Алексей Евтушенко
Чужак из ниоткуда – 2

Глава первая
Код восемь. Ташкент, ул. Ленина. Генерал-лейтенант Бесчастнов Алексей Дмитриевич

– Хотя… – капитан Петров ещё раз задумчиво оглядел комнату. – С выездом, пожалуй, погодим, не будем горячку пороть. А, как считаешь, Тимур?

– Считаю, нам всем… – коротко и ёмко выразился старший лейтенант Боширов. – Но бежать из республики и впрямь не выход. Во-первых, нас по любому перехватят. Во-вторых… – он покачал головой. – Не выход, короче.

– Согласен, – сказал Петров. – Тогда остаётся один вариант.

– Застрелиться из табельного оружия? – догадался старший лейтенант.

– За что я тебя люблю, так это за здоровое чувство юмора и неизменный оптимизм.

– Ага, – сказал Боширов. – Я такой. Так что за вариант?

– Пекарь, – сказал Петров. – Звоним прямо ему по защищённой линии. Код восемь. Примет, я уверен. Он в городе сейчас и на рабочем месте.

– Допустим. И что мы ему скажем?

– Всё, – уверенно произнёс Петров. – Всё скажем, расскажем и предъявим. Начиная от мальчика Серёжи, – он бросил на меня взгляд, словно желая убедиться, не исчез ли я, – и заканчивая антигравом и записями всего, что здесь, случилось. А девушка Наташа украсит нашу повесть, – он подмигнул Наташе.

Та спокойно улыбнулась в ответ – украшу, мол, не сомневайтесь. Я в очередной раз подумал, что с Наташей мне повезло. Ещё, вроде, и не было ничего серьёзного между нами, а она уже демонстрировала лучшие человеческие качества в самых непростых ситуациях. Собранная, спокойная, готовая ко всему. Чем не жена для межзвёздного бродяги, потерявшего родину? Ещё и красивая, и сексуальная… Так, отставить про жену, не до этого сейчас.

– Хм… Рискованно. А вдруг Пекарь в курсе всех этих дел?

– Уверен, не в курсе. Что до риска… Из республики когти рвать ещё рискованнее. Перехватят – всем точно хана. А так шанс есть. И шанс хороший. Пекарь – справедливый мужик. Суровый, но справедливый. Если узнает, что под него копали… Короче, есть маза не только вывернуться, но ещё и по новой красивой звезде на погоны словить. Как вам такая перспектива, товарищ капитан?

– Неплохая, товарищ майор. А что, может, ты и прав. Стоит рискнуть.

– Кто такой Пекарь? – спросил я.

– Бесчастнов Алексей Дмитриевич, – сказал Петров. – Генерал-лейтенант и начальник Комитета государственной безопасности Узбекской ССР.

– Хороший человек?

Петров и Боширов рассмеялись.

– Кому как, – сказал товарищ капитан. – Надеемся, для нас будет хорошим. Наше дело же правое?

– Правее только Гарринча[1], – сказал я. – Да и то вряд ли.

Перед тем, как покинуть партийную резиденцию узбекских товарищей, я привёл в чувство охрану, а затем, приказав всё забыть, усыпил.

Это оказалось совсем просто, – Шавкат и Рустам обладали всего лишь неплохими рефлексами и навыками, но в плане психической и психологической защиты были абсолютно беспомощны. Что и понятно. С одной стороны, никто их этому не учил, в отличие от тех же товарищей офицеров Петрова и Боширова, а с другой были они весьма неразвиты интеллектуально и натасканы на беспрекословное подчинение. Чем слабее личность, тем легче ею управлять.

То же самое проделали и с охранником на въезде, забрав также плёнку с камер наблюдения.

Наш шофёр, которого, как выяснилось, звали Игнат и который отличался эталонной невозмутимостью, домчал нас до центра Ташкента за каких-то полчаса.

Пока ехали, товарищ капитан снял трубку телефона в машине, набрал несколько цифр и поставил телефон на громкую связь.

– Бесчастнов слушает, – раздался глуховатый мужской голос.

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант. Капитан Петров, Пятый отдел. У нас код восемь.

– У нас?

– Со мной старший лейтенант Боширов, шофёр Игнат Авдеенко и двое гражданских. Сергей Ермолов, тринадцать лет и Наталья Черняева, восемнадцать лет.

– Код восемь. Ты уверен, капитан?

– Как бог свят, товарищ генерал-лейтенант. Дело сверхважное. Иначе я не стал бы звонить, вы же понимаете.

– Бога нет, капитан. Ладно. Когда будете на месте?

– Пятнадцать-двадцать минут.

– Хорошо, сразу ко мне. Пропуска на Ермолова и Черняеву будут внизу.

– Есть.

Петров положил трубку и перевёл дух.

– Всё, – сказал он. – Назад дороги нет.

Комитет госбезопасности республики Узбекистан располагался в мощном четырёхэтажном классическом здании в центре Ташкента на улице Ленина. Игнат поставил машину на служебной стоянке, и мы, немедля направились к главному входу, нагруженные антигравом, двигателем с пропеллером и парапланом в сумке и деньгами.

Поднялись по широкой лестнице на крыльцо, окунулись в прохладу здания. У нас с Наташей не было документов, удостоверяющих личность, и нас чуть было не тормознули на турникете.

Но обошлось.

– Сам ждёт, – сказал охране Петров. – Хочешь, чтобы я ему позвонил?

– Под вашу ответственность, – буркнул охранник.

– Ещё бы. Конечно, под мою.

Служебный лифт поднял нас на третий этаж. Мы прошагали до нужного кабинета (начищенный паркет сиял под ногами), вошли. Секретарша – женщина средних лет в строгих очках, с русыми волосами, собранными на затылке в тугой пучок, подняла глаза от пишущей машинки, молча кивнула на дверь.

Петров постучал.

– Входите! – уверенно раздалось из-за двери.

Мы вошли.

Кабинет председателя КГБ Узбекистана генерал-лейтенанта Бесчастного Алексея Дмитриевича был обширен, но не чрезмерно и обставлен, скорее, по-спартански.

Рабочий стол с несколькими телефонами. К нему под прямым углом примыкает стол для заседаний со стульями по обе стороны. На столе – классический графин с водой на подносе и стаканы. Ещё один стол, на котором громоздится магнитофон и колонки. Стандартный застеклённый книжный шкаф с работами классиков марксизма-ленинизма. Шкаф для одежды. Вешалка. Большой несгораемый шкаф-сейф. Ещё одна дверь, ведущая, скорее всего, в личную комнату отдыха. Три портрета на стене над рабочим столом: слева – Генеральный секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза Леонид Ильич Брежнев; справа – председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов; посередине – председатель Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, народный комиссар внутренних дел Феликс Эдмундович Дзержинский.

Человек за столом, лет шестидесяти, в форме с погонами генерал-лейтенанта и орденскими планками на груди, поднял от бумаг голову.

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант! – рявкнул Петров. – Разрешите войти!

– Уже разрешил, – едва заметно усмехнулся хозяин кабинета. – Проходите, садитесь. Что это вы притащили?

– Сейчас доложим, товарищ генерал-лейтенант. Это очень важно. Но сначала, если позволите, всё-таки код восемь.

– Да, разумеется. Кто?

– Полковник Усманов Ибрагим Хикматович.

– Начальник Пятого отдела?

– Так точно. Наш с товарищем старшим лейтенантом Бошировым непосредственный начальник.

– Доказательства есть, капитан? Железобетонные доказательства?

– Так точно. Наши показания и магнитофонная запись.

– Рассказывай. Только без лирики, по делу.

– Слушаюсь.

Докладывать Петров умел. Коротко и ясно он рассказал обо мне, антиграве, и как некоторые высокопоставленные представители компартии Узбекистана вкупе с начальником Пятого отдела КГБ Узбекистана полковником Усмановым намеревались использовать это поистине революционное изобретение в своих корыстных целях.

Генерал-лейтенант слушал, бросая на меня время от времени короткие внимательные взгляды.

– Ставь запись, – потребовал он, когда капитан закончил.

Петров достал катушку, поставил, включил магнитофон.

Лёгкий шорох. Тишина.

«Здравствуйте», – услышал я свой голос и следом Наташин: «Здрассьте». «Здравствуйте, здравствуйте, молодые люди, – это уже товарищ Шаниязов. – Проходите, присаживайтесь… Меня зовут Акил Ровшанович…»

Запись вышла на удивление чёткой. Умеет работать Комитет госбезопасности, умеет.

Бесчастнов слушал внимательно, с непроницаемым лицом, чуть склонив голову набок. Только в одном месте, когда Шаниязов упомянул полковника Усманова, на мгновение сузил глаза.

Пока генерал-лейтенант слушал, я вошёл в орно, чтобы оценить его ауру.

Быстрый и глубокий ум. Мгновенно оценивает ситуацию, просчитывает на несколько ходов вперед. При этом осторожен и в меру честолюбив. Не предаст. И другим предательства не простит.

Здоровье… Давление повышено, лишний вес, возраст. Сосуды, сердце. Не критично пока, но… Курит, понятно. Что ж за беда у них у всех на Земле с этим курением, просто повальная какая-то беда. Курят все, как подорванные, начиная от детей моего возраста и даже младше и заканчивая стариками, которым скоро в могилу. Потому и скоро, что курят.

Запись кончилась.

Я прямо видел, как поднимается давление у генерал-лейтенанта. Э, а вот этого не надо, сигарета вообще ни к чему сейчас.

Вышел из орно.

Бесчастнов уже сунул в рот сигарету и собирался прикурить от зажигалки.

– Не нужно, товарищ генерал-лейтенант, – сказал я.

– Что?

– Не нужно сейчас курить. Минут через пять-десять можно, не сейчас. У вас давление скакнуло от неприятных известий. Сигарета только хуже сделает.

– Ты-то откуда знаешь? – серо-голубые глаза Бесчастного, казалось, готовы были пробурить меня насквозь.

– Разрешите доложить, – сказал Петров. – По неподтверждённым данным этот юноша не только антиграв изобрёл и построил. Он умеет лечить руками и каким-то образом видит, чем болен человек.

– Как это – видит?

– Глазами, Алексей Дмитриевич, – сказал я. – Позвольте? Не нравится мне ваше давление.

Встал со стула, подошёл к генералу:

– Повернитесь ко мне лицом, пожалуйста.

Он развернул кресло.

– Я коснусь ваших висков пальцами, это не больно и не долго. Закройте глаза и попробуйте расслабиться. Представьте, что вы сидите на берегу лесной речки. Вода журчит. Солнышко. Облака. Птицы в лесу перекликаются…

– Ширенка, – улыбка тронула полные губы генерала. – Речка моего детства. Подойдёт?

– Лучше не бывает, – заверил я.

Понятия не имею об этой речке, но уверен, что для моего пациента сейчас и впрямь лучше не бывает.

Мне хватило трёх с половиной минут, чтобы снизить хозяину кабинета давление до нормального.

Ещё две – закрепить успех, чуток поработав с сосудами и сердцем (никакого серьёзного вмешательства – так, лёгкая настройка энергетических полей, которые имеются не только у всякого живого существа, но и у всякого живого органа).

Убрал руки, вышел из орно.

– Можете открыть глаза.

Генерал-лейтенант открыл глаза, поморгал, прислушиваясь к себе.

– А ведь хорошо! – воскликнул радостно-удивлённо. – Прямо сил прибавилось, – он повёл широкими крестьянскими плечами. – И курить не хочется. Чудеса. Как ты это делаешь?

– Могу объяснить. Но, первое, – это долго. И второе – получается не со всеми, не всегда и не со всякой болезнью. Это к тому, что не стоит на меня в этом плане серьёзно рассчитывать. Чуть помочь – да. Но не более того.

Мы встретились с генералом глазами. По-моему, он всё понял быстро и правильно.

– Хорошо, – сказал Бесчастнов. – С этим потом. Сначала – Усманов.

Вызванный немедленно полковник Усманов Ибрагим Хикматович поначалу талантливо сделал вид, что он совершенно не понимает, о чём речь. Однако под давлением неопровержимых доказательств, в конце концов, признался во всём. Мне даже не пришлось помогать. Ну, разве что самую малость и совершенно незаметно.

– Погоны, конечно, придётся снять, – сказал ему Бесчастнов.

– Если я сниму погоны, долго не проживу, – криво усмехнулся Усманов.

– Ничего. Я позабочусь, чтобы прожил. Семью тоже не тронут. Но при одном условии. Мне нужны все. Абсолютно все.

– Хорошо, записывайте…

Когда через час Усманова увели, я понял, что голоден. О чём и сообщил присутствующим.

– Я тоже хочу есть, – сказала Наташа. – И ещё очень беспокоюсь, как там наши родители и твои дедушка с бабушкой. Сейчас уже шесть вечера. Мы должны были давным-давно быть дома, они, наверное, с ума сходят.

Бесчастнов ткнул клавишу селекторной связи:

– Татьяна Владимировна, бутерброды с хорошей колбасой и чай на всех. И хлеб, пожалуйста, режьте потолще, как я люблю, а не как вам мой врач шепчет.

– Перекусим, – сообщил он. – Нормально потом поедим, сейчас времени нет. Телефон у вас дома есть, Наташа? Должен быть, если папа такую должность занимает.

– Да, есть.

– Диктуйте номер, – генерал-лейтенант снял трубку.

– Алло, – произнёс он через минуту. – Добрый вечер. Это квартира Черняевых? Илья Захарович? Вас беспокоит генерал-лейтенант Бесчастнов Алексей Дмитриевич. Председатель Комитета госбезопасности Узбекистана. Нет, не шутка. Слушайте меня внимательно…

– Ну вот, – сказал он через пять минут, кладя трубку на рычаги. – Через два – два с половиной часа твои, Наташа, родители и твои, Серёжа, дедушка с бабушкой и прабабушка будут здесь. Поживут в Ташкенте день-два, пока мы разные дела не уладим. На всякий случай.

– Где поживут? – спросил я.

– Имеется у нас для подобных случаев специальное жильё, – сообщил Бесчастнов. – Не волнуйся. За ними присмотрят.

– Есть ещё одна семья, которую нужно привезти в Ташкент, – сказал я.

– Кто?

– Кофманы. Муж и жена. Иосиф Давидович и Эсфирь Соломоновна. Там же, на Металлургов живут, в Алмалыке. Адрес я скажу. Телефона нет.

– Евреи, – утвердительно произнёс генерал-лейтенант. – Куда ж без них… Это с помощью Кофмана золото достали, я правильно понимаю?

– Так точно, – сказал Петров.

– Без Кофманов вообще бы ничего не вышло, – сказал я. – Вопрос был не только в золоте, а в его техническом использовании. Иосиф Давидович проделал сложнейшую ювелирную работу. Не знаю, кто бы сумел сделать так же.

– Ага, так он ювелир?

– И ветеран войны. Танкист. На окраине Будапешта его танк подбили, а мой дед его спас. Дядю Юзика, не танк. Танк сгорел. Экипаж погиб, один дядя Юзик выжил.

– Я понял, – кивнул Бесчастнов. – В Будапеште, значит. Надо же, как мир тесно устроен. Сколько живу, столько удивляюсь. У нас с Юрием Владимировичем, – он покосился на портрет Андропова, – тоже в Будапеште было дело в пятьдесят шестом… – по его лицу пробежала и пропала короткая тень воспоминания, – Ладно, и Кофманов привезём. Что-нибудь ещё?

Прошло время, и я узнал, что Ювелиром звали иногда председателя КГБ СССР Юрия Владимировича Андропова коллеги, поскольку его дед по матери был евреем, родом из Финляндии, и до революции владел на Москве магазином, торговавшем ювелирными изделиями. Совсем недалеко от нынешнего здания Комитета госбезопасности на Лубянке, к слову.

Но это было позже. А пока я просто догадался, что товарищ генерал-лейтенант Бесчастнов Алексей Дмитриевич не только умён, но и вполне доверяет совей интуиции и «знакам свыше», если можно так назвать мелкие случайности и совпадения, которые большинству кажутся таковыми, но на самом деле ими не являются. Или не всегда являются.

– Это всё, – сказал я. – Пока.

– Отрадно слышать. Ответь мне на один вопрос, Серёжа.

– Только на один?

– Пока на один.

– Давайте, – сказал я. – Хотя лучше бы после бутербродов. Жрать охота – сил нет.

Генерал-лейтенант весело рассмеялся.

– Знакомо! Сам по молодости вечно голодный был. Тебе тринадцать?

– Ага. С половиной.

– Я в твои годы в пекарне работал. Отсюда и кличка – Пекарь, они думают, я не знаю, – он кивнул на Петрова и Боширова, которые одновременно состроили искренне непонимающие лица. – Только это и спасало. Бывало, зимой стянешь пару свежих бубликов с лотка… Горячих! Пахучих! На улице мороз, в подсобку нырнёшь, в уголке присядешь, слопаешь этот бублик в четыре укуса, да так, чтобы ни крошки не упало, второй – за пазуху, и снова жить можно… да.

Открылась дверь, и Татьяна Владимировна внесла большой поднос, на котором стояли чашки с чаем блюдо с толстыми бутербродами и сахарница.

Какое-то время все с аппетитом уплетали бутерброды, запивая их вкуснейшим горячим сладким чаем (за один только чай можно полюбить Землю, нет у нас, на Гараде такого напитка даже близко).

– Я умер, товарищ генерал-лейтенант, – сообщил я после второго бутерброда.

– Что? – от неожиданности Бесчастнов чуть не поперхнулся.

– Семнадцатого февраля сего года я умер, – повторил я. – Клиническая смерть. Меня сбила машина. Случилось это в городе Кушка – самой южной точке Советского Союза. Врачи отчаянно боролись за мою молодую жизнь, и всё-таки победили. Хотя я думаю, что здесь не обошлось без какого-то редчайшего стечения обстоятельств, которые иначе можно назвать чудом. Во всяком случае, мои врачи считают, что произошло медицинское чудо. Я умер, но воскрес.

– Какие именно врачи?

– Например, начальник кушкинского госпиталя, подполковник медицинской службы Алиев Ильдар Хамзатович.

Бесчастнов кивнул.

– Дальше.

– Дальше начались и вовсе непонятные вещи. Я быстро встал на ноги, всё зажило быстрее, чем на собаке. Более того, после выздоровления, точнее, ещё в процессе, я почувствовал, что во мне проснулись новые способности. Скажем так… не совсем обычные.

– Например, умение лечить руками?

– Например. Но не только. Я вижу в темноте. Различаю слова, сказанные тихим шёпотом, за тридцать, а то и пятьдесят шагов. Моя реакция быстрее реакции самого тренированного человека, а память практически абсолютна.

– Он семьдесят пять метров под водой проплывает спокойно, – сказала Наташа. – Без маски, трубки и ласт. И я думаю, что это не предел.

– Не предел, – подтвердил я.

– Это ладно, – сказал генерал-лейтенант. – Впечатляюще, но, в принципе, объяснимо. Прямо в этом здании имеются люди, способные за несколько секунд запомнить массу информации и даже проплыть сотню метров под водой. Да и людей с необъяснимыми с точки зрения марксистской науки способностями я встречал. Вот эта штука, – он показал пальцем, – Гравигенератор твой. Антиграв. Экранирует силу тяжести, так?

– Да, нейтрализует воздействие гравитационного поля.

– Как тринадцатилетний мальчишка, пусть и получивший чудесные способности после клинической смерти, смог это придумать?

– Честно? – спросил я.

– Будь любезен.

– Не знаю. То есть, вообще понятия не имею. Сунул руку в ящик и вытянул антиграв. Как отец Кабани.

Глава вторая
Демонстрация. Хороший самолёт Ту–154. Председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов

– Кто? – спросил Бесчастнов.

– Литературный персонаж, – сказал Петров. – Из повести братьев Стругацких «Трудно быть богом». Гениальный изобретатель-самоучка. «Ящик… – повторил отец Кабани упавшим голосом. – процитировал он по памяти. – Это мы говорим, будто мы выдумываем. На самом деле все давным-давно выдумано. Кто-то давным-давно всё выдумал, сложил всё в ящик, провертел в крышке дыру и ушел… Ушел спать… Тогда что? Приходит отец Кабани, закрывает глаза, с-сует руку в дыру… Х-хвать! Выдумал! Я, говорит, это вот самое и выдумывал!.. А кто не верит, тот дурак… Сую руку – р-раз! Что? Проволока с колючками. Зачем? Скотный двор от волков… Молодец!»

– Спасибо, капитан, – поблагодарил Бесчастнов. – Слышал, но не читал.

– Прочтите, товарищ генерал-лейтенант, – посоветовал я. – Хорошая книжка.

– Может быть, и прочту, – задумчиво произнёс Бесчастнов. – И вот что, хватит уже генеральничать. Зови меня Алексей Дмитриевич. Я тебе в деды гожусь.

– Слушаюсь, Алексей Дмитриевич, – сказал я. – Мой дед, кстати, девятьсот десятого года рождения.

– Вот видишь, а я тринадцатого. Воевал дед, говоришь?

– Воевал. В разведке.

– Почти коллеги, значит. Ладно, интересно будет познакомиться с твоим дедом… По всему видать, не робкого десятка человек. Так что же, можешь прямо сейчас мне продемонстрировать, как твой антиграв работает?

– Не вижу препятствий, – сказал я. – Медицинские или любые другие весы в этом доме найдутся?

– Пошли.

Бесчастнов открыл вторую дверь в стене. Как я и предполагал, там имелась небольшая комната отдыха. Диван, кресло, телевизор, полка с книгами (я отметил «Три мушкетёра» Дюма, «Остров сокровищ» Стивенсона и «Пётр Первый» Алексея Толстого), журнальный столик с газетами и настольной лампой.

Уже хорошо знакомые мне белые медицинские весы стояли в углу, у окна с задёрнутой шторой.

– Врач говорит, надо за весом следить, – сообщил Бесчастнов. – И физические упражнения. А когда? Времени нет совершенно.

– Врач прав, – сказал я. – На самом деле физические упражнения дадут вам время, которого сейчас не хватает. А вес… Сладкое любите? Пирожные там всякие, конфеты?

– Нет. Но чай с сахаром пью.

– Пейте и дальше. А также ешьте побольше мяса, можно жирного, и поменьше хлеба. Больше белков и животных жиров, меньше углеводов.

– И масло сливочное можно?

– Нужно. Жарить тоже на сливочном масле. И яйца куриные, и сало ешьте много и смело. Лучший завтрак – яичница на сале.

– Правда? – в голосе председателя КГБ Узбекистана послышалась какая-то детская надежда. – Обожаю яичницу по утрам.

– Вот и ешьте на здоровье. Только хлеб пусть вам жена и Татьяна Владимировна всё-таки потоньше режет. Крупы и макароны тоже ограничьте.

– Но врач говорит…

– Врачи тоже люди, а люди ошибаются, – всё это я рассказывал, надевая на себя сбрую с антигравом. – Попробуйте, Алексей Дмитриевич. На месяц хотя бы. Лучше на два. Хуже точно не будет, а вот лучше почти наверняка. Так, я готов. Наташа, взвесишь?

– Конечно.

Тот же самый эксперимент, который я совсем недавно проводил во дворе дедушкиного дома, дал те же результаты.

На глазах присутствующих мой вес плавно изменился с шестидесяти восьми килограмм до шести килограмм и восьмисот грамм при десятикратном напряжении антигравитационного поля.

– Ещё раз, – потребовал Бесчастнов. – Только теперь я буду взвешивать.

– Считаете, подвох, товарищ генерал-лейтенант? – ехидно осведомилась Наташа.

– Считаю, что важные вещи необходимо проверять лично, – ответил Бесчастнов. – А по возможности и делать. Во избежание.

Я повторил.

Шестьдесят восемь (оказывается, почти четыреста грамм я прибавил. Наверное, бутерброды и чай. Ну и расту, конечно). Включил антиграв, повернул верньер реостата, меняя напряжение.

– Тридцать килограмм, – зафиксировал Бесчастнов. – Теперь восемнадцать… Есть. Шесть восемьсот.

– Это максимум, – сообщил я.

– Хорошо, – сказал товарищ генерал-лейтенант. – Теперь снимай, я попробую.

– Во избежание? – спросил я.

– Именно, – буркнул генерал-лейтенант. – А то знаю я вас, архаровцев. Нет уж, принял решение – выполняй до конца. До самого донышка. Тогда и краснеть не придётся. Запомните это, молодой человек.

– Знаю, – сказал я. – Это как в футболе. Если нападающий выскакивает с вратарём один на один, то вратарь в долю секунды должен принять решение: или бросаться нападающему в ноги, или оставаться на месте, надеясь, что защита выручит или он сам промажет. Первое предпочтительней, но дело не в этом. Приняв решение, нужно его выполнять. Задёргался, передумал на середине, сдал назад – гарантированная плюха.

– Интересное сравнение, – сказал Алексей Дмитриевич. – Играешь в футбол?

– Играю. Вообще, дружу со спортом.

– Надо же. Прямо какой-то пионер из светлого коммунистического завтра, – заметил Бесчастнов, даже не подозревая, насколько он близок к истине.

Хорошо, что бабушка соорудила сбрую с большим запасом – таким, что подогнать её можно было практически под любой размер. Во всяком случае, на весьма крупного пожилого мужчину, каковым являлся председатель КГБ Узбекской ССР товарищ Бесчастнов Алексей Дмитриевич, она налезла.

– Ну, попробуем, – бодро сказал генерал и влез на весы. – Наташа, будь добра…

– Ага, значит, опять доверяете, товарищ генерал-лейтенант?

– Язва, – добродушно заметил Бесчастнов. – Взвешивай, давай.

– Сто двадцать четыре килограмма, – сообщила Наташа, передвинув гирьки весов. – Неплохо.

– Да уж… Где тут поворачивать? Здесь? – Алексей Дмитриевич взялся за верньер.

– Здесь, – подтвердил я. – Только плавно.

– А в нашем непростом деле только плавность и нужна. Плавно спустимся с горы… – он медленно повернул верньер сначала на «два», потом, чуть помедлив, на «три».

– Ого, – сообщил. – Легко как стало! Словно килограмм тридцать сбросил!

– Больше, – сказала Наташа. – Ваш вес сейчас – восемьдесят семь килограмм.

Радуясь, как ребёнок, товарищ генерал-лейтенант испытал антиграв полностью, доведя напряжение антигравитационного поля до максимума и чуть ли не прыгая от ощущения лёгкости во всём теле.

Однако прыгать не стал. В особенности, когда я объяснил ему, что масса тела при этом остаётся прежней.

По-моему, он не сильно понял, чем вес отличается от массы, но уяснил, что вести себя следует осторожно.

– Что ж, – сказал Бесчастнов, разоблачаясь. – Думаю, пора звонить в Москву. Звонить и лететь.

– Что, прямо сейчас? – спросила Наташа.

– Нам – да, прямо сейчас. А вот тебе, думаю, лучше пока остаться. Встретишь родителей, дедушку Серёжи с бабушками, Кофманов, введёшь их в курс дела, побудешь с ними, пока мы не вернёмся. Хорошо?

– Как скажете, – сказала Наташа.

– Так и скажу. А вот папу твоего я бы прихватил на всякий случай. Но это мы скоро решим.

Затем последовал звонок в Москву непосредственно Юрию Владимировичу Андропову – прямому начальнику генерал-лейтенанта.

Я не особо разбирался в иерархии властей в Советском Союзе.

Часть моей памяти, принадлежащая мальчику Сергею Ермолову, не имела насей счёт каких-то исключительных сведений. По вполне понятным причинам – тринадцатилетний советский пионер знал обо всём этом ровно столько, сколько ему официально позволялось знать.

Да и не стремился мальчишка к подобным знаниям. Зачем? Партия – наш рулевой! Так сказано в песне и начертано на плакатах. А из песни, как известно, слов не выкинешь. С плаката – тем более.

Ещё – Советы. Рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, как написано в учебниках и энциклопедиях.

Сейчас – просто трудящихся.

Профсоюзы – об этом вообще краем уха. Равно как и о судебной системе, все знание о которой укладывалось в одну реплику из ужасно смешного фильма «Кавказская пленница»: «Да здравствует наш суд, самый гуманный суд в мире!»

Что ещё?

Армия?

Это не власть – это инструмент власти, о чём прекрасно известно сыну советского офицера.

Остаётся только одна организация: Комитет государственной безопасности.

Легендарная в самом прямом смысле слова.

Прямая наследница НКВД и ВЧК.

Всесильная, всезнающая и во многом таинственная.

Что касается знаний взрослого человека, инопланетянина Кемрара Гели, то он родился и вырос в совершенно другом обществе. В обществе, которое нынешнее советское посчитало бы идеалом. Да и то, уверен, не всё, а лишь его наиболее пытливая и развитая часть, не утратившая пассионарности.

В этом обществе не было (или почти не было) соперничества властей, постыдных или страшных тайн и, уж тем более, организации, целью которой являлся поиск и обезвреживание врагов – сиречь инакомыслящих.

Потому что мыслить иначе позволялось всем.

И даже высказывать свои мысли публично.

При одном условии, – если эти мысли не были откровенно человеконенавистническими и не трансформировались в призывы к насильственному свержению существующего общественного строя.

Хотя организация, в чьи обязанности вменялась защита общества, существовала.

Но выявляла она не врагов, а угрозы (в том числе, кстати, исходящие из космоса), и продуктивность её работы оценивалась не по количеству выявленных угроз, а по фактическому отсутствию оных.

Так что, в общем и целом, я мало что знал о КГБ. Хотя и был уже награждён медалью Комитета. А уж о взаимоотношении КГБ с партийными и советскими органами – и того меньше.

Одно было понятно после последних событий: были эти отношения отнюдь не простыми и кристально ясными. Особенно в национальных республиках, где сильны были прежние, ещё дореволюционные традиции.

Если совсем честно, разбираться во всех этих властных интригах и хитросплетениях мне не особо хотелось. Но я уже понимал, что без этого не обойтись.

В особенности теперь, когда действующий антиграв – вот он! – был собран. Чтобы без большой оглядки и достаточно свободно действовать дальше, надо было прислониться к сильному, и лучше Комитета и комитетчиков я вряд ли бы кого-то нашёл.

Главное было – выбрать среди них правильных и честных. Уж что-то, а эти качества в людях разглядеть я умел.

Не было бы счастья, да несчастье помогло – эта русская пословица лучше всего описывала текущую ситуацию. Я-то рассчитывал на долгий и трудный путь, преодоление массы препятствий, косности, бюрократизма, зависти и даже прямых угроз, но тут судьба подбросила историю с золотом, и появилась возможность сразу прыгнуть в дамки.

На время телефонного разговора с Андроповым генерал-лейтенант оставил нас в комнате отдыха. Звукоизоляция здесь была на высшем уровне, даже мне не удалось расслышать ни слова.

– Значит так, – сообщил Бесчастнов, заглянув в комнату через пятнадцать минут. – Я был прав. Сейчас у нас ровно девятнадцать часов. Через четыре с половиной часа мы должны быть в Москве. Наташа, ты остаёшься здесь. Все нужные распоряжения я отдам, ни о чём не беспокойся. По коням.

– Папу не ждёте? – спросила Наташа.

– Никого не ждём.

– Один вопрос, Алексей Дмитриевич, – сказал я.

– Зубную щётку и всё, что потребуется, тебе дадут.

– Другой. У меня деньги, что с ними делать? – я показал на невзрачную сумку из синего кожзама с белой надписью «Спорт» на боку.

– Ах да, деньги узбекских товарищей, нажитые нечестным путём. Хотя какие они нам товарищи… Волки тамбовские им теперь товарищи. Сколько там, напомни?

– Тридцать две тысячи.

– Неплохо. Давай-ка возьмём их с собой. На всякий случай.

Через пять минут две белые волги с включёнными спецсигналами (за рулём одной сидел наш шофёр Игнат, которого тоже решено было оставить в Ташкенте), прыгнули с места и, мгновенно набрав скорость, понеслись по ташкентским улицам к аэропорту.

Реактивный самолёт Ту–154 – красивый, стремительных очертаний, ждал нас на лётном поле.

Даже трап уже подогнали, и две приветливые стюардессы в синей униформе и пилотках на тщательно уложенных причёсках, словно сошедшие с рекламного плаката Аэрофлота, встречали нас наверху трапа при входе в нутро летающей машины.

– Добрый вечер! – одинаково белозубо и красиво улыбнулись они.

– Добро пожаловать на борт, – добавила та, что ростом повыше.

– Добрый, – поздоровался Бесчастнов, поднявшийся по трапу первым (я шёл вторым, следом капитан Петров и старший лейтенант Боширов, нагруженные сумками с антигравом и остальным снаряжением). – Девушки, ужином накормите? Не успели на земле.

– Не сомневайтесь, товарищ генерал-лейтенант. Жареная курица, картофельное пюре, салат из огурцов и помидоров устроят? Чай, кофе, сок, вода – на выбор. При желании можем предложить коньяк. Хороший, армянский.

– Коньяк отставить, остальное принимается, – благосклонно кивнул генерал-лейтенант и, пригнув голову, шагнул в салон.

После взлёта и ужина я уснул. День выдался непростой, и моему растущему организму требовался отдых.

Проснулся сам, за десять минут до посадки. Полюбовался в иллюминатор огнями Москвы, раскинувшейся внизу, под крылом.

Сон явно пошёл на пользу.

Чувствовал себя отдохнувшим и спокойным.

Ещё по дороге в аэропорт и в самолёте думал о том, как держать себя с высоким начальством.

Что говорить?

Были некоторые сомнения. Остались они и теперь.

Но сейчас я отчётливо понимал – одной легендой о необычайных способностях и фантастических знаниях, вдруг открывшихся и появившихся после травмы у тринадцатилетнего советского мальчишки, не отделаешься.

Рано или поздно придётся открыть всю правду. Главное – выбрать для этого нужное время.

Нас встречали. Две белые «Волги» с мигалками – близнецы ташкентских – ожидали внизу, у трапа.

– Мы с тобой в первую, – махнул мне рукой Бесчастнов, – капитан и старший лейтенант во вторую.

Сели, поехали.

За окнами машины было уже совсем темно.

Мы летели по дороге с редкими электрическими фонарями, за которыми угадывался то сплошной лесной массив, то мелькали какие-то слабо освещённые постройки.

Поначалу я думал, что мы едем в город, но оказалось не так. Нас привезли в какую-то загородную резиденцию, чем-то напомнившую мне недоброй памяти резиденцию товарища Шаниязова.

«Привыкай, – сказал я себе. – Скорее всего, теперь так будет часто».

В Москве было десять вечера.

Мы вышли из машины.

Я полной грудью вдохнул прохладный, свежий, пахнущий травой и цветами воздух, поглядел на небо, на котором слабо догорала вечерняя заря и неожиданно понял, что мне здесь нравится.

По-настоящему нравится.

Пожалуй, впервые с того дня, как я осознал себя на Земле.

Нет, я не могу сказать, что в Кушке мне было плохо. Наоборот. Там была моя нынешняя семья. Дом.

Но я прекрасно понимал, что дом этот временный.

Не только потому, что у меня были свои, далеко идущие планы, с выполнением которых Кушка была плохо совместима.

В любой момент отца могли перевести служить в другое место необъятного Советского Союза (или даже за границу, в одну из стран Варшавского договора), и семья, как это уже было неоднократно, поехала бы за ним.

Про Алмалык и вовсе речи нет, – если бы не дед с бабушкой и прабабушкой, а теперь ещё и Наташа, вряд ли я добровольно согласился бы жить в таком месте.

Но здесь, под Москвой…

Я стоял, вдыхал этот воздух, любовался небом и чувствовал, что не хочу отсюда уезжать. Всё-таки юг – не для гарадца. Мы люди северные. Как и русские.

А может быть, мне хорошо здесь именно потому, что это Россия? подумал я. Русские похожи на гарадцев. Такие же бесшабашные внутри и неулыбчивые снаружи. Так же выше всего ставят справедливость. Им бы чуть больше свободы дать, убрать дурацкие искусственные зажимы и запреты, они бы горы свернули…

Уехать, однако, пришлось.

Но обо всём по порядку.

Андропов мне не поверил.

Вернее, не совсем так.

Мы встретились тем же вечером, и я успел продемонстрировать действие антиграва и рассказать уже привычную легенду об удивительных способностях, которые ощутил в себе после клинической смерти.

Хватило ума не рассказывать всю правду.

Выручила привычка сначала оценивать человека через его ауру.

Так вот, аура Юрия Владимировича Андропова, председателя Комитета государственной безопасности СССР, мне не понравилась.

Во-первых, это человек был болен.

Почки. И болезнь прогрессировала. Наверное, можно было попробовать вылечить, но для этого мне требовалось, как минимум, доверие пациента.

А вот с доверием как раз и были большие проблемы.

По ауре человека полностью не узнать, читать мысли я тем более не умел, но основные черты характера проследить можно. Я и проследил.

Почти сразу понял, что Юрий Владимирович полностью доверяет только себе, а окружающих воспринимает, в первую очередь, как средство для достижения собственных целей. На первый взгляд, ничего странного для политика такого уровня.

Но только на первый.

Если цель – построение справедливого общества для всех, то без понимания и, более того, сочувствия человеческой природе не обойтись.

Проще говоря, любить нужно человека.

Не жалеть и не считать за винтик, которым легко можно пожертвовать, а именно любить.

Иначе ничего не выйдет.

А вот с любовью у товарища Андропова явно были сложности. Мешала она ему.

Плюс к этому какие-то семейные тайны, которые его беспокоили. Что-то было в прошлом Юрия Владимировича, чего он явно опасался, хотел бы забыть, но не мог. При этом, он был весьма умён, образован и обладал многими талантами.

– Всё это весьма интересно, – сообщил он, побарабанив пальцами по столу. – Весьма, – повторил он. – Однако сейчас уже одиннадцать часов вечера. Время позднее, все устали. Вас, Алексей Дмитриевич, я попрошу остаться, а остальные свободны. Спокойной ночи. Завтра на свежую голову решим, что с этим всем делать.

Глава третья
Быть или не быть. Казалось бы, при чём здесь Наполеон? Пора домой

– Ничего не будет, – сказал мне капитан Петров тем же вечером.

Я вышел подышать перед сном, они с Бошировым курили, сидя на лавочке неподалёку.

– Ничего не будет, – повторил он ровным голосом, когда я сел рядом. – Облом. И тебе облом, и нам со старшим лейтенантом.

– Как ты говорил, по красивой звезде на погоны? – с коротким смешком осведомился Боширов. – Я вот сижу теперь и думаю – на погоны или с погон?

– Ну, это ты загнул, – сказал капитан. – С чего бы тогда спецрейс гонять туда-сюда? Полюбоваться на наши рожи? Нет. Останемся при своих, я думаю.

– Ох, не знаю…

– Что случилось? – спросил я. – С чего такой пессимизм?

– А ты не понял? Впрочем, тебе простительно, это не твоя кухня. Да и мал ты для этого, уж извини. Короче, положит под сукно Юрий Владимирович твоё гениальное изобретение.

– Что значит – под сукно? – не понял я.

– Значит, не даст ему хода, – объяснил Боширов.

– Почему?

– Наклонись поближе, – попросил капитан.

Я придвинулся.

– Потому что это козырь, – шепнул мне Петров. – Очень сильный. А козыри берегут.

– А почему шёпотом? – тихо спросил я.

– Пиво холодное было, – ответил капитан нормальным голосом.

Боширов засмеялся.

– Анекдот, – догадался я. – Не знаю такого.

– Отец, мать и сын примерно твоего возраста, из России, едут в такси на Кавказе, – принялся рассказывать Петров. – Таксист поворачивается к главе семьи и шёпотом говорит: «Проезжаем грузино-армянскую границу». Отец поворачивается к жене и тоже шёпотом: «Проезжаем грузино-армянскую границу». Жена – сыну то же самое и тоже шёпотом. Сын: «Понял. А почему шёпотом?». Таксист: «Пиво холодное было».

– Ага, – сказал я. – Но разве таксисту можно пиво, он же за рулём?

Боширов опять засмеялся.

– Это был грузинский таксист, – сказал Петров. – Им можно.

– Ясно, – сказал я. – Смешной анекдот. Что до козыря… Наверное, это хорошо.

– Ты серьёзно? – Петров в одну затяжку докурил сигарету, загасил окурок, бросил в урну.

– Конечно. Люди такого уровня, как Юрий Владимирович Андропов и не должны сходу верить подобным вещам. А если я просто-напросто талантливый шарлатан, фокусник, который морочит людям головы в своих личных корыстных интересах? Молодой да ранний, как говорится. Да что там говорить, я и есть фокусник в его понимании!

– Вот чёрт, – сказал Петров. – Верно. Ты же Шаниязову вместе с его охраной память стёр. По щелчку пальцев, можно сказать. Где гарантия, что и этот представление с весами… Хотя, нет, не может быть. Да и зачем тебе это? Легко же проверить.

– Именно, – сказал я. – Проверить. Вот он и станет проверять. Долго и скрупулёзно. Специалистов привлечёт. Учёных, инженеров. Лично я – только «за». Обеими руками. Мне спешить некуда.

– А ты не прост, парень, – сказал капитан Петров, помолчав. – Ох, не прост.

– Это дубли у нас простые[2], – сказал я.

– Один-один, – засмеялся капитан. – Хотя, нет, вру. Пожалуй, ты ведёшь.

Всё вышло практически в точности, как думали мы с Петровым. Наутро за завтраком генерал-лейтенант сообщил, что мы сегодня же возвращаемся в Ташкент.

– Скоро сказка сказывается да нескоро дело делается, – продолжил он в ответ на мой вопросительный взгляд. – А ты как думал, – сразу в дамки?

Я хотел сказать, что такая мысль была, но не сказал.

– Так не бывает, – продолжал Бесчастный, и мне показалось, что за словами он хочет скрыть некоторую свою растерянность. Ладно, растерянность – громко сказано. Неуверенность. Сомнения. Видимо, тоже надеялся на стремительный проход в дамки. – О родственниках своих и Кофманах не беспокойся – поможем им переехать в Россию от греха подальше. Юрий Владимирович дал добро. Тут и деньги неучтённые пригодятся, кстати, – он выбрал на тарелке маленький бутерброд с красной икрой, целиком отправил его в рот, прожевал, запил кофе.

– А родители Наташи? – спросил я. – И сама она?

– Да, конечно, – кивнул Бесчастнов. – Насколько я понял, отец Наташи прекрасный специалист, такие нам и в России нужны.

– Я вас прошу, Алексей Дмитриевич, проследите лично. Очень буду вам обязан.

– Иногда мне кажется, – задумчиво промолвил генерал, что тебе не тринадцать лет, а все сорок.

– Иногда мне тоже так кажется, – сказал я. – Травма головы, как выяснилось, оборачивается очень странными вещами.

– Это правда, – согласился Бесчастнов. – Знавал я человека, который после серьёзной контузии вдруг понял, что знает французский. Причём в совершенстве. Но не современный, а тот, на котором говорили во времена Наполеона.

– Да ладно, товарищ генерал, – сделал большие глаза старший лейтенант Боширов.

– Вот тебе и «да ладно», – передразнил Бесчастнов, чьё настроение по неведомой мне причине вдруг улучшилось. – Говорил, понимал, читал и писал. При этом! – он поднял вверх палец. – У него изменился почерк. До этого писал, как курица лапой, а тут – каллиграф, да и только. Стали мы копать. На всякий случай. И знаете, что выяснилось? – генерал сделал эффектную паузу.

– Что? – подались вперёд Петров и Боширов.

– Какой-то его пра-пра-прадед, француз, был в армии Наполеона в тысяча восемьсот двенадцатом. Попал в плен, остался в России. Чудеса? Чудеса. Наукой необъяснимо. Тем не менее, – факт.

– А что с ним потом стало? – поинтересовался старший лейтенант. – Имею в виду потомка этого француза.

– Убили бандеровцы. На Западной Украине, в сорок девятом.

Помолчали.

– Мой прапрадед по матери, Евсей Акимович Климченко, был деревенским колдуном, – сказал я. – Владел гипнозом, лечил людей без всякого медицинского образования, умел разговаривать с животными.

– Как это – разговаривать? – заинтересовался Бесчастнов.

Я рассказал про случай с собакой и пачкой папирос.

– Вот видишь, – сказал генерал. – Это многое объясняет, – он посмотрел на часы. – Ладно, пора собираться. Ты вот что, Серёжа. Перед отъездом в Кушку – кстати, один не поедешь, тебя проводят, мало ли что, а в самой Кушке ты уже под защитой будешь – нашей и армейской – так вот, перед отъездом, будь добр, изложи на бумаге теоретическое обоснование работы гравигенератора. Как ты это понимаешь. Ящик ящиком, но должны же у тебя быть мысли по этому поводу?

– Есть мысли, как не быть, – сказал я. – Всё уже написано и даже отпечатано на машинке. Там не только по поводу антиграва, есть и другие идеи. Как чувствовал, что понадобится, в Кушке ещё записи сделал и с собой прихватил.

– Это очень удачно, – сказал Бесчастнов. – Ты весьма предусмотрительный молодой человек, Серёжа Ермолов. С тобой приятно иметь дело.

– С вами тоже, Алексей Дмитриевич.

Я действительно сделал записи, когда в моих руках оказалась пишущая машинка. Как раз имея в виду подобный случай, и что записи могут понадобиться не в одном экземпляре.

Сделал три через копирку.

Один – третий – взял с собой в Алмалык. Первый и второй лежали дома в Кушке.

Кемрар Гели, инженер-пилот экспериментального нуль-звездолёта «Горное эхо», был, в первую очередь практиком, но и теории, на которых зиждется работа гравигенератора, кваркового реактора и Дальней квантовой связи, знал. В общих чертах, но тем не менее.

Подробное математическое обоснование этих теорий с кучей сложных формул я, разумеется, писать не стал.

Не потому, что не захотел, а потому, что не смог.

Для этого мало было знать оные обоснования досконально, но ещё и суметь перевести их на земной математический язык, что для меня было уже чересчур. Чтобы собрать работающий электродвигатель, нужно, в первую очередь знать, как он устроен.

То же самое относится к радиоприёмнику и даже, по большому счёту, к атомному ректору.

Ну и теория, конечно, необходима.

В общем и целом.

Подробно пусть гарадские учёные расписывают. С формулами и всем прочим. Потом, когда и если мы с ними свяжемся.

Записки мои состояли из трёх разделов.

Первый – гравигенератор, он же антиграв АНГ–1.

Принцип работы основан на создании антигравитационного поля, которое в свою очередь возникает при когерентном взаимодействии двух электромагнитных полей, одно из которых получено с помощью сверхпроводящих материалов, и одного лазерного электромагнитного излучения, пропущенного через кристаллы горного хрусталя определённых размеров и формы.

Далее – общее техническое описание, основываясь на котором собрать такой же антиграв вряд ли получится.

Автор нужен, то есть, я.

Ибо есть нюансы.

Сюда же, в качестве подраздела, внес и записи по сверхпроводящим при комнатной температуре материалам, что само по себе давало громадный рывок в технологическом развитии.

Второй – приёмник и передатчик Дальней связи.

Дальняя связь позволяет практически мгновенно передать и получить пакет информации на любое расстояние.

Вплоть до межзвёздных, галактических. В теории.

На практике успешно используется гарадцами в родной системе Крайто-Гройто.

Основана на квантовой запутанности и других эффектах квантового мира, многие из которых человечеству ещё предстоит узнать.

Очень энергозатратна.

Очень.

Техническое описание с тем же эффектом: без автора собрать не выйдет.

К тому же Дальняя связь корректно работает только в вакууме, поэтому антенны нужно располагать или на космических кораблях, обладающих мощнейшей энергетической установкой, или на Луне.

Второе предпочтительней, поскольку при существующих земных технологиях добраться до Луны и построить там базу со всем необходимым и станцию Дальней связи проще и дешевле, чем создать с нуля соответствующий космический корабль.

Наконец, самое трудное. Кварковый реактор.

Принцип действия основан на взаимодействии кварков – элементарных частиц, за которыми материя уже переходит в сознание.

Тут, признаться, Кемрар Гели плавает и довольно сильно.

Уж очень сложная и трудоёмкая штука, требующая отработки массы технологий, напрямую с ней несвязанных.

Технологий, которых пока ещё нет на Земле.

Да там одних только новых уникальных материалов столько, что мама не горюй, как здесь любят некоторые выражаться. Причём углерит и пластмонолит, которые на Гараде используются буквально повсюду, – самые простые из них.

Поэтому кварковый реактор стоит в самом конце. На потом. Проще для начала термоядерный реактор построить на той же Луне для получения нужного количества энергии.

Схема надёжной магнитной ловушки, похожей на ту, которая используется и в кварковом реакторе, прилагается.

Итого: сто пятьдесят две страницы машинописного текста. Плюс полтора десятка схем и чертежей общего характера. Вполне достаточно для знающего свободно мыслящего человека, чтобы понять, что перед ним не бред сумасшедшего, а работа, достойная пристального изучения. Как минимум.

Все эти записи я и передал через капитана Петрова и старшего лейтенанта Боширова генералу Бесчастному уже в Ташкенте.

Но чуть позже. Сначала состоялась встреча с родственниками, Кофманами, Наташей и её родителями.

Подробно её описывать нет смысла. Было довольно много женских «ахов» и «охов», а также мужских сомнений. Последние, в основном, высказывали дядя Юзик и Илья Захарович, папа Наташи. Сомнения, однако, равно, как и «охи» с «азами», были развеяны с помощью веских аргументов, не последнюю роль в которых сыграли суммы, которые предлагались для переезда в качестве подъёмных.

Естественно, выделенные из тех неожиданных денег, которые достались мне при экспроприации золотой узбекской мафии.

Проще всех отнёсся к предстоящему переезду дед Лёша.

– Вот и слава богу! – воскликнул он. – Честно скажу, надоел мне опять Алмалык хуже горькой редьки. Дышать тут нечем. Пока был молодой, – куда ни шло, а теперь прямо невмоготу. А, Зина? – он толкнул локтем бабушку. – Поехали?

– Вот неугомонный, – пробурчала бабушка. – Лысый уже весь, на пенсию давно пора, а всё на месте не сидится. Куда теперь?

– А давай на родину, – сказал дед радостно. – В Краснодарский край, станицу Каменомостскую!

– Это твоя родина, – проворчала бабушка. – Моя – Новосибирск.

– Эй, мы там уже были и долго. Холодно там, помнишь?

– Да, – вздохнула бабушка. – Тут ты прав. Что холодно, то холодно. Не для наших костей уже.

– Что, Лёшенька, правда в Каменомостскую поедем? – обрадовалась прабабушка, чьи предки и сама она были родом из тех мест.

– Поедем, мама, – пообещал дед. – Почему нет? Видишь, как удачно всё складывается!

– Слава тебе, Господи! – сказала прабабушка Дуня и чуть было не перекрестилась на портрет Дзержинского. Но вовремя одумалась и выбрала для этого крестообразную раму в окне. – Хоть помру дома.

– И не думай, мама, – радостно сказал дед. – Только жизнь начинается!

– Давай, заканчивай школу, поступай в вуз и ни о чём не беспокойся, – сказал Бесчастнов на прощанье. – Мы с тобой свяжемся, когда придёт время. Пока же… Надеюсь, ты понимаешь, что обо всём случившемся, включая твой антиграв, нужно крепко помалкивать? Или объяснить?

– Понимаю, Алексей Дмитриевич, – сказал я. – Только родителям в любом случае рассказать придётся. А то они потом дедушке с бабушкой этого не простят.

– Родителям – само собой. Отец твой – военный человек, советский офицер, командир полка, знает, что такое государственная тайна. Мама – жена офицера и дочь ветерана войны. Тоже знает. Ну и мы, конечно, проведём с ними профилактическую беседу. На всякий случай.

В Кушку в качестве сопровождающих со мной отправились капитан Петров и старший лейтенант Боширов, чему я обрадовался, поскольку успел проникнуться симпатией к этим «конторским» ребятам и даже подружиться с ними.

Они и в самом деле были интересными людьми.

Совершенно разные по характеру, но удачно дополнявшие друг друга. Словно Арлекин и Пьеро в комедии дель арте или их прямые наследники – Рыжий и Белый клоуны.

Рыжий Арлекин – весёлый насмешник и оптимист – это, конечно, Петров.

Белый Пьеро – печальный, обладающий мрачноватым юмором пессимист, – Боширов.

И хотя в то время я ещё не разбирался в комедии дель арте, похожие персонажи были и средневековом ярмарочном искусстве Гарада. Правда, цвета немного другие – ярко-красный и светло-голубой.

– Были сборы недолги от Кубани до Волги мы коней собирали в поход, – напевал я любимую песню бабушки, собирая вещи.

Отъезд был назначен на завтра.

На этот раз маршрут решили немного изменить: из Ташкента самолётом до Мары, а оттуда до Кушки поездом.

– На всякий случай, – выдал своё любимое присловье Бесчастнов, но какой именно случай подразумевал и чего опасался, объяснять не стал. А я не стал спрашивать – поездом так поездом. Даже интересно, на земных поездах Кемрар Гели ещё не ездил, а воспоминания Серёжи Ермолова в этой области были довольно смазанными, хорошо бы обновить.

Перед отъездом я заехал попрощаться к Толику Краснову, ещё раз поблагодарил за лазер и пообещал связаться с ним, когда придёт время.

– Ну, давай, – неуверенно сказал Толик. – А зачем?

– Есть у меня предчувствие, что ты ещё можешь мне пригодиться. Для нашей обоюдной пользы.

– Понятно. То есть не понятно, но ладно. Так ты на бассейн не придёшь завтра?

– Нет, завтра я уезжаю. Ваську привет передавай.

– А Славе?

– А Славке скажи от меня, что стучать для нормального пацана – западло. У нас в Кушке за такие дела морду бьют. Больно.

– Не понял, – сказал Толик. – Кому он настучал? Это по поводу антиграва, что ли?

– Да. В общем, передай, что теперь следят не за мной, а за ним. И если он попробует ещё кому-нибудь стукнуть или даже просто в компании языком потрепать, с ним будет другой разговор.

– Так всё серьёзно?

– Предельно. Ты тоже учти. На всякий случай. И Ваську скажи. Ладно, бывай, увидимся.

После Толика я отправился к Наташе. Я прямо чувствовал во рту шероховатый привкус после слов, сказанных Толику по поводу Славки и антиграва. Но их нужно было сказать. Потому что я точно знал, что именно Славка стукнул в органы – об этом мне рассказал товарищ капитан Петров. Пусть парни тоже знают, с кем и с чем имеют дело.

Наташа была дома одна.

Прощание вышло нежным, но не страстным. Наташе по-женски не здоровилось, и это было заметно. К тому же моя подруга ещё не пришла в себя после всех событий последних дней, которые обрушились на её семью.

– Идёшь себе такая по цветущему лугу в летнем сарафане, и вдруг – бах! трах! молния с громом, сизая брюхатая туча и ливень как из ведра, – пояснила она свои ощущения. – Три секунды, и ты уже мокрая насквозь, а спрятаться негде. И что делать?

– Чуток подождать, – сказал я. – Очень скоро туча уйдёт, опять выглянет солнце, и всё будет хорошо. К тому же, думаю, мне приятно будет смотреть на тебя в мокром насквозь сарафане. Это так сексуально!

– Да ну тебя, – засмеялась она. – Сексуально ему. Сексуалка не выросла ещё.

– Вот тут можно поспорить, – сказал я. – Опять же, смотря что называть сексуалкой.

Наташа очаровательно зарделась и постаралась перевести разговор на другую тему:

– Слушай! У меня же для тебя подарок!

– У меня тоже.

– Кто первый?

– Давай ты.

– Нет, ты, ты первая сказала.

– Хорошо, – согласилась она. – Я помню, ты говорил, у вас есть магнитофон?

– Да, «Яуза–5».

– Тогда держи, – она протянула мне три магнитофонные катушки в коробках. – Здесь все лучшие альбомы Битлз и Криденс. Хэлп, Револьвер, Сержант Пепперс… даже Космос Фэктори Криденс есть, совсем новый! Ребята знакомые в консерватории сделали запись.

– Офигеть, – сказал я. – Спасибо громадное. Буду слушать и тебя вспоминать.

Мне действительно нравилась земная рок-музыка в её западном изводе. Умели все эти ребята выдать энергетику. В СССР рок был под фактическим запретом, как музыка идеологически вредная. Но мы, конечно, слушали всё равно. В Кушке транзисторные приёмники неплохо ловили забугорное «Радио Монте-Карло», где часто крутили западный рок. Пробивались и другие радиостанции.

– Слушай почаще.

– Каждый день, – заверил я. – Теперь моя очередь.

Глава четвёртая
Мары. Спасение утопающих дело рук… Дорога. Здравствуй, Кушка!

Подарком Наташе я озаботился заранее.

Это было не сложно. Особенно при наличии золота и великолепного ювелира в лице дяди Юзика.

Размер я ему дал (да здравствуют точный глазомер и абсолютная память!), а всё остальное, включая подбор камня, он сделал сам.

Да как сделал!

На что я равнодушен к ювелирным украшениям, но этим золотым, увитым растительным орнаментом в стиле модерн с чистейшей воды каплевидным изумрудом – под цвет глаз Наташи – кольцом любовался от души.

А уж в какой восторг пришла Наташа!

Думаю, случись подарок чуть раньше или позже мальчик Серёжа стал бы мужчиной в тот же день. Но и так было хорошо – волшебное сияние этих глаз я запомню надолго.

Что ещё мне понравилось, Наташа не стала делать вид, что такой дорогой подарок она принять не может. Приняла и с радостью!

Люблю честных людей. В первую очередь честных перед самим собой.

Действительно, уж кому-кому, а ей прекрасно было известно о золоте, дяде Юзике и, конечно, деньгах, у меня имеющихся.

Что там золотое колечко с изумрудом – не особо напрягаясь я мог бы подарить ей машину или кооперативную квартиру в любом городе Советского Союза, на выбор.

Однако во все времена, и даже у нас, на Гараде, если мужчина дарит женщине дорогое кольцо, это, чаще всего, не просто знак внимания. Нечто большее. Даже если мужчина – пока мальчик.

Это Наташа тоже правильно поняла. Так мне, по крайней мере, показалось.

Мы договорились писать друг другу не реже одного раза в неделю. При отсутствии личных коммуникаторов и компьютеров, а также слабой телефонной сети (в Кушке не было пункта междугородной телефонной связи), бумажные письма были единственным надёжным средством общения на расстоянии. Пусть и очень медленным.

До аэропорта доехали с шиком. Впереди белая конторская «Волга» ГАЗ–24, а сразу за ней, свежевымытый по такому случаю, сверкающий на ярком южном солнце, трофейный BMW–326 деда.

Рейс на Мары не задерживался.

Объявили регистрацию, затем посадку. Уже привычно я сдал чемодан в багаж, попрощался с дедом и бабушкой (бабушка, как водится, всплакнула), пообещал писать, и мы с Петровым и Бошировым отправились на посадку.

Капитан и старший лейтенант багажом себя не обременять не стали – у каждого на плече болталась небольшая спортивная сумка. В одной из них, а именно у капитана Боширова, лежали мои деньги. Не все – десять тысяч – остальные я оставил деду и бабушке, которым вместе с Кофманами предстояли большие траты, связанные с переездом. Но тоже не все – ту же сумму в десять тысяч.

– Этого за глаза хватит, – уверили меня дед Лёша и дядя Юзик, – к тому же у нас и свои сбережения имеются.

– Правильно, – поддержала бабушка и добавила по-польски. – Co zanadto to nie zdrowo[3]

Ещё двенадцать тысяч я отдал генералу Бесчастнову Алексею Дмитриевичу.

– Пусть у вас будут, – попросил. – Так надёжнее.

– Пусть, – согласился генерал. – Будем считать, что это твой фонд.

– Наш, – сказал я.

– Э, нет, – возразил Алексей Дмитриевич. – Твой. Я только его хранитель. И то лишь потому, что так и впрямь надёжнее. Но ты не думай, что дяденька генерал такой добрый. Просто я делаю на тебя ставку. Так что будь добр, не подведи.

Я пообещал и с лёгким сердцем попрощался с Алексеем Дмитриевичем.

Но говорить, что тоже делаю на него ставку, не стал. Генералы панибратства не любят и правильно делают. Иначе, какие они генералы?

У нас, на Гараде, при всём равноправии и отсутствии каких бы то ни было сословий, каст, кланов и ярко выраженных классов с субординацией было всё, как надо.

Люди, облечённые властью, пользовались неизменным уважением, и никому бы в голову не пришло ставить на одну доску генерала (армия у нас была, а, значит, имелись и соответствующие звания) и, допустим, ландшафтного дизайнера.

Труд второго не менее важен, но вот ответственность разная. Хотя бы потому, что первый напрямую отвечает за жизни людей, а второй лишь за их эстетическое чувство.

Долетели без приключений. В аэропорту города Мары задерживаться не стали – получили мой чемодан, взяли такси и через двадцать минут были на вокзале.

В кассах приобрели билеты до Кушки (обычный плацкарт, чтобы не выделяться, но все три в одном купе: Петрову и Боширову нижние места, мне – верхнее); я сдал чемодан в камеру хранения.

До поезда оставалось ещё почти четыре часа, делать было решительно нечего, и мы пошли бродить по городу.

Мары значительно больше Кушки, областной центр, как-никак.

Но меньше Алмалыка и, уж конечно, Ташкента.

Однако древнее всех их вместе взятых.

Мерв – так он назывался когда-то.

Его стены, если бы они сохранились, помнили воинов Александра Македонского, а население ещё каких-то семьсот-восемьсот лет назад достигало полумиллиона человек. Невероятно большой, богатый и культурный город для того времени.

Одних библиотек не меньше десяти.

Обсерватория, в которой, говорят, несколько лет проработал сам Омар Хайям…

Куда всё делось, спрашивается? Впрочем, и на Земле, и на Гараде хватает городов, некогда переживших высочайший расцвет, а ныне вполне себе тихих и провинциальных. Бывает.

Неподалёку от вокзала мы набрели на ресторан с необычным названием «Гигант» и отлично там пообедали вкуснейшим горячим пловом с помидорным салатом и зелёным чаем с пахлавой на десерт.

В высоком, с узорчатыми деревянными колоннами и сводчатым потолком зале ресторана было по дневному времени малолюдно и довольно прохладно, хотя кондиционерами здесь и не пахло. Задерживаться, тем не менее, не стали – поели, попили чаю, расплатились и пошли дальше.

Почти сразу же вышли к реке Мургаб, прошли вниз по течению и вскоре оказались возле моста. Сразу за мостом марыйские пацаны устроили себе место для купания, а мост использовали в качестве вышки, сигая с него в зеленоватую и довольно быструю воду.

Мы остановились посмотреть. Было жарко.

Вот какой-то мальчишка, по виду мой ровесник, залез на перила, поднял руку вверх.

– Выступает Дзампано! – разнёсся над Мургабом его радостный крик.

Надо же, подумал я, и здесь то же самое.

Так провозглашали кушкинские пацаны, когда собирались совершить нечто особенное на глазах товарищей.

– Выступает Дзампано! – и прыгали в воду с пятиметровой вышки.

Чаще всего «солдатиком», но некоторые отваживались и «ласточкой».

– Выступает Дзампано! – и шли по узкой доске на трёхметровой высоте в спортгородке танкового полка.

– Выступает Дзампано! – стойка на руках.

– Выступает Дзампано! – кувырок через голову или «колесо».

– Выступает Дзампано! – соскок с турника из виса вниз головой.

На глазах товарищей – это обязательно. Ещё лучше, чтобы и девчонки смотрели. А иначе зачем вообще что-то провозглашать? Останься один и кувыркайся, сколько душе угодно. Оттачивай технику. Молча. Нет, без зрителей, не интересно.

Но почему Дзампано?! Кто он такой – Дзампано?! Этого я довольно долго не мог понять, а спрашивать напрямую не хотелось. Из ложного самолюбия, да, но всё равно не хотелось. Проще крикнуть самому и подтянуться пять раз на одной руке, хе-хе. Или крутануть на турнике «солнце».

А потом в Кушку привезли старый чёрно-белый фильм итальянского режиссёра Федерико Феллини «Дорога», вышедшего на экраны ещё до рождения Серёжи Ермолова, в тысяча девятьсот пятьдесят четвёртом году.

Дзампано оказался главным героем фильма.

Циркач-силач, разрывающий ни груди цепи – вот кто такой Дзампано! Сыграл его прекрасный фактурный актёр Энтони Куинн, а его подругу Джельсомину – Джульетта Мазина. Отличная история, между прочим, запала мне в сердце, Феллини и впрямь очень хорош.

Мальчишка, раскинув руки, ласточкой кинулся вниз.

Всплеск! Ушёл под воду.

Три секунды. Пять.

Пацан не выныривал.

Десять.

Ладно, я сам люблю пошутить.

Хотя, нет, так – не люблю.

Тринадцать секунд.

Его товарищи, загоравшие на другом берегу, тревожно поднялись на ноги. Среди них были и две девчонки – самые отчаянные, пацанки, каких называли взрослые, такие бывают в любой мальчишеской компании.

– Вадик! – крикнула одна из них. – Вадик!!

Кажется, дело начинает пахнуть керосином.

Я прикрыл глаза, вошёл в орно.

Открыл, посмотрел в толщу реки. Разноцветные ауры рыб, мальков. Несколько раков, засевших в норах под берегом…

Вот он!

Сначала ударился обо что-то головой – вон кровь сочится тонкой струйкой, исчезает, растворяется… Потерял сознание, нахлебался воды.

Или сначала нахлебался, а потом потерял.

Неважно.

Зацепился под водой трусами за корягу, поэтому на месте. Это хорошо, иначе утащило бы вниз по течению.

Секунда – тенниска долой.

Сую её в руки Боширову вместе с офицерским планшетом:

– Подержите!

– Ты куда собрался? – спросил Петров.

– Всё нормально, товарищ капитан, не бздите.

– Да я…

Штаны – вслед за тенниской. Наклонился, сбросил сандалии.

– На тот берег! – показал. – Туда вытащу!

Вскакиваю на парапет, ныряю. Тут же выныриваю. Десяток максимально энергичных гребков против течения, и я у моста. Здесь.

Набираю воздуха, ныряю с открытыми глазами. Вода мутноватая, но я в орно.

Вижу мальчишку.

Не слишком глубоко, метра три. Пока жив, но надо действовать быстро. В таких случаях всегда надо действовать быстро.

Отцепляю трусы от коряги, хватаю пацана под подбородок, тяну за собой вверх.

Выныриваю.

Берег рядом и через несколько секунд я уже стою на илистом дне.

– Помогите!

Товарищи Вадика помогают мне вытащить его из воды.

С моста к нам спешат Петров и Боширов.

– Я вызвал скорую! – кричит Петров. – Уже едет!

Ждать нельзя.

Пульс?

Два пальца, сонная артерия.

Нет пульса.

Вадик худощавый, метр шестьдесят два-шестьдесят три.

Да, моего возраста примерно.

Возможно, на полгода-год младше.

Кладу его животом на своё колено, товарищи помогают. Никто не суетится, не кричит, не бьётся в истерике. Молодцы.

– Ты знаешь, что делать? – строго спрашивает черноволосая девчонка с тёмно-карими пронзительными глазами.

– Знаю.

Давлю ему на спину ладонями снизу-вверх, чтобы вода вышла из лёгких. Что-то выходит, но мало. Вадик по-прежнему не дышит.

Петров и Боширов уже здесь.

– Помощь нужна? – присаживаются рядом.

– Давите ему на спину. Вот так, снизу-вверх.

Петров давит ладонями.

Изо рта мальчишки течёт вода пополам с пеной. Ага, уже лучше.

– Сильнее! – командую.

Петров давит.

Снова вода с пеной, но уже меньше. Ещё раз… Всё, не течёт.

Пора.

Кладу Вадика на спину, ладонь левой руки – на солнечное сплетение. Кулаком правой бью ему в центр груди – туда, где сходятся рёбра – выше моей ладони[4].

Дважды.

Пульс? Есть!

Ну?

– Ах-ррр! – Вадик широко открывает глаза, делает резкий, со всхлипом вдох, хрипит, кашляет, держась за грудь.

Петров поддерживает его за спину.

Слышна приближающаяся сирена «скорой».

– Ты где этому научился? – спрашивает Петров. – Спас пацана. Даже искусственное дыхание делать не пришлось.

– В школе были уроки по оказанию первой помощи в разных случаях, – соврал я. Такие уроки были, но у старших классов. Однако Кемрар Гели умел оказывать первую помощь. Как практически всякий житель Гарада. – Но без вас я бы не справился, спасибо.

– Да что я, – говорит Петров. – Сбоку припёку, – но видно, что ему приятно.

Наверху слышен скрип тормозов, хлопают дверцы. Раз и два.

– А вот и скорая, – сообщил Боширов. – И родная милиция вместе с ней.

– Зачем милиция? – удивился я, глядя как к нам спускаются молодой врач с двумя санитарами и носилками и двумя милиционерами в форме.

– Порядок должен быть, – сказал Петров. – На всякий случай.

«Корочки» товарища капитана и старшего лейтенанта оказали поистине волшебное действие. Пока врач осматривал потерпевшего, а санитары курили в сторонке, милиция делала свою работу быстро и чётко. Русский сержант опросил Вадика и компанию. Ни о каком криминале, разумеется, не было и речи. Банальный несчастный случай на воде.

– Сколько раз было говорено, уже и по школам работу проводили профилактическую, рассказывали, что нельзя с моста прыгать, опасно это! – говорил сержант. – Когда уже до вас дойдёт? Когда насмерть кто-нибудь убьётся? Утонет? Скажите спасибо этому парню и взрослым. А если бы не они?

– Я сам виноват, – сказал Вадик. – Слишком глубоко в воду ушёл. Надо было сразу выныривать, а я… – он посмотрел на меня, протянул руку. – Спасибо, ты меня спас, не забуду. Как тебя зовут?

– Серёга. Серёга из Кушки. Проездом я здесь.

– Спасибо, Серёга. Я – Вадька Карпенко. Считай, должник твой теперь.

– Брось, ничего ты мне не должен. Больше так не делай, и будем считать, что мы в расчёте.

Тем временем туркмен лейтенант, выяснил обстоятельства дела у Петрова, записал в блокнот мои данные: фамилию, имя-отчество и адрес.

– Будем ходатайствовать о награждении тебя медалью «За спасение утопающих», – пояснил мне. – Молодец, смелый поступок. Твой отец может тобой гордиться.

– Спасибо, – сказал я.

Медаль так медаль, я не против. Вообще, чем больше наград, тем лучше. В Советском Союзе государственные награды и их обладателей уважают, а мне уважение, особенно взрослых людей, ох как нужно.

К тому времени, когда покончили со всеми формальностями, на мне почти высохли трусы, и до поезда оставалось сорок две минуты.

– Давайте-ка на вокзал, – скомандовал Петров. – Хватит с нас приключений. Лучше там подождём.

Поезд тронулся от станции Мары точно по расписанию – в семнадцать часов по-местному времени.

Мы отдали проводнице билеты, получили у неё чуть влажное на ощупь сероватое бельё, заплатив за три комплекта три рубля, заправили койки, разместились.

Вместе с нами в купе ехала математичка из нашей школы Любовь Михайловна Королёва, я узнал её – молодая скуластая худощавая женщина со строгими серыми глазами и милой улыбкой.

Кроме преподавания математики в старших классах, она была женой Короля – Володи Королёва, капитана сборной Кушки по футболу.

Узнала меня и она. Мы поздоровались, поболтали. Она рассказала, что возвращается из отпуска; были с мужем у её родителей, на Волге. Муж уехал раньше – работа, а ей пришлось задержаться.

– А вы?.. – она вопросительно окинула взглядом моих сопровождающих.

– У нас служебная командировка в Кушку, – пояснил Петров. – А Серёжу мы знаем, читали в «Комсомолке» про их с одноклассником подвиг на границе. Оказалось, ещё и места у нас в одном купе. Очень удачно, мы же с ним теперь почти коллеги, – он широко улыбнулся. – Любовь Михайловна, как насчёт поужинать с нами? Вагон-ресторан тут рядом, приглашаем вас.

– Нет, спасибо, – вежливо улыбнулась в ответ Любовь Михайловна и посмотрела на меня строгими глазами. – Я не голодна. Вы идите, я тут посижу.

– Как знаете, – с оттенком разочарования вздохнул капитан.

Поужинали под перестук колёс и песни советских композиторов из репродуктора (всё довольно средненько, но там была моя любимая песня про весёлый ветер из старого, ещё довоенного кинофильма «Дети капитана Гранта», которая всегда поднимала мне настроение. Я даже поймал себя на том, что с недавних пор напеваю её иногда по утрам).

К восьми часам за окном стемнело, в вагоне зажгли свет. Хотелось спать. Я подумал, что последние дни выдались трудными, и мой растущий организм требует отдыха. Не будем ему противиться.

– Я – спать, – объявил спутникам. – Устал что-то.

– За Тахта-Базаром пограничный контроль, – сообщила Любовь Михайловна. – Проверка документов.

– Проснёмся, – сказал Петров.

Меня разбудил протяжный и какой-то печальный гудок поезда. Почти сразу вслед за этим появились трое пограничников: офицер, двое солдат автоматами и овчаркой на поводке.

– Проверка документов, граждане, проверка документов! Пожалуйста, приготовьте ваши паспорта!

Я взял из сетчатого кармашка заранее приготовленное свидетельство о рождении и справку из милиции, – протянул офицеру.

– Сергей Ермолов, – прочитал он, – профессионально взглянул на меня. – Кушкинец?

– Сейчас – да, а кем буду завтра – не знаю.

– Отец офицер? – догадался пограничник.

– Так точно.

– Фамилия знакомая. Ты, часом, не тот Ермолов, который нашего пограничника спас во время «афганца»? Про вас с товарищем ещё «Комсомолка» писала.

– Это он, – сказал Петров.

– Что ж, – козырнул офицер, возвращая документы. – Прими мою благодарность и счастливого пути.

– Спасибо, – сказал я.

Наряд пошёл дальше по вагону.

– А что за гудок был недавно? – спросил я. – Длинный такой. Разбудил меня.

– Не знаю, – пожал плечами Петров.

– И я не знаю, – сказал Боширов.

– На этом месте в шестьдесят четвёртом году крушение поезда было, – объяснила Любовь Михайловна. – Речка Кушка размыла по весне насыпь… Машинисты вовремя заметили, экстренно затормозили. Сами погибли, но людей спасли. С тех пор каждый раз здесь дают гудок.

– Достойно, – сказал Петров.

Я проснулся в пять утра. Оделся, слез с полки, сходи в туалет, умылся и почистил зубы.

За окном уже рассвело.

Поезд, не торопясь, шёл вдоль шоссейной дороги. За дорогой тянулись уже знакомые рыжие сопки. Справа, вдали, показались первые строения. За ними, на сопках, я различил «Алёшу» – памятник советскому воину и, чуть дальше, – Крест.

Это была Кушка.

Сладкое чувство возвращения домой медленно заполнило моё сердце.

Глава пятая
Дела кушкинские. Силы и возраст

Кушка встретила нас ясным голубым небом и горячим южным ветерком со стороны Афганистана.

Не пыльной бурей, и на том спасибо. А к среднеазиатской жаре за этот год я как-то даже уже привык. Впрочем, утро было раннее, и жара ещё не началась.

Такси в Кушке не было. Вообще, здесь было очень мало личных автомобилей.

Я уже давно понял эту особенность Советского Союза: всё для людей на словах, но на деле – выборочно. Да, бесплатная медицина, образование и жильё. Но всё, что касается личного комфорта и удобства почему-то в загоне. Бытовая техника – примитивна и убога, даже с учётом уровня развития здешней цивилизации.

То же относится и к личным средствам передвижения. Начиная от тяжёлых неповоротливых велосипедов и заканчивая малосильными корявыми авто типа «москвич» или, не приведи Создатель, «запорожец».

Только недавно на новом автозаводе в Тольятти начали собирать относительно приличную машину ВАЗ–2101 «Жигули». Ну и ГАЗ–24 «Волга», на которой я уже поездил, тоже была ничего. Однако купить что первую, что вторую для обычного советского человека представляло практически неразрешимую проблему.

Не потому, что денег не было – были у людей деньги на сберкнижках. Машин производилось мало, не хватало их. Поэтому – или ходи пешком, или пользуйся общественным транспортом.

Общественный транспорт в Кушке тоже отсутствовал, поэтому мы, пройдя ещё раз пограничный контроль, отправились пешком.

Через привокзальную площадь вышли к стадиону, пересекли футбольное поле, поднялись к улице Октябрьской.

Дальше – мимо строящейся гостиницы и школы до второго перекрёстка, потом срезать через двор и – вот он дом, милый дом. Подумать не мог, что буду так рад встрече. Не только с домом, с Кушкой. Соскучился, оказывается, надо же.

Часы показывали шесть тридцать пять.

Ключи у меня были, но я позвонил. За дверью раздались шаги, дверь открылась. Папа! В бриджах с подтяжками, ослепительно белой майке и тапочках.

– Доброе утро, папа! А вот и я.

– Серёжка! – отец затащил меня в квартиру, обнял, поцеловал. – Приехал! Ты почему телеграмму не дал, что сегодня приезжаешь? Я бы встретил.

– Прости, пап, как-то не подумал… Да чего там встречать, я сам добрался прекрасно, чемодан не тяжёлый. Тем более, мне помогли. Заходите, товарищ капитан, товарищ старший лейтенант!

– Здравия желаем! – синхронно поздоровались Петров и Боширов. – Разрешите?

– Здравия желаю, товарищи, – несколько удивлённо промолвил отец. – Прошу. Вы ко мне?

– В том числе, товарищ подполковник, – мои сопровождающие вошли в прихожую. – Разрешите представиться. Капитан Петров.

– Старший лейтенант Боширов.

– Подполковник Ермолов, – сказал папа. – Мне волноваться?

– Никак нет, товарищ подполковник, – доложил Петров. – Гордиться и радоваться. Сын у вас замечательный.

– Я знаю, – папа потрепал меня по голове. – Проходите на кухню, товарищи, я сейчас. Мама с Леной ещё не вернулись, – обратился он ко мне. – Послезавтра жду. Давай, иди, ухаживай за гостями. Чай, там, кофе, бутерброды… Я сейчас.

Он скрылся в ванной.

– Ну, рассказывайте, – потребовал отец после завтрака.

– Пап, ты, главное, не волнуйся, – сказал я. – Дело в том, что я внезапно изобрёл генератор, вырабатывающий антигравитационное поле. Проще говоря – антиграв.

– Не только изобрёл, но и построил действующую модель, – добавил Петров. – Мы свидетели. Я сразу не сказал… Вот, прошу, Комитет государственной безопасности, – он достал и показал раскрытое удостоверение.

Боширов проделал то же самое.

– Что в таких случаях положено говорить, – ущипните меня? – отец потянулся к сигаретам, закурил. – Давайте ещё раз. Антиграв. Он что, убирает силу тяжести?

– Экранирует, пап, – сказал я. – Создаёт антигравитационное поле вокруг себя. Оно сложной формы, но для простоты можно сказать, что это геоид. Шар такой, но сплюснутый немного и не совсем ровный, как бы бугристый местами, – я показал руками. – Земля тоже ведь не идеальный шар, а геоид. Ты знал?

– Геоид, значит, – сказал папа. – Для простоты. Ну-ну. Дальше.

– Так вот. Прототип, который мы с дедушкой построили…

– С дедушкой?!

– Ну да. С дедушкой и другом его фронтовым, дядей Юзиком, он танкист, как и ты…

– Я знаю дядю Юзика. Он-то здесь каким боком?

– Он же ювелир. А мне нужна была золотая проволока разного сечения. Много. Ещё редкоземельные элементы и лазер, но тут уже другие люди помогли… Ты, главное, не перебивай, пап, а то я долго рассказывать буду. Эх, жаль, мамы нет, послезавтра ей всё это повторять.

– Ничего, – сказал папа. – Повторишь. Давай. Я очень внимательно слушаю.

Я рассказал всё, стараясь упоминать только главное. Главного, однако, набралось немало. Тётя Фира и её рак; Толик и лазер; перстень мёртвого американца с рубином; Наташа со своим папой; поход в горы за золотом; столкновение с уголовниками; работа над антигравом; дед Лёша, дядя Юзик и параплан; капитан Петров и старший лейтенант Боширов; компартия Узбекистана в лице товарища Шаниязова Акила Ровшановича; генерал-лейтенант КГБ Бесчастнов Алексей Дмитриевич; арестованный полковник КГБ Узбекистана Усманов и, наконец, спецрейс на Ту–154; город Москва и Андропов Юрий Владимирович – председатель Комитета госбезопасности СССР собственной персоной. Ну и про деньги, конечно, упомянул.

– Голова кругом, – отец потряс головой. – Так, надо ещё кофе бахнуть. Хотя под такие новости стоило бы и коньяка. Но это вечером. Сколько денег, говоришь?

Я повторил.

– С ума сойти. И они наши?

– Ваши, товарищ подполковник, не сомневайтесь, они безотчётные. Можете тратить, как вам заблагорассудится. С учётом интересов нашего изобретателя, конечно. Они в приоритете.

– Хватит, капитан, давай без чинов. Зовите меня Пётр Алексеевич.

– Слушаюсь, Пётр Алексеевич. Запоминающееся у вас имя-отчество.

– Всю жизнь это слышу, – вздохнул отец. – Значит теперь мой сын под негласным надзором Комитета, я правильно понял?

– Не только он, Пётр Алексеевич. Вся ваша семья. Но это не тот надзор, который может повредить вашей карьере. Скорее, наоборот.

– Прости, но этого в точности ты знать не можешь. Пока.

– Соглашусь, – кивнул Петров. – Нужно время.

– Как всегда, – сказал папа и посмотрел на меня. – Антиграв… Как такое тебе в голову упало? Откуда?! Ты же только-только в седьмой класс перешёл. Фантастика какая-то. Про излечение тёти Фиры я вообще молчу.

– Пап, я сам не знаю, – сказал я. – Есть предположения, но это так, на уровне ненаучных гипотез. Ты знал, например, что мамин прадед, Евсей Акимович, был самым настоящим деревенским колдуном? Гипнозом владел и прочее в том же духе. Вот тебе и способности, есть в кого. Кстати, насчёт седьмого класса. Я собираюсь в этом году закончить седьмой и восьмой. Экстерном.

– Час от часу не легче, – сказал папа и посмотрел на часы. – Так, ладно, мне на службу пора. Еда в холодильнике, придумай что-нибудь на обед себе – яичницу там, или сосиски свари с картошкой. Я вечером приду, соорудим ужин. Мамы нет, придётся холостяковать. Вам же командировку надо отметить, вероятно? – посмотрел он на Петрова с Бошировым. – Могу подбросить до штаба дивизии. Хотя тут рядом совсем.

– Не откажемся, – сказал Петров. – Начальник особого отдела у вас подполковник Полуботко?

– Он самый.

– Как, нормальный мужик?

– Нормальный, – сказал папа. – Вроде бы.

– Тогда поехали, – сказал Петров. – Нам потом ещё в гостиницу офицерскую бы устроится. Серёжа, с тобой у школы встречаемся, скажем… – он посмотрел на часы. – В одиннадцать тридцать. К директору школы сходим, – пояснил он папе. – Убедим поспособствовать в сдаче экзаменов экстерном. Мы в этом тоже заинтересованы. Ну и вообще, – он пошевелил в воздухе пальцами.

Два дня до приезда мамы и сестры Ленки пролетели быстро. Оказалось, что у папы тоже есть новости. Главная из которых – машина! Пока я был в Алмалыке, подошла его очередь, и теперь в гараже, во дворе нашего дома, сверкали тёмно-синей краской новенькие «Жигули» ВАЗ –2101.

Я знал, что отец давно ждал машину, с начала года; он был заядлым автомобилистом, а прежнюю нашу машину – белый с бирюзовой полосой на боку Москвич–403 в экспортном исполнении продал до переезда в Кушку.

– Пятьдесят девять лошадиных сил! – вдохновенно показывал он машину вечером. – На четырнадцать больше, чем у нашего «москвича». Разгон до сотни – двадцать две секунды! Ракета. Я на ней до ста шестидесяти уже спокойно разгонялся, представляешь?

– Ты бы всё-таки поаккуратнее, пап, – сказал я. – Сто шестьдесят в час. Сумасшедшая скорость.

– Нормально, – махнул рукой папа. – Не в Кушке же, за городом, на бетонке. Машин здесь почти нет, дорога хорошая, тормоза хватают намертво. Экстра-класс машина, просто экстра-класс, – он любовно провёл ладонью по капоту.

– Рад за тебя. Дашь поводить?

– Обязательно. Хочешь завтра?

– Давай. А то потом мама приедет и начнёт волноваться.

Отец понимающе рассмеялся.

До показа машины я успел побывать в школе, вместе с Петровым и Бошировым встретиться с нашим директором Георгием Михайловичем Марковым и договориться о его содействии моим планам.

– Одного не пойму, товарищи, – высказал удивление наш директор. – Серёжа, конечно, мальчик способный, учится отлично, но при чём здесь Комитет госбезопасности?

– Комитет госбезопасности, дорогой Георгий Михайлович, всегда при чём, – наставительно заметил Петров. – У Комитета есть все основания считать, что скорейшее получение Сергеем Ермоловым среднего, а затем и высшего образования будет способствовать укреплению обороноспособности и безопасности нашей страны. Подробности, извините, раскрыть не могу. Государственная тайна.

– Понимаю, – сказал Георгий Михайлович и посмотрел на меня взглядом, полным любопытства и некоторой опаски. – Что ж сделаем всё возможное. Серёжа, завтра зайди за учебниками.

– Спасибо, Георгий Михайлович.

– Благодарю, – Петров пожал директору руку. – Со своей стороны заверяю, что Комитет держит это дело на контроле.

Оставшиеся до первого сентября дни пролетели быстро.

Петров и Боширов завершили командировку, дождавшись приезда мамы и Ленки. Им, как и мне, пришлось ещё раз всё рассказывать. Только на этот раз гораздо подробнее. Рассказ не предназначался для маленьких Ленкиных ушей, поэтому сестричку отправили гулять.

Мама восприняла новости спокойно и практично. Больше всего её волновали моя безопасность, безопасность дедушки с бабушкой и карьера мужа.

– Ваши свёкр со свекровью, бабушка Петра Алексеевича, а также семья Кофманов и Черняевых находятся под защитой Комитета госбезопасности Узбекистана, – ещё раз объяснил Петров. – Эту защиту курирует лично председатель Комитета генерал-лейтенант Бесчастнов Алексей Дмитриевич. Выше защиты в нашей стране просто быть не может.

– Это прекрасно, – сказала мама. – Вот только и у всесильного КГБ, как выяснилось, бывают проколы. Вы можете мне дать гарантию, что с моей семьёй всё будет в порядке?

– Надежда Викторовна, – мягко сказал Петров. – Я могу дать гарантию, что Комитет сделает всё возможное для защиты вашей семьи. Это, поверьте, в интересах государства. Но и вы со своей стороны не должны терять бдительности. Понимаете?

– Я жена советского офицера, – сказала мама. – Мне про бдительность можете не рассказывать.

– Вот и хорошо. Что касается карьеры вашего мужа, то это вне нашей компетенции. Но я уверен, что ей ничего не угрожает. Вообще, по мнению Комитета, Кушка сейчас лучшее место для всех вас. Закрытый город, куда без нашего ведома попасть невозможно. Поэтому спокойно живите, учитесь, работайте.

– И ждите, – сказал я.

– Да, – сказал Петров, – и ждите.

– Главное, чтобы не три года, как у нас на Руси принято, – проворчал я.

– Напоминаю вам, Сергей Петрович, что вы пока ещё даже школу не закончили, – подал голос Боширов. – Не торопись, Серёжа, всё будет.

На этом и расстались.

Ближе к осени жара в Кушке немного спала.

Отец, у которого не получилось в этом году вырваться в отпуск (краткосрочный, когда он ездил за машиной, можно не считать) рассказал, что в июле термометр показывал пятьдесят в тени.

– Оказалось правда, что в танке на солнце за шестьдесят. На себе испытал. Только зимние комбинезоны и спасали.

Теперь, в конце августа, было всего-то тридцать пять в тени, а вечером и ночью температура опускалась до тридцати, а то и двадцати восьми. Прохлада!

Я глотал учебники, писал письма Наташе и получал ответные (оказалось, что писать бумажные письма, довольно увлекательное занятие, а читать их – особое удовольствие), ходил вместе с друзьями-товарищами купаться в бассейн автомобильного батальона (на Автобат, как мы говорили), в кино и библиотеку в Дом офицеров (кино привозили ещё в клуб железнодорожников, куда мы тоже ходили иногда).

Отдельно занимался английским.

То, что без хорошего знания английского в этом мире не обойтись, я понял с первых дней своего здесь появления. Выучить незнакомый язык самостоятельно, вне языкового общения, задача практически невозможная. Ты можешь выучить грамматику и словарь, но без разговорной практики от всего этого будет мало толку.

Прежняя наша учительница английского была не настоящей «англичанкой», без профильного образования, а потому и дать крепкие знания не могла. Но тут оказалось, что с нового учебного года два бывших шестых класса объединяют в один седьмой, в связи с чем у нас будет новая классная руководительница и она же «англичанка».

Цимбалистова Надежда Александровна, так её звали.

Высокая крашеная блондинка с худыми ногами и крупной грудью, которую она несла перед собой как знамя.

Совершенно не в моём вкусе, но, как выяснилось, дело своё знала прекрасно.

Мы познакомились с ней ещё до начала занятий, в кабинете директора, когда я забирал учебники для седьмого и восьмого классов. Вернее, познакомил нас Георгий Михайлович, соответственно представив друг другу.

– Надежда Александровна только месяц, как приехала к нам в Кушку, но уже успела привести в порядок кабинет английского языка, – похвастался он. – Там снова работает магнитофон, и она привезла свежие учебные записи. За это ей громадное спасибо.

– Отлично! – обрадовался я. – Надежда Александровна, у меня для вас серьёзное предложение. Займитесь со мной английским индивидуально, пожалуйста. Хочу выучить язык как можно лучше, а без хорошего преподавателя здесь не обойтись. За дополнительные уроки я, разумеется, заплачу.

– Серёжа! – воскликнула «англичанка» и покосилась на директора.

– Георгий Михайлович, – обратился я к Примусу. – Скажите, пожалуйста, ваше веское слово. В смысле, что стесняться нечего, предложение абсолютно честное, а всякий труд должен быть оплачен.

– Подтверждаю, Надежда Александровна, – солидно кивнул директор. – Серёжа у нас парень серьёзный. Соглашайтесь. Если хотите, разумеется.

– Ну раз так… – Надежда Александровна стрельнула светло-голубыми, чуть на выкате, глазами с густо накрашенными ресницами. – Почему бы и нет?

Ещё, разумеется, собственные тренировки и футбол.

За лето я вырос на четыре сантиметра – так, что пришлось покупать новую одежду и обувь (благо, с этим особых проблем не было, Кушка неплохо снабжалась), но главное не в этом. Благодаря постоянным тренировкам и естественному росту организма я, наконец, окреп физически до относительно приемлемого состояния. Займись я сейчас плотно любым видом спорта, уверен, очень быстро дорос бы до самых высоких показателей и не только в своей возрастной категории.

Теперь я легко подтягивался на одной руке пять раз (ещё парочку оставлял в запасе, чтобы не перенапрягаться).

Делал выход силой на две руки двенадцать раз подряд.

Крутил на турнике «солнышко».

Пробегал стометровку за десять целых три десятых секунды, километр за две минуты двадцать секунд, а три километра за семь минут пятьдесят семь секунд.

В длину прыгал на семь метров двадцать сантиметров (в высоту на рекорд не прыгал, не любил, хотя метр пятьдесят перелетал без особых затруднений).

Про плаванье под водой уже рассказывал – сто метров не предел.

В Южном море родного Гарада Кемрар Гели спокойно нырял на пятьдесят метров в глубину без ласт и акваланга. Здесь, на Земле, я пока не успел побывать на море, но думаю, что нырнул бы примерно на столько же.

Реакция.

Была у нас с кушкинскими пацанами такая игра на реакцию.

Один стоит, согнувшись в поясе под углом девяносто градусов. Другой стоит сзади и тихо-тихо бросает ему мимо уха спичечный коробок.

Ловящий не знает мимо какого уха – левого или правого – коробок пролетит.

Поэтому поймать можно только обладая отменной концентрацией внимания и кошачьей реакцией.

Говорят, кто-то до меня ловил пять раз из десяти.

Я ловил десять раз из десяти, и скоро со мной перестали играть – не интересно.

Всё это, разумеется, без входа в орно, на обычных резервах организма.

Кроме этого, я начал меняться внешне. Похудел. Чуть сутулая спина мальчика Серёжи Ермолова выпрямилась. Мышцы энергично перекатывались под кожей, на животе красиво и рельефно выступали «кубики», – было, на что посмотреть в большом ростовом зеркале, которое я установил в нашей, редко используемой по назначению гостиной, приспособив её под спортзал на случай непогоды, которая в Кушке иногда случалась.

Шаг пружинил.

Исчезла детская припухлость щёк.

Над верхней губой начал пробиваться и темнеть пушок – будущие усы.

Волосы тоже потемнели и стали жёстче.

Конечно, ещё не мужчина, но уже и не совсем ребёнок. Четырнадцать мне должно было исполниться двадцать пятого декабря этого, семьдесят первого года, но уже сейчас, в конце августа одна тысяча девятьсот семьдесят первого, я выглядел на этот возраст и даже старше.

Глава шестая
Верблюжья колючка. Мои записи. Качать вратаря!

С первого сентября жизнь постепенно вошла в накатанную колею. Школа. Дом. Библиотека. Спорт. Английский.

Заготовка верблюжьей колючки.

Этот важный пищевой ресурс для верблюдов, которые вовсю использовались как в Кушке, так и во всём Туркменистане, рос повсюду.

Его требовалось осенью заготавливать, чтобы горбатым животинам было что пожевать зимой.

А кто лучший во всём мире заготовщик верблюжьей колючки?

Правильно, советский школьник! Пионер и комсомолец. К слову, не только верблюжьей колючки. Специально этим вопросом не интересовался, но память Серёжи Ермолова хранила воспоминания о том, как до переезда в Кушку, на Украине, в селе Лугины Житомирской области, школьники заготавливали хмель. Начиная с пятого класса и старше. Наш пятый класс участвовал в полном составе. При этом везде писалось и говорилось, что детский труд в СССР не используется.

Оказывается, используется вовсю. И хмель на Украине, и верблюжью колючку здесь, в Кушке, мы заготавливали, во-первых, за счёт занятий в школе (то есть на это время занятия отменялись), а во-вторых, совершенно бесплатно.

Справедливости ради следует заметить, что эта работа была нам, скорее, на пользу.

Большинство ребят и девчонок относились к школе как к нудной обязанности, которая надоела хуже горькой редьки. Поэтому «колючка» (так мы эту обязаловку коротко называли) воспринималась своего рода развлечением, – что бы ни делать, лишь бы в школу не ходить.

Опять же, труд этот не был слишком уж тяжёлым, и перенапрягаться никто никого не заставлял.

Главные инструменты – хорошо наточенная лопата и грабли. Пацаны рубят лопатами под корень зелёные невысокие кусты, а девчонки сгребают их в кучи. Потом приедет машина и всё заберёт.

Обед – бутерброды, хлеб, котлеты, сало, огурчики и чай в термосах – с собой. Развели костерок из обломков саксаула, пообедали, поболтали и снова за работу. Ещё пару часов – и по домам. С чувством выполненного долга.

Опять же, когда б я ещё научился так хорошо затачивать лопату напильником?

Из развлечений, не требующих физических усилий, – кино и книги, художественная литература.

Ещё – общение с друзьями-товарищами.

Однако я чувствовал, что наши интересы расходятся всё больше. Поначалу, когда я только-только осознал себя в чужом мальчишеском теле, мне было интересно вернуться в детство. Мальчишеские игры. Свежесть ощущений. Другой, новый мир – такой похожий и одновременно непохожий на Гарад. Другое время, в конце концов!

По сути, я словно воспользовался машиной времени, описанной, кстати, не только в фантастических романах земных писателей, но и гарадских. Даром что в реальности машину времени построить невозможно. Во всяком случае, гарадская наука такой возможности не видит. А я сумел.

Способ оказался абсолютно фантастическим и от меня ничего не зависело, но тем не менее.

Так вот. Поначалу всё это будоражило. Но постепенно стало понятно, что взрослый человек в теле мальчика всё равно остаётся взрослым человеком. У меня были взрослые интересы и потребности, удовлетворить которые моё здешнее детское существование не могло.

Не скажу, что мне было скучно, но, если честно, я всё ждал, когда со мной свяжутся и вызовут в Москву для настоящей работы над антигравом и другими проектами, которые давно были мной разработаны, описаны на бумаге и на всякий случай лежали в рабочем сейфе отца, в его кабинете в танковом полку. Помню наш разговор по этому поводу.

– Вот, пап, – я потянул ему толстую картонную папку, внутри которой лежало около двухсот пятидесяти машинописных страниц и несколько десятков чертежей и схем. – Можешь спрятать надёжно?

– Что это?

– Мои изобретения. Начну разрабатывать подробно и внедрять, когда антиграв получит признание.

– Однако. Значит, антиграв – это не всё?

– Не всё.

– А что ещё, если не секрет? Хотя бы вкратце.

– Персональная ЭВМ– компьютер, доступный каждой семье среднего достатка, а в перспективе каждому советскому человеку. Коммуникативная сеть из этих компьютеров, основанная для начала на уже существующих телефонных сетях, а затем и на специально проложенных.

– Сеть? Для чего?

– Представь свой полк на учениях или, не дай бог, на войне. Как тебе возможность практически мгновенно получать информацию о противнике и столь же мгновенно обрабатывать её и доводить приказы до командиров батальонов, рот, взводов? Как тебе компьютер в каждом танке, который, на основе полученной информации, мгновенно вычисляет расстояние до цели и сам наводит танковую пушку?

– Скажу, что это фантастика.

– Сейчас – да. При наличии компактных компьютеров и компьютерной сети, о которой я говорю, – уже нет. Там множество трудностей и нюансов, но, если такую сеть создать… Танковый полк на войне – ладно, это нетипичный случай, хотя, как военный, можешь задуматься, что это даст на уровне батальона, роты и даже взвода. Не говоря уже о дивизии, армии, фронте и всех родах войск, – война станет совсем другой. Возьмём повседневность, быт. Откуда советский и не только советский человек берёт информацию, когда ему это нужно?

– Книги, словари, энциклопедии, газеты, журналы, библиотеки, архивы, – перечислил папа. – Ну, ещё позвонить можно куда-нибудь. Хотя и не факт, что там ответят.

– Вот. А теперь представь, что нужную информацию можно получить практически мгновенно, прямо из дома, не сходя с места.

– Скажу, что это революция, – чуть подумав, сказал папа. – А, погоди, о чём-то таком я читал. Кажется, у тех же твоих любимых Стругацких. Большой Всемирный Информаторий, – вспомнил он. – БВИ, да?

– Не совсем. Всё проще и одновременно сложнее. Но главное – быстрее и лучше. Если хочешь, можешь ознакомиться подробнее, – я показал глазами на папку.

– Обязательно. Должен же я знать, что лежит у меня в сейфе. Но сначала всё-таки расскажи.

– Хорошо. Ещё – кварковый реактор, который способен дать практически неисчерпаемую энергию; станция Дальней связи на Луне, с помощью которой можно посылать сигнал на любое расстояние и принимать тоже; ядерная двигательная установка для космического корабля-планетолёта и, до кучи, парочка новых сверхпрочных, недорогих и лёгких материалов, чтобы всё это сделать: углерит и пластмонолит.

– Всё? – спросил папа.

– Пока – да. Позже, возможно, появятся ещё.

Наступило молчание. Папа явно переваривал информацию и мучительно подбирал слова.

– Сынок, – промолвил он, наконец, посмотрев на меня глазами, полными любви и тревоги. – Ты ничего не хочешь мне рассказать? Если это важно, обещаю, что всё останется между нами, и я… мы с мамой, не станем предпринимать никаких мер.

– Ты, наверное, имеешь в виду помещение меня в психиатрическую лечебницу или, говоря простыми словами, сумасшедший дом? – напрямик спросил я.

– Никаких мер, – твёрдо повторил отец. – Но ты не сумасшедший, я вижу.

– Слава богу, что ты это видишь, – сказал я. – Пап, я понимаю, что всё это выглядит совершенно невероятно и фантастически, но я, правда, не знаю, откуда всё берётся в моей голове. Сначала мне самому казалось, что я схожу с ума. Но после того как я залечил бабушке порез, а до этого фактически заставил пацанов отдать мне перстень утопленника и забыть об этом, а потом вылечил тётю Фиру… Я, конечно, не врач, но, по-моему, сумасшедшие так не могут. Просто потому, что они сумасшедшие. Психически больные люди. А уж когда удалось собрать работающий прототип антиграва… – я покачал головой изо всех сил стараясь выглядеть растерянным. – Пап, я правда не знаю, откуда это всё берётся. Такое впечатление, что, пока я был в коме после аварии, эти знания и способности кто-то просто вложил мне в голову.

Последние слова мне было очень легко произнести, поскольку они были чистейшей правдой.

– Самое главное, – сказал папа, чуть подумав, – что этого не может знать никто. При всей нашей вере во всемогущество науки – это не так. Нет никакого всемогущества даже близко. Мы всех людей на планете досыта накормить не можем, какое уж тут всемогущество… Про болезни и вовсе молчу.

Всё-таки умный мой папа, прямо гордость берёт. Даром, что военный.

Последнее замечание хоть и кажется в какой-то мере оскорбительным, но таковым не является. Правда вообще не может быть оскорбительной. Оскорбительная правда. Чувствуете? Фальшиво звучит. Просто каждое занятие накладывает на человека свой неизменный отпечаток.

Военные – люди, для которых подчинение приказу заложено в подкорке, а Устав – священная книга. Военный, как никто, знает, что инициатива наказуема и наказуема жёстко. Поэтому они и ведут себя соответственно. На первом месте – исполнительность. Ум и глубокий анализ – на втором. А рефлексии и вовсе места нет. Какая рефлексия? Родина приказала – вот и вся рефлексия.

То же и профессиональные спортсмены. Я уже упоминал, что в СССР официально профессионального спорта нет, но на самом деле, фактически, есть. Чтобы достичь высочайших результатов, нужно отдаваться тренировкам и соревнованиям полностью. Без остатка. На другие занятия времени и, главное, желания не остаётся. Опять же, развиваешь мышцы – страдает мозг. И наоборот.

Исключения есть, но они только подтверждают здешние правила. Типичный образ учёного – лысый задохлик в очках и мятом костюме с пальцами, испачканными чернилами и мелом. Спортсмена – мускулистый здоровенный парень с одной мыслью в голове: быстрее, выше, сильнее.

Гармонии в развитии – вот чего не хватает советскому обществу в целом и отдельным людям в частности. На словах мы к ней стремимся, а вот на деле…

Про гармонию в развитии индивида и общества следовало написать ещё одну папку (возможно, и не одну), но с этим я пока решил повременить, – справиться бы с тем, что уже есть.

– Хорошо, – сказал папа. – Спрячу у себя. Но ты уверен, что не нужно это отдать комитетчикам?

– У комитетчиков есть, – сказал я. – Меньше этой, но есть. И вообще. Пусть сначала по антиграву решение примут.

Маме, после некоторого размышления, я тоже сообщил о папке с записями.

В конце концов, мы семья, а в семье всё должно быть общим – и радости, и победы, и трудности, и повседневный быт.

Сестре Ленке, конечно, говорить не стал. Довольно её гениальной детской интуиции, которая подсказывает, что её брат – не обычный человек. Подрастёт – всё узнает.

Суперматч со сборной дивизии всё-таки состоялся. Фактически это был товарищеский матч, он ничего не решал, мы были чемпионами Кушки этого года, и официально отнять у нас это звание можно было только в следующем году.

– Но ты же понимаешь, что так это оставить мы не можем? – спросил меня папа.

– Реванш? – ответил я вопросом на вопрос. – Не за то отец сына бил, что играл, а за то, что отыгрывался.

– Ха-ха, – сказал папа. – Мы вас порвём. Дивизия – это сила. Настоящая.

– Не сомневаюсь, – сказал я. – На поле боя. На футбольном, к счастью, другая игра.

– Я не поняла, – вмешалась мама. – Вы за кого болеть собрались, товарищ подполковник, – за любимого сына или свою дивизию?

– Э…

– Мама, – примиряюще сказал я. – Ты же знаешь, папа вообще не болельщик.

Это была правда. До Кушки у нас был телевизор, но я не помню случая, чтобы отец смотрел футбольные матчи или слушал репортажи по радио. Ни футбольные, ни хоккейные. Видимо, тут он пошёл в своего отца, деда Лёшу, который тоже был абсолютно равнодушен к футболу. При этом спортсменом отец был отличным, форму держал, и до сих пор мог сделать на полу «уголок», а потом спокойно выйти из него в стойку на руках.

– Я тоже не болельщица, – заявила мама. – Но тут дело принципа!

– Я болею за Серёжу! – заявила сестра Ленка.

Обе сверлили отца взглядами.

– Ладно-ладно, – поднял руки папа. – Накинулись. Конечно, за сына, как иначе! Однако довожу до вашего сведения, что наш комдив, полковник Копылов, отдал неофициальный приказ.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Великий бразильский футболист, крайний правый нападающий.

Вернуться

2

Цитата из повести братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу».

Вернуться

3

Что чересчур, то плохо (польск).

Вернуться

4

Если не умеете, повторять не нужно, особенно на детях.

Вернуться