятна ему, и чем чаще я буду восхвалять своего Барина, тем больше он будет зависеть от моих хвалебных речей, ласкающих его слух, пусть и не справедливо, но всё равно приятно».

Чтобы сгладить свою внешнею непривлекательность Холоп одевался всегда броско, аляповато и театрально-комично. Коричневый вельветовый френч-смокинг, жёлтая шёлковая рубашка в сочетании с красным галстуком-бабочкой, и огромные лакированные башмаки, далеко торчащие из-под клетчатых рейтуз. Всё это Лёва нашёл и взял в гардеробах чей-то богатой усадьбы, отчасти намеренно стараясь быть смешным, чтобы понравиться Барину и окружающим его военным.

– Ты почему всегда так необычно одеваешься Хлеборез? – Как-то спросил его Барин.

– Чтобы Вам мой господин легко было меня найти в анфиладах комнат при большом скоплении гостей с передовой, – отвечал лукавый слуга раболепно потупившись.

– Нет, ты этим хочешь выделиться от остальных простых людей и хоть как-то приблизится к господам, – и рассказал Лёве очередную нравоучительную историю.

«Ещё писатель Тургенев писал в своих заметках путешественника, что сразу узнаёт некоторых своих соотечественников в ресторанах Парижа по тому, как они пьют чай из чашки, не вынимая ложечки с оттопыренным мизинцем, хотя ложечка ему мешает и тычется в глаз. Этой ложечкой в чашке или стакане, разбогатевший на откупах русский купец, хочет показать окружающим, что он тоже из благородного сословия, раз у него есть эта вещица, совсем не нужная роскошь для простых людей. Зажиточные обыватели пили чай из тарелочки наливая его из чашки, (чтобы быстрее тот остыл) и прикусывали кусочком сахара и крендельком, предварительно размачивая их чаем в тарелочке. Таким чаепитием зажиточные обыватели отделяли себя от простолюдинов и крестьян, которые чай вообще не пили, считая его бесполезным продуктом. Чаепитие им заменяла кружка кваса или водка с луком и хлебом. Чайных ложечек у рабочих и крестьян вообще не было, по ненадобности. Для разбогатевших откупщиков-евреев ложечка в чашке торчала, во время чаепития, как демонстрация иностранцам и всем окружающим некого символа богатства и барской принадлежности, как бы это глупо не выглядело со стороны. Хотя баре пили чай из маленьких чашек размешав содержимое ложечкой и положив её на тарелочку, чтобы сполна насладиться ароматом напитка, мизинец же отставляли те, у кого длань была большая, и в маленькую дужку у чашечки два пальца не пролазили, например гусары».

Но у Хлебореза главная цель в его броской аляповатой одежде была несколько другая, показать соотечественникам, ежедневно сражающихся на линии соприкосновения, своё превосходство над ними всегда одетыми в серо-зелёные комбинезоны и грубые ботинки, а то и в простые кроссовки. В отличии от них Хлеборез не работал и не заботился о завтрашнем дне, полностью доверяя эту рутину своему Барину. Раб предпочитал больше задумываться о своей несвободе и мечтал в тени летней веранды когда-нибудь занять господский особняк. При этом он понимал, что и так уже является господином себе, в выборе степени подчинения Барину: выполнять указание немедленно, отложить на завтра, или вообще наплевать на него и сделать вид что забыл. Такая холопская жизнь вполне устраивала Хлебореза и менять в ней что-нибудь он не спешил, а то как бы чего не вышло.

Барин же, в отличие от беспечного Холопа, всегда чувствовал себя рабом своих обязанностей перед людьми окружающими его. Он как «Господин» прекрасно знал, что если не прикажет подчинённым ему холопам сеять рожь и пшеницу, то они всё лето будут лежать в тени деревьев, а зимой начнут дохнуть с голоду обвиняя барина в голодоморе.

– Ты вот иногда упоминаешь и цитируешь старинного писателя Салтыкова-Щедрина, – вразумлял в другой раз Хлебореза Барин.

«Он якобы писал о ленивых и глупых господах и о умных и ловких крестьянах. Нет, писатель и по совместителю вице-губернатор в российской империи, Салтыков-Щедрин был в корне неправ описывая глупых господ и умных холопов. Он утрирует и сильно приукрашивает крестьянский ум в сказке «Как один мужик двух генералов прокормил». Там были два генерала-господина, а один мужик обслуживал их. На самом деле барин один, а ему подчиняется сотни мужиков, и каждый из них что-то умеет делать своё, только ему присущее. А писатель, весьма далёкий от хозяйственных дел считает, что каждый крестьянин может всё и способен себя прокормить. Нет, глупость всё это писательская, холопы ленивы и беспомощны без барина, и если вдруг барин пропадёт или умрёт, а на его место никто из господ не придёт, то и крестьяне вскоре вымрут от голодной смерти, без должного руководства. А когда некоторые холопы пытаются играть в господ и руководят «рабами» то агония продлевается на несколько лет, и вовлекает в себя соседние «деревни и города». Понятно?».

– Да, хозяин, – раболепно сгибаясь соглашался лукавый Холоп, при этом не веря увещеваниям Барина.

«Лапшу мне на уши лепит гад». – Думал про себя Лёва.

«Зубы заговаривает, чтобы мы не мечтали о революции, о свержении господ. Хотят всегда сами жить по-барски, а нас свободолюбивых изгоев учить как надо правильно работать, неустанно повышая производительность труда и снижая трудозатраты».

– Высшая интерпретация марксизма-ленинизма, это пресловутая картина «квадрат Малевича». – Проповедовал шеф-повар за вечерним чаем в среде своих подчинённых.

«Ничего нет, кроме чёрного холста, а холопы восхищаются, восхищаются тому, как можно делать деньги из ничего. Главное убедить, что это и есть настоящее искусство. А холоп, сбежавший с поля, чему угодно будет поддакивать, чтобы показать свою просвещённость среди таких же как он. Некоторые марксисты пошли ещё дальше и уже учёные степени сами себе присуждают в области экономики или чёрных дыр в космосе что, в сущности, одно и то же, пойди проверь. Холоп, как истинный марксист, всегда мечтал о свободе от барского рабства и о блаженном ничегонеделании, а все блага общества должны поступать к нему регулярно по распределению, как при светлом коммунизме». – Подытожил своё выступление Барин.

Да, Хлеборез почти достиг высшего блаженства прислуживая Барину, но тот почти никогда не платил ему денег и на многочисленные просьбы о жаловании всегда отвечал односложно:

– А за что тебе платить? Ты ведь ничего у меня не делаешь, только кривляешься да сюсюкаешь передо мной. Нет, деньги я тебе платить не буду. Деньги должны получать те кто на полях сражений вкалывают защищая Родину, а ты бездельник.

– Как же так, деньги мне тоже нужны, хотя бы для развлечений, нельзя нарушать людского равноправия.

– Давай сделаем так, марксист ты наш бутафорский. Я тебе буду выдавать какие-нибудь бумажные фишки с росписью (как ставили палочки в тетрадке за трудодни когда-то в колхозе), в качестве поощрительных бонусов за чрезмерную услужливость и преданность, а накопишь 10 фишек я обменяю их тебе на деньги чтобы ты всласть погулял на них в городе. Вроде криптовалюты.

– А это что такое?

– Видишь ли Холоп…, – нейтрально обратился к нему шеф-повар.

– Я не Холоп, я Лёва, – обижено поправил его тот.

– Ах, какая разница. Видишь-ли Хлеборез, криптовалюту уже придумали когда-то папуасы лет 200 назад, – решил просветить его Барин.

«В Тихом океане на маленьком острове Яп, рядом с Новой Гвинеей, живут аборигены, которые используют в качестве денег каменные диски разных размеров с отверстием в центре. У некоторых старейшин племени есть монеты, достигающие в диаметре трёх метров и их невозможно сдвинуть с места, они стоят возле жилища как предмет роскоши и богатства хозяина дома. Раньше на острове был натуральный обмен излишками продуктов между жителями, но меняя свиней на рис, курей на нож, и так далее, стали возникать неудобства в хранении купленных товаров. Свиней надо было где-то держать, кормить, они могли сдохнуть, их могли украсть завистливые соседи, и тогда удачливый продавец мог остаться нищем. И кому-то из старейшин пришло в голову заменить одну свинью на каменный диск с отверстием который у него был во дворе как амулет. Найденный камень с отверстием у многих древних народностей считался волшебным и приносящим удачу дому, если его хранить, прикрепив на входе в жилище или рядом. А изготовленный камень-фишка с дыркой посредине должен быть большим и неудобным к перемещению, чтобы не украли, да и зачем его красть если его невозможно было обменять на что-либо незаметно на острове. Эти абсурдные каменные деньги, придуманные папуасами на острове, оказались настолько удачными для богатых в деревне, что ими до сих пор пользуются при покупке невесты, обмена на влияния в общине, на оплату за нанесённые оскорбления таким же богатым соседям, и так далее. Нынешняя криптовалюта весьма сильно похожа на каменные деньги острова Яп, она так же привязана к месту по их производству, её так же невозможно отнять у богатого владельца и купить на них что-то существенное, кроме как «дерьмо на дерьмо»». – Подытожил свой длинный монолог Барин.

Дивизионный прапорщик, приведший как-то солдат на камбуз для чистки картошки, случайно послушал философские шепелявые бормотания Хлебореза и спросил удивлённо у шеф-повара:

– А это что у тебя за комик, Барин? Картошку не чистит, а несёт всякую чушь безостановочно.

– Это у меня Хлеборез! Волонтёр, отставший от своих. Идейный марксист однорукий. – Самодовольно похвастался Барин, как собственной диковиной штучкой.

– Ты сначала говорить научись, марксист, – уже к Хлеборезу обратился прапорщик. – А ну-ка быстро скажи, «Карл у Маркса украл кораллы, а Маркс у Карла украл кларнет».

Но Хлеборез растеряно молчал, потупившись, не зная, как реагировать на неучтивый выпад военного.

– Ну ладно не говори, – хохотнул грубый прапорщик. – «А то получится как у ещё одного идейного оратора древности еврея Цицерона. Тот долго учился говорить, не шепелявя с камушками во рту, а когда научился то так разошёлся в своих критических речах к руководству древнего Рима и с призывами к плебеям «Всё отобрать у богатых и отдать бедным», что рассерженные патриции вырвали ему язык и отрубили голову, которую воткнули на пику городских ворот, в назидание другим революционным политологам».

«Грубиян и хам. Вам бы только разрушать Аврелиевы ступени». – Зло подумал про себя Хлеборез, ничего не ответив, а только презрительно пошевелил в своём ботинке большим пальцем на правой ноге, хмуро продолжая мыть чищеную картошку помешивая её в баке правой рукой.

«Насмехайся-насмехайся солдафон, торжествующий материализм всё равно вернётся, рано или поздно и, если пресловутые экоактивисты измажут ложкой дёгтя, да что там ложкой, бочкой дёгтя, или даже закрасят чёрной краской великую картину Малевича «Чёрный квадрат», она от этого нисколько не пострадает, а наоборот, приобретёт свежесть, засияет от мазков кисти хулигана и как птица Феникс возродиться из небытия за счёт этих хулиганских действий. Нескончаемый ручеёк редких любопытных посетителей музея современного искусства, будет вновь приходить и фальшиво любоваться смелыми мазками ещё не высохшей краски по полотну, а особо впечатлительные увидят там «серую кошку в тёмной комнате», под определённым ракурсом. Вот это настоящая нетленная коммунистическая живопись, она будет жить в веках как чёрный проём в ночном окне, как чёрная дыра в просторах космоса». – Зашёлся в своих мечтах Хлеборез.

Но Барин подавлял все идейные мечтания Хлебореза своими нравоучительными речами о правильном устройстве современного демократического общества.

– У дворянина в деревне был большой дом-усадьба, который прежде всего символизировавший власть, (похожий на нашу харчевню), – продолжал рассуждать в другой раз шеф-повар.

Он вальяжно прохаживался по дворику особняка перед Хлеборезом вяло подметающим веником упавшую листву с деревьев и вещал как лицейский учитель Аристотель.

«Там проводились деревенские народные собрания по особым случаям, организовывались праздники для всех детей в деревне и всевозможные престольные гульбища. Крестьяне знали, что барский дом это и их дом в том числе для празднеств и торжественных случаев. И чтобы не случилось, они всегда могут прийти к барину, и получить защиту и поддержку от произвола приказчиков, попов, полицейских. Потом появились клубы с кино и танцами, с играми и самодеятельными коллективами. Но это была уже пародия на барский дом, и они быстро превратилась в центры по распитию спиртных напитков и драк. Никто не защищал работников, а коммунисты сами третировали крестьян. А раз у работника не стало барина значит, и не на кого усердно работать, всё равно приедут из центра и всё заберут якобы на «народный стол». Но что интересно, как сейчас стали решать вопрос, кому что принадлежит, современные города». – Продолжал рассуждать шеф-повар, уже раскачиваясь в кресле-качалке на веранде ни к кому особо не обращаясь.

«Городские олигархи, совместно с властями, строят центры досуга в гипермаркетах, с прогулочными и развлекательными зонами, где всем и всё можно купить, от бриллиантов до пирожка с капустой. Обыватели прогуливаются по многочисленным красивым залам едят, покупают всевозможные безделушки, или просто рассматривают их из-за дороговизны, но каждый в душе верит, что он когда-нибудь купит ту или иную дорогую вещь, раз она выставлена к продаже для всех, и бедных и богатых. Современным простолюдинам кажется, что они почти на ровне с богатыми, как когда-то в барском доме, хоть изредка приобщаются ко всей роскоши и великолепию выставленному на продажу, как к всенародному. И хоть простой обыватель никогда не сможет купить себе дорогие украшения, часы и прочие недоступные аксессуары он, прохаживаясь мимо дорогих бутиков убеждают себя в теоретической покупательной способности, и мысленно приравнивает себя к богатым, которые ходит по залам вместе с ними. «Когда-нибудь и я куплю, просто у меня сейчас денег нет, а потом куплю…», – рассуждает праздно шатающийся по залам простой работяга, придирчиво разглядывая на витринах недоступные дорогие вещи. И это его успокаивает и виртуально ставит на одну доску с барином, и ему хочется ещё усерднее работать, чтобы начальник заметил его старания и заплатил ему не скупясь. Внешнее богатство должно быть доступно для всех жителей, пусть иллюзорно, но всех, живущих рядом с ним, в деревне – деревенское богатство, в городе – городское. Эта тенденция создавать иллюзию внешнего всеобщего благополучия, равенства и братства, в богатых городах, уже иногда сказывается с отрицательной стороны. Некоторые бедные слои населения понимая, что никогда им не сравняться с богачями, по определению, стали всё чаще совершать групповые набеги на дорогие бутики и беспощадно грабить их, внутренне убеждая себя, что все эти роскошные безделушки принадлежат и им по праву. «Все люди равны и братья!», как американские негры в неблагополучных штатах».

– Я с Вами полностью согласен мой господин! Всё на этом свете принадлежит человечеству! – Восторженно поддерживал его Хлеборез.

– Понимаешь Хлеборез, всякий человек рождён быть богом, но не каждый это правильно понимает и трактует соразмерно своему развитию, умственному и физическому.

– Как это?

«Когда человек маленький его все учат быть первым, в учёбе, в спорте, но не всем это удаётся и тогда ребёнок сам придумывает себе, где он может быть первым (то есть богом): в еде, в крике, в сквернословии, в обмане, и так далее. Почему маленькие дети любят слушать или смотреть одни и те же сказки по многу раз? Потому что ребёнок уже знает, что будет дальше и как бы сам участвует и руководит, (как ему кажется) действом и подсказывает героям сказки дальнейший ход, уподобляясь богу. Это детям нравиться, предвидеть события и решать кто должен жить счастливо, а кто должен умереть в нищете. И даже став взрослыми люди любят многократно просматривать одни и те же полюбившиеся фильмы. В эти минуты, подсознательно, чувствуют себя богами, говоря себе, что произойдёт дальше. Все стремятся быть первыми, то есть творцами как боги. И даже немощный старик, как в рассказе писателя Ивана Бунина «Мухи», три года лежит на нарах в избе обездвиженный, но и он тоже хочет быть первым для родственников, и когда те вечером возвращаются с поля и хвастаются калеке сколько много накосили и собрали снопов пшеницы, то немощный старик с гордостью показывает им кучку мух которых он убил за день на полатях со словами: «А вы столько убить сможете?». Рассказчик, вернувшись с дальнего путешествия на вопросы земляков, «Славно за морем иль худо?», сочиняет небывалые приключения и чудесные видения чувствуя себя в этот момент богом. Он как бы сам строит прекрасный мир своими словами, как Всевышний. И даже простой солдат, убивая на войне противника уподобляется богу, решая сам, кто должен умереть, а кто жить». – Пафасно заканчивает свой нравоучительный монолог Барин и строго смотрит на Хлебореза, как на бездельника.

Лёва тоже так считал, что всё принадлежит народу, но по причине своей физической слабости не решался открыто грабить магазины, а предпочитал обворовывать барина исподтишка и попутно клянчить у него деньги улучив минуту, когда у Барина, бывало, хорошее настроение. Но и этого Лёве стало недоставать, он мечтал о славе, которая к нему придёт неизвестно откуда и неизвестно за что, так как никаких даже маломальских способностей у него отродясь не было. Но это не смущало его. Лёва считал, что он достигнет славы и всенародного признания «по любому», надо только убедить окружающих в своем несуществующем каком-нибудь таланте. Ведь простой народ, по определению, всегда такой доверчивый.

И как-то весной, накопив на фишки-бонусы от Барина и прихватив из его шкатулки в комоде не мало расходных денег, Лёва подался в город за славой. В городе у него сразу же нашлись друзья собутыльники и он пил с ними и гулял по ночным клубам пока не кончились деньги. Друзья-собутыльники сразу же растворились неизвестно куда, а Лёву выгнал хозяин из частной квартиры за неуплату. Оставшись без копейки в кармане, Хлеборез побоялся возвращаться в часть, из-за воровства денег у шеф-повара, и решил добираться домой в родной город на попутках.

Между тем его земляки-приятели храбро сражались с вражескими формированиями, нисколько не заботясь о том в каком статусе они пребывают, уничтожали неприятельские силы и неустанно продвигались вперёд, освобождая деревню за деревней, высотку за высоткой. За год войны их руки сами автоматически научились стрелять без промаха в цель, их тела сами интуитивно научились уклонятся от вражеских пуль и осколков, а их глаза научились смотреть прямо в лицо смерти без страха.

И вот сейчас они сидели в блиндаже вместе с другими бойцами и ждали рассвета, чтобы опять идти вперёд на окопы противника. По батальону поползли слухи, что война скоро прекратится и у всех было приподнятое настроение как перед дембелем.

Старший группы разведки боем Сергей, с позывным «Серый», чтобы скоротать время, предложил бойцам находящимся в блиндаже рассказать поучительную притчу о приходящих, и проходящих ценностях, и кумирах в этом быстро меняющемся мире и получив от сослуживцев одобрительную поддержку приступил к повествованию своей истории:

– Ну тогда слушайте. Притчу я назову просто, «Скатерть».

Определённо надо найти где-то скатерть, решил как-то я весной. Хорошую добротную белую скатерть, и чтобы обязательно с бахромой, и чтобы свисала кистями по углам. Ткань должна быть плотной с рубчиком, льняной, или лучше из конопли, как в старину. Таких скатертей сейчас нигде не продают, но надо поискать где-нибудь по сёлам в дальних районах.

Может быть где-то в глухой деревушке или в заброшенном хуторе, на чердаке, среди ненужного хлама, и лежит она за печной трубой, аккуратно сложенная и завёрнутая в газету бережливой хозяйкой. Самих хозяев хутора давно уже нет, они умерли по старости и их косточки покоятся на ближайшем погосте. А дом и подворье по-прежнему стоят с распахнутыми дверями и заколоченными ставнями окон, не раз разграбленные лихими людьми и невостребованные никем за ненадобностью. Крыша у дома прохудилась, потолочное перекрытие прогнило, и на чердак никто не рискнул залазить из опасения провалиться, вот скатерть и сохранилась, спокойно лежит там за трубой, никем не увиденная. Только где этот хутор находиться? Вот проблема!

Можно, конечно, разместить объявление в интернете, куплю мол скатерть старинную с бахромой, но не честные на руку продавцы начнут забрасывать меня предложениями с требованием стопроцентной предоплаты, а после перечисления им хотя бы половины от желаемого, потеряются в бесконечных сетях сотовой связи.

Нет, этот вариант не подходит.

Можно нанять человека смышлёного и расторопного, способного за небольшой аванс пуститься на поиски требуемой скатерти. Но где гарантия что он её найдёт? А если и найдёт, то ту-ли которая мне нужна?

Нет, доверять постороннему человеку такое ответственное дело нельзя. Это будет пустая трата денег и времени.

Что же делать? Эта скатерть мне уже сниться по ночам, я во сне ощущаю её грубоватую шероховатую нежность при поглаживании, ни с чем несравнимые тонкие запахи исходящие от неё: после последней стирки хозяйственным мылом, горький запах полыни проложенной между складками от моли, тонкой зеленоватой плесени окутавшею газетную обёртку, и запах застарелой обуви неизвестно откуда взявшейся, напоминающий запах тлеющей самокрутки из растёртых листьев конопли.

Во сне я аккуратно раскладываю её на столе, тщательно растираю ладонями слежавшиеся изгибы, прыскаю на неё водой изо рта и опять растираю, чтобы она приняла правильную форму.

Скатерть уже не совсем белая, за долгие годы лежания на чердаке, она приобрела местами сероватый оттенок, что вызывает разочарование и я отхожу от стола. Но немного успокоившись решаю, что после химчистки она опять приобретёт благородную белизну, я опять возвращаюсь к раскинутой скатерти и любуюсь на неё, лаская взглядом.

Да, такая скатерть мне нужна всегда, я её буду брать с собой в путешествия. Это будет и дорожная скатерть, которую я буду стелить на траве у дороги, во время коротких остановок для отдыха, раскладывать на ней нарезанный белый хлеб, пахучий сыр, зелёные овощи и кувшин с молоком, купленным по пути у крестьянки. Я буду неспеша всё это есть полулёжа на скатерти, на зависть проезжающим мимо меня людям. Планировать сейчас путешествия нет смысла, не имея в собственности хорошей скатерти. Не даром говорят: «Скатертью дорога», люди раньше понимали, что скатерть – это сакральная вещь, и без неё не отправлялись в долгий путь. «Скатерть самобранка» всегда должна быть под рукой у путешественника, на ней он будет трапезничать, проголодавшись, и отдыхать от дорожной усталости.

Всё, решено, как только потеплеет, и в полях сойдёт снег, поеду по деревням. Хотя чего ждать, завтра же и поеду, на дорогах снег уже растаял, авось нигде не застряну и не занесёт в кювет на скользком повороте. А ночевать буду проситься у деревенских крестьян, в машине будет ещё холодно, наверное.

На следующий день, заправив в машину полный бак бензина я двинулся на поиски столь необходимой мне вещи. Ночным морозцем лужи на дороге прихватило и приходилось ехать с осторожностью, но ближе к обеду лёд растаял и шоссейное полотно радостно заблестело под лучами весеннего солнца, предвещая мне удачную поездку. После трёх часов беспрерывной езды я остановился перекусить в придорожном кафе, и отобедал без всякого аппетита, всё время думая, где и у кого мне спрашивать про скатерть. Ничего конкретно не решив я неспеша поехал дальше, поглядывая по сторонам, чтобы не проскочить какую-нибудь незаметную деревушку. Большие сёла я проезжал намеренно, не останавливаясь справедливо считая, что там найти и купить старинную хорошую скатерть будет невозможно по причине её отсутствия у современных фермеров.

Ближе к вечеру я доехал до какой-то полузаброшенной деревушки со странным названием «Комок». Штук десять живых домов стояли только вдоль дороги, а остальные издалека зияли разбитыми окнами и настежь распахнутыми входными дверьми.

Я решил здесь остановиться переночевать и поспрашивать местных жителей о скатерти. Возле одного из домов у распахнутой калитки стояла маленькая толстая женщина в грязно-зелёной потрёпанной телогрейке и цветастом красном платке, небрежно перехваченном под подбородком, и быстро лузгала семечки сосредоточено, глядя перед собой. Я остановился прямо перед ней и выйдя из машины спросил:

– Здравствуйте уважаемая. Где тот у вас можно переночевать одинокому путнику?

– А я почём знаю. Гостиниц у нас нет, – ответила тётка, равнодушно продолжая ловко сплёвывать шелуху себе под ноги.

– А у Вас нельзя остановиться на одну ночь, уважаемая?

– Нет, нельзя. У меня места нет, – безапелляционно обрезала та мою слабую попытку.

– Я Вам заплачу, – заинтересовал я её и достал из кармана денежную купюру небольшого достоинства.

Тётка перестала плеваться, посмотрела на банкноту и сменив тон на пригласительный, сказала:

– У меня и кровати-то нет. Сама сплю на топчане. Разве что на полу тебя положить?

– Я не прихотливый, могу переночевать и на полу.

– Ну что ж, проходи коли так, – согласилась хозяйка и повернувшись пошла к крыльцу дома через грязный двор по настеленным доскам.

Я поспешно бросился за ней, пока она не передумала. Но сразу за калиткой на меня бросилась громадная лохматая псина, громко лая, до этого молчавшая чтобы не выдавать своего присутствия. Я в страхе остановился, выставив вперёд руки. Кобелина почти добежал до меня и рванув гремящую цепь, за которую был привязан, стал хрипеть лязгая страшными клыками, пытаясь до меня дотянуться.

– Иди не бойся. Он не достанет до тебя, – крикнула мне хозяйка, не оборачиваясь и скрылась за дверью.

Я побежал следом, слыша за спиной злобный хриплый лай и звон цепи. «Хотя бы не порвалась», – с замиранием сердца подумал я, но всё обошлось. Я заскочил в дом и плотно закрыл за собой входную дверь. Кабель некоторое время полаял, расстроено бегая по двору, гремя цепью, помочился на крыльцо задрав заднюю лапу и заполз в собачью будку, к которой был привязан.

Хозяйка тем временем, скинув платок с головы на плечи, достала с кухонного стола эмалированную чашку для еды, открыла кастрюльку, стоящую на печи, пальцами наложила из неё в чашку несколько варёных картофелин и поставила на стол, затем достала вторую такую же чашку также наложила в неё пальцами картошки из кастрюльки и то же поставила на стол. Затем налила из стеклянной банки молока в две кружки, бросила на стол две ложки, и сама уселась не раздеваясь.

– Садись, что стоишь. Перекусим перед сном, – и не дожидаясь гостя, плеснула молока в свою чашку принялась растирать в ней ложкой варёную картошку превращая в кашицу, и поедая её причмокивая беззубым ртом закусывая кусочками чёрного хлеба, который стопкой лежал на столе в плетёной вазе.

Я подивился простоте еды, но так как у меня с собой ничего не было, сел с ней за стол и принялся трапезничать, откусывая по очереди картофелину, хлеб и запивая молоком из кружки.

Насытившись, хозяйка тщательно вытерла свою чашку от остатков пищи кусочком хлеба, затолкала его рот, смахнула со стола рукой крошки на пол, и поставила чашку на место в тумбочку стола.

– Чая не будет, неча электричество жечь. Водички колодезной попьёшь из ведра, в прихожей стоит.

Затем она сняла ажурную накидку с экрана телевизора, включила его и посмотрев некоторое время на шипящие полосы, выключила, посчитав наверное, что развлекательная программа для незваного гостя окончена, и опять грузно усевшись за стол молча уставилась на меня.

Я быстренько доел пресную картошку, запил её молоком и не зная, что дальше делать с пустой чашкой, отодвинул слегка от себя. Не мыть же её кусочком хлеба, в конце концов, как это сделала хозяйка. Она неодобрительно покосилась на чашку взяла её со стола и не вставая швырнула в столовую тумбу с посудой.

– Ну рассказывай мил человек, каким ветром тебя к нам занесло. Лиха пытаешь, или горе мыкаешь?

– Не то и не другое, уважаемая. Простите не знаю, как Вас звать.

– Степанидой меня люди кличут.

– А по батюшке?

– Просто Степанидой, – отмахнулась она досадливо рукой.

– Я, хозяюшка, скатерть ищу, – обратился я к ней не решившись назвать просто по имени. – Старинную добротную скатерть, и чтобы непременно белую и с бахромой. Не подскажете, где её можно взять?

– Ну такую вещь ты здесь навряд ли найдёшь, – нисколько не удивившись странному вопросу ответила Степанида. – А вот там, за двумя холмами, есть хутор старообрядца Артемия, спроси у него, может что и подскажет, – и махнула рукой в сторону окна, выходящего на восток.

– А далеко до него?

– Да нет, до обеда управишься, – обнадёжила она.

Помолчали и чтобы прервать неловкое молчание, и поддержать как-то разговор, я спросил у Степаниды:

– А Вы что совсем одна тут живёте?

– Ну почему одна. Коза у меня в сарае живёт, Зорька. Я её каждый день пастись вожу. Пёс Дружок в будке живёт. Так что скучать не приходиться.

Опять помолчали. На этот раз молчание прервала хозяйка.

– Ну что ж поговорили, пора и спать укладываться. Возьми там в прихожей тулуп на вешалке висит, и постели здесь на полу у печки. Тебе теплее будет. А я пойду в свою спаленку лягу на топчан. Денежку, обещанную на столе, оставишь. Свет выключишь, когда уляжешься.

С этими словами Степанида грузно встала из-за стола, прошла раскачиваясь как утка в боковую маленькую комнатку и задёрнула за собой полотняную тёмную шторку, заменяющую ей дверь в спальню. На этой чёрной занавеске, замызганной по краям, были когда-то старательно вышиты три больших цветка мака на длинных кривых зелёных стеблях с причудливо изогнутыми листьями. Один цветок был ещё в зелёном бутоне и стыдливо выглядывал нежно розовыми кончиками, второй, уже полностью раскрывшийся во всей своей красе ало красный с чёрненьким едва заметными точками посредине, а третий тёмно-бордовый с коряво завёрнутыми и частью отпавшими лепестками, оголившими грязно-зелёную маковую корончатую коробочку, напоминающий чем-то хозяйку дома.

Я взял с вешалки старый вонючий тулуп, бросил его на пол и долго укладывался на нём, не находя удобного положения, и только подложив под голову пару поленьев начал засыпать. Но какой-то шорох за печкой не давал мне это сделать. Я посмотрел в ту сторону и увидел большую серую толстую крысу, которая так же с любопытством смотрела на меня своими бусинками глаз. Я пошевелился и она поняв, что пища не для неё не спеша побежала, переваливаясь с боку на бок как хозяйка дома, в прихожую где принялась рыться и шуршать в ведре с мусором ища что-нибудь съестное. Под этот шорох я наконец заснул.

Проснулся я от зычных криков на улице, и щёлканье кнута, видимо пастух гнал коров пастись. В доме было холодно, печка остыла, а Степанида видимо ушла свою козу пасти. Я попил воды из ведра и осторожно выглянул во двор. У будки на цепи сидел вчерашний псина и внимательно наблюдал за дверью, видимо с нетерпением ожидал моего выхода, периодически поскуливая в надежде на реванш. Я приготовился в прихожей, застегнулся на все пуговицы и рванув дверь на себя побежал, не оглядываясь за ограду. Волкодав никак не ожидал от меня такой прыти, и немного замешкался, но быстро сгруппировавшись бросился на чужака со страшным рыком и гремя цепью. Но я уже был за калиткой и оглянулся чтобы посмотреть на зверюгу. Яростная псина, вставая на дыбы тащила за собой будку и приближалась камне завывая от нетерпения. В ужасе я заскочил в машину и захлопнул дверь, а волкодав дошёл на задних лапах до моей машины, волоча за собой будку, пока та не зацепилась за столбик калитки в полуметре от машины, и стал заплёвывать боковое стекло со звериным оскалом захлёбываясь в лае.

– Опоздал пёсик, опоздал Дружок, – сказал я ему через стекло, переведя дух, завёл двигатель и не спеша поехал искать хутор за двумя холмами.

В узкой долине между хребтами не видно было каких-либо строений, но заехав на пригорок я увидел впереди ещё такой же и понял, что хутор Артемия находиться где-то за ним. Действительно, с второго пригорка открылся вид подлеска, а немного в стороне от дороги стояли какие-то сарайчики и дом, огороженные забором.

Калитка во двор была заперта ржавой цепью с замком на ней, но ворота были широко распахнуты, а одна половина скособочилась, повиснув на одном шарнире, видимо давно уже их никто не закрывал. В заросшем травой и бурьяном дворе копошились три тощие курицы в надежде найти что-нибудь из съестного.

Я остановил машину у забора, вошёл во двор через раскрытые ворота и остановившись опасаясь собаки осторожно крикнул:

– Эй! Есть тут кто-нибудь?

Но мне никто не ответил. Тогда я набрал в грудь воздуха и крикнул посильнее:

– Хозяева! Есть в доме кто?

Из раскрытой двери домика раздался мужской голос:

– Чего орёшь, заходи в дом.

– А собаки у вас нет? – спросил я, помня страшную псину Степаниды.

– Нет здесь никого кроме кур.

Я поднялся по крыльцу в домик и в полутёмной единственной комнате, которая являлась и кухней, и спальней для человека, сидящего на нарах, застеленных шубой и одеялом. В помещении стоял тяжёлый запах залежалого тряпья. На нарах сидел сухощавый старичок, одетый в телогрейку, ватные штаны, но босой. Он почёсывался, вытаскивая пальцами из жидкой бородки крошки и зевал.

– Разбудил ты меня горлопан. Чай-то пить будешь?

И не дождавшись ответа сунул босые ноги в короткие обрезанные резиновые сапоги, кряхтя встал, взял стоящий на кирпичах табурета, маленький грязный алюминиевый чайник с помятыми боками, налил в него немного воды из бидончика стоящего на столе, и опять поставил на кирпичи, на которых лежала вольфрамовая спираль скрученная кольцами, соединённая проводом с электровилкой, и включил её в розетку. В чайничке зашумело и через минуту он закипел, выпуская длинную струйку пара из узкого носика.

Старичок выдернул вилку из розетки, подхватил за ручку чайник и обжигаясь сноровисто разлил кипяток в две железные кружки, стоящие на столе. Затем сам уселся за стол и принялся с шумом прихлебывать из кружки, держа её двумя руками и приговаривая:

– Кипяточек по утрам это первейшее дело. Кипяточек душу греет и голову веселит. Ты попробуй, в груди сразу теплее станет.

Я сел с ним за стол и придвинув к себе кружку с кипятком оглядел вопросительно пустой стол. Старичок, заметив мой взгляд сказал:

– Я привык так пить, так вкуснее. Хотя вот на держи, – и не вставая повернулся, взял с полки на стене тарелку с какими-то чёрными комочками и поставил на стол.

– Сухарики. Правда подгорели малость, да ничего, так даже для желудка полезнее, – и закинул один комочек себе в разинутый беззубый рот как в топку.

Я не стал брать сухарики, а отхлебнул из кружки кипятка, чтобы задобрить хозяина.

– Что тебя занесло камне, молодой человек, – спросил старик, продолжая прихлёбывать и размачивать во рту сухарик, катая его там языком.

– Я еду с деревни Комково, там женщина живёт по имени Степанида, это она мне подсказала к Вам обратиться. Вы ведь Артемий, насколько я понимаю?

– Да, Артемий. Помню Стешку, помню. Бедовая была бабёнка по молодости, ох балованная, страсть. Не одному мужику в округе голову вскружила, и даже я многогрешный попадал под её чары не раз.

Начал рассказывать Артемий про свою молодость, как все старики, но я его вовремя перебил вопросом:

– Она сказала, что Вы можете мне помочь в поисках. Я скатерть ищу старинную полотняную белую с бахромой. Не знаете где её можно взять?

– Скатерть? Откуда у меня здесь скатерти взяться? Тут порой лишней портянки найти невозможно, а она скатерть, – развёл Артемий руками и посмотрел удивлённо по сторонам. – Разве что в большом доме посмотреть, я-то там не живу, холодный он, а топить нечем. В основном здесь обитаю, в летней кухне так сказать. Хочешь, пошли в дом посмотрим.

– Да, конечно, я с удовольствием посмотрю на ваше жилище.

Дед Артемий допил кипяток из кружки, смиренно посидел с минуту, видимо наслаждаясь теплом в груди, и сказал:

– Ну что ж, пошли посмотрим, – и встав из-за стола бодренько засеменил к выходу, по ходу оправдываясь перед гостем:

– Я бы тебе яйцо поджарил на завтрак, но эти подлые куры нестись перестали почему-то. Только и знают, что в земле ковыряться, толку из них никакого. Зарежу, наверное их, к зиме, – и проходя по двору поддал пинка одной из зазевавшихся тощих кур.

Зимний дом, как его называл дед Артемий, ненамного был больше летней кухни, в нём была ещё прихожая помимо кухни и спальня. Старичок побродил по дому заглядывая в сундуки и шкафы, в которых лежали и висели залежалые вещи из одежды бывших хозяев старых времён, покрытые зелёной плесенью и не найдя ничего похожего вышел из дома.

– Я ж говорил тебе, что нет у меня скатерти, – и сокрушённо развёл руками.

Возле крыльца у входа стояла деревянная лестница, прислонённая к стене дома для подъёма на чердак, и я, вспомнив про свой сон, спросил у Артемия.

– Дедушка, а можно я поднимусь на чердак и посмотрю там.

– Слазь, коли хочешь. Там кроме старых книг, газет и журналов, ничего нет. Только осторожнее, по краям на перекладины наступай, возможно, уже подгнили.

Я благополучно поднялся по скрипучей хлипкой лестнице на чердак и действительно сквозь густую старую грязную паутину разглядел связанные стопки газет, журналы и всякое ненужное хламьё. С трудом на коленках я прополз к печной трубе и пошарил за ней рукой. Нащупал какой-то свёрток и вытащил на свет. Увесистый пакет был завёрнут в коричневую упаковочную бумагу, я осторожно развернул его и увидел краешек белого полотна с кусочком бахромы. Сердце у меня радостно забилось, и я закричал:

– Нашёл!

– Ну коли нашёл то неси сюда, – ответил с низу невозмутимо Артемий.

Я слетел с чердака как на крыльях, по пути сломав три лестничных ступеньки и чудом не разбился.

– Смотри дед Артемий, смотри! Вот она! – стал я тыкать ему под нос мою находку. – Продай её мне.

– Ну зачем же продавать. Так бери. Ты нашёл, ты и бери. Чужого добра мне не надо. Своего девать некуда.

Но я всё же всучил деду денежную бумажку среднего достоинства, чтобы потом он не сожалел о подарке, и попрощавшись сразу поехал домой.

В город я добрался уже за полночь, осмотр скатерти решил отложить до утра и лёг спать. Долго не мог заснуть под впечатлениями от свершившегося события, а когда наконец заснул то приснился странный сон, что я ловлю рыбу в мутной заводи дырявым неводом.

Едва дождавшись рассвета, я вскочил с кровати, умылся, попил чаю и стал прохаживаться вокруг стола в комнате на котором лежал мой свёрток, оттягивая осмотр столь драгоценной для меня вещи.

Наконец решившись, я аккуратно развернул упаковку и вынул оттуда сложенную скатерть. Да, это была она, правда не совсем белая, а с слегка сероватым оттенком, и запах старины расплылся по комнате. Я стал осторожно неспеша разворачивать её, разглаживая ладонями на сгибах, ощущая пальцами невидимы рубчики полотна, и вдыхая чудные испарения исходящие от древней ткани, напоминающие мне запах горящего можжевельника, сухой полыни и стираной простыни хозяйственным мылом. Длинная бахрома скатерти рассыпалась по столу как колосья риса, просясь вниз со стола. Развернув и растерев многочисленные складки на ней, я раскинул скатерть во всю длину на столе.

И, о! Какая досада! Только сейчас я увидел в самом центре полотна два рыжих пятна напоминающих по цвету ржавчину. Это были круглые пятна величиной с донышко стакана, видимо кто-то неосторожно поставил на скатерть две баночки с вишнёвым вареньем, и они испачкали белую скатерть, которое хозяйка так и не сумев отстирать, отнесла на чердак подальше с глаз.

Что же делать? Как мне быть? Попробовать вывести пятна чем-нибудь? Бесполезно, ржавчина въелась так, что её уже ничем не отстираешь. Ставить на это место какую-нибудь вазу с фруктами? А вдруг кто-нибудь переставит вазу и обнаружиться изъян? Этого нельзя допустить, это будет позор на мою голову. Хоть вырезай эти гадкие пятна. Я долго в отчаянье ходил вокруг стола думая, что же можно предпринять и вдруг у меня возникла идея:

«А что если на скатерть нанести ещё несколько таких пятен и тогда они растворят среди себя эти два чудовищных ржавых пятна».

Я достал на этажерке коробочку с гуашью, размешал кисточкой в стакане похожий на ржавчину цвет и стал наносить на скатерть симметричные кружки. Закончив работу, я удовлетворённо оглядел обновлённую скатерть, получилось не плохо, только кружки получились не совсем круглыми и разных оттенков. Чтобы исправить этот недостаток, я решил нанести на скатерть в свободные места кружки поменьше, красного и синего цвета. Получилось гораздо лучше, но симметрия была нарушена, где-то было больше пятен, а где-то меньше. И я тогда стал закрашивать свободные белые места на скатерти, совсем маленькими кружками жёлтого и зелёного цвета. Получилось великолепно! Только вот рыжие пятна на фоне этой пёстрой красоты по-прежнему портили вид.

«Что же делать? А действительно, надо просто взять и вырезать их, тогда всё станет на свои места».

Я взял маленькие кривые ножницы для стрижки ногтей и долго, тщательно, отделял все разноцветные пятна от скатерти, складывая вырезанные кружки в стеклянную банку как экспонат для кунсткамеры. Затем я поднял скатерть встряхнул её пару раз и придирчиво оглядел со всех сторон. Отлично.

Теперь скатерть стала похожа на коротенький невод, годный разве что для ловли мелкой рыбёшки, да и только в мутной воде на мелководье…».

Будаев Сергей, позывной «Серый», закончил рассказывать «притчу про Скатерть», выслушал несколько одобрительных комментариев и не громко стал перебирать струны на гитаре, по ходу сочиняя очередную песню. На гражданке он работал мастером токарного цеха и привык всё планировать заранее, как делают в деревне, где он вырос, зимой готовились к весне, а летом к зиме. Сергей был внушительного роста, с отменной физической силой, его рабочий коллектив уважал и даже немного побаивался за его непреклонную принципиальность и честность. Он был женат и имел двух детей школьников, жили они в тесной съёмной квартире, а накопить денег на свою квартиру никак не получалось.

Матросов Максим, с позывным «Лингафон», как всегда, слушал в наушниках свои, одному ему известные мелодии, стихи или рассказы чтецов. Это был сухощавый бледнолицый паренёк ничем не примечательный, большой знаток мировой литературы и хорошо разбирался в столярном деле. Постоянно мастерил что-нибудь в своём лодочном гараже у моря, улучшая бытовые условия на их общей гоночной яхте класса «Алькор». Он не был женат и девушки с постоянной привязанностью у него тоже не было, поэтому всё свободное время он посвящал изготовлению дельных вещей в гараже у моря, наслаждаясь морскими пейзажами слушая шум волн и крики чаек. В зависимости от сезона Максим выходил в море на своей резиновой лодке, становился на якоре напротив гаража и ловил: то камбалу, то краснопёрку, то ершей, или проходную симу. При удачной рыбалке звонил всем своим друзьям и жарил на мангале свежую рыбу у самого прибоя. Приятели наслаждались мастерски приготовленными на огне морепродуктами, запивали пивом и распевали песни под гитару Сергея.

Смирнов Паша, с позывным «Зобатый», по привычке храпел растянувшись на нарах. Он был плотного телосложения с короткими ногами, короткими руками и массивной челюстью, выдвинутой вперёд. Глубоко посаженые глаза всегда сонно прикрывались веками, но зрачки настороженно следили за окружающими его людьми. Обладая крупным телосложением при небольшом росте, Паша между тем не отличался отменной физической силой, в школе он не мог похвастаться никакими спортивными достижениями и не преуспевал в учёбе, почти по всем дисциплинам. Но желание быть первым хоть в чём-нибудь побуждало его постоянно искать и выдумывать что-нибудь необычное среди сверстников, чтобы быть в центре внимания. Неадекватными поступками стремился отличаться от одноклассников, типа: пойдёт на берег моря и сидит там по пол дня на камне глядя в горизонт тренируя волю, либо ночью пойдёт в городской парк закаливать храбрость. На гвоздях, правда, он не пробывал спать, как Рахметов в романе «Что делать», но вообще поспать любил, спал везде, где только не находился: в школе на уроке, в автобусе, в кино. Паша любил спать помногу, объясняя это окружающим, что видит вещие сны, которые помогают ему в сложных и опасных ситуациях, тем самым намекая одноклассникам на свою вторую тайную жизнь как разведчика во вражеском тылу. В школе ходил в застёгнутых на все пуговицы тёмных одеждах и старался везде надевать чёрные очки даже в пасмурную погоду. А ещё Паша любил всё документировать и записывать в разные блокнотики и отдельные папки, как секретные. Писал он туда всякую всячину перемешивая с небылицами, и это доставляло ему истинное наслаждение как человеку, знающему некую тайну от других. И эта страсть у него сохранилась на всю жизнь. Закончив школу, Паша устроился в охранное ведомство ремонтного предприятия, сотрудником пропускного отдела, где наладил жёсткий контроль прохождения документов, разделив их на виды: секретные, закрытые, и общего назначение. Начальство ценило усердие молодого сотрудника, но вскоре от обилия различных папок на всех сотрудников, которые он заводил под грифом «секретно», товарищи по работе стали его побаиваться, и при появлении Паши в курилке сразу прекращали разговоры и спешили покинуть опасное место, и даже начальники старались поменьше при нём говорить дабы самим не попасть в его чёрный список. Жил Паша в гостинке выделенной ему предприятием как служебное, с женой худосочной маленькой и молчаливой. Для него она была как безропотная тень на кухне, которую надо опасаться. Когда Паша приходил пьяный с работы, худенькая смирная жёнушка становилась тогда диким зверьком, била Пашу скалкой или чем попало, а когда он вырубался от чрезмерно выпитого, раздевала донага подтаскивала к чугунной батарее отопления, пристёгивала наручниками к ней и оставляла так до утра, периодически стегая ремнём и злобно пиная беспомощного мужа своей маленькой костлявой ножкой.

Смирнов проснулся от холода и не открывая глаза принялся восстанавливать в памяти забавное сновидение, увиденное им пока он спал растянувшись на нарах:

«На главной сцене городского театра идёт генеральная репетиция предстоящего балета. Закулисный голос торжественно объявляет:

– Антре! Адажио! – и немного помолчав, как бы сомневаясь, добавляет:

– Сольный выход!

Из-за кулис не спеша выбегает на цыпочках лысоватый невысокий мужчина молодых лет и средней приятной полноты, одетый в чёрное обтягивающее трико, чёрную майку и большие белые тапочки, напоминающие шлёпанцы в номерах отелей, только подвязанные к ступням белыми ленточками за щиколотки. Он добегает мелкими балетными шажками до середины зала и становится во вторую позицию, расправляет плечи, накладывает ладони на свой выпирающий животик, пытаясь его уменьшить и приподнять, затем медленно и плавно разводит руки, поднимая их на уровень плеч, обнажая свои чёрные кучерявые подмышки, и слегка опускает пальцы кистей вниз. Благородно приподнимает подбородок, немного повернув его в сторону, и замирает в такой позе.

В глубине зала стоит большой концертный рояль, над клавишами которого занёс выжидательно кисти рук высокий, худощавый, небритый мужчина в основательно поношенном чёрном трико и чёрной футболке, а на его ногах также грязно белеют танцевальные тапочки, подвязанные ленточками. Рядом с роялем расположилась маленькая, неряшливо одетая пожилая женщина с растрёпанными седыми волосами. Она нервно листает какую-то книгу, лежащую на крышке игрового инструмента, разыскивая в ней необходимую страницу.

Постояв так с полминуты в тишине, балерун устало повернул голову назад, не меняя позиции, и спросил балетмейстершу у рояля:

– Ну так что мы будем танцевать?

– Как что? Па-де-де Себастьяна Баха.

– А это что такое? – непонимающе приподнимает одну бровь танцор.

– Как? Вы не знакомы Себастьяном Бахом? Позор! – с этими словами взлохмаченная балетмейстерша мелкими танцевальными шажками семенит к стоящему в центре зала балеруну и тычет ему в живот какую-то книжку в мягкой обложке.

– На! Смотри! Вы меня изумляете, Смирнов! До начала представления осталось три дня! Уже почти все билеты проданы! А вы даже и не читали Себастьяна Баха!

Балерун небрежно берёт книгу из рук балетмейстера и удивлённо рассматривает её обложку, на которой изображен портрет седого взлохмаченного человека под заглавием «Жизнь замечательных людей», и уважительно подняв глаза на старуху, говорит:

– Это Вы?

– Вы что, Смирнов, ничего не знаете из «Жизни замечательных людей»?

– Ну почему, – обиженным голосом отвечает тот, – читал кое-что.

– Ну, что Вы, к примеру, читали? – не отстаёт от него пытливая старуха.

– Ну-у-у, Чехова, например, – и балерун с трудом вспоминает где-то когда-то слышанное одно название, – «Три сестры».

– Ну что ж, танцуйте тогда па-де-де Чехова «Три сестры», – устало говорит ему балетмейстерша и, нервно вырвав книгу из рук танцора, возвращается к роялю.

– Как же мне танцевать? – непонимающе вскричал балерун ей в спину. – Сестры три, а я один! – и опять демонстративно занял выжидательную позицию.

– Ты не переживай, – ответил танцору вместо старухи пианист. – Начинай выступление, а я тебе подыграю по ходу.

Потом незаметно опустил руку, поднял стоящую у его стула начатую бутылку пива, сделал из неё два внушительных глотка, смачно отрыгнул скопившийся воздух, вытер тыльной стороной ладони мокрые губы и, воровато оглянувшись по сторонам, поставил обратно недопитый флакон у своих ног.

– Ага! Попался! – торжествующе закричал выбежавший из-за кулис директор театра и хореограф (по совместительству) в одежде капельмейстера. – Я за тобой с самой раздевалки слежу! Ты опять посмел пронести пиво на работу и употреблять его на концертной сцене! Необходимо искоренять эту недостойную для музыканта алкогольную зависимость! Поэтому я объявляю антракт! Перерыв! Все свободны!

Пианист удручённо пожал плечами, встал из-за рояля, поднял недопитую бутылку пива и двинулся к выходу, крикнув на ходу танцору, продолжающему всё ещё стоять в центре зала во второй позиции:

– Ну что раскорячился, как Аполлон Бельведерский, пошли на обед!

Балерун опустил, наконец, руки и живот, облегчённо выдохнул и засеменил на цыпочках по сцене, как по битому кирпичу, торопясь за пианистом.

– Одну минуточку, – остановила его пытливая балетмейстерша. – Я что-то так и не увидела второго солиста. «Где он?» —строго спросила она.

За балеруна ответил ей пианист, задержавшись у кулис:

– Второй солист приболел, во втором действии выйду я вместо него и выполню необходимую по ходу балета поддержку, – объяснил он придирчивой старухе и, скромно потупившись, поставил свои ноги в третью позицию.

– Ладно. После обеда посмотрим, на что вы способны. Смотрите, не опаздывайте, в два часа продолжим репетицию, – строго предупредила их балетмейстерша и постучала дирижёрской палочкой по крышке концертного рояля.

Когда они вышли из здания театра, балерун продолжил возмущаться:

– Это же надо! «Три сестры» заставляет меня танцевать. Я ей что, шестиногий Серафим, что ли? Я в своих-то двух ногах постоянно путаюсь, а у этих сестёр их целых шесть! Совсем сдвинулась умом с реальных позиций старуха. Недаром она школьным библиотекарем всю жизнь проработала, дура!

Пианист попытался его поправить:

– Вообще-то Серафим был шестируким.

– Да? Да какая разница, всё равно дура, – и глянув на пианиста, остановился.

– Оба на! А мы с тобой вышли и даже не переоделись! Так и бежим по улице в трико и белых тапочках, как «жмурики». То-то я вижу, что прохожие на нас засматриваются. Даже подумал с надеждой, что мы уже знаменитыми в городе стали. Совсем довела нас эта старая стерва.

– А, херня, – успокоил его опытный пианист и продолжил движение. – Так легче в образ вживаться, говорят.

Когда они уселись за столик под уличным навесом ближайшего кафе и заказали по пиву с креветками, балерун сказал сокрушённо:

– Прямо не знаю, что и делать. До представления осталось три дня, а я до сих пор не понимаю, как и что танцевать.

– Да ты, главное, не ссы, – стал его успокаивать пианист. – Тебе надо будет меленько пробежаться несколько раз по сцене на цыпочках, не сутулясь, не втягивая голову в плечи, как испуганный сурок, и не вихляя бёдрами, как портовая шлюха. Больше загадочности. Вот посмотри, как надо. – И с этими словами пианист встал из-за столика, приподнялся на цыпочках вытянул голову и, повернув её в сторону, как гусак, мелко засеменил между столиков, удивляя сидящих посетителей. Затем попытался подпрыгнуть, чтобы сделать ногами «ножницы», или «антраша», но опрокинул нечаянно стул и вернулся на место.

– Понял? Прыжок, правда, у меня не совсем получился, «затейливое антраша», так сказать, но ничего, ты потренируйся, и у тебя получится. Будешь прыгать даже лучше Истоминой, я думаю, – и он с сомнением посмотрел на приятеля, сидящего с открытым ртом.

– «Онегина», надеюсь, ты читал? Там она «…быстрой ножкой ножку бьёт», – дополнительно пояснил пианист.

– Нет, не читал, – тараща глаза на него, как на учителя, ответил балерун.

– Печально. Ну да ладно, как-нибудь продержишься, а во втором акте я тебя подхвачу и вынесу за кулисы.

– Как вынесешь? На спине что ли? Как отважный солдат раненого комиссара с поля боя? – и удручённо окинул свою располневшую талию.

– Ну что ты, нет, конечно. Не на спине. Это будет выглядеть не по балетному. На руках пронесу с поддержкой у своей груди. Как чёрного лебедя с красным клювом и в белых тапочках, – рассмеялся пианист.

– А ты осилишь? Я ведь тяжёленький, – справедливо засомневался танцор.

– Добегу как-нибудь до кулис. Главное, самому не упасть с тобой на руках, на глазах у зрителей, а то потом неприятностей не оберёшься.

Официантка принесла в высоких бокалах мутного пива и красных, дурно пахнущих креветок. То и другое было явно третьей свежести, но они принялись за еду.

– Знаешь, что я тебе скажу, – сказал пианист, отхлёбывая из кружки пиво, – мы с тобой сейчас похожи на этих вот креветок. Ещё красивые, а жрать уже невозможно. Но ничего, отыграем с божьей помощью, не впервой. Авось пронесёт.

А Смирнов слушал приятеля, и ему становилось только страшнее за предстоящее выступление и захотелось куда-нибудь убежать, спрятаться, укрыться от неумолимо приближающего позора.

«Осталось три дня! И я должен выписывать какие-то кренделя на театральной сцене на потеху полного зала! Ужас!».

Холодок страха пополз по его членам, и от этого он проснулся.

– Фу ты, чёрт! – облегчённо произнёс вслух Смирнов, открыв глаза и оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться в нереальности увиденных им только что событий. – Приснится же такое!

Он по-прежнему лежал на узких нарах, в пятнистом грязно-зелёном комбинезоне, прижав к груди свой автомат. Плащ-палатка сползла на пол, и он замерзал. Паша поискал глазами, чем бы укрыться, и обратил внимание на свои ноги, вытянутые по струнке, большие ступни которых выжидательно зафиксировали вторую позицию.

– О! Уже готов к выступлению. Что значит выучка! Не знаю как, не знаю что, а тело уже само приготовилось к военному танцу. Похвально.

Дело в том, что Смирнов уволился со службы в силовых следящих структурах за неоднократное превышение должностных полномочий. И ему предложили занять на выбор одну из гражданских руководящих должностей: или на предприятии ракетных пусков, или в городском балетном театре, и он размышлял над этими предложениями уже четыре дня. Смирнова поторапливали с выбором, из отдела кадров неоднократно звонили, предупреждали, что осталось три дня, а потом вакантные места будут заняты другими в связи с массовыми сокращениями аппарата конторы, но он никак не мог окончательно решиться, однако всё же больше склонялся к театру.

В детстве мама водила его в кружок балетных танцев, где Паша неплохо выполнял всевозможные па, постигал основы балетного искусства. Ему даже иногда надевали накрахмаленную пачку, чтобы он выходил танцевать за девочек, когда их не хватало. Но по мере взросления фигура у Смирнова всё больше приобретала формы, не совместимые с представлениями о балетном танцоре, и когда ступня его ноги выросла до сорок четвертого размера при плотном телосложении, балетную школу пришлось оставить.

Из этого детского обучения Паша запомнил одно: надо только чётко выполнять заученные па, и ты будешь на хорошем счету.

Однако после просмотренного им сейчас собственного зловещего сна Смирнов в корне изменил свою концепцию к бальным танцам и театральному руководству вообще.

– Нет, уж лучше плясать под чужую дудку в «Ракетном пуске». Поступила команда нажать на кнопку – нажал, и ракета пошла или не пошла. В любом случае ты не виноват, целая куча народу её собирала, там и виноватый найдётся, если что. Нет, лучше всего по контракту служить, беги и стреляй куда прикажут, бей врага, защищай Родину, и ты всегда молодец. Внутренняя гордость появляется от проделанной работы по зачистке нашей территории от неприятеля и от боевых наград за храбрость. Это гораздо проще, чем выделывать разные похабные кренделя ногами на потеху публике в концертном зале.

Хасанова Славы, с позывным «Дозорный», не было в блиндаже, он облокотившись на бруствер окопа через бинокль всматривался в мерцающую темноту и перебирал в своей памяти прошлую жизнь. Привычка наблюдать и ждать у него появилась ещё на гражданке, когда он по вечерам, прийдя с работы и не застав любимой в квартире, (которую купили ему родители для самостоятельности), звонил своей Зайке и спрашивал:

– Зая, ты когда вернёшься домой?

А любимая ему отвечала, после третьего звонка утомлённым голоском, под шум грохочущей музыки:

– Не знаю Славик, где-то через часик, – и отключалась.

Слава её ждал, готовил ужин, периодически выглядывал в окно, с видом на автобусную остановку, потом опять звонил по прошествии часа, она опять обещала скоро прийти и так до часу или двух часов ночи. А он стоял у окна смотрел на подходящие автобусы вглядываясь в выходящих пассажиров, которых с каждым разом становилось всё меньше и меньше, пока рейсовые автобусы наконец прекращали ходить. Томился, злился, с надеждой взирал на редкие такси проезжающие мимо и ждал, ждал, ждал, пока какая-нибудь легковушка неожиданно затормозит и из неё выпорхнет его весёлая Зайка. Глухое раздражение и злость тут же менялось на радость, и Слава торопливо бежал открывать дверь чтобы встретить любимую.

Ещё год назад Слава был вполне независимым молодым человеком с благообразной внешность и спортивной фигурой. Девицы вокруг него крутились всегда, и он благосклонно отвечал им взаимностью. Работал Слава технологом, зарабатывал немного, но ему на безбедную жизнь хватало. И вот как-то раз, после корпоративной вечеринки, он с приятелями зашли в какой-то ночной клуб. Там грохотала музыка, сверкали софиты, и полуголые девицы танцевали на сцене и даже между столиков. Одна такая красавица, пробегая мимо их столика вдруг неожиданно бухнулась к ему на колени.

– Как тебя зовут милый? Можешь меня погладить, не грубо.

От такой фамильярности Слава растерялся и почувствовав горячее девичье тело сквозь рубашку покраснел и не сообразил, что сказать ей.

– Ну что молчишь, забыл? Ну ничего, вспомнишь, позвонишь.

Вытащила из бюстгальтера визитку сунула ему в руку и вспорхнув с колен убежала на сцену, где продолжила танцевать вместе со всеми, оставив после себя тонкий запах дорогих духов. На следующий день Слава с третьего раза дозвонился до прелестной танцовщицы, и они познакомились поближе в кафе на набережной, и он сразу влюбился в неё, на свою голову. Предложил ей жить вместе, и радостная Зайка не раздумывая согласилась. Месяц они жили вместе, наслаждаясь ненастной любовью друг к другу, а потом Зая стала по вечерам ходить на подтанцовки в театр, цирк и в ночные клубы, где ей платили небольшие деньги, которые она тут же тратила на всяческие безделушки и весилительные напитки. На его протесты по поводу её ночных подработок, Зайка всегда отвечала укором:

– Ну у тебя же нет денег чтобы достойно содержать меня, вот я и вынуждена зарабатывать себе на жизнь, танцами на сценах.

– Ну это ведь это не работа, пройдёт некоторое время, и ты станешь не нужна им и кем тогда ты будешь работать?

– Фи, пойду работать в инженерный городской центр по планированию, моя подружка там уже работает.

– Как же ты там будешь там работать? Для этого надо учиться три-четыре года, получить диплом, а уж потом претендовать на какую-нибудь инженерную должность.

– Моя подруга работает там без вашего высшего образования. Рисует на компьютере разные кружочки и кубики раскрашивает их пастельными красками в тёплые тона и подписывает стрелками о планируемом росте какой-то добычи и как следствие неуклонного роста экономического благосостояния населения, в далёком будущем. Я сама по телевизору много раз видела такие кружочки и квадратики, очень мило. Раньше ещё какие-то графики были, но сейчас от них отошли в связи со сложностью изображения их и понимания телезрителями. А кружочки и квадратики я научилась раскрашивать ещё в детском садике. У меня это неплохо получалось. Безапелляционно заявила Зайка, и на такую дремучую простоту Слава не нашёлся чем ей ответить.

Любимая всё чаще стала задерживаться до поздна, иногда вообще оставалась ночевать у подружки, сначала на ночь, а потом стала пропадать на неделю с отключкой телефона, якобы уезжала в деревню навестить свою больную бабушку. А в последний раз Зая пропала на месяц, и потом появилась как в ничём небывало и радостно объяснила своё отсутствие тем, что улетала в Москву на курсы повышения квалификации, а позвонить не могла, потому что связь междугородняя была плохая. И тогда Слава понял, что с этим непрочным супружеством надо что-то делать, и тут как раз подвернулось предложение Серёги о контрактной службе в армии.

Насмотревшись в темноту вспоминая прошлое, и внимательно изучив обстановку Дозорный тяжело вздохнул и пошёл в блиндаж.

– Ну что там по курсу? – Спросил его Серый, не отрываясь от гитары.

– Трассирующими изредка постреливают. Ветер встречный усиливается, видимо циклон надвигается. Так что дронов не будет.

– Это хорошо, – сказал Серый перебирая струны и стал хриплым голосом тихо подпевать себе белый стих:

«Сказал нам дозорный, что прямо по курсу

Трассирующий встречный свинцом угрожает,

Проблесковыми красными сигналит маяк.

Но надо с рассветом штурмовать ту высотку.

Короткими галсами, пойдём против ветра.

Проверить подсумки, набить такелаж.

Удача поможет, остаться живыми

Родные и близкие. Молитесь за нас,

От ранений жестоких и колотых ран.

Спасёт ваша вера. Надейтесь на нас».

«Дорогу осилит бесцельно идущий, Дорогу осилит бредущий пешком». Как заклинание бормотал себе под нос Лёва с трудом переставляя ноги по скользкой грязи. Окружающий мир виделся ему смутно, сквозь грязные стёкла синих очков, как наскоро нарисованный набросок, похожим на картины Ван Гога, в нём только угадывались размытые силуэты деревьев и холмов. Синие очки он носил чтобы показать окружающим свою беспомощную близорукость, хотя видел он не совсем плохо, а был только сильно косоглазым. И Хлеборез, идя по середине дороги, старался смотреть себе под ноги чтобы не угодить какую-нибудь дорожную яму или лужу. Но очередная встречная машина, отчаянно сигналя, объезжая странного путника, так обдала Лёву жидкой дорожной грязью, что он вообще перестал видеть сквозь очки.

– Что же мне теперь делать? – Остановился Хлеборез.

Да, ситуация для него была патовая. Очки протереть он не мог, снять тоже, так как здоровой рукой опирался на посох чтобы не упасть, а куда идти с заляпанными грязью линзами он не видел.

«Надо найти ближайшую придорожную глубокую канаву с водой и промыть в ней очки не снимая. Помотаю прямо головой под водой и грязь с линз смоется». – Решил Лёва и он задрав голову, стал взглядом искать такую канавку прищурясь из-под очков.

Канава с водой оказалась рядом под дорожной насыпью. Лёва осторожно спустился к воде хотел стать на колени помогая себе посохом и культей, но поскользнулся и со всего размаха шлёпнулся в глубокую лужу, выбраться из которой было просто невозможно из-за её скользких и крутых берегов. Побарахтавшись так некоторое время Хлеборез быстро устал и затих, и в наступившей тягостной тишине, ему казалось было слышно хлопанье крыльев чёрной бабочки пытавшейся сесть на жёлтый болотный цветок, или это собака вдалеке гулко гавкала, или это его сердце так громко стучит… В голове всплыли строки какого-то стихотворения:

И необмытого меня

Под лай собачий похоронят.

Полежав в луже некоторое время он сообразил, что так здесь и действительно помереть можно, без посторонней помощи ему не обойтись и стал надрывно кричать, мало надеясь на помощь в безлюдном поле:

– Люди! Помогите, кто-нибудь! Спасите тонущего калеку! Вытащите меня из болота!

Но на его удивление вскоре женский голос ответил ему сверху дороги:

– Чего тебе надобно страдалец?

Лёва обрадовано заныл:

– Вытащите меня отсюда, добрая женщина, а то я сам не в силах, скользко очень.

– Как же я тебя вытащу, ты вон какой здоровый, а я старушка маленькая, – принялась причитать бабуся, спускаясь к воде.

Ухватив тонущего за воротник пальто двумя руками она с трудом вытащила наполовину его тело на сушу, но вскоре изрядно запыхавшись сказала:

– Всё, больше не могу, дальше сам выбирайся, мне надо корову домой гнать, а то забредёт куда-нибудь как ты, ищи её потом.

И ушла, тяжело дыша. Но вскоре, крестьянка опять подошла к спасённому человеку, ведя корову за верёвку, посмотрела как он слабо шевелится наполовину в воде, с заляпанными грязью очками, убедилась что он живой, скорбно вздохнула и произнесла:

– Ошалел болезный. Ты сопельку-то втяни в себя, а то она уже на губе у тебя висит и дышать мешает.

Калека послушно, шумно всосал жёлтоватенькую слизь в обширные ноздри огромного носа, растущего как бы отдельно от лица прямо из переносицы, и надрывно закашлялся.

– Ну вот, так-то лучше, – удовлетворительно промолвила старушка и отошла от потерпевшего.

Хлестнула прутом по спине свою непослушную скотину, которая всё это время стояла на краю дорожного полотна, и с любопытством наблюдала за происходящим мерно жуя жвачку, и засеменила прочь, покрикивая:

– Ну акаянная, пошла, пошла!

Раздался затихающий звук коровьего колокольчика, и Хлеборез опять остался один.

Он чуть-чуть приоткрыл веки, слипшиеся от болотной грязи. Яркий многогранный радужный свет мгновенно ворвался в его голову, тело и душу, приведя Лёву в чувство. Он принялся жадно разглядывать сияющий мир сквозь грязные стёкла очков. Солнечные лучи преломлялись, проходя сквозь мутные линзы, сияли перед ним, переливались и беспрерывно двигаясь, образовывали причудливые узоры, как в детском трубчатом калейдоскопе со стекляшками внутри. И мир как в детстве показался ему прекрасным как старая добрая сказка.

– Так вот оно счастье, как «сон золотой». – Прошептал себе Хлеборез.

Лёве не захотелось возвращаться к действительности и даже шевелиться, чтобы не вспугнуть дрожащие самоцветы, а только смотреть, смотреть и смотреть на вспыхивающие изумруды. Он раскинул руки по сторонам и стал наслаждаться видением. Но тело изрядно промокло, холод по ногам поднимался к желудку, и он попытался на локтях отползти от канавы с водой безуспешно помогая себе пятками упираясь в грязь, продолжая при этом любоваться радужными искрами.

Вдалеке послышался шум какой-то машины и вскоре она показалась из-за пролеска. Это был большой военный грузовик, крытый брезентом. Мощно урча, он неспеша легко передвигался сквозь слякоть, по ухабистой и скользкой дороге.

Но вот водитель КАМАЗа увидел впереди под откосом человека пытающегося выползти из лужи лёжа на спине и подъехав к нему затормозил. Громадная машина содрогнулась всем телом, чихнула сизым дымом и остановилась. В заляпанном грязью грузовике откинулся брезентовый полог и из чрева кузова поспрыгивали солдаты в камуфляжном обмундировании защитного цвета, чтобы размяться и помочиться, но увидев слабо шевелящегося человека, лежащего под насыпью у дороги, стали с интересом разглядывать его.

Хлеборез смутно увидел подъехавшую машину, людей, идущих к нему, испугался что его сейчас арестуют за кражу денег у шеф-повара, раскинутые руки заложил за голову и притворился отдыхающим путником.

– Эй, приятель, ты что разлёгся здесь как у моря на пляже, чай лето-то давно закончилось. Наступил «мёртвый сезон» для курортников, домой надо идти, домой, – крикнул ему старший из группы с позывным «Серый».

Но странный человек продолжал лежать, не двигаясь и как бы оправдываясь произнёс:

– Я шёл в сторону театра боевых действий, так сказать, на линию соприкосновения огня, да вот спустился к воде и решил передохнуть, – соврал им Лёва, не меняя позы.

– Да какая там линия, да какие боевые действия. Чего ты мелешь. Война давно закончилась, – удивился его словам Серый.

Рядом стоящий солдат тихо возразил командиру:

– Не закончилась, а прекратилась. Такую войну нельзя закончить.

– В принципе согласен, – так же тихо ответил ему Серый, и громко продолжил. – «Посмотрите, да этот бедолага ни хрена не видит, у него я вижу, очки заляпаны грязью. ««Зобатый» протри ему очки». – По привычке приказал он рядом стоящему солдату.

Паша «Зобатый» спустился с дорожного откоса стащил через голову очки у потерпевшего, тут же промыл в воде и собираясь напялить их обратно, с удивлением разглядел в лежащем человеке приятеля земляка.

– Братцы, смотрите, так это же наш Лёша-Крока косоглазый! – Вскричал он смотрящим на них сверху воинам.

– Да ну? Да ладно? Да не может быть! – Разом заговорили знающие его солдаты, и бросились вниз к бедолаге.

Лёва без очков так же разглядел и узнал земляка Пашу:

– Друзья, братухи! Помогите мне выбраться из этой проклятой ямы, а то я никак сам не могу. Как хорошо, что вы мне попались родные, уж я-то думал, что всё каюк мне пришёл. Милые, земели, родные…

Приятели вытащили на дорогу заикающегося от холода Кроку, наспех переодели в то, что было под рукой, усадили в машину и когда грузовик неспеша опять тронулся, оставив после себя клубы сизого дыма, стали наперебой расспрашивать:

– Ты как здесь оказался, Лёва? И куда девал девался твой протез? И откуда у тебя взялась эта странная медаль «За экономическую безопасность»? И зачем ты нацепил на нос синие очки?

– Я к вам шёл братухи, на зону боевых действий хотел посмотреть. Протез по дороге где-то потерял. А медаль в придорожной закусочной нашёл под столом. Синие очки нацепил чтобы жальче выглядеть для деревенских которые попадались мне на пути, чтобы кормили получше, а не как бездомную собаку. – Сбивчиво и торопливо отвечал им Крока, под смех сидящих рядом солдат.

И поспешил переключить их внимание от себя.

– Да что я, как вы? Вижу все живы и здоровы. Расскажите земели как воевали? Интересно там было? Расскажите.

– Да ничего интересного. Бежали – стреляли, стреляли – бежали. Рутина. «Как в детских видеоиграх про войнушку». – Усмехнувшись сказал рядом сидящий земляк Максим, с позывным «Лингафон» и продолжил:

– Скукотища. Размяться по-взрослому всласть редко удавалось, когда в личной рукопашной схватке с врагом, «сапожный ножик достанешь из голенища» и пропашешь гада от паха до самого уха, или «вздёрнешь как алое знамя на фонаре окровавленную тушу лабазника». Так кажется у Маяковского? – С серьёзным лицом пошутил Максим-Лингафон, а может и не пошутил.

Лёва внутренне содрогнулся от жестоких слов добрейшего раньше земляка и принялся обстоятельно рассказывать о своих приключениях из жизни в особняке переделанным в армейскую столовую, приукрашивая свою ловкость и находчивость, и принижая умственные способности командиров и шеф-повара, под часто прерываемый хохот слушающих его солдат, сидящих в кузове машины.

Военно-транспортный самолёт ночью заходил на посадку со стороны Японского моря. В его салоне на лавках сидели уволенные добровольцы-контрактники человек 70, они насторожено смотрели по сторонам попав в непривычную обстановку, а их руки по привычке периодически машинально пытались нашарить отсутствующие автоматы на груди, как часть своего организма. Земляк Лёва также летел вместе со всеми, по настоятельно просьбе друзей у начальства, его взяли с ними на борт как солдата, потерявшего документы.

Лёва тихо жаловался на свою жизнь рядом сидящим землякам:

– Хорошо вам, возвращаетесь героями, вас ждут родные и близкие, получите хорошие должности, а я как был «бродягой и вором», так и останусь им, только утешусь вашей радостью и поеду в деревню искать родительский домик, чтобы где-то дожить до смерти, как в каком-то стихе Есенина:

И вновь вернуся в отчий дом,

Чужою радостью утешусь.

В зелёный вечер под окном

На рукаве своём повешусь.

– Ну зачем же так мрачно, – похлопал его снисходительно по плечу Паша. – «Мне вот предлагают на работе должность начальника по режиму, возьму тебя к себе будешь пропуска выписывать».

– А жить, где я буду? – Продолжал ныть Крока.

– А где ты раньше жил?

– Комнатку снимал в частном ломе у одинокой женщины с похотливыми наклонностями, пока сожительница не выгнала меня, найдя себе более молодого бугая.

– Ну а сейчас будешь снимать гостинку, зарплата позволит, или дадим тебе пока служебное жильё.

У Славы-Дозорного было приподнятое настроение, ему в аэропорту позвонила ранее ушедшая любимая подруга и сказала грудным голоском что его «любит и ждёт с нетерпением». В глубине души он, конечно, понимал, что основная причина её очередной внезапной любви к нему, это большие деньги, которые он заработал по контракту, но ничего поделать с собой не мог из-за неутихающей привязанности к ней.

А рядом сидящий Максим жил с родителями, и будучи необременённый семейными заботами, безмятежно размышлял, какую он купит себе тачку, и как на новой иномарке будет снимать подружек и рассекать с ними по ночным городским улицам под звуки модной песенки из динамиков престижного авто.

Серёга-Серый прикидывал в уме какую квартиру ему купить в кредит для своей семьи, двух или трёхкомнатную, и чтобы осталось ещё на новую мебель и антураж.

Сидели в салоне самолёта среди военных и два неизвестно откуда взявшихся гражданских. Они расположились в кормовой части фюзеляжа на каких-то ящиках и молчали, всем своим видом старались демонстрировать своё превосходство над окружающими, несмотря на своё неудобное расположение в самолёте. Своей кошерной внешностью и отвратительным взглядом на жизнь они, у сидящих в салоне воинов, вызывали только глухое раздражение. Упитанность данных экземпляров превышала все допустимые нормы приличия. Здесь было всё: и массивные затылки, и двойные подбородки, и обвисшие красные щёки, и выпученные глазки, как во время затруднённой дефекации, и объёмные желудки как у яхтенного спинакера с попутным ветром. Они важно утирались платочками и брезгливо оглядывались по сторонам, как будто находились на железнодорожном вокзале в глухом регионе.

– Ты посмотри на этих откормленных рождественских гусей, я слышал в аэропорту как они уговаривали служащих и лётчиков взять ящики с гуманитарными продуктами обратно для перепродажи, и трофейные электронные детали блоков военной техники прихватили, в ящиках из-под яблок, я видел сквозь щели, когда они их грузили в самолёт, – сообщил всезнающий Паша, наклонившись к Максиму.

– Военная логистика просто кишит криминальными талантами. Сволочи везде есть, а особенно здесь, – толерантно ответил ему Максим и презрительно посмотрел на деляг.

– Может им в рыло дать? – предложил Паша, поглаживая свой левый кулак правой ладонью.

– Отставить. Мало-ли что вам там показалось. – Запретил им рукоприкладство рядом сидящий Сергей, перебиравший аккорды склонившись над своей гитарой. – «Потом неприятностей не оберёшься. Пусть жируют пока. Лучше посмотрите в окошко, где мы сейчас пролетаем».

Слава-Дозорный развернулся на лавке, внимательно посмотрел вниз через стекло иллюминатора и радостно сообщил сидящим в салоне самолёта солдатам:

– На траверзе наш город светится огнями и рекламой. По курсу маяк с проблесковым зелёным разрешает нам вход. Уже подлетаем.

Сергей, перебирая по струнам гитары пальцами тихо пропел на сочинённый им по ходу стих:

Вот идём на посадку

И город под нами сияет рекламой

Маяк Токарёвский мигает вдали,

Впереди проблесковые зеленеют огни

Мы все возвращаемся, завидуйте люди.

Для тех, кто нас ждали, почти все мы пришли.

А Дозорный-Слава продолжал смотреть в иллюминатор на предрассветно белеющее море под ними, розовеющее у горизонта и ему почему-то вспомнилась бескрайняя заснеженная Чукотская равнина, которую он с демобилизованными сослуживцами покидал когда-то на стареньком самолёте. Тогда улетающие смотрели в иллюминаторы, на медленно убывающую замёрзшую тундру со смешанным чувством радости и грусти. Затянувшейся из-за пурги перелёт представлялся им – как «Возвращение с холода» на «Большую землю».

ВОЗВРАЩЕНИЕ С ХОЛОДА

Через глухой и сумрачный кедровый лес, где деревья были настолько большими, что их кроны закрывали небо и солнце, протекал глубокий, прозрачный и быстрый ручей. Его берега были обрывистыми, вымытые в рыхлой земле напористым потоком воды, и ручей, словно глубокая голубая трещина, рассекал полутёмную чащу на две половины, хлопотливо бурлил обтекая мокрые валуны, играя редкими солнечными бликами на близстоящих шершавых стволах могучих деревьев.