Алексей Евтушенко
Чужак из ниоткуда – 3

Глава первая
До свиданья, Кушка! Гроза в Ростове. Дуэт Петрова и Боширова

– Гуня!! – заорал Женька Юрасов. – Ребята, это же Гуня!

Команда резалась в «парагвай» – футбол поперёк поля. Ворота меньшей ширины и обозначаются брошенными сумками. В левых – Сашка Кочетуров, наш второй вратарь. В правых – незнакомый мне парень с выдающимся крючковатым носом и ростом на полголовы выше меня.

Играть летним днём в футбол в Кушке – самоубийство. Но под вечер, когда солнечный жар чуть спадает, можно. Я пришёл на стадион под вечер и не ошибся – все были здесь. Ну, почти все.

Меня окружили. Улыбающиеся знакомые потные лица, рукопожатья, хлопки по плечу.

– Офигеть, Серый!

– Гуня!

– Серёга! Вернулся!

– Ты где пропадал, вообще?

– Ну всё, теперь Мары порвём!

– Ура!

Вот так и выглядит возвращение домой, подумал я, улыбаясь в ответ и отвечая на рукопожатья и хлопки по плечам.

– Привет, ребята! Рад всех видеть. Ну что, первенство железной дороги взяли?

– Мары забрали, – сказал Король. – Мы вторые.

– Тоже неплохо, – сказал я и посмотрел из-под руки на клонящееся к сопкам солнце на западе. – Тут такое дело, ребята. Я уезжаю. Хотелось бы попрощаться. Пошли в ШПВ, ставлю всем пиво. Ну, или лимонад, – усмехнулся. – Как скажете.

– По такому случаю можно и пива, – сказал Юра Юрасов. – Только насчёт ставлю… Разбогател, что ли?

– Есть маленько, – сказал я. – Насчёт денег не переживайте – мои, не родительские, честно заработанные.

– А как же игра? – спросил незнакомый мне парень-вратарь. – Десять минут ещё.

– Тебя как зовут? – спросил я.

– Игорь. Игорь Ясинский.

– Серёга Ермолов, – я протянул руку, мы обменялись рукопожатьями. – Новенький?

– Мы весной переехали, в мае.

– Как он? – спросил я, повернувшись к ребятам.

– Зачатки есть, – сказал Король. – Но его ещё тренировать и тренировать. С тобой не сравнить.

– Я вообще не знаю, с кем можно Гуню сравнить, – пробормотал наш второй вратарь Сашка Кочетуров. – Прямая дорога в команду мастеров.

– Ты, Саня, нормально играешь, – сказал я. – Физику только подтянуть. И на выходах поуверенней. Новенький прав, надо доиграть, а то нехорошо получается. Давайте, а я заодно посмотрю, как он в рамке себя чувствует.

Десять минут пролетели быстро.

Я сидел на трибуне, смотрел игру и думал о том, буду ли играть в Москве. С одной стороны, хотелось. Но найдётся ли время? Судя по последним событиям, это будет не просто. Но когда что-то было просто? Опять же, любое свободное время – это вопрос приоритетов. Когда чего-то очень хочется, время на это всегда найдётся. Если не находится – значит, не так уж и хотелось.

На последней минуте новенький пропустил. Сарпек Джанмухаммедов в своём стиле обманул изящным финтом Лёзю и пробил низом. Игорь упал, стараясь поймать мяч, но было поздно, – тот уже проскочил под ним.

– Тебе нужно научиться играть ногами, – сказал я новенькому, когда команды переодевались после игры (раздевалки на стадионе не было, одежда и сумки традиционно оставляли за пределами поля и беговой дорожки, в траве у забора). – Они у тебя длинные – можешь далеко дотянуться.

– Ногами? – удивился Игорь.

– Да. Последний мяч можно было отбить. Ногой. А ты упал. Поэтому и пропустил. Хоккейные вратари – видел, как играют ногами?

– У нас не хоккей, – буркнул новенький сердито.

– Ты не огрызайся, – прикрикнул на него Юра Юрасов. – Слушай, что тебе знающие люди говорят.

– Самолюбие – это хорошо, – добавил я. – Без самолюбия нет саморазвития. Поэтому запоминай. Ноги очень важны. Я видел, как ты подбираешь простые мячи, – я продемонстрировал, – с расставленными ногами. Кто так делает? Когда-нибудь мяч выскользнет из рук и окажется в воротах, проскочив между твоими ногами.

– Юбку надень, – сказал Сашка Кочетуров.

– Вот-вот, – подтвердил я. – Обидно будет слушать. Ноги – это вторая линия защиты. Туловище тоже. Если мяч идёт понизу, всегда старайся, чтобы за руками было колено, – я показал. – Вот так, боком. Если на уровне груди – грудь. Выше – голова, – я снова показал. – Не ленись смещаться. Понял?

– Понял, – сказал новенький. – Откуда ты это всё знаешь?

– Пеле научил.

– Ты встречался с Пеле?! – большие круглые глаза новенького сделали его похожим на молодого филина.

– В газете «Футбол-Хоккей» печатают сейчас отрывки из его книги, – объяснил Король. – Там есть и об игре вратаря.

– Кстати, всем советую читать, – сказал Юра Юрасов. – Очень дельные и полезные советы. Неоценимые, я бы сказал. Кто не выписывает, – марш в библиотеку[1]

Ребята переоделись, подхватили сумки, и мы отправились в ШПВ. Благо – это совсем рядом. Впрочем, в Кушке всё рядом.

– Ого, – проворчала буфетчица тётя Таня, увидев нас. – Явились – не запылились. Праздник, что ли, какой?

– Вратарь наш вернулся, – сообщал Лёзя. – Отмечать будем. Пиво есть свежее, тёть Тань?

– Серёжа! – воскликнула буфетчица, увидев меня. – А говорили, ты в Америке, что похитили тебя! Правда, что ли?

– Правда, тётя Таня, – сказал я. – Дайте нам пивка и присоединяйтесь. Всё расскажу.

– Спасибо за приглашение. Не рано тебе пива?

– Ребятам пива, мне лимонада, – подмигнул я. – «Крем-соды».

– Сколько пива?

– Ящик, – сказал я. – Для начала. А там посмотрим.

Мы сдвинули столики, расселись. Тётя Таня выдала нам ящик «Жигулёвского» и лимонад. Захлопали пробки. Полился в граненые стаканы пенный напиток.

– Ну, давайте, – сказал наш капитан Володя Королёв по кличке Король. – За нашего вратаря. Рады тебя видеть живым и здоровым, Серёга!

Сдвинули стаканы, выпили. Пиво было неплохим, но, как по мне, слишком тёплым. Я выпил полстакана и перешёл на холодный лимонад.

– Так что, тебя правда американцы похитили? – спросил Боря Юрасов. – Нас тут КГБ замучило, после того, как ты пропал. Что да как. А что мы? Не знаем ничего.

– Правда, – сказал я. – Но тут такое дело, ребята, всё рассказать не могу. Про Америку – сколько угодно. А вот почему меня они похитили… Закон о государственной тайне, который я, как вы понимаете, нарушить не могу. Во избежание.

– А я говорил, – сказал Сарпек Джанмухаммедов. – А мне не верили. Зачем американцам похищать обычного советского пацана? Не бывает так.

– Кто сказал, что наш Серёга обычный? – усмехнулся Юра Юрасов. – Такого вратаря поискать.

– Да, – вздохнул Король. – Без тебя, Серёга, будет нам теперь трудно. Ладно, рассказывай, давай, что можешь. Заждались уже.

И я рассказал. О том, как меня похитили в Мары, усыпив. О том, как сбежал из ЦРУ, пристал к бродячему цирку и отправился путешествовать по Америке. О маленьких и больших городах, о простых м не очень простых американцах, о том, как вернулся домой.

Слушали меня завороженно. Даже про пиво забыли. Ещё бы! Для советского человека побывать за границей, особенно в капстране – всё равно, что в космос слетать. А за океаном, в США, – это уже как на Луне, не меньше.

– Вот так всё и было, если вкратце, – закончил я. – Отца в Москву перевели, вы, наверное, знаете уже. Поэтому теперь в Москве жить будем. Я приехал матери помочь собраться. Ну и попрощаться с Кушкой и всеми вами.

Посыпались вопросы. Меня спрашивали о ЦРУ, о цирке, об американских машинах, еде и напитках, шмотках, дорогах, отношении к нам, советским людям и многом другом. Я отвечал, как мог, стараясь не углубляться особо в некоторые темы. Так бегство из ЦРУ объяснил не своими сверхспособностями, а беспечностью на грани идиотизма ЦРУ, что, собственно, было недалеко от истины. Про свои цирковые номера тоже не распространялся – сказал, что был рабочим сцены:

– Подай-прибей, унеси-принеси, всё такое. Цирк же бродячий, на колёсах всё время, в дороге. Приехали, лагерь разбили, шапито собрали, несколько представлений дали – и опять в дорогу.

– Клёво, – вздохнул мечтательно самый младший из братьев Юрасовых, Женька. – Так ты всю Америку посмотрел?

– Всю не успел, – засмеялся я. – Но много чего, да.

– А небоскрёбы? – спросил Лёзя. – Видел небоскрёбы?

– Видел.

– И как?

– Да ничего особенного. Торчат высотные дуры из бетона, стекла и металла в деловых центрах больших городов – вот и все небоскрёбы. Америка в основном одноэтажная, ребята. Люди предпочитают не в квартирах жить, как у нас, а в своих домах. Ну и, конечно, на машинах почти все, этого не отнять.

– В дома-ах, – повторил Король. – Машины у всех… Богато живут.

– Смотря какие дома, – философски заметил Сарпек. – Кирпичные – да, дорого. А если, как у нас, саманный слепить – нормально выйдет по бабкам.

– Сарпек прав, – подтвердил я. – Дома американцы каркасные строят – деревянный каркас, внутри утеплитель, снаружи штукатурка. Это дёшево. Что до машин, то многие в кредит берут, потом выплачивают банку годами. Дома, кстати, тоже в кредит.

– Так это что же, – догадался Король. – В кабалу к банку попадаешь?

– Бывает и так, – подтвердил я. – Можно и дома лишиться, и машины, если работу потеряешь и выплачивать кредит не сможешь. Это у нас вместо безработицы статья за тунеядство, а там работу очень непросто бывает найти, а вот потерять – запросто.

Закончилось пиво. Наступил вечер. ШПВ постепенно наполнился людьми, и разговаривать стало уже не очень удобно. Да и всё основное я уже рассказал.

– Ты, конечно, не вернёшься, – сказал Женька Юрасов, когда мы прощались.

– Не знаю, – сказал я. – Всё может быть, но обещать не стану.

Я и впрямь не знал. В Америке и Москвея скучал по Кушке. Меньше, чем по Гараду, но – скучал. Я всегда быстро привязывался к местам, в которых жил, и с которыми у меня были связаны дорогие мне воспоминания. Уверен, что даже по Алмалыку с его испорченным промышленными выбросами воздухом я когда-нибудь заскучаю. Как иначе. Там я собрал антиграв. Там был милый моему сердцу дом, в котором жили дедушка с бабушкой и прабабушкой и я. Семья Кофманов. Наташа, в конце концов. Там до сих пор жил Толик Краснов, которого я считал своим другом. Вероятно, я не стал бы ему рассказывать абсолютно всё, что тревожило меня сегодня, но зато я абсолютно точно знал, что на него во всём можно положиться. А это много значит. Там, в горах Алмалыка, я дрался насмерть плечом к плечу с дедом Лёшей и дядей Юзиком. Дрался и победил. Разве такое можно забыть?

А уж Кушка… Что-то удивительно притягательное было в этом маленьком городке, затерянном на южном краю необъятной страны. Я мало здесь прожил, но этого хватило, чтобы сродниться с ним и полюбить всем сердцем.

– Не вернёшься, – повторил Женька и вздохнул. – Никто не возвращается.

На сборы ушла почти неделя. Петров и Боширов, которые откровенно маялись в Кушке бездельем, приняли в них активное и добровольное участие. Маме даже не пришлось просить в дивизии солдатиков – товарищи майор и капитан прекрасно справились сами. В ответ мама кормила их борщом, котлетами и окрошкой на домашнем квасе и даже пару раз наливала по рюмке-другой холодненькой.

– Мам, а зачем это всё? – заикнулся я в самом начале сборов.

– Что – всё? – не поняла она.

– Ну, это – тащить мебель за тысячи километров. Давай здесь оставим. Объявим гаражную распродажу, а в Москве новую купим. Деньги же есть.

– Что такое гаражная распродажа? – нахмурилась мама.

Я рассказал о гаражных распродажах в Америке. О том, что американцы часто переезжают с места на место, и поэтому к вещам не особо привязываются.

– Перед отъездом на новое место жительства, многие делают гаражную распродажу. Так называется, потому что устраивают её обычно в гараже. Стаскивают туда мебель, посуду, книги, одежду – всё, что угодно, что уже не очень нужно. Соседи по улице и даже по городу приезжают, выбирают, раскупают по дешёвке.

– По дешёвке?

– Ну да. Дорого в магазине купить можно, а на гаражной распродаже обычно дёшево всё. Высокую цену поставишь – не купит никто.

– Зажрались твои американцы, – сделала вывод мама, выслушав все о гаражной распродаже.

– Просто мы ещё не привыкли, – сказал я.

– И не надо, – сказала мама. – Дело же не только в деньгах, сынок.

– А в чём?

– Ну вот есть у тебя деньги, – терпеливо объяснила она. – Ты думаешь так легко пойти в мебельный магазин, даже если он в Москве, и купить то, что тебе нужно? Ха-ха. Жили мы в Москве, когда папа в академии учился, помню. Нет уж, спасибо. Хотя что-то можно и оставить, ты прав, – она хитро посмотрела на меня. – Например, твой секретер. Старенький он уже. А, как считаешь? Новый купим.

Я тут же понял, что секретер мне жалко. Он и впрямь был старенький, мне уже пару раз приходилось чинить крепления, которые держали рабочую крышку, но я к нему привык и даже полюбил. Нет, только не секретер.

– Ты права, мам, – сказал я. – Расслабился в Америке. Ладно, забираем всё, а там поглядим.

– Вот, – удовлетворённом заметила мама. – Теперь я слышу слова не мальчика, но мужа.

Так вот за сборами и подошёл день отъезда. Со всеми, с кем мог и хотел, я попрощался заранее. Даже с Иркой Шуваловой, которую встретил накануне, когда обходил Кушку с подаренным цэрэушникамифотоаппаратом.

Мы столкнулись у Полтавских ворот. Я фотографировал, а она шла в город (её дом был за воротами, ближе к границе). Выросла с тех пор, как мы не виделись. Похорошела. Не девчонка уже шла по улице – молодая девушка.

– Привет! – поздоровалась она.

– Привет! Ну-ка, встань здесь, – я показал.

– Зачем?

– Фотография на память, – я попятился, приникнув к видоискателю. Ага, вот так, и солнце нормально падает.

– Внимание, улыбнись, сейчас вылетит птичка!

Ирка засмеялась, показав белые ровные зубы.

Я нажал на спуск.

Щёлк!

– Не уходи, ещё разок…

Щёлк, щёлк.

Теперь, пожалуй, хватит.

– Слышала, уезжаешь? – спросила она.

– Да. Отца в Москву перевели.

– А насчёт Америки… Правда, что тебя похищали?

– Ага. Правда.

– Расскажешь как-нибудь?

– Могу сейчас. Как раз гуляю.

– Я к тётке иду. Если проводишь…

Тётка её жила на другом конце Кушки, под сопкой с «Алёшей».

– Пошли.

Пятнадцать минут, не торопясь. За это время много не расскажешь. Да и устал я уже рассказывать о своих приключениях в Америке. Так, вкратце. Но Ирка слушала внимательно, время от времени поглядывая на меня своими тёмно-карими «кошачьими» глазами.

Мы дошли до поворота к тёткиному дому, остановились. Я всё ждал, когда она спросит о моих дальнейших планах, о том, как вышло, что я вдруг превратился из обычного слабого мальчишки в человека, которым заинтересовалась одна из ведущих разведок мира и даже сам Генеральный секретарь КПСС товарищ Леонид Ильич Брежнев. Но она не спросила.

– Прощай, Серёжа, – сказала Ирка. – Спасибо тебе за всё. Буду ждать письма с фотографией. Ну и вообще, не пропадай.

Неожиданно она сделала быстрый шаг ко мне, встала на цыпочки и быстро поцеловала меня в край губ. Запах солнца, чистой кожи и душистого мыла. Больше ничего.

Развернулась, пошла к дому. Летнее ситцевое платье и стройные загорелые ноги.

– Пока! – сказал я вслед. – Обязательно напишу.

Она, не оборачиваясь, подняла руку, помахала, и скрылась за деревьями возле дома.

Я поднялся на Крест, где тоже фотографировал и потом долго сидел, вглядываясь в город внизу, окружающие, порыжевшие от летнего солнца сопки, и бледно-голубое жаркое небо.

Потом был вокзал; рукопожатья и объятья с теми, кто пришёл провожать; вагон, уплывающая платформа с машущими ребятами и девчатами; сначала медленный, а затем убыстряющийся стук колёс…

Вот уже и Кушка осталась позади; вот уже и сопки с Крестом и «Алёшей» скрылись за горизонтом. Скоро начнутся пески Каракум, а там и Мары. Потом самолётом в Ташкент и оттуда – в Москву. Уже хорошо знакомая дорога.

Ростов-на-Дону обложило летней грозой. Да такой, что вылет в Москву задержали на два часа. В самолёте нас кормили, но мама всё равно достала бутерброды с котлетами и термос с чаем.

– Лето, надо есть пока не пропали, – сказала она.

Мы с Ленкой отказываться не стали. Только Петров с Бошировым попытались улизнуть в буфет, но были безжалостно остановлены и усажены рядом.

– Потом свой коньяк пить будете, – сказала мама. – Сначала котлетку. Так оно надёжнее.

Майор с капитаном вздохнули, но подчинились.

Мы доели бутерброды. Мама с Ленкой уткнулись в книжки (Ленкина с картинками, мамина – без). Петров и Бошировсо словами, что бутерброды – это прекрасно, но коньяк с кофе сам себя не выпьют, отчалили в буфет.

Я посидел, глядя как медленно переползает с деления на деление минутная стрелка на больших настенных часах, затем поднялся.

– Схожу подышу, – сказал маме.

– Угу, – ответила мама. – Только недалеко, пожалуйста.

Я посмотрел в окно. За стенами здания аэропорта стеной стоял ливень.

Пожалуй, уйдёшь далеко под таким, как же.

От ливня снаружи укрывал навес. Я стоял, глядел на воду, падающую с неба, и думал, что если взять такси, то, можно спокойно успеть смотаться в город и вернуться назад к отлёту. Какой там обратный адрес был в письме Наташи? Улица Шаумяна, дом семьдесят два, квартира четыре.

– Это в центре, – сообщил за моей спиной голос Петрова. – Но я бы на твоём месте не ездил. Во-первых, ливень сейчас кончится, гроза уйдёт, и могут объявить посадку. А во-вторых, что ты там будешь делать, извини? Стоять на тротуаре и смотреть на окна?

Только сейчас я сообразил, что произнёс адрес вслух.

Однако.

Теряешь контроль, Кемрар-Серёжа? Нехороший симптом.

Нормальный, ответил сам себе. Нормальный симптом влюблённого пацана. Бурлящие гормоны плюс ущемлённое самолюбие – гремучий коктейль. Тут не то что адрес вслух произнесёшь – волком завоешь.

– Увезу, – сказал я. – Возьму за руку и увезу.

– Серьёзное решение, – сказал Петров. – Ты уверен, что это та женщина, которую ты искал всю жизнь?

Я молчал. Товарищ майор был прав. Не был я в этом уверен. Если бы Наташа не написала этого письма, если бы ждала…

Но она не стала ждать.

Ага, сказал я себе. Давай, вали всё на девушку. Сам виноват. Надо было ещё в Алмалыке за руку хватать и не отпускать. Теперь поздно.

– Вариант, когда жена старше на пять или больше лет – плохой, – сказал Петров, становясь рядом со мной и закуривая.

– Он знает, – подтвердил Боширов, появляясь с другой стороны.

– Мой первая жена была старше меня на шесть лет, – сообщил Петров. – Ничем хорошим это не кончилось.

– Считай, что тебе повезло с этим похищением, – сказал Боширов. – Избавился от кучи семейных проблем в будущем.

– Утешайте меня, утешайте, – сказал я.

– И утешим, – сказал Петров. – Правда, товарищ капитан?

– А то, – отозвался Боширов. – Мы, офицеры Комитета государственной безопасности, или где?

– Арлекин и Пьеро, вот вы кто, – сказал я. – Ладно, не поеду, глупо упираться, когда всё ясно.

– Молодец, – сказал Петров.

– Уважуха, – сказал Боширов.

Дождь утих. В разрыве облаков мелькнуло синее небо.

– Внимание! – объявили по радио. – Объявляется посадка на рейс «Ташкент-Москва». Пассажиров просим пройти к выходу на посадку. Внимание…

– Я же говорил, – сказал Петров.

– А ты не верил, – добавил Боширов.

Мы постояли ещё несколько минут, вдыхая свежий, пахнущий дождём и летней мокрой травой воздух, развернулись и вошли в здание аэропорта. Петров с Бошировым, а заодно и жизнь вместе с ними были правы – поздняк метаться, когда мяч в воротах. Надо доставать его из сетки и начинать с центра поля. Весь матч ещё впереди. Отыграемся.

Глава вторая
Леонид Ильич. Новые заботы. Проектно-конструкторское объединение «Радуга»

Лето для меня закончилось на следующий день по прилёту в Москву. Утром, только успел позавтракать и допивал кофе, раздался телефонный звонок. Трубку сняла Ленка, которая уже проснулась и теперь активно исследовала новую квартиру.

– Алло! – услышал я её звонкий голос из прихожей. – Это квартира Ермоловых! У аппарата Лена! Кто говорит?

– Серёжка, там тебя какой-то дядька просит к телефону! – сообщила радостно, вбегая в кухню. – Говорит, что его фамилия Цуканов и он помощник самого Брежнева. Врёт?

Мама подавилась кофе. Папа засмеялся и похлопал её по спине:

– Привыкай, Надюша. Теперь у нас так.

– Не врёт, – сказал я, отставил чашку и пошёл к телефону.

Цуканов поинтересовался как мы долетели и сообщил, что через пятнадцать минут за мной приедет машина.

– Куда? – поинтересовался я коротко.

– Не телефонный разговор, извини, – сказал Цуканов. – Враг не дремлет, – и положил трубку.

Впрочем, я догадывался, куда. Ещё на последнем оздоровительном сеансе мы договорились с Леонидом Ильичом, его супругой Викторией Петровной, а также с Евгением Ивановичем Чазовым, что по возвращении из Кушки продолжим.

– Это только начало, – объяснил я. – Чтобы вернуть в норму ваш организм, Леонид Ильич, нужно больше времени. Вы его все эти годы не жалели.

– Время такое было, – сказал Брежнев. – Не до жалости к себе.

– Как в фильме «Коммунист»?

– Видел? – заинтересованно спросил Брежнев. Он любил кино, я уже знал об этом.

– Дважды, – признался я. – Мощное кино.

– Да, – вздохнул Леонид Ильич. – Кино хорошее. Ещё бы жизнь нашу к этому кино приблизить и совсем бы хорошо стало.

– Жизнь к кино или кино к жизни?

Брежнев остро глянул на меня.

– И Викторию Петровну слегка оздоровим-омолодим, – сказал я с невинным видом. – Если, конечно, она не против. А то неправильно будет. Муж и жена – одна сатана.

– Соображаешь, молодец, – засмеялся Брежнев и повторил то, что я слышал уже неоднократно. – Откуда ты только взялся, такой мудрый и сообразительный…

Когда я вышел на улицу ровно через пятнадцать минут, знакомая чёрная «волга» уже ждала меня у подъезда.

– Доброе утро, Василий Иванович, – поздоровался я, садясь на переднее сиденье.

– Привет, Серёжа, – ответил он, протягивая руку. – Ну что, поехали?

– Погнали.

Никаких спецсигналов на машине не было, мы и так, в обычном городском потоке, домчались до дачи Брежнева за привычные десять минут. Да и какой там поток – название одно. Московские улицы и проспекты широкие, машин относительно мало – езжай не хочу. Я вспомнил Нью-Йорк с его ревущими автомобильными стадами. Да, Москве пока в этом смысле далеко. Оно и к лучшему. Если всё пойдёт, как надо, скоро будем летать, а не ездить. Хотя нет, вспомнил я Гарад, всё равно будем и ездить тоже. И по морям-океанам плавать. С меньшими энергетическими затратами – это да, но будем.

Леонид Ильич встретил меня в прекрасном настроении и всё том же спортивном костюме.

– Прямо заждался я тебя, – сообщил он, улыбаясь. – Заварилась такая каша, что хлебать нам не обляпаться. Новая революция, мать её так! Хоть и научно-техническая, но всё-таки.

– Лёня! – укоризненно воскликнула Виктория Петровна.

– А что я такого сказал? Или ты думаешь, что в ближайшее время наш молодой человек не наслушается гораздо более интересных слов и выражений? Ха-ха.

– У нас в России без интересных слов и выражений ни одно дело не сдвинется, – сказал я. – Не беспокойтесь, Виктория Петровна, я кушкинец, а кушкинские пацаны давно их все знают.

– Я же говорил – талантливая у нас молодёжь! – засмеялся Брежнев.

После оздоровительных сеансов, Брежнев позвал меня в свой небольшой кабинет, усадил напротив.

– Забыл спросить. Тебе же, наверное, деньги нужны?

Ага, подумал я. Значит, Бесчастнов не стал докладывать всё об узбекском деле? Хм. Вряд ли товарищ генерал-лейтенант пошёл бы на такой шаг. Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза не тот человек, от которого стоит утаивать подобную информацию. К деньгам здесь отношение двойственное. С одной стороны, их презирают, поскольку считается, что при коммунизме денег не будет (здесь они ошибаются, хоть и не очень сильно), а с другой – уважают, поскольку деньги являются эквивалентом социалистической собственности. Расхищение которой жёстко карается законом. Значит, одно из двух. Либо товарищ Бесчастнов Алексей Дмитриевич дурак, либо товарищ Брежнев Леонид Ильич меня проверяет. Первое исключено (иначе следует признать, что дурак я). Значит, второе.

– Денег хватает, Леонид Ильич. Думаю, Алексей Дмитриевич Бесчастнов доложил о нашей узбекской экспроприации. Кстати, можно неудобный вопрос?

– Давай, – разрешил Брежнев.

– Я правильно понимаю, что с Юрием Владимировичем Андроповым мне дела иметь больше не придётся?

Брежнев молчал.

Наверное, без этого вопроса можно было и обойтись, подумал я. Но теперь уже поздно.

– Юрий Владимирович Андропов – верный сын партии, – сказал, наконец, Брежнев. – Но он тяжело болен, а болезнь часто заставляет человека совершать ошибки. Такой ответ тебя устроит?

Меня устраивал. Я даже не стал спрашивать, почему в лечении верного сына партии не использовать мои способности. Может быть потому, что сам не особо этого хотел? В конце концов, всех вылечить невозможно, а Андропов и впрямь был очень болен, я это сразу заметил. К тому же было в этом человеке что-то для меня весьма и весьма несимпатичное. Слишком скользкий. С двойным, а то и с тройным дном. Взять моё похищение. Я много размышлял, было время, и пришёл к выводу, что председатель Комитета государственной безопасности СССР мог иметь к этому отношение. Разумеется, никаких доказательств у меня не было, но чисто теоретически, если предположить, что я со своими знаниями должен был сыграть роль разменной монеты… В конце концов, властные амбиции Андропова прочитывались в его ауре, а США уже чуть ли не на глазах всего мира сваливались в жесточайший кризис, в связи со своей, на мой взгляд, абсолютно идиотской войной во Вьетнаме. Так что могли быть какие-то тайные договорённости, вполне могли. Но я своим побегом спутал карты всем. В результате товарищ Андропов хоть и остался номинально председателем КГБ СССР, но от реальных дел был отстранён. По состоянию здоровья, разумеется, как же иначе. ЦРУ же, не успев разрулить дело со мной, с размаху вляпалось в Уотергейтский скандал. В результате чего уже все козыри оказались на руках Леонида Ильича Брежнева, который, ко всему прочему, неожиданно для всех вернул себе здоровье и молодую энергию. Так как, стоит это всё денег или нет?

– Всё понятно, Леонид Ильич, – сказал я. – Спасибо за ответ.

– Вот и хорошо, что понятно. Но продолжим. Денег много не бывает. Особенно с той работой, что тебе предстоит. Поэтому учти, что твои должности консультанта предполагают зарплату. Весьма неплохую, кстати.

– Какую, если не секрет?

Зарплату я ещё в СССР не получал, только гонорар, и мне стало интересно.

– Что-то порядка трёхсот пятидесяти рублей в обоих случаях, не помню, уточнишь у Цуканова.

– В обоих это…

– Верховный Совет и ЦК, в КГБ тебе зарплата не положена, ты там вне штата.

– Значит, в общей сложности семьсот?

– Да, это без вычета налогов. Плюс ежеквартальные премии и прочее, тебе расскажут.

Очень неплохо, подумал я. Семьсот в месяц «грязными» плюс премии, да плюс «узбекские» деньги… Жить можно. Папа столько не зарабатывает.

– Это ещё не всё, – продолжил Леонид Ильич. – Мне прекрасно известно, как работает наша советская бюрократия и сколько палок в колёса тебе насуют, как только ты возьмёшься за дело по-настоящему. А я надеюсь, ты возьмёшься за него по-настоящему, – он испытующе посмотрел на меня.

– Можете не сомневаться, Леонид Ильич, – заверил я. – Иначе и браться не стоит.

– Так вот. Чтобы эти палки обломать, насколько возможно, выделим тебе машину со спецсвязью. Дома у тебя тоже установим спецсвязь. Что это такое, знаешь?

– Нет, но догадываюсь.

– В случае, когда другого выхода нет, звони прямо мне. Соединят. В том случае, если Цуканов не сможет решить проблемы. Или Алексею Дмитриевичу.

– Бесчастнову? – уточнил я.

– Ему. Он, как первый нынче заместитель председателя Комитета госбезопасности, исполняет его обязанности. Кстати, на днях получил генерала-полковника, можешь его поздравить.

– Обязательно, – сказал я. – Рад за него.

– Я тоже рад, – Брежнев пожевал губами. – Ради дела можешь звонить вообще любому министру или должностному лицу страны. Справишься?

– Уж номер набрать как-нибудь сумею, – сказал я.

Брежнев усмехнулся.

– Вот и хорошо. Впрочем, мы с тобой теперь будем часто видеться хотя бы какое-то время, так что и без всякого телефона можешь мне рассказывать обо всём и просить любой помощи.

Машина оказалась не только со спецсвязью, но и с усиленным корпусом, ходовой и движком. Переделанная ГАЗ–24 белого цвета (я отказался от чёрной, слишком официально, а белый мне нравился) летала по Москве, легко обгоняя кого угодно и всюду успевая.

Василий Иванович, которого я попросил оставить мне в качестве личного шофёра, нарадоваться не мог на машину, а я на него, – он знал Москву лучше любого таксиста, и карта города лежала в «бардачке» исключительно для проформы.

А мотаться по городу пришлось много. Много и быстро. Дел навалилось столько, что просто мама не горюй.

Кстати, мама и не горевала. Хотя, конечно, очень за меня волновалась. Особенно поначалу.

Как не волноваться, если у тебя дома звонит телефон, а на другом конце провода человек представляется личным помощником Брежнева Цукановым Георгием Эммануиловичем и просит к телефону твоего сына, которому и пятнадцати не исполнилось, хотя по паспорту целых шестнадцать? И это ещё не самый интригующий вариант.

Август пролетел московским соколом – в трудах и преодолениях бюрократических препон. Я прекрасно понимал, что козырную карту с Леонидом Ильичом по любому поводу использовать не стоит, поэтому в большинстве случаев старался решить вопрос самостоятельно, или подключая тех или иных должностных лиц, которые ещё способны были на проявление инициативы и понимали, куда начинает дуть ветер.

Увы, таких было мало. Приходилось разъяснять, уговаривать, льстить, давить и даже угрожать. Дело двигалось, но медленно. Гораздо медленнее, чем я рассчитывал. К тому же сопротивление чаще всего было активным. То есть человек, обличённый властью, видя перед собой четырнадцатилетнего пацана, отторгал его инициативы с порога. Даже зная, что соответствующие полномочия у пацана имеются. Даже видя, что инициативы эти правильные и могут принести стране большую пользу.

Натура и самолюбие не позволяли. Ещё возраст, конечно же. Мужики за сорок, пятьдесят и шестьдесят, многие из которых прошли войну, имеющие награды и заслуги перед Родиной, просто не могли на равных ко мне относиться. Яйца курицу не учат. И весь сказ.

Поэтому чаще всего я убеждал. С цифрами, чертежами и схемами в руках доказывал свою правоту. Для этого пришлось хорошенько поработать над своими техническими записями, которые в своё время я оставил Андропову. Значительно их дополнить и уточнить по каждому разделу.

Четыре слона: Энергетика, Космос, Информация и Воспитание, стоящие на черепахе по имени Безопасность. Каждый требовал особого и неусыпного внимания.

Проще всего, как ни странно, оказалось с первыми двумя – энергетикой и космосом. Хотя, если разобраться, ничего странного. Действующий гравигенератор уже был построен. Более того, в сентябре, в подмосковной Дубне, на базе Дубнинского машиностроительного завода, должен был начать работу первый в стране опытный цех по сборке уже промышленных гравигенераторов разной мощности.

Почему был выбран Дубненский завод?

Оборона. Она же черепаха по имени Безопасность. Заодно и космос.

Но обо всём по порядку.

Случайно или нет, но ещё в июне, когда я только-только появился в славном городе Сан-Франциско, в Дубне было создано Дубненское производственно-конструкторское объединение (ДПКО) «Радуга». Как раз на базе Дубненского машиностроительного завода и Дубненского же машиностроительного конструкторского бюро при заводе с тем же семицветным названием. Плюс к этому завод в Смоленске, филиал Московского машиностроительного завода «Зенит» им. А. И. Микояна.

Данное предприятие должно было заниматься разработкой новых крылатых ракет, в том числе и гиперзвуковых, а также первого в мире боевого орбитального самолёта. Последний представлял собой целую многоразовую авиационно-космическую систему под кодовым названием «Спираль».

По замыслу проектировщиков, это должен был быть гиперзвуковой самолёт-разгонщик и, собственно, уже орбитальный самолёт, который поднимался разгонщиком на высоту порядка тридцати километров и дальше отправлялся в полёт сам. Масса гиперзвукового разгонщика, максимальная скорость которого должна была достигать шести Мах[2], предполагалась около пятидесяти двух тонн (при общей длине тридцать восемь метров и размахе крыльев шестнадцать с половиной метров). Плюс сам орбитальный пилотируемый разведчик-перехватчик длиной восемь метров, размахом крыльев семь с половиной метров и массой, как минимум, десять тонн.

Фантастически смелый проект. Но безумно дорогой и почти невыполнимый технически. Даже для такой страны как Советский Союз. Думаю, что в «Радуге» все это понимали.

А тут им на стол – бац! – действующий гравигенератор.

Подарок с небес, можно сказать. В прямом смысле слова, хоть они об этом и не знали.

Помню лица Федорова Николая Павловича и Березняка Александра Яковлевича – директора и главного конструктора новой «Радуги», когда я впервые, после совещания в Совете министров, приехал в Дубну и продемонстрировал возможности гравигенератора. А затем вручил техническую документацию на него, которая к этому времени была уже разработана. В первом приближении, разумеется.

Неверие. Сомнение. Изумление. Чуть ли не детская радость.

Эти четыре эмоции, следующие одна за другой, читались на их лицах явственней, чем слово «арбуз» в азбуке.

– Это что же получается, – с некоторой растерянностью осведомился Березняк, – вот он, гиперзвук, перед нами лежит?

– Не только гиперзвук, Александр Яковлевич, – сказал Фёдоров.

– Понятно, что не только. Тут и новые двигатели, и Луна, и много что ещё. Массу ракеты, космического или любого другого аппарата или объекта-субъекта гравигенератор, разумеется, не уменьшит, это невозможно, но вес или, говоря иными словами, силу тяжести… Собственно мы только что своими глазами всё видели. Невероятно. Просто невероятно! Молодой человек, – он пристально посмотрел на меня. – Вы понимаете, что вы сделали? Космос теперь наш! Во всех смыслах.

Он шагнул ко мне, обнял порывисто, отстранился, коснулся указательным пальцем моего лба и спросил:

– У тебя ещё много такого здесь?

– Кое-что имеется, – улыбнулся я.

– Николай Павлович, – обернулся Березняк к Фёдорову. – Я прошу… Нет, я требую, чтобы мы немедленно приняли этого молодого человека на работу.

– У меня образования нет, Александр Яковлевич, – сказал я. – Самоучка. Даже чертить как следует не умею. Только рисовать.

– Научим! – махнул рукой главный конструктор, он явно загорелся своей идеей и желал немедленно воплотить её в жизнь.

– Ты не был на совещании, Александр Яковлевич, и потому не в курсе, – сказал Фёдоров. – Этот молодой человек действительно самоучка. Но такой, каких лично я не припомню. Работа у нас слишком мелко для него.

– Не мелко, – поправил я. – Совсем не мелко. Просто я уже работаю и, боюсь, мой работодатель не одобрит перехода. А у вас обещаю появляться очень и очень часто. Космос – не просто моя детская мечта. И Луна нам нужна не только для того, чтобы добывать там редкие земли. Хотя, с учетом сверхпроводящего контура, который используется в гравигенераторе, редких земель нам потребуется много. В частности, лантана и бария.

– А для чего ещё? – живо спросил Александр Яковлевич.

– Станция Дальней связи с кварковым реактором, – сказал я.

– Дальняя связь это…

– На основе так называемой квантовой запутанности. Мгновенная связь на любом расстоянии. Повторю. На любом. Но она требует океан энергии. Для этого – кварковый реактор.

– Голова кругом, – потряс головой Березняк. – Откуда вы взялись, молодой человек? Простите, Сергей… как вас по батюшке?

– Петрович. Можно просто Серёжа.

– Из города Кушка он взялся, – сказал Фёдоров, усмехаясь.

– Кушка. Погодите. Самая южная точка Советского Союза?

– Она, – сказал я.

– Бросить, что ли, всё к чёрту и уехать в Кушку, – задумчиво произнёс Березняк, и они с Фёдоровым рассмеялись. Видимо, над чем-то своим.

Глава третья
Алексей Николаевич Косыгин. Экономика и… экономика. Вопросы электричества. Польза землячества. Снова в школу

Да, сотрудничество с «Радугой» вышло очень удачным. На работу, как и было сказано, я к ним не устроился, но зато договорился, что их патентный отдел займётся законным оформлением всех моих изобретений. За соответствующий процент от положенных выплат. Которые, к слову, удалось увеличить в разы, благодаря появившимся крепким связям в Совете министров. Здесь, как и в массе других случаев, мне хорошо помогал председатель Совета министров СССР Алексей Николаевич Косыгин. Ему было уже почти семьдесят – старик по здешним меркам, но организованности и работоспособности этого человека могли позавидовать и молодые. Он с самого начала, как настоящий государственный деятель и хозяйственник, с большим вниманием отнёсся к тем возможностям, которые открывали мои нововведения, а уж после того, как мне удалось несколькими сеансами подлечить его весьма истрёпанное сердце, и вовсе шёл мне навстречу практически во всех вопросах. Во всяком случае, в главных.

Вообще, невольно втягиваясь в народно-хозяйственную, экономическую жизнь моей новой Родины, я стал замечать массу интересных вещей, на которые раньше совершенно не обращал внимания.

Взять Косыгина. Я знал о его реформах, которые Алексей Николаевич затеял восемь лет назад, в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году, когда мальчик Серёжа Ермолов пошёл в школу, а инженер-пилот Кемрар Гели покорял космическое пространство системы Крайто-Гройто и мечтал стать пилотом-испытателем первого в истории нуль-звездолёта, который только-только начали закладывать на орбитальных стапелях Сшивы.

Знал, но поначалу мало что в них понимал. Как-то не до этого было. Да, в Академии Кемрар Гели, как и любой будущий инженер, учил экономику Гарада и даже её историю. Но, прямо скажем, довольно поверхностно. Тем не менее, и этих поверхностных знаний мне хватило, чтобы понять – развитие экономики СССР и Восточного Гарада шло, во многом, схожими путями. Только Восточный Гарад, пожалуй, меньше бросало из крайности в крайность.

Возможно потому, что Восточный Гарад никогда не отказывался от частной собственности, как таковой. Включая собственность на средства производства. Ограничивал её размеры, иногда весьма жёстко – да. Но не отменял и не запрещал. Личная свобода – это, разумеется, большая ответственность, но ещё и возможность проявить инициативу. А если силгурда (или человека, что одно и то же) полностью оной инициативы лишить, вменяя ему только послушно исполнять волю партии власти, то очень скоро мы получим застой прогресса и общественное болото, которое загниёт, завоняет, отравит само себя и, в конце концов, погубит страну. Золотая середина, известная на Земле со времён Аристотеля(на самом деле ещё раньше) и так же тысячи лет на Гараде, – это не только философское понятие, но величайший действенный инструмент. Как для отдельного человека, так и для целого государства. Главное – уметь и не бояться им пользоваться. В СССР, по моим наблюдениям, пока не очень умели.

«Гнём палку, пока не затрещит, – как любил говорить по данному поводу мой папа, – потом начинаем гнуть в другую сторону и тоже до треска».

Так вот, реформы Косыгина, если говорить прямо, и были той самой попыткой «выпрямить палку» – исправить то, что наворочал в экономике предшественник Брежнева – Хрущёв.

Хозрасчёт и большая самостоятельность предприятий.

Та самая инициатива.

Другое дело, что хозрасчёт Косыгина отличался от хозрасчёта сталинских времён (который, собственно, угробил товарищ Хрущёв) и отличался, на мой взгляд, не всегда в лучшую сторону, но тут уж я старался особо не лезть – и так слишком много на себя брал, следовало не забывать о той самой личной золотой середине.

Но дело не только в реформах.

Я с удивлением замечал, что люди – коммунисты и беспартийные – родившиеся ещё до революции и возмужавшие в первые годы Советской власти, зачастую обладают более твёрдой волей к достижению цели и умеют лучше работать, нежели те, кто родился незадолго до Великой Отечественной войны, во время или сразу после неё. То бишь, относящиеся к поколению моих родителей. Логически здесь всё было понятно – те, кто сегодня управляли народным хозяйством великой страны – Союзом Советских Социалистических республик – вынесли на своих плечах столько трудностей и бед, что никаким пером не опишешь. Такой закалки не было больше ни у кого из ныне живущих. Отсюда и все вышеперечисленные качества.

Одно плохо – все они были уже в возрасте, часто обременены болезнями и не могли работать столь эффективно, как раньше. Плюс естественный возрастной консерватизм.

Тем не менее, дело двигалось.

Только сейчас, глядя на этих людей, я начал по-настоящему понимать воспитательное значение Трёх Больших Дел, которые должен был совершить каждый юный гарадец перед вступлением во взрослую жизнь. Эти испытания, которые требовали от юношей и девушек напряжения всех своих сил – как душевных, так и физических, испытаний, зачастую связанных с риском для жизни и здоровья, давали ту самую закалку, о которой я говорю. По крайней мере, похожую на неё.

Нечто подобное я намеревался ввести в Школе новых людей, которую ещё предстояло организовать. Благо подобные и другие прогрессивные идеи по воспитанию нового человека витали в воздухе и даже воплощались на страницах советских научно-фантастических книг у того же Ивана Ефремова и братьев Стругацких, которых, как и других глубоко мыслящих писателей и деятелей культуры, я намеревался активно привлечь к созданию ШНЛ.

Но пока всё время отнимали слоны по имени Космос и Энергетика, а также черепаха Безопасность, работа с которыми довольно быстро начали давать видимый результат. Понятно, почему.

Гравигенератор и, неразрывно связанная с ним сверхпроводимость при комнатной температуре. Не на бумаге, а – вот оно, в материалах и действует!

К космосу мы еще вернемся, поговорим об энергетике и безопасности (на этот раз без злоупотребления прописными буквами).

После знаменитого совещания в Совете министров СССР, о котором я уже упоминал и сразу после посещения Дубны, у меня состоялся разговор с Непорожним Петром Степановичем – министром энергетики и электрификации СССР.

К тому времени я стал обладателем четвёртой «корочки» от Совета министров, так что попасть в известное здание на проспекте Маркса проблем не представляло.

Паркет, ковровые дорожки, деревянные панели, приёмная… За последнее время хождение по высоким кабинетам (включим сюда и недоброй памяти посещение штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли) стало привычным.

Даже хороший итальянский костюм пришлось купить вместе с соответствующими рубашками в качестве рабочей одежды и научиться завязывать галстук. Благо, с моими нынешними связями это особых проблем не доставило. Покупку костюма я имею в виду, с галстуком неожиданно возникли трудности – оказалось, что папа его завязывать не умел. Точнее, умел, но каким-то совсем простым узлом, который я сходу обозвал «колхозным» – это словечко частенько употребляли кушкинские пацаны в значении «немодный», «устаревший» и даже «убогий». Как немедленно выяснилось, мама тоже не умела.

– Чего ты хочешь? – чуть было не обиделся папа. – У военных галстук на резинке, а гражданский костюм я последний раз надевал лет десять назад. Тогда же и галстук завязывал.

– Могу по соседям поспрашивать, – вызвалась мама. – Кто-нибудь наверняка умеет.

– Попроси дедушку Лёню научить, – сказала Ленка. – Он должен уметь.

– Какого дедушку Лёню? – обеспокоилась мама. – Нет у нас никакого дедушки Лёни. Дедушка Лёша есть и дедушка Ваня.

– Есть, – затараторила Ленка. – Дедушка Лёня Брежнев! Он как-то звонил, вас не было, я трубку взяла, спросила, кто говорит, как вы учили. Он спросил, кто у телефона. Я сказала, что Лена. А я дедушка Лёня, сказал. Я спросила, какой дедушка Лёня, у нас только дедушка Лёша и Ваня, как мама сейчас сказала, а он говорит, – дедушка Лёня Брежнев. Вот! – и Ленка торжественно оглядела всех нас троих, потерявших дар речи.

Сама того не подозревая, Ленка натолкнула меня на мысль, и я позвонил Петрову.

– Приезжай на Лубянку, – весело согласился товарищ майор. – Научим. Сотрудник Комитета госбезопасности, пусть и нештатный, должен уметь всё.

Так что завязывать галстук разными узлами меня научили Петров с Бошировым, которые устроили из этого целое театральное представление в своём стиле.

А куда деваться? Поначалу ходил всюду в своей американской одежде (джинсы, футболка, кроссовки), но быстро понял, что русская пословица «по одёжке встречают, по уму провожают» не утратила актуальности. Если хочу, чтобы дело двигалось быстрее, не фиг бравировать своей раскованностью и небрежностью в одежде. Взрослые серьёзные дяди ходят в костюмах? Так здесь положено? Вот и ты ходи. Ничего, привык, даже понравилось. Нечто вроде униформы, которая дисциплинирует сама по себе. В конце концов, Кемрар Гели тоже носил когда-то в прошлой жизни униформу. Пусть гораздо более свободного кроя, нежели современные земные мужские костюмы, и галстук к ней не был предусмотрен, но всё же.

Пётр Степанович Непорожний – седовласый, гладко выбритый, улыбчивый человек лет шестидесяти – встретил меня без пиджака, который висел у него на спинке стула. Верхняя пуговица белой рубашки, как я заметил, была расстёгнута, а узел модного галстука расслаблен. И то сказать, – лето в Москве ещё не кончилось.

– Так вот вы какой, Сергей Петрович, – произнёс, поднимаясь мне навстречу. – Молод, молод. Здравствуйте!

Рукопожатие у него было в меру крепким, уверенным. Золотая середина.

– Можно на «ты» и просто Серёжа, – сказал я привычно и так же привычно оценивая ауру министра (давно взял это за правило). Хорошая аура, чистая. С этим человеком можно иметь дело.

– Что ж, как скажешь, – быстро согласился Непорожний и, словно отвечая на мои мысли, продолжил. – Давай сразу к делу. Как всегда, их невпроворот. Про твои четыре слона и одну черепаху я запомнил. Остроумно, наглядно и во многом верно. Меня, как ты понимаешь, интересует мой слон.

– Энергетика, – кивнул я. – Естественно. Прямо сразу могу вам предложить сверхпроводимость. Да вы, наверное, и сами понимаете.

– Понимаю. Но гравигенераторы мне тоже пригодятся.

– Они всем пригодятся, – сказал я. – Однако для начала нужно наладить их выпуск. Этим уже занимаются, но на то, чтобы выйти хоть на какие-то значимые объёмы, требуется время.

– А сверхпроводимость – вот она, – закончил он мою мысль. – Бери и пользуйся.

– Не совсем так, но…

– Близко, – закончил он за меня. – Если четырнадцатилетний мальчишка сумел в каком-то алмалыкском сарае собрать сверхпроводящий контур, то уж наша энергетическая промышленность как-нибудь с этим справится, а? – он задорно подмигнул.

– Да уж надеюсь, – улыбнулся я, невольно заражаясь его оптимизмом. – Думаю, о передаче электроэнергии на большие расстояния почти без потерь говорить рано – у нас просто не хватит редкоземельных элементов, но вот что касается выработки оной, здесь можно поднять значения в разы и за относительно короткое время.

– Обмотка, – сказал Пётр Степанович.

– Да, – подтвердил я. – Причём не только электрогенераторов и электромоторов.

– Магнитные катушки, – сказал Пётр Степанович. – А значит, надёжные магнитные ловушки. Следовательно – термояд. Море дешёвой энергии.

Воистину, этот человек был на своём месте и ловил всё на лету. Что ж, ничего удивительного, в конце концов, насколько я успел узнать, он был не только умелым чиновником, но и доктором технических наук.

– Да, – снова подтвердил я. – Термоядерный реактор. А в недалёкой перспективе, надеюсь, и кварковый.

– Ну, это уже какая-то чистой воды научная фантастика, – вежливо улыбнулся Непорожний. – Кварковый… Тут ещё не знаешь точно, существуют ли они в реальности, кварки эти, а ты – реактор!

– Эксперименты шестьдесят восьмого года в Стэнфорде, на тамошнем линейном ускорителе, доказали, что кварки существуют, – сказал я. – Шесть кварков для мистера Марка![3]Нижний, верхний, странный, очарованный, прелестный, истинный.

– Ужас до чего у нас эрудированная молодёжь пошла, – пробурчал Пёрт Степанович. – В оригинале всё-таки три. Ладно, уговорил. Кварковый так кварковый.

– Тринадцатилетний, – сказал я.

– Что?

– Тринадцатилетний мальчишка собрал сверхпроводящий контур в алмалыкском сарае. Но не один, я с помощью товарища – почти ровесника и двух взрослых людей. Один из которых имел доступ к редким землям, а второй – мой дед – просто мастер золотые руки и лучший обмотчик электромоторов, которого я знаю.

– Так твой дед энергетик?

– Всю жизнь с электричеством дело имеет. Даже одно время был директором электростанции в Сибири. Думаю, вы с ним ровесники.

– Как его зовут?

– Ермолов Алексей Степанович. Он десятого года рождения.

– Действительно ровесник… Нет, – он покачал головой. – Не припомню такого. Но при случае передай ему мою благодарность.

– Обязательно. Может ещё и на работу его возьмёте, – ухватил я быка за рога.

– Хм. Может, и возьму. Где он сейчас?

– В Краснодарском крае, на пенсии. Пришлось уехать из Алмалыка из-за всех этих дел, связанных с гравигенератором.

– Что-то слышал краем уха…

– Расскажу при случае. Что касается деда… Почему-то мне кажется, что ему скучно. Он деятельный у меня, рано ему на пенсию.

– Так он сам ещё не знает, что ты его сватаешь?

– Не знает. Но – узнает, – я широко улыбнулся.

– Что ж, будем на связи, – сказал Непорожний. – И по поводу наших электрических дел, и по поводу твоего деда. Мы же с ним мало что ровесники и почти земляки так ещё и оба Степановичи.

– Как это – почти земляки? – не понял я.

– Я в Средней Азии почти два десятка лет проработал, – пояснил Пётр Степанович. – Из них четырнадцать – В Ташкенте. Всю войну и после… Трудное было время, – его взгляд слегка затуманился. – Трудное, но хорошее.

Незаметно подкрался сентябрь.

В Москве похолодало, зачастили дожди. Пора было собираться в школу. Однако я так глубоко успел нырнуть во все взрослые дела, что попусту тратить время на её регулярные посещения мне не хотелось. Совсем.

– Ты же хотел в следующем году школу закончить? – озабоченно напомнила мама, когда я как-то за ужином рассказал о своих изменившихся планах. – Правильное было решение. Тебе же всего четырнадцать, сынок, не забывай.

– По паспорту шестнадцать, – напомнил я и тут же поднял руки в ответ на её хмурый взгляд. – Шучу-шучу. Мам, ну что делать, планы иногда человеку приходится менять. В Кушке мне казалось одно, здесь – уже совсем другое. Тратить целый год ещё на школу? Не-не, сдаю всё экстерном и занимаюсь своими делами. Родина ждёт. Мне же ещё в институте учиться, не забывай. Я отлично себя чувствую, если ты боишься, что перенапрягусь. Хочешь, медобследование пройду в Кремлёвской больнице?

– Да ну тебя, – махнула рукой мама. – А то я не знаю твоих отношений с Чазовым.

– Причём здесь это? Я правда здоров, на мне пахать можно.

– Ты чего молчишь? – посмотрела на отца мама. – Сын в четырнадцать собирается стать пятнадцатилетним капитаном, а он молчит.

– Жду, когда выговоришься, – сказал папа, отложил вилку и вытер губы салфеткой. – Я думаю, что Серёжка прав. Мужчина может и должен менять свои планы, если они на пользу семье, стране и ему самому. Понимаю, что для тебя сын ещё маленький мальчик и ты за него сильно переживаешь. Однако правда заключается в том, что он уже мужчина и самостоятельно принимает мужские решения. Хорошо ещё, что с нами советуется. За что ему отдельное большое спасибо. Я без иронии, сын, – отец посмотрел на меня. – Делай, как считаешь нужным. А с нашей стороны – любая поддержка.

– Спасибо, папа, – сказал я. – Спасибо, мама. Куда я без вас? Правда.

На следующее утро, двадцать восьмого августа, в понедельник, сразу после завтрака, я надел костюм, свежую рубашку и галстук, положил в сумку все необходимые документы и отправился в ближайшую к дому школу.

Глава четвёртая
Телефонное право. Центр подготовки космонавтов им. Ю.А. Гагарина

– Ничего не понимаю, – завуч школы – крашеная рыхлая блондинка лет сорока восьми по имени Лидия Борисовна Гуменюк сняла очки и посмотрела на меня холодными голубыми глазами. – Ты что же, и восьмой класс не закончил?

Аура Лидии Борисовны не внушала оптимизма. Завуч была обременена лишним весом килограмм в двадцать пять, сахарным диабетом второго типа, повышенным кровяным давлением и скверным характером.

Моё обаяние на неё тоже не подействовало. Редкий случай, но бывает.

Что ж, не всегда коту масленица, а то уж больно везло мне последнее время на хороших и отзывчивых людей.

Сесть товарищ Гуменюк мне не предложила, хотя стул для посетителей в её кабинете пустовал. Ничего, мы не гордые, постоим. Пока.

– Не закончил, Лидия Борисовна, – сказал я вежливо. – По независимым от меня обстоятельствам.

– Это по каким же? – голос у завуча тоже оставлял желать лучшего – властный, с пронзительными, чуть ли не визгливыми нотками, он, казалось, стремился проникнуть прямо в мозг собеседника, расположиться там по-хозяйски и ни в чём себе не отказывать.

Ну уж нет.

– Меня не было в стране.

– И где ты был?

– В Соединённых Штатах Америки.

– Где?!

– Лидия Борисовна, – произнёс я как можно спокойнее, – какая разница, в конце концов, где я был и почему? Поверьте, если начну рассказывать, наше общение затянется надолго, а времени у меня мало, – я повернул стул для посетителей так, чтобы сидеть к завучу лицом, уселся, забросил ногу за ногу. – Думаю, вам тоже есть, на что его потратить с большей пользой. Моё желание простое и абсолютно не противоречит нашим советским законам. Я всего лишь хочу закончить среднюю школу. Экстерном.

– Это невозможно, – она отодвинула мои документы.

– Почему?

– Потому что ты даже восьмой класс не закончил. Где это видано – экстерном сдавать экзамены сразу за три класса?

– Что вы предлагаете?

– Можем зачислить тебя в восьмой «Г» класс. Приходи первого сентября, начинай учиться как все, вливайся в коллектив, а в следующем учебном году будем смотреть. Может быть ты после восьмого класса и в девятый переходить не захочешь, поступишь в какой-нибудь техникум? Обычное дело. Знаю я вас таких, нетерпеливых. Сегодня одно, завтра другое, а мы, учителя, вам потакай. И вообще, почему ты без родителей явился? Ещё и уселся без разрешения, нога за ногу. Демонстрируешь какой ты независимый? Запомни, для меня ты – никто и звать тебя никак. Здесь тебе не Кушка или откуда ты там приехал. Всё, свободен, первого сентября приходи.

– Хорошо, – я поднялся. – Документы остаются у вас, я зайду через… – посмотрел на часы, – пятнадцать минут, и мы продолжим нашу замечательную беседу. Советую никуда не отлучаться из кабинета.

– Наглец! – лицо Лидии Борисовны пошло красными пятнами. – Забери свои документы с моего стола! Сейчас же!

– Не нервничайте, Лидия Борисовна, – сказал я ровным тоном. – Давление подскочит. Оно вам надо? Пятнадцать минут, напоминаю.

И вышел из кабинета.

Моя служебная «волга» уже ждала у школы. Я вызвал её заранее, ещё перед выходом из квартиры, чтобы не терять времени.

– Доброе утро, Василий Иванович! – поздоровался я.

– Доброе утро, Серёжа! – Василий Иванович начал складывать газету «Известия», которую читал. Он всегда её читал в свободное время. Удивительного постоянства человек. – Куда едем?

– Пока никуда, – сказал я, и снял трубку телефона.

После того, как в моём распоряжении оказалась машина со служебным правительственным телефоном, жить и решать вопросы стало намного удобнее. Несмотря на всё, упорно декларируемое, равноправие советских граждан, бюрократизм властных структур зашкаливал. В Кушке это было практически незаметно, поскольку откуда там взяться бюрократии? Город военных. Приказали – сделали. Не приказали – не сделали. Проявил инициативу – выполняй. К тому же все друг друга знают.

Не то в Москве.

Всякий маломальский начальник считал здесь себя чуть ли не пупом земли, которому простые граждане должны кланяться и смотреть в рот. При этом сам он точно так же, кланяясь и глядя в рот, смотрел на вышестоящее начальство. Такая, вот, круговая порука. Чем ниже властный эшелон (любой – советский, партийный или правительственный), тем больше в нём было этой дурной чванливой бюрократии, тормозящей любое здравое дело.

Все это прекрасно видели, понимали, страдали, но системно что-то изменить не могли.

Так и рулили страной с помощью телефонных звонков.

Чем выше во властной иерархии звонящий, тем быстрее можно рассчитывать на результат. Плюс личные связи, от этого тоже много зависело.

– Вторая, здравствуйте! – раздался в трубке голос телефонистки.

– Ермолов, – сообщил я свою фамилию. – Здравствуйте! Будьте добры, соедините меня с министром просвещения Прокофьевым Михаилом Алексеевичем.

Я мог бы позвонить министру и напрямую, но для этого нужно было подниматься в квартиру, потому как «вертушка»[4] была установлена только там. К тому же мне нравилось звонить из машины через коммутатор, пользуясь услугами телефонисток. Было в этом что-то живое и тёплое, некое уходящее очарование прошлого, что-то вроде керосиновой лампы, от которой когда-то, на войне, любил прикуривать дядя Юзик. Казалось бы, я и так в прошлом, куда уж дальше – ан, нет. То, что казалось прошлым ещё год-полтора назад, уже стало для меня настоящим.

– Соединяю!

Длинные гудки, трубку сняли.

– Прокофьев слушает, – послышался в трубке глуховатый голос министра.

Мы встречались с Михаилом Алексеевичем на том самом совещании в Совете министров и даже обменялись несколькими доброжелательными фразами – министру просвещения было приятно, что неожиданного юного гения, к которому нынче прислушиваются в самых высоких эшелонах, воспитала наша советская школа. Она же, как ни крути, дала ему и первоначальные знания, без которых этот очень молодой человек не придумал бы того, что уже придумал. И, очень может быть, ещё придумает.

– Здравствуйте, Михаил Алексеевич, – бодро сказал я. – Серёжа Ермолов беспокоит.

– Здравствуй, Серёжа! – голос министра потеплел. – Слушаю тебя.

Я вкратце изложил суть дела, извинившись в конце, что беспокою по столь пустяковому вопросу.

– Ничего, Серёжа, правильно сделал, – заверил меня товарищ Прокофьев. – В нашем деле пустяков не бывает. Как, говоришь, завуча зовут?

– Гуменюк Лидия Борисовна, – повторил я.

– Покури десять минут, пока я ей позвоню. Потом иди. Думаю, вопрос решится, – в голосе министра просвещения проскользнула усмешка.

– Не курю, Михаил Алексеевич, – сказал я. – Но я понял.

– Действительно не куришь. Всё время забываю о твоих годах.

– Годы здесь ни при чём, – заметил я. – Курить не собираюсь и впредь. Ибо курение не просто вредная привычка, как у нас принято считать, но самое настоящее зло. Наркомания. Да, никотин – лёгкий наркотик, на сознание человека не действует. Но – наркотик.

– Круто берёшь, – сказал Прокофьев.

– Могу обосновать.

– Не сомневаюсь. Но с этим тебе лучше к Трофимову Владимиру Васильевичу[5].

А ведь это мысль, мелькнуло у меня. Слон по имени Воспитание не обойдётся без реформы здравоохранения, в которой не последнюю роль должен играть добровольный отказ советских людей от курения и водки. Условно добровольный, конечно, человек так устроен, что добровольно от губительных удовольствий не откажется. За редким исключением. Значит, надо подтолкнуть. Здесь без министра здравоохранения не обойтись. Ох, и взвалил ты на себя дел, Серёжа, выше крыши.

– Обязательно обращусь, – сказал я. – Спасибо, что напомнили, Михаил Алексеевич.

– Десять минут, – напомнил товарищ Прокофьев и положил трубку.

Я подождал двенадцать минут и вернулся в школу.

При моём появлении завуч поднялась со своего места. На её лице сияла насквозь фальшивая улыбка.

– Что ж ты сразу не сказал, Серёжа, что от самого Михаила Алексеевича? – с мягкой укоризной осведомилась она. – Разумеется, мы всё сделаем и в кратчайшие сроки.

– Вот и славно, – сказал я.

Мы обговорили порядок и сроки. Я пообещал, что предварительно познакомлюсь с учителями, возьму все необходимые учебники и методические пособия, и мы расстались с Лидией Борисовной если не на дружеской ноте, то весьма довольные друг другом. По-моему, она поняла, что я не собираюсь становиться ей врагом, но желательно всё-таки от этого непонятного провинциального вундеркинда с такими связями избавиться побыстрее.

Лучший способ – дать, что он хочет.

А там мало ли, – может, и пригодится в жизни полезное знакомство.

– Едем? – осведомился Василий Иванович, когда я уселся рядом.

– Теперь – да. В Калининград[6]. Центр подготовки космонавтов.

– Другой конец Москвы, – прикинул шофёр. – Как всегда, через город?

– Конечно. Ни за что не откажусь лишний раз Москвой полюбоваться.

За последнее время я полюбил ездить по Москве на машине. Была в нейэдакая спокойная ширь – как бы зародыш необъятной шири всей нашей Родины. Едешь – и радуешься. А уж с таким водителем как Василий Иванович и вовсе не езда, а сплошное удовольствие.

Мы проскочили по относительно новой Профсоюзной улице, выехали на Ленинский проспект, пролетели его с ветерком, возле метро «Октябрьская» свернули на Садовое. Из набежавшей тучки брызнул «слепой» дождик. Струи воды с неба красиво засверкали под солнечными лучами.

Бывает всё на свете хорошо, —
В чем дело, сразу не поймёшь, —
А просто летний дождь прошёл,
Нормальный летний дождь.
Раздалась, словно по заказу, из включённого радио песня.
Я прибавил звук, эта песня мне нравилась. Как и фильм.
Мелькнёт в толпе знакомое лицо,
Весёлые глаза,
А в них бежит Садовое кольцо,
А в них блестит Садовое кольцо,
И летняя гроза[7].

Пел Никита Михалков. В фильме он пел её в метро, но сейчас, казалось, поёт, сидя с нами в машине.

Попав в «зелёную волну» светофоров, прошелестели по мокрому асфальту Садового кольца, свернули на проспект Мира. Вот уже и ВДНХ. Промелькнула и уплыла назад знаменитая на весь мир скульптура Веры Мухиной «Рабочий и колхозница», и я в очередной раз подумал, что постамент для столь мощного произведения искусства явно низковат.

МКАД, Ярославское шоссе, Калининград; и вскоре Василий Иванович затормозил у ворот Центра подготовки космонавтов.

Я посмотрел на часы. Дорога заняла сорок шесть минут. Очень неплохой результат.

Меня ждали.

Проверив документы, открыли ворота. Молчаливый сопровождающий показал, где можно поставить машину, повёлвнутрь одного из зданий. Быстро прошли коридорами и вскоре оказались внутри залитого дневным и электрическим светом обширного павильона, чем-то напоминающего заводской цех. Правда, в отличие от заводского цеха, здесь было тихо.

Мы прошли мимо закопчённого посадочного модуля и ложемента для космонавтов, установленного рядом.

Мой сопровождающий молчал, но я и без него догадался, что это. Не просто догадался – сразу узнал.

Первые космонавты планеты Гарад, начиная от Сентана Ирма, летали на похожих кораблях. Что до ложемента, то современные кресла космических пилотов были его прямыми потомками и даже внешне не так уж сильно изменились. Кемрар Гели не раз и не два лежал в таком (по древней традиции, несмотря на гравигенераторы, пилоты и члены экипажа при старте с любой планеты не сидели, а лежали в креслах).

Странно? Ничего странного. Чем дольше я жил на Земле, тем больше убеждался в правильности своего изначального предположения о том, что люди и силгурды произошли от одного далёкого предка. Уж очень мы были похожи. Просто один в один. И не только физически.

Так что при виде этого древнего посадочного аппарата и ложемента моё сердце забилось быстрее. Чёрт возьми, я и не предполагал, как соскучился по космосу и всему, что с ним связано! Даже запахи. Мне казалось, что даже запахи здесь похожи на те, которые Кемрар Гели вдыхал когда-то в Центре подготовки космических пилотов имени Сентана Ирма в Новой Ксаме.

Да что запахи, если этот центр, в котором я сейчас нахожусь, тоже носит имя первого космонавта Земли – Юрия Гагарина! Прямо такое ощущение, что домой попал. Эх, жаль нельзя ни с кем поделиться столь волнующими впечатлениями. Пока нельзя.

Мы подошли к белоснежному шарообразному макету космического корабля.

«Союз», – прочёл я название, начертанное красными буквами на его круглом боку. Макет стоял на возвышении, люк был открыт, к нему вела от нас лёгкая металлическая лесенка.

– Валерий Фёдорович! – позвал мой сопровождающий. – Товарищ полковник! К вам гости!

Надо же, подумал я, говорить умеет.

– Ждите, – сказал мне сопровождающий, развернулся и ушёл, не попрощавшись.

Внутри макета завозились, в открытом люке мелькнула чья-то рука с часами, затем голова, и вот уже и люка выбрался и встал в полный рост летчик космонавт Советского Союза, Герой Советского Союза, полковник Быковский Валерий Фёдорович собственной персоной, облачённый в рабочий комбинезон.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь:

– Здравствуйте, Валерий Фёдорович! Вот и я.

– Серёжа! – воскликнул он, спускаясь по лесенке и протягивая мне руку. – Юный кушкинский герой-пограничник! Как же, помню!

Рукопожатие у товарища космонавта «номер пять» было всё такое же крепкое, а улыбка всё такая же доброжелательная.

– А ты изменился, – сказал Быковский, окинув меня внимательным взглядом. – Дело даже не в том, что повзрослел, это естественно. А… как-то значительней стал, что ли. Был же мальчишка мальчишкой, а теперь – уверенный в себе юноша.

– Есть маленько, – сказал я. – Валерий Фёдорович, разговор у нас довольно длинный будет, я не очень сильно вас отвлекаю?

– Нормально, – сказал он. – Ты же предупредил об этом по телефону, я соответственно график перестроил. Так. До кабинета далеко… Знаешь что, пойдём в уголок отдыха, там удобно будет поговорить, здесь рядом.

Уголок отдыха – мягкие, обитые кожей кресла вокруг журнального столика с парой роскошных фикусов в кадках располагался на открытой галерее-площадке второго этажа. Мы поднялись к нему по металлической лестнице, уселись. Отсюда открывался прекрасный вид на весь павильон.

– Тренажёрный зал кораблей «Союз», – сказал Быковский. – Здесь мы учимся на них летать.

– Класс, – сказал я с искренним восхищением. – Валерий Фёдорович, а хотели бы летать выше, дальше, быстрее и дольше?

– Странный вопрос. Какой лётчик или космонавт этого не хочет!

– Я пришёл вам это предложить.

– Во как, – весело улыбнулся лётчик-космонавт. – А почему именно ко мне?

– Так вы единственный космонавт, кого я знаю, – признался я честно. – Кроме того, мне нужен ваш конфиденциальный совет в ещё одном вопросе.

Дверь открылась, и на площадку вышел человек в военной форме с генеральскими погонами на плечах, орденскими планками и двумя Золотыми звёздами Героя Советского Союза на груди.

Волевое лицо, крепкий, подтянутый. Лет пятьдесят на вид, с густыми, зачёсанными назад волосами и густыми бровями, чем-то напоминающими знаменитые брови Леонида Ильича Брежнева.

Я его сразу узнал. Береговой. Единственный в мире космонавт, получивший первую звезду Героя Советского Союза ещё на войне, а вторую за полёт в космос.

– Здравия желаю, товарищ генерал-майор, – поднялся я с места.

– Здравствуйте, – ответил Береговой, внимательно меня разглядывая. – А ведь я, кажется, вас знаю. Сергей Ермолов, да?

– Можно на «ты», товарищ генерал-майор.

– Зови меня Георгий Тимофеевич.

– Кажется, один я здесь ничего не знаю, – сказал Быковский.

– Для этого я и пришёл, – сказал я. – Чтобы все всё узнали.

– Очень удачно, – сказал Береговой. – На ловца и зверь бежит. Я как раз думал, как Серёжу к нам пригласить, – обратился он к Быковскому. – А вы, оказывается, знакомы?

– Не поверишь, – сказал Быковский. – Помнишь, я в прошлом году в Кушку летал, в командировку?

– Было такое.

– Помнишь, рассказывал, как пацанов награждал, которые наших пограничников спасли во время песчаной бури? Они там её «афганцем» называют.

– Не может быть! – воскликнул Береговой и посмотрел на меня. – Так это ты?

– Ага, – сказал я и обезоруживающе улыбнулся.

– Чувствую, всё не зря и не просто так, – сказал товарищ генерал-майор. – Пошли ко мне в кабинет. Здесь говорить не очень удобно.

Глава пятая
Маркс и Вернадский. Как попасть на Луну

Руководителем центра подготовки космонавтов генерал-майор Береговой Георгий Тимофеевич стал в июне этого года, когда мои приключения в США подходили к концу. На совещании в Совете Министров его не было, но о гравигенераторе он, естественно, знал, а обо мне ему рассказал пару дней назад Николай Павлович Фёдоров – директор ДПКО «Радуга».

– Тут уже все конструктора ракетной техники взбудоражены твоим гравигенератором, как девицы перед первым свиданием, – сообщил он, когда мы расселись у стола в его кабинете. – Прямо сказать, я долго не верил, что это возможно. Пока сам не увидел.

– Погодите, – слегка растерянно сказал Быковский. – Серёжа, так это ты изобрёл и построил гравигенератор? Я слышал про какого-то мальчишку-супергения, но и предположить не мог, что это ты.

– Я и сам не мог до недавнего времени, – сказал я, – Вот что клиническая смерть с человеком делает.

– Клиническая смерть?

– Она, – подтвердил я. – Был на грани.

– Что-то мне в Кушке говорили на этот счёт, но я, признаться, не запомнил, – Быковский покачал головой.

– Мне тоже говорили, – сказал Береговой. – Но я не поверил. Кажется сказкой. Натуральной.

– Самому так иногда кажется, – сказал я.

– Рассказывай, – потребовал дважды Герой Советского Союза.

Рассказ о моих, чудесным образом появившихся сверхспособностях и знаниях, стал уже довольно привычным и укладывался, даже в неспешном изложении, в десять-двенадцать минут. Проверено.

– Слушаешь, – как будто фантастическую приключенческую книжку читаешь, – сказал Береговой, когда я закончил. – Был обычный советский мальчишка, потом чуть не погиб под колёсами грузовика и неожиданно приобрёл какие-то невероятные знания и умения.

– Как будто с неба они на тебя упали, – сказал Быковский.

– Может, и с неба, – сказал я.

– Как это? – космонавты переглянулись.

– Если под небом понимать не верхний слой атмосферы, а то, о чём писал великий русский учёный Владимир Иванович Вернадский, – сказал я.

– Ноосферу? – вспомнил Быковский.

– Её, – подтвердил я. – А также некое гипотетическое информационное поле Земли, где уже находятся все знания и изобретения. Тот самый ящик, о котором говорил отец Кабани из повести братьев Стругацких «Трудно быть богом». Сунул руку – р-аз, и достал!

– Читал, помню, – сказал Быковский.

– Я не читал, но что-то слышал о таком информационном поле, – признался товарищ генерал-майор, но… – он неопределённо помахал рукой в воздухе. – Это же мистика какая-то, нет?

– Ну почему же сразу мистика, – произнёс я уверенно. – Некоторые философы полагают, что учение о ноосфере Вернадского и Пьера Тейяра де Шардена берёт свое начало непосредственно от работ Маркса. А ноосфера и упомянутое информационное поле коррелируют друг с другом самым непосредственным образом.

– Интересно было бы услышать фамилии этих учёных, – усмехнулся Быковский. – Но мысль интересная, не спорю.

– Судите сами, – продолжил я. – Вернадский утверждал, что для успешного и счастливого развития человечества необходимо равенство людей всех рас и религий; определяющее участие народа в вопросах развития государства; свобода научной и инженерной мысли; уничтожение голода и нищеты; выход в космос, освоение и обживание Солнечной системы; новые, практически неисчерпаемые источники энергии; разумное преобразование Земли; недопустимость войн, наконец. Чем не марксизм? Да эти пункты хоть завтра можно включать в планы построения коммунизма.

– Красиво излагаешь, – тонко, по-лисьи улыбнулся Быковский.

– Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, – сказал Береговой. – Вернадский, ноосфера и всё прочее – это, конечно, хорошо и даже прекрасно. На практике что?

– На практике я предлагаю поставить хороший, уже проверенный заводскими испытаниями гравигенератор на ракету «Протон» с космическим кораблём «Союз» и полететь на Луну, – сказал я.

– Ни больше, ни меньше, – засмеялся Береговой.

Быковский был серьёзен.

– Вы же сами говорите, что конструктора ракетной техники аж подпрыгивают от нетерпения, – продолжил я. – Правильно делают, я тоже с ними говорил. Что даёт нам гравигенератор? Массу ракеты и корабля вместе с полезной нагрузкой он, понятно, не уменьшит, а вот гравитационную постоянную изменить может. Посредством нейтрализации гравитационного поля Земли или любого иного небесного тела или объекта. Теперь давайте представим, что ракета с кораблём стоят на Байконуре, на старте. Включается гравигенератор, и вот уже сила тяжести вместе с ускорением свободного падения уменьшается… ну, пусть в десять раз.

– Вторая космическая скорость, – сказал Береговой.

– Была одиннадцать и две десятых километра в секунду, а стала, один, – подхватил Быковский. – Примерно. Точнее – считать надо.

– Вот вам и фантастика с реальностью, – сказал я. – И сколько в этом случае полезной нагрузки поднимет на орбиту тот же «Протон», и с какой скоростью и какими затратами топлива мы долетим до Луны?

– Мы долетим, – с акцентом на «мы» произнёс Береговой. – Прости, Серёжа, но ты ещё маловат, чтобы на Луну летать.

– Ага, – сказал я. – Как гравигенератор построить – не маловат, а как лететь… Но я согласен, что этот вопрос можно обсудить и позже.

Космонавты засмеялись. Я тоже.

– Значит, возражений нет? – спросил я, когда смех утих.

– Ещё каких-то три года назад я бы ухватился за это предложение обеими руками, – сказал Валерий Фёдорович Быковский. – Больше того, я и сейчас об этом мечтаю. Однако вынужден задать вопрос.

– Зачем, – сказал Береговой и кивнул понимающе.

– Именно, – сказал Быковский. – Зачем? Даже с гравигенератором – это всё равно очень дорогое удовольствие. Престиж? Так американцы нас уже обогнали.

– Им проще, – добавил Береговой, – они деньги печатают, весь мир, считай, на доллар подсажен, как на наркотик. А мы на свои кровные рубли живём. И всё равно в декабре крайний раз полетят. «Апполон–17». Насколько мне известно, конечно. А мне известно.

– Отсутствие новой научной ценности и непомерные расходы американских налогоплательщиков, – явно процитировал Быковский. – Даже они поняли, что нечего пока на Луне человеку делать.

– При вчерашних обстоятельствах – да, нечего, – сказал я. – Но уже сегодня обстоятельства изменились.

– И как же они изменились? – поинтересовался Береговой.

– Энергия, – сказал я. – Миром будет править не тот, у кого много долларов, золота или даже нефти, а тот, у кого много дешёвой энергии. Луна – это и есть то самое море. Более того – океан.

– Поясни, – попросил товарищ генерал-майор.

Я пояснил.

Сначала повторил те же аргументы, которые приводил в разговоре с Фёдоровым и Березняком по поводу сверхпроводимости и месторождений редких земель, которые наверняка на Луне имеются в достаточном количестве. А затем выложил новый, который приберегал в качестве козыря:

– Гелий–3. Изотоп гелия. Два протона один нейтрон. На Луне его должно быть до фига и больше.

Почему я делал столь смелые предположения? Очень просто. На спутнике Гарада – Сшиве, очень похожей на Луну во всех смыслах, силгурды давно добывали и редкоземельные металлы и гелий–3 в необходимых количествах. Если всё это есть на Сшиве, должно быть и на Луне. Более того, мне было совершенно точно известно, что он там есть.

– Вы, конечно, знаете, что на Земле гелия–3 практически нет в природных условиях, – продолжил я. – Точнее, он есть, но добыть его – очень трудная и дорогостоящая задача. Зато гелия–3 много в солнечном ветре, он на Солнце постоянно вырабатывается. Если говорить просто и грубо, магнитное поле Земли не пускает солнечный гелий–3 в атмосферу…

– … а у Луны нет магнитного поля, поэтому он там в реголите спокойно накапливается в течение сотен миллионов лет, – закончил за меня Быковский. – Так?

– Бинго, Валерий Фёдорович! – воскликнул я. – Больше скажу. Есть в Америке такой научно-популярный журнал, Scientific American. Или, как его часто сокращённо называют сами американцы, Sci Am.

– Есть такой, – кивнул Быковский.

– Так вот. Как-то в библиотеке города Сент-Луис, что в штате Миссури, я наткнулся в одном из номеров этого журнала на данные исследования лунного грунта, который был доставлен на землю ещё экспедицией «Апполон–11»: Нилом Армстронгом, Майклом Коллинзом и Баззом Олдрином. Так вот, среди прочего в грунте был обнаружен и гелий–3.

– Устал тебе поражаться, Серёжа, – сообщил товарищ генерал-майор. – Как ты попал в Сент-Луис?

– Так меня же ЦРУ выкрало в апреле этого года, – сообщил я. – Хотели секрет антиграва получить. Только хрен им, а не секрет. Я сбежал и потом три месяца странствовал по США с бродячим цирком. Наши помогли домой вернуться, забрали меня из Сан-Франциско в июне. В конце месяца.

– Нет слов, – сказал Береговой. После чего достал из шкафа бутылку минеральной воды «Боржоми» и три стакана. – Будете?

– Будем, – сказал Быковский и посмотрел на меня. – Ты как?

– С удовольствием.

Береговой открыл воду, разлил по стаканам.

– Ну, за Луну.

– За нашу Луну, – сказал я.

Быковский засмеялся.

Чокнулись. Выпили.

– Продолжим, – сказал я. – Вы наверняка спросите, зачем нам гелий–3 в больших количествах?

– Мы примерно догадываемся, – усмехнулся Быковский. – Но ты всё равно расскажи. Хочется, так сказать, услышать из юных уст.

И я рассказал.

О безопасной с точки зрения радиационного заражения термоядерной реакции одной тонны гелия–3 с шестьсот семьюдесятью килограммами дейтерия, при которой гипотетически высвобождается энергия, равная энергии сгорания пятнадцати миллионов тонн нефти.

О том, что тридцати тонн гелия–3 хватит, чтобы обеспечивать всю Землю электроэнергией целый год, а по самым осторожным подсчетам на Луне могут быть сотни тысяч тонн этого изотопа…

– Погоди, погоди, – остановил меня в этом месте Береговой. – Ты так говоришь, словно действующий термоядерный реактор у тебя в кармане. А между тем до управляемой термоядерной реакции нам как до Юпитера. Если не дальше.

– Долетим и до Юпитера, Георгий Тимофеевич, – пообещал я. – Но сначала всё-таки Луна. В кармане не в кармане, а прикидки действующего термоядерного реактора уже есть, ими занимаются специалисты. Первые отзывы – положительные. Думаю, будет у нас управляемый термояд и довольно быстро. А следующий за ним – кварковый реактор и Дальняя связь.

– Это ещё что за звери? – спросил Береговой.

Я вкратце объяснил.

– Но это, конечно, ещё не завтра. Сначала, повторю, Луна и база на Луне. Без базы ничего не получится. Я слышал, у нас и проект такой базы уже имеется?

– Слышал он, – пробурчал товарищ генерал-майор. – От кого, интересно? На нём, между прочим, гриф «совершенно секретно» стоит.

– От Устинова, – сказал я просто. – Дмитрия Фёдоровича[8]

Космонавты переглянулись. Кажется, уже в третий раз за нашу встречу. Или четвёртый.

– Однако, – крякнул Береговой.

– Мы как раз обсуждали с ним экономическую целесообразность полётов на Луну, – пояснил я. – На кораблях с гравигенератором, разумеется. Пришли к предварительному выводу, что это может быть выгодно. Хотя, конечно, ещё нужно считать и считать. Но уже считают.

– Ты меня, Серёжа, конечно извини, – сказал Береговой, – но, если я сейчас позвоню Дмитрию Фёдоровичу, он подтвердит твой допуск? Потому что одно дело рассуждать о том, чего пока и близко нет и совсем другое – обсуждать имеющиеся сведения и планы под грифом «совершенно секретно».

– Хотите, могу сам позвонить, – предложил я. – У меня карт-бланш на подобные звонки. И не только на них.

– А позвони, – товарищ генерал-майор показал мне на телефон. – Вот с этого аппарата. Не вертушка, но девушка соединит.

– Знаю, – сказал я и снял трубку.

Секретарь ЦК КПСС Дмитрий Фёдорович Устинов оказался на месте.

– Здравствуй, Серёжа, – услышал я в трубке его голос. – Как твои дела?

– Всё в порядке, Дмитрий Фёдорович, спасибо, – сказал я. – Извините, что беспокою. Я сейчас в Калининграде, в Центре подготовки космонавтов, у нас обстоятельная беседа с товарищами Береговым Георгием Тимофеевичем и Быковским Валерием Фёдоровичем.

– Это насчёт Луны?

– Да.

– И, вероятно, руководитель Центра подготовки космонавтов товарищ Береговой сомневается в твоих полномочиях, а также допуске к секретным сведениям, – в голосе Устинова я уловил толику веселья.

– Угадали, товарищ генерал-полковник.

– Хватит уже, Серёжа, генеральничать. Для тебя я Дмитрий Фёдорович. Дай трубку Береговому.

– Вас, – я протянул трубку товарищу генерал-майору. – Устинов.

Выслушав секретаря ЦК КПСС, Береговой положил трубку и посмотрел на меня. Во взгляде боевого лётчика, фронтовика, космонавта и дважды Героя Советского Союза искра интереса, до этого лишь теплившаяся, перерастала в устойчивое и уже чуть ли не гудящее пламя. Подобное тому, которое вырвется скоро из дюз взлетающего к Луне космического корабля.

Это они ещё про мои отношения я Леонидом Ильичом Брежневым не знают, подумал я.

– Ну что? – полюбопытствовал Быковский.

– Думаю, у этого молодого человека допуски не ниже нашего, – сказал Береговой. – Чёрт, аж закурить захотелось.

– Вредно, – сказал Быковский.

– Без тебя знаю. Я не сказал, что закурю. Захотелось, – он дважды глубоко вздохнул и выдохнул. – Всё, уже перехотелось. Забавно. На войне я курил. Папиросы «Беломор». Иногда «Казбек». Знаете, от чего любил прикуривать?

Быковский отрицательно покачал головой.

– От керосиновой лампы, – сказал я. – От раскалённого воздуха, который из неё поднимается.

– Да он шаман, Валера! – воскликнул Береговой обескураженно.

Быковский засмеялся.

– Мой прапрадед был деревенским колдуном, – сказал я. – С животными умел разговаривать, гипнозом владел. Но на самом деле волноваться не о чем. Просто у меня есть один хороший знакомый, фронтовик, который тоже так любил прокуривать на войне. Только он танкист, а не лётчик. Вот я и догадался. Так что у нас с лунной базой?

– Есть такой проект, – подтвердил Быковский. – Называется «Долговременная лунная база „Звезда“». ГСКБ[9] «Спецмаш» делает, Владимир Павлович Бармин и его ребята. В заключительной стадии, основные параметры определены, эскизные и даже частично рабочие чертежи уже имеются. Даже интерьеры разработаны, в МАРХИ ребята-студенты делали. Талантливо. База на девять-двенадцать человек. Энергия – от солнечных батарей и ядерного реактора. Девять цилиндрических блоков-модулей. Каждый длиной восемь и шесть десятых метра и диаметром три и три десятых. В них – всё: жильё, командный пункт, научная лаборатория, мастерская, склад, медпункт, спортзал, камбуз со столовой. Всё вместе – около восемнадцати тонн. С твоим гравигенератором, конечно, всё это доставить на Луну будет гораздо проще, но всё равно деньги громадные, а финансирование затормозили.

– Ускорим, – пообещал я. – Даю слово. Деньги есть в стране, только на ветер их бросать не надо. В дело вкладывать.

– На ветер – это куда? – поинтересовался Береговой.

– Например, в качестве безвозмездной помощи развивающимся странам, – сказал я. – Миллиарды же впустую улетают. Лучше базу на Луне построим и миллиарды заработаем.

– Это политика, – поморщился Береговой. – Советую не лезть, Серёжа. Съедят.

– Бог не выдаст – свинья не съест, – сказал я. – Ничего, мы аккуратно, вежливо и даже нежно. Нахрапом не полезем.

– Нежно просить деньги на лунную программу – это что-то новенькое, – засмеялся Береговой.

– Учимся у женщин, учимся, – сказал Быковский, и теперь уже засмеялись мы все.

Мы проговорили ещё долго, обсуждая детали предстоящей лунной программы. Космонавты, наконец, поверили, что мальчишка, которого они видят перед собой, не просто гений-самоучка, который случайным образом набрёл на изобретение века, а человек с системным подходом. Пусть и очень молодой. Но испугать молодостью их было трудно. Эти люди и сами были до сих пор молоды. Даже фронтовик Береговой. По одной простой причине: они не разучились мечтать.

– Так что насчёт моего полёта на Луну, Георгий Тимофеевич? – спросил я, когда наша встреча подошла к концу. – Возьмёте, если всё получится? По-моему, это будет справедливо.

– Как у тебя со здоровьем?

– Лучше всех. И это не преувеличение. Могу прямо сейчас подтянуться на одной руке пять-семь раз.

– Ты спортсмен, что ли? – спросил Береговой.

– Не без, – ответил я. – Спорт люблю.

– Знаешь, как говорил наш начальник лётного училища? – спросил Быковский. – Если лётчик ходит, он уже спортсмен.

– Не понял, – сказал я.

– Травмы, – пояснил Береговой. – Спорт – это прекрасно, но он связан с травмами. Если лётчик получил травму на футбольном поле или, там, гимнастическом снаряде, его не допустят к полётам, пока травма не заживёт.

– Теперь понял, – сказал я. – Но я не лётчик. А космонавты не каждый день в космос летают, чтобы мелких травм опасаться. К тому же лично мне мелкие и даже крупные травмы вообще не страшны.

– Это ещё почему? – поинтересовался Береговой.

– После клинической смерти организм приобрёл способность к сверхрегенерации. На ходу всё заживает, куда там собаке. Как-нибудь продемонстрирую.

– Час от часу всё интереснее и интереснее, – сказал Быковский.

– Давай так, – сказал Береговой. – Заканчивай школу, поступай в институт, и мы посмотрим. Только институт выбирай правильный.

– Правильный – это какой?

– Бауманку, разумеется, с твоим-то складом ума и уже имеющимися знаниями. Московское высшее техническое училище имени Баумана. Оттуда к нам прямая дорога.

– Договорились. В следующем году ждите в отряд космонавтов.

Береговой улыбнулся и крепко пожал мне руку. Судя по ауре, сомнений насчёт меня у него почти не оставалось.

После встречи Быковский проводил меня до машины.

– Так что за конфиденциальный совет ты хотел? – напомнил он.

– Ах, да, – я остановился, не доходя нескольких шагов до машины. – Валерий Фёдорович, допустим, вам нужно узнать точное местоположение определённой звёздной системы в нашей галактике. Параметры звёздной системы известны. В какую обсерваторию вы бы обратились?

Глава шестая
Новые одноклассники. Моя милиция меня стережёт

Подготовка к экзаменам и сдача их экстерном заняли месяц.

Сам я обошёлся бы, максимум, неделей, но, как всегда, вмешались иные факторы.

В данном случае даже не бюрократия, а внутреннее сопротивление некоторых учителей данной конкретной московской школы, которые категорически не хотели признавать, что какой-то четырнадцатилетний выскочка из глухой провинции (Кушка? Это где вообще? Самая южная точка Советского Союза? Как и чему там могут научить?) способен на такие подвиги.

Пришлось снова подключать административный ресурс (на этот раз в виде РОНО[10] для приведения оных учителей в чувство.

Надо сказать, что большую помощь в данном вопросе оказала непосредственно и завуч школы Лидия Борисовна Гуменюк, которая после телефонного разговора с министром просвещения превратилась в ярую сторонницу моей скорейшей и успешной сдачи экзаменов с последующим исчезновением с её глаз.

Тем не менее, повторю, ушёл месяц. Даже в школу пришлось походить три недели, в тот самый восьмой «Г» класс, в котором, как я быстро понял, собрали самых бесперспективных и проблемных с точки зрения учёбы и поведения ребят и девчат.

Всего их в классе насчитывалось двадцать четыре. Я – двадцать пятый. Мало по сравнению с другими классами, где количество учеников переваливало далеко за тридцать.

Мне, впрочем, было всё равно, – я знал, что надолго здесь не задержусь. Поэтому и близко знакомиться ни с кем не собирался, хотя тут дело было не только в скоротечности моего пребывания в этой школе.

Проблема ровесников.

Она начала вырисовываться ещё в Кушке, и в Москве снова возникла.

Ну неинтересно мне было с большинством из них!

Поначалу, когда я только привыкал к своему новому юному телу и тому невероятному факту, что оказался на другой планете и даже в каком-то смысле в другом времени, это было свежо – снова почувствовать себя мальчишкой.

Но потом я быстро соскучился.

Дружба хороша, когда между людьми идёт какой-то обмен: информационный, смысловой, деловой, чувственный, наконец. А когда люди находятся в совершенно разных категориях… Поэтому мне так легко было в кушкинской футбольной команде, потом в Штатах, а также с Петровым и Бошировым – во всех случаях я имел дело со взрослыми. Да, они знали и умели гораздо меньше меня, но само их восприятие мира было взрослым, а я, как и они, был взрослым человеком. Пусть спрятанным в тело подростка. Это нас роднило.

Что там говорить! Даже на Гараде при всём нашем равенстве, братстве и обществе справедливости дружба между взрослым и подростком была крайне редким явлением. Таким же редким, как и здесь, на Земле. И это совершенно естественно – люди в силу своей природы всегда тянутся к тем, кто ближе им не только по образованию, профессии или увлечениям, но и возрасту.

Тем не менее, знакомиться с моими новыми пусть и недолгими одноклассниками, конечно, пришлось.

Для начала с соседкой по парте.

– Ты в физике сечёшь? – спросила она сразу, как только меня увидела, а случилось это минут за пять до начала урока.

Я окинул её быстрым взглядом.

Невысокая, медно-рыжая, с россыпью веснушек по носу и щекам. Глаза светло-карие, с зелёными крапинками, нахальные. Нижняя челюсть чуть выдвинута вперёд, но это её не портит. Наоборот, придаёт решительный и независимый вид.

– Секу, – ответил честно.

– Сам бог тебя мне послал! – воскликнула она. – Хоть его и нет. Я домашку не сделала, не смогла задачу решить. Поможешь?

– Давай тетрадь и учебник.

Секунда – тетрадь и учебник оказались на парте. Вторая – учебник раскрыт на нужной странице.

– Вот эта, – ткнула пальцем с коротко обрезанным ногтем.

«Стальная деталь массой 3 кг. нагрелась от 20 до 40 градусов Цельсия. Какое количество теплоты на это ушло?» – прочёл я.

– Смотри, – показал в учебнике. – Вот же формула. Удельную теплоёмкость стали нужно умножить на массу детали и разность температур. Всё очень просто.

– Если бы ещё знать, что такое удельная теплоёмкость стали… – пробормотала она.

– Это ключевой вопрос, – улыбнулся я. – Если быстро и просто, удельная теплоёмкость показывает, сколько теплоты нужно затратить, чтобы нагреть единицу массы того или иного вещества на один градус. В нашем случае один килограмм; вещество – сталь; градусы – по шкале Цельсия. Удельная теплоёмкость стали 500 – вот она, в таблице. Осталось только подставить значения. Пиши…

Следует признать, соображать и действовать быстро рыжая умела. Шариковая ручка залетала по бумаге.

– Тридцать тысяч получается? – она показала мне тетрадь.

– Верно. Только напиши «Дж». Это значит джоулей. Теплота в джоулях измеряется.

– Тридцать тысяч джоулей или тридцать килоджоулей. Верно?

– Вернее некуда.

– Класс! – воскликнула она и протянула руку. – Спасибо! Меня Таня зовут. Таня Калинина.

– Серёжа Ермолов, – я осторожно пожал её узкую тёплую ладошку.

– Будешь у нас учиться?

– Недолго.

– Как это?

– Потом расскажу, – пообещал я, потому что в класс вошла учительница, и начался урок.

На ближайшей перемене Таня быстро рассказала мне об одноклассниках, особое внимание уделив хулиганистой компании двоечников под предводительством второгодника Длинного – высокого, чуть сутулого парня с обманчиво равнодушным взглядом глубоко посаженных глаз на костистом лице и ныряющей, чуть в раскачку, приблатнёной походкой, которой любили щеголять некоторые кушкинские пацаны.

К слову, не только они. Такая походка встречалась мне и в Штатах, там её называли «гангстерской» или «чикагской», что лишний раз подтверждало старую истину: мода не знает границ. Будь это мода на одежду, образ жизни и даже походку.

– Это кличка такая – Длинный? – спросил я.

– Ага, – ответила Татьяна. – Фамилия его Коровин. Но шутить на этот счёт не советую. Коровой, там, называть или ещё как… Вообще не советую с ним связываться. Тот ещё гад.

– Что так?

– Мальков обижает. Отнимает деньги. Папаша у него мент, мамаша в торговле, вот он и пользуется. Всё с рук сходит.

– Ясно, – сказал я. – Плохо это, надо бы исправить.

– Пробовали уже. Бесполезно. Папаша-то не простой мент, а целый майор, начальник нашего РОВД[11]. И у мамаши связи большие.

– А что Гуменюк?

– Завуч? Ну, она знает, что Длинный после восьмого из школы уйдёт по любому. Сделает всё, чтобы его выпихнуть и вздохнуть с облегчением.

Как и меня, подумал я. Причина разные, желание одно. С пониманием.

Столкновения с Длинным и его компанией, разумеется, избежать не удалось.

Дело было на школьном дворе во время большой перемены. Я стоял, ловя лицом тёплые солнечные лучи и сетуя про себя, что осень в Москве наступает гораздо раньше, чем в Кушке.

Длинный (я уже знал, что зовут его Валентин) с тремя подпевалами ошивался неподалёку. Мне даже ауры этих четверых не нужно было разглядывать, чтобы понять их намерения – ищут жертву.

Во дворе было полно школьников.

Стайка девчонок лет одиннадцати-двенадцати играла в «классики», расчертив их мелом на асфальте. Несколько парней из девятых и десятых классов, отойдя подальше, за угол школы, курили. Мелкотня носилась в догонялки. Кто-то читал учебник. Кто-то книгу. Несколько раз я поймал на себе заинтересованные взгляды девчонок и оценивающие пацанов. Однако никто к новенькому не подходил, а моя единственная знакомая – Таня Калинина осталась в классе, учить домашку к очередному уроку, видать, накануне совсем не до этого было.

– А ну стой, очкарик! – услышал я чуть гнусавый голос Длинного (почему они все гнусавят, специально, чтобы противнее было?).

Жертва – белобрысый пацан лет десяти-одиннадцати, в серой школьной форме и очках с толстыми стёклами покорно замер. Я видел, как он хотел незаметно проскользнуть за спинами неприятной компашки, но один из подпевал Длинного заметил маневр и толкнул солиста в бок.

– Иди сюда.

Пацан сделал два шага к своему мучителю и остановился. Даже не думал, что это меня так заденет, но прямо по сердцу резануло, когда я увидел, как за стёклами его очков блестят слёзы.

– Мамка денег сегодня дала? – продолжал Длинный.

– Дала, – шёпотом ответил малёк.

– Сколько?

– Гривенник… – ещё тише.

– Тебя мамка не учила, что врать старшим нехорошо?

Подпевалы заржали. Длинный самодовольно ухмыльнулся. Мне это всё надоело.

Незаметно для всех я очутился за спиной Длинного (он и впрямь был длинный, выше меня на полголовы) похлопал его по плечу:

– Отцепись от малька, Длинный.

– Чего? – Валентин повернулся ко мне. – А, новенький. Стой, где стоял, новенький. Целее будешь.

– Тебя как зовут, малёк? – спросил я у белобрысого мальчишки.

– Дима, – ответил тот тихо. – Дима Малышев.

– Ты в школу шёл, в класс?

– Да.

– Вот и иди.

Он неуверенно посмотрел на меня, перевёл взгляд на Длинного.

– Иди, иди, – сказал я ласково. – Я разрешаю. И не бойся, никто тебя больше не тронет.

– Вот так хочешь? – вкрадчиво осведомился Длинный.

Видя, что внимание его врага переключилось на меня, Дима тихонько попятился. Но, молодец, не убежал, остановился чуть в стороне, наблюдая за развитием событий.

– Ага, – сказал я. – Вот так.

– Тогда с тебя рубль. Этот малёк мне рубль должен. Теперь его долг на тебя перешёл.

– Ру-убль? – протянул я.

– Ага.

– Завтра, – сказал я. – Или послезавтра. Спросишь у Пушкина Александра Сергеевича.

– Ты не понял, козёл, – Длинный протянул руку и попытался взять меня за грудки.

Ну, это совсем просто, если не бить.

Правой рукой берём противника за запястье, переносим локоть ему за плечо, подставляем правую ногу и резко поворачиваем локоть на себя, одновременно, заламывая противнику кисть левой рукой.

Раз-два, и Длинный падает на спину.

Я упираюсь ему коленом в грудь и заламываю запястье так, чтобы почувствовал. Он пытается вырваться, но это бесполезно, – я намного сильнее.

– Больно! – вопит он. – Пусти!

– А вы, шакалы, – я чуть поворачиваю голову к подпевалам, один из которых делает неуверенный шаг вперёд, – кто рыпнется, ноги из жопы повыдёргиваю.

В моём голосе – металл. Такой, что им можно запросто рубить железные рубли.

Шакалы это слышат и благоразумно отступают. Всё правильно, так и должно быть, – шакал с хорошей чуйкой сразу понимает, когда добыча превращается в хищника.

– Пусти, сука! – уже не вопит, а шипит Длинный. – Пусти, хуже будет?

– Хуже – это как, так? – спрашиваю я, усиливая залом.

– А-а-а! Руку сломаешь!

– Запросто. На хрена тебе рука, скажи, пожалуйста, у маленьких и слабых деньги отнимать?

Длинный молчит, рожа красная, в глазах слёзы пополам с ненавистью.

– Значит, так, – говорю. – Повторяй за мной. Сергей Петрович, клянусь жизнью своей матери, что больше никогда не обижу слабого.

– Да пошёл ты… мой отец тебе устроит весёлую жизнь, обещаю, сволочь…

Надо же, упорный. Ну тогда так.

В два движения переворачиваю его лицом вниз. Заламываю классическим приёмом руку в плече, хватаю за волосы, тычу лицом в пыльный и грязный асфальт:

– Ещё раз. Повторяй за мной. Сергей Петрович.

– Сергей… Петрович.

Ага, дошло кажется.

– Клянусь жизнью своей матери.

– Клянусь… жизнью своей матери…

– Что больше никогда не обижу слабого.

Он покорно повторяет.

– Вот и молодец. Теперь свободен.

Я его отпускаю, поднимаюсь. Длинный встаёт, не глядя на меня уходит, держась за руку. Отойдя на несколько шагов, оборачивается.

– Ты ответишь, – слышу я. – Это я тебе точно обещаю.

– Я-то отвечу, – говорю. – Но ты клятву дал. Не забывай об этом. Сначала будет трудно, но потом полегчает, тоже обещаю.

Шакалы неуверенно топчутся на месте, они совершенно не понимают, что им теперь делать.

– Брысь отсюда, – говорю чётко и внятно.

Пятятся, поворачиваются, исчезают.

Дима Малышев восторженно смотрит на меня.

Я улыбаюсь ему, подмигиваю, треплю по плечу, и мы вместе идём в школу. Звенит звонок. Большая перемена закончилась.

На уроках Длинный уже не появился. Шакалы бросали на меня опасливые взгляды, шептались по углам. К концу занятий вся школа знала, что произошло, о чём мне и поведала моя соседка Таня Калинина.

– Зря ты с Длинным связался, я же говорила про его папеньку. Жди теперь неприятностей. Блин, даже не знаю, что делать… У тебя отец кто?

– Начштаба Кантемировской дивизии, полковник.

– Неслабо. Ну, тогда, может, и пронесёт.

– Отца впутывать не буду, сам разберусь.

– Сам ты не разберёшься, поверь, – вздохнула Таня. – Пробовали уже и не раз.

– Тебя он не обижал? – спросил я. – Длинный?

– Нет. Я стараюсь не лезть и вообще не его уровня. У меня отца и вовсе нет, мама в библиотеке работает… – она умолкла.

Ясно, подумал я. Семья бедная, живут вдвоём на зарплату мамы. У нас в Советском Союзе, конечно, все равны и любой труд в почёте, но негласные кланы и касты существуют, я давно заметил. Ничего странного и ужасного – даже на Гараде они имеются. Просто в силу того, что люди разные, сколь бы прекрасные общие идеи и стремления их не объединяли. Как говорят в России, кто любит арбуз, а кто свиной хрящик – вот уже и разделение. Главное, чтобы условное разделение не перерастало в реальное, а нелюбовь к свиным хрящикам или арбузам не переносилась на людей, которым они нравятся.

– Понятно. А где у нас РОВД, далёко от школы?

– Недалеко, на соседней улице. Ты что задумал? – с тревогой осведомилась она.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В нашей реальности отрывки из книги «Пеле: Мастер и его метод» публиковались в газете «Футбол-Хоккей» на два с лишним года позже – в 1974/75 годах.

Вернуться

2

1 Мах = 1 224 км/ч, скорость звука в земной атмосфере.

Вернуться

3

Парафраз «Threequarks for Muster Mark!» из романа «Поминки по Финнегану» Джеймса Джойса, откуда физик Мюррей Гелл-Манн взял название «кварк».

Вернуться

4

Аппарат правительственной связи, подключённый к кремлёвской АТС.

Вернуться

5

Министр здравоохранения СССР.

Вернуться

6

Так назывался г. Королёв до 1996 года.

Вернуться

7

Песня Андрея Петрова на слова Геннадия Шпаликова из кинофильма «Я шагаю по Москве».

Вернуться

8

Секретарь ЦК КПСС, кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, в описываемое время курировал работу учреждений и предприятий военно-промышленного комплекса и ракетно-космической отрасли.

Вернуться

9

Государственное союзное конструкторское бюро.

Вернуться

10

Районный отдел народного образования.

Вернуться

11

Районный отдел внутренних дел.

Вернуться