Елизавета Сагирова
Девять дней начала света

Посвящаю эту историю

памяти моей бабушки,

которая однажды сказала мне,

что Бог – это Солнце.

Первый день начала света

Впервые отец заговорил со мной о замужестве за девять дней до моего совершеннолетия. Я, конечно, восприняла это как его желание поскорее избавиться от неполноценной дочери, что и не преминула тут же озвучить. В итоге мы пустились во взаимные обвинения и наговорили друг другу много лишнего.

А ведь, как говорится, ничто не предвещало.

С утра отец через домработницу Татьяну попросил меня спуститься в столовую к завтраку. Это само по себе уже было странно, поскольку мы никогда не завтракали вместе и даже никогда не завтракали в столовой. Отец делал это у себя в кабинете за работой, а я пила кофе в постели. Поэтому неожиданное предложение встревожило и раздосадовало меня – я решила, что родитель опять заведёт разговор о протезах, и в столовую вкатилась уже ощетинившаяся, как дикобраз.

Но речь пошла о другом.

– Скоро твой день рождения, – отец кивнул на один из стульев, предлагая мне присоединиться к нему за столом.

Домработница Татьяна уже принесла для нас кофейник, сахар и сливки, а судя по доносящимся из кухни ароматам, скоро ко всему этому должна была подоспеть свежая выпечка. Есть мне не хотелось, кофе я бы предпочла выпить в одиночестве, и точно не в сияющей хрусталём и мрамором стерильно чистой столовой, которая напоминала мне операционную, пробуждая в душе самые неприятные ассоциации.

– Тебе исполняется восемнадцать лет, – продолжил отец и поднялся, явно намереваясь помочь мне пересесть на стул, но я быстро сказала:

– Не надо, я так.

И осталась в кресле.

Он, как ни странно, настаивать не стал, лишь поджал губы.

Имя моего родителя было кошачьим. Но кошачьим не ласково, а грозно, так что желающих подшучивать над этим не находилось. Лев Тимофеевич Кошурин. Я уродилась его последним и поздним ребёнком, и к моим восемнадцати годам отцу уже перевалило за шестьдесят, однако на здоровье он не жаловался. А вот характер Льва Тимофеевича с годами портился на глазах. Отец легко выходил из себя, резко краснел, на лбу вздувалась лиловая вена, и горе тому, кто в такие моменты не успевал убраться подальше. Однако я к отцовской вспыльчивости давно привыкла и благополучно пропускала его рычание мимо ушей.

Татьяна принесла корзинку с горячими круассанами, поставила на заранее приготовленную салфетку, и вышла из столовой, подчёркнуто плотно прикрыв за собой дверь.

Под непонятным взглядом отца я въехала за стол, раздвинув инвалидным креслом тяжёлые стулья с высокими спинками, и потянулась за кофейником. В торжественной тишине огромной столовой мы налили себе по чашке кофе и пригубили его. Я ждала начала разговора, ради которого была выдернута из постели, но отец почему-то медлил. За приоткрытым окном чирикали воробьи, а поодаль раздавалось мерное “вжик-вжик” ножниц Юсика, подстригающего кусты, вскоре готовящиеся распуститься первой нежной зеленью. Я подумала, что после завтрака обязательно отправляюсь в сад, пусть даже рассветная ясность неба окажется обманчивой и снаружи меня встретит почти зимняя свежесть апрельского утра. Зато скоро солнце поднимется выше и можно будет подставить под его лучи лицо, ставшее совсем бледным за долгие зимние месяцы. Может быть, у меня на носу даже появятся несколько золотистых веснушек, совсем как в детстве.

Тогда я ещё не знала, что это был последний день, когда мы радовались своему светилу, а не боялись его.

– Скоро твой день рождения, – второй раз сказал отец, так и не дождавшись от меня вопросов, – Ты уже подумала кого пригласишь?

Круассан, который я как раз поднесла ко рту, так и не был надкушен. Вместо этого мы с отцом молча таращились друг на друга несколько томительно медленных секунд. Он снова ждал моих вопросов, а я пыталась понять, что всё это значит. Мои дня рождения не отмечались уже четыре года, и я не собиралась менять это, о чём отец, разумеется, не мог не догадываться.

– Никого не приглашу, – наконец ответила я, возвращая круассан в корзинку, – Ты же знаешь, что мне некого приглашать.

Это была не совсем правда. Я собиралась пригласить Юсика и провести с ним уютный вечер в нашем домашнем кинотеатре. Для этого уже присмотрела две шикарные космооперы, отыскала в меню ближайшего ресторана гигантский сет роллов, и даже уговорила Татьяну раздобыть из погреба бутылку французского вина, не слишком давнего года выпуска, чтобы покража с меньшей вероятностью была когда-нибудь обнаружена. Отцу об этих планах я рассказывать, конечно, не собиралась, но как выяснилось минутой позже, у него на мой день рождения планы тоже были и они кардинально отличались от моих.

– Всё-таки восемнадцать лет бывают один раз в жизни, – сухо заметил он, барабаня пальцами по мраморной столешнице, – Ты становишься взрослым человеком, это стоит отметить.

– Семнадцать лет тоже бывают один раз в жизни. И девятнадцать. И двадцать. И…

– Не кривляйся! – повысил голос отец. Его шея над безупречно белым воротником рубашки покраснела, но он совладал с раздражением и лишь с укоризной посмотрел в мои невинно вытаращенные глаза.

Терпеливо повторил:

– Ты становишься взрослым человеком. И это накладывает на тебя некоторые обязательства. Например, умение вести светскую жизнь, общаться с людьми своего круга.

– Это обязательства твоей дочери, а вовсе не каждого взрослого человека, – возразила я.

Отец пропустил этот слабый протест мимо ушей и продолжил развивать свою мысль. Его тон стал привычно деловым и сухим, он больше не притворялся будто его интересует моё мнение.

– Я хочу устроить праздник, на который мы пригласим семьи моих друзей и деловых партнёров. У многих из них есть дети плюс-минус твоего возраста, вам будет полезно познакомиться. Заведёшь подруг, а может быть, и кого более близкого, а?

Отец игриво подмигнул, и это так не шло его лицу, редко выражавшему какие-либо эмоции, что я неловко отвела глаза, словно увидела нечто непристойное.

– Это что же, ты мне смотрины решил устроить? Потенциальных женихов пригласишь?

– А почему нет? – отец не смутился, – Или ты намерена до старости пялиться на небо в своём аквариуме?

Аквариумом отец пренебрежительно называл нашу с Юсиком уникальную обсерваторию. А о таком занятии как “пялиться на небо”, менее приземлённые люди обычно говорили: “увлекаться астрономией”. Но где астрономия, а где политика и бизнес, в парадигме которых он привык мыслить?

– Пап, – я опустила глаза и теперь смотрела туда, где у здорового человека находились бы колени, – Ты же прекрасно знаешь, что если кто-то и захочет на мне жениться, то только потому, что я твоя дочь.

– Чушь! – преувеличенно возмущённым тоном воскликнул отец, – Ты умна и красива, у тебя есть всё для того, чтобы любой был счастлив видеть рядом такую девушку!

– Всё, кроме ног… – ответила я так тихо, что думала, отец и не услышит, но он услышал. А может быть, прочитал по губам – его род деятельности и жизненный опыт способствовали такому навыку.

– Опять двадцать пять! – отцовский кулак грохнул по столу так, что взволновался недопитый кофе в наших чашках, – Хватит раздувать трагедию из своей… особенности!

– Ты хотел сказать – из моей инвалидности? – безжалостно уточнила я, – Но я же ничего не раздула. Ног и правда нет.

– Если бы ты не была такой упрямой ослицей и согласилась на протезы, никто бы этого и не заметил!

Вместо ответа я вытянула губы трубочкой и задудела мелодию главной музыкальной темы из старого фильма “Терминатор”. Этот приём был взят мной на вооружение три года назад, когда отец впервые заговорил о протезах, потому что протезы эти больше всего походили на оторванные ноги робота из вышеупомянутого фильма, вызывали у меня истеричное хихиканье, и, разумеется, я не хотела видеть эти жуткие механические ходули там, где раньше были мои ладные стройные ножки. Тем более что привыкание к таким девайсам оказалось бы делом не скорым и болезненным.

Но в этот раз приём не сработал. Отец не стал, как обычно, орать: “Ну и чёрт с тобой, оставайся в кресле!”, а посмотрел на меня печально, почти смиренно.

– Взросление не прибавило тебе мозгов, – заметил он, дождавшись, когда я перестану мычать известную всему миру мелодию, – Зря я назвал тебя умной.

– Красивой тоже зря назвал, – мстительно отозвалась я, – И протезы мне красоты точно не добавят.

Наконец-то отца проняло: его шея снова начала краснеть, на лбу обозначилась знакомая вена.

Одновременно с испугом и облегчением я ждала привычных воплей и ругани, которые положили бы конец нашему неудавшемуся совместному завтраку, но родитель и теперь совладал с собой. А это уже настораживало, ведь обычно он считал нужным контролировать свой буйный нрав лишь тогда, когда ему что-то действительно было нужно, когда удачный результат переговоров оказывался для него важнее возможности выпустить пар.

– Юля, я серьёзно. Пришла пора что-то менять. Ты же не собираешься всю жизнь так и проторчать в своём аквариуме, как безмозглая рыба? Тебе в равной степени доступно всё то, что и остальным… – отец осёкся и снова грохнул кулаком по столу, но на этот раз не зло, а азартно, – Да нет же! Больше! Тебе доступно гораздо больше! Миллионы людей по всему миру поменялись бы с тобой местами, будь у них такой выбор! Да, они поменяли бы свои бесполезные ноги на те возможности и средства, которыми располагает наша семья! А ты только ноешь!

– Когда это я ныла?!

– Да всегда! Протезы тебе не нужны, общаться ты ни с кем не желаешь, учиться не хочешь!

– Я хочу учиться!

– Чему?! Звёздочки считать?! Так это баловство! Оно может остаться твоим хобби, раз уж так нравится, но профессию нужно получить настоящую! И да, о будущей семье тоже пора подумать! Я не говорю, что ты должна как можно скорее выйти замуж, я хочу лишь, чтобы ты начинала рассматривать такую возможность в будущем. И общаться со своими ровесниками, с молодыми людьми нашего круга.

– Папа, – я внимательно всмотрелась в лицо отца, в его покрасневшие от лопнувших сосудов глаза, в глубокие морщины, в упрямо сжатые губы, которые так редко улыбались, – А тебе самому разве не будет обидно?

– Обидно? – он малость обмяк от неожиданности, – За что обидно?

– Ну, за то, что все эти молодые люди станут общаться со мной только потому, что это сулит им полезные связи? Что один из них однажды начнёт притворяться, будто любит меня, после того, как его папа скажет, что так нужно для их семьи? И что, если я всё-таки выйду за него замуж, то моим рогам будут завидовать все лоси на свете?

Отец тоже внимательно и долго смотрел на меня. Потом покачал головой и усмехнулся.

– Какой же ты ещё ребёнок… Правда думаешь, что, будь у тебя ноги на месте, вышло бы иначе? Что женился бы на тебе прекрасный принц по любви и оставался верным до конца дней своих? Что мои деньги и моё положение не играли бы во всём этом никакой роли?

Я почувствовала что краснею. А ведь он прав. Почти.

– Играли бы, конечно. Но тогда моему мужу хотя бы не было противно ложиться со мной в постель.

Покраснел и отец. Не от смущения конечно, а от подступающей ярости. Я снова ждала, что сейчас он взорвётся, тем самым положив конец нашему мучительному диалогу, но мои надежды не оправдались и на этот раз.

Лев Тимофеевич отвёл глаза в сторону и протёр лицо большими грубыми ладонями. Сказал, не глядя на меня:

– Ты словно бравируешь своей… особенностью.

– Инвалидностью, – безжалостно поправила я.

Он не стал спорить.

– Ну пусть инвалидностью, раз тебе так больше нравится. Ведь нравится же? Я и раньше знал, что есть люди, которые свои болячки несут над собой, как знамя, но не думал, что моя дочь окажется из таких. Или у тебя было недостаточно времени для того, чтобы свыкнуться с этим?

Я нервно дёрнула щекой.

– Ты правда думаешь, что с этим можно свыкнуться?

– Не думаю, а знаю. Не ты первая, не ты последняя. И далеко не самая несчастная. Так что, может, хватит смаковать свою беду? А то ведь и впрямь не заметишь, как жизнь пролетит, а ты так и будешь сидеть в своём аквариуме. Или с сопливым мигрантом в итоге снюхаешься. Думаешь, он просто так вокруг тебя вертится?

Две темы в общении с отцом неизменно выводили меня из себя. Когда он заговаривал о протезах и когда задевал нашу дружбу с Юсиком. Но если у отца от подступающей ярости багровела шея, то у меня краснел и набухал нос, как будто я собираюсь зареветь. Иногда и ревела, чего уж там. Но не сегодня. В конце концов, мне и правда уже почти восемнадцать лет, и пора оставить подростковые закидоны в прошлом. Поэтому я сдержала бессильную злость и даже нашла в себе силы усмехнуться:

– Юсику пятнадцать лет. А мне через девять дней восемнадцать. Так что не снюхаюсь – меня посадят.

– Ему не всегда будет пятнадцать! – мгновенно отреагировал отец, – Он тоже взрослеет. И если ты думаешь, что однажды ему не захочется воспользоваться своей близостью к тебе, то ты ещё глупее, чем показала себя до этого.

Я хотела ответить, что Юсик не такой, но говорить об этом отцу было бы так же бесполезно, как и чревато. Любое упоминание о нашей дружбе он воспринимал с показным неудовольствием, так что если эта тема и всплывала между нами, я всегда старалась как можно быстрее её закрыть.

Но сейчас этому помешали внешние обстоятельства. А точнее сам Юсик, голос которого внезапно донёсся с улицы. Очень громко и близко, так что мы с отцом вздрогнули, а потом уставились друг на друга, словно не веря собственным ушам.

– Юля! Юляаа! – крик летел с левого торца дома, от чёрного входа. Чёрным входом отец никогда не пользовался, поэтому обычно Юсик заходил именно через него. Шмыгал на цыпочках серым мышонком. И никогда, ни разу в жизни не звал меня вот так во всеуслышание, громким криком. Поэтому сейчас я испугалась. Что-то было в его голосе. Что-то помимо нервного возбуждения. Страх?

– Юсик зовёт! – быстро сказала я отцу, кладя ладонь на откидной пульт инвалидного кресла, – Я пойду!

Кресло подо мной ожило, заурчало, через ортопедическое сидение в тело передалась мягкая вибрация. Я двинула его назад из-за стола, чуть не сбила второпях один из тяжёлых стульев с высокой спинкой и покатила к дверям, прежде чем отец успел меня остановить.

Уже на пороге услышала его угрожающе спокойный голос:

– Надо ли понимать, что от моего предложения ты отказываешься?

– От какого предложения? – я не пыталась снова выбесить родителя, я на самом деле уже забыла о предмете нашего разговора, настолько встревожило меня необычное поведение Юсика и та неподдельная тревога на грани паники, что прозвучала в его голосе, – А… ты про мой день рождения?

Шея отца уже была багровой, но ответил он ровно:

– Да, но если для тебя это так незначительно, что ты не считаешь нужным помнить о нашем разговоре более минуты, то твой ответ мне уже не нужен.

– Прости, пап, – искренне сказала я, заставляя кресло протиснуться в дверной проём. Не в тот широкий, ведущий из столовой в холл, а в другой – выходящий в коридор, к чёрной лестнице, – Но мне это правда не нужно. Давай как-нибудь в другой раз.

Не знаю, хотел ли отец сказать что-то ещё, но я уже покинула столовую и, прибавив скорости, двигалась по узкому коридору к выходу в сад.

Юсик ждал меня, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу за стеклянной дверью. Открыл её при моём приближении.

– Ты чего орёшь? – шёпотом, хоть отец и не мог нас здесь услышать, спросила я, – Позвонить не мог?

– Я звонил, – Юсик развёл руками, кажется, и сам смущённый своими недавними воплями, – Ты не отвечаешь.

Ах да, айфон остался на прикроватной тумбочке, когда я спешила вниз, встревоженная тем, что отец внезапно возжелал разделить со мной завтрак.

– Ну и подождал бы немного. Мы с папой…

Юсик не дослушал, что тоже было совсем на него не похоже и от этого очень странно, если не сказать пугающе.

– Ты оказалась права! – выпалил он, тыча пальцем куда-то в сторону в вверх. Я проследила взглядом в направлении этого жеста, но увидела только бледное утреннее небо над садовыми кронами.

– Что…

– Они и правда будут! Вспышки на Солнце! НАСА только что опубликовали доклад о небывалой солнечной активности! И она растёт, понимаешь? Всё время растёт! Намечается что-то невероятное!

Я не удивилась, потому что ждала этой новости, ведь мне уже было известно то, о чём НАСА сочли нужным сообщить миру только сегодня. А ещё я своими глазами видела пятна на Солнце и знала, что они предвещают.

Коротко бросила Юсику:

– Идём! – и переключила кресло на задний ход.

Он поспешил за мной.

В нашем в доме три этажа, и на них ведут две лестницы. Одна широкая, выстланная ковролином, парадная. И вторая, со стороны чёрного хода, которой и пользуемся мы с Юсиком, но только тогда, когда этого не видит отец. Потому что на каждой площадке парадной лестницы установлены механические подъёмники для моего кресла, а на второй – нет. Когда мы поднимаемся по второй лестнице, Юсик берёт меня на руки и тащит наверх, прыгая через ступеньку. Для своих пятнадцати лет он парень рослый и сильный, чему способствуют регулярные занятия в спортзале, а я, пусть и старше его на целых 3 года (а в юности это ощутимая разница!), от природы тщедушна и миниатюрна, да и потеря ног веса мне тоже не добавила, так что Юсику не тяжело. Кресло в таком случае остаётся внизу, у подножия лестницы, но это не проблема, потому что на втором этаже есть второе, точно такое же, а в обсерватории третье, компактное и лёгкое, без электропривода, приводящееся в движение по старинке, руками. И, наконец, четвёртое, которое даже не кресло, а почти квадроцикл, с рулём и четырьмя колёсами, предназначенное для прогулок по дорожкам нашего огромного сада, – под навесом снаружи. Всё потому, что отец, поняв, что я тверда в своём намерении отказаться от протезов, компенсировал это приобретением инвалидных колясок на все случаи жизни. И, разумеется, в самом высоком ценовом диапазоне.

Докатив до чёрной лестницы, я затормозила и привычно вскинула вверх руки, давая Юсику возможность поудобнее подхватить меня подмышки. Он этой возможностью воспользовался, и я взлетела над ступенями, которые сразу понеслись подо мной вниз и назад.

На втором этаже, напуганная нашим стремительным подъёмом, шарахнулась в сторону домработница Татьяна.

– Доброе утро, тёть Тань! – на ходу поздоровался Юсик, но сердитый ответ долетел до нас уже только на площадке третьего этажа.

– Шеи свернёте же, олухи!

Она ворчала что-то ещё, но мы не боялись, что Татьяна расскажет отцу о слишком вольном обращении несовершеннолетнего садовника с его единственной дочерью. Домработница была нашим другом, насколько это, конечно, возможно при разнице в возрасте более чем в тридцать лет.

На третьем этаже никто не жил. Здесь располагались гостевые спальни, пустая оранжерея, парочка просторных гардеробных, и ещё крохотная комнатка, бывшая когда-то не то кладовой, не то помещением под так и не появившийся там санузел. Теперь же в ней не было ничего, кроме лестницы в надстройку, которую отец называл моим аквариумом, а я и Юсик – нашей обсерваторией.

История появления обсерватории, со стороны выглядевшей как вздувшийся на крыше дома мыльный пузырь, который, по жалобам отца испортил всю продуманную архитектуру здания, началась пять лет назад, примерно через год после моей встречи с Великим Червём.

Тогда мне уже исполнилось четырнадцать лет, а отец наконец перестал таскать меня по светилам медицины со всего света, будто надеялся, что найдётся в каком-нибудь затерянном уголке Земли добрый доктор Айболит, который пришьёт мне новые ножки, чтобы я опять побежала по дорожке. Не нашёлся. И Лев Тимофеевич сдался, отступил, признал свою беспомощность, возможно, впервые в жизни. Я вернулась в наш дом, который к тому моменту уже был оборудован механическими подъёмниками на лестницах, поручнями в санузлах, и расширенными дверными проёмами без порогов. Вернулась, встреченная слезами домработницы Татьяны и перешёптыванием трёх её помощниц, приходящих по особым случаям. В тот день они появились для того, чтобы навести в доме торжественную чистоту и приготовить праздничный ужин в честь моего возвращения. Ни ужин, ни чистота, ни само возвращение меня не радовали, особенно после того, как я, уже пересев в заранее купленное и дорого пахнущее кожей инвалидное кресло с ортопедическим сидением, уловила за спиной горестный всхлип одной из женщин:

– Она была такой красивой!

"Была" – эхом отозвалось во мне. Была… А теперь уже никогда не буду. Где-то в безвозвратном прошлом осталась хорошенькая девочка в джинсовых шортиках и белых кроссовках. Растаяла вместе с дымом из трубы больничного крематория, в котором сгорели её ладные стройные ножки.

Навсегда.

Кажется, именно в тот момент я наконец-то в полной мере осознала всё то, что со мной случилось. Даже не осознала, а приняла, покорно и смиренно, без тени протеста. Так же покорно и смиренно отужинала с отцом, домработницей Татьяной, и водителем Муртазой, которых Лев Тимофеевич (неслыханное дело!) пригласил за стол, как равных нам. Покорно и смиренно отправилась спать в десять вечера, совсем как в детстве, хотя даже тогда скандалила по этому поводу, желая засиживаться допоздна с папой в его кабинете.

В то время я ещё жила на втором этаже, в просторной угловой комнате, одно окно которой выходило на подъездную аллею, а другое, с торца, смотрело на растущие вплотную к дому каштаны. По весне в комнате одуряюще пахло их соцветиями, а осенью на подоконник ложились рыжие листья. Я любила свою комнату и надеялась, что после череды безликих и стерильных медицинских палат здесь мне станет лучше.

Первые дни так и было, ведь я почти всё время спала, отдыхая от перелётов, врачебных осмотров и постоянного внимания. Тогда мне просто некогда было думать о нависающих над головой бетонных перекрытиях и окружающих меня стенах из плотно сложенного кирпича. О душном замкнутом пространстве, так похожем на тесноту тоннеля под толщей земных пород.

Я не сразу распознала эту схожесть. Просто появилась вдруг неясная тревога, заставляющая меня вскидывать голову и озираться в поисках источника угрозы, о которой всё настойчивее шептало подсознание. Просто комната перестала быть уютной, и больше не защищала от внешнего мира, а угрожающе сжималась вокруг меня. Просто вся тяжесть потолка, ещё одного этажа сверху, и крыши надо всем этим, чувствовалась теперь постоянно, без возможности отвлечься, без шанса о ней забыть. По ночам, когда мне всё же удавалось заснуть, я металась в постели, как в ловушке, а резко открывая глаза в темноте, видела, что стены приблизились, потолок опустился, а окна стали меньше, постепенно отрезая меня от воздуха и простора снаружи.

Я старалась бороться с этой напастью в одиночку, потому что не хотела снова врачей, больниц и палат (на этот раз наверное мягких, поскольку теперь беда пришла уже за моей головой – ног ей, видимо, оказалось мало), но проблема только усугублялась. Днём слегка отпускало, тем более что я старалась большую часть времени находиться в саду или на открытой веранде, но вечером приходилось возвращаться в дом, в тиски замкнутого пространства, где из тёмных углов всё явственнее тянуло безжизненным запахом подземелья.

Предел моей стойкости наступил тогда, когда одной бессонной ночью, уже незадолго до рассвета, я отчётливо услышала за дверями комнаты приближающийся издалека гул, как будто коридор за ней был бесконечным тоннелем, из глубины которого за мной снова шёл Великий Червь. Застонав от ужаса, я скатилась с кровати, на локтях доползла до подоконника, непонятно как взобралась на него и, рискуя свалиться вниз, к подножью каштанов, высунулась наружу, под открытое небо, на воздух, на простор, туда, где жестокое божество рукотворных подземелий не имело власти… Так, на границе двух миров и провела остаток ночи, дрожа от утренней свежести, борясь с подступающим сном, прислушиваясь, прислушиваясь, прислушиваясь…

А следующей ночью, едва в кабинете отца погас свет, вывезла на своём кресле в сад коврик для занятия йогой, плед, подушку, и устроилась спать прямо там, у подножья старой яблони, на которую любила забираться в детстве. И спалось мне под этой яблоней тоже, как в детстве, сладко и крепко, несмотря даже на орды обрадованного нежданным пиршеством комарья.

Конечно же, утром у меня состоялся разговор с отцом, желающим знать почему его любезная дочь ночует под кустом, как бездомный щенок. Что-либо скрывать у меня больше не было сил, и после моей исповеди о приближающемся гуле из коридора и о сжимающихся в темноте стенах, в наш дом ожидаемо последовал визит именитого психотерапевта, которому не понадобилось много времени на постановку диагноза.

Острая клаустрофобия, инициированная посттравматическим расстройством.

Наверное это была полезная информация, вот только спать под крышей я всё равно не могла, а прописанное лечение не гарантировало результата. Отец крыл матом не то ни в чём не повинного психиатра, не то злодейку судьбу, но был вынужден мириться с тем, что теперь единственная дочь, выражаясь его же словами, как привокзальный бомж спит то в саду, то на веранде, то на крыше. И чтобы хоть чем-то скрасить эту неприглядную действительность, в каком-то пафосном магазине охотничьего снаряжения был срочно куплен брезентовый тент и спальный мешок на гагачьем пуху. В закромах дома нашлась раскладушка, мазь от комаров и портативный столик для ноутбука из тех, что удобно брать с собой в постель. По вечерам Татьяна тащила к моему походному лежбищу упакованные в фольгу горячие бутерброды и термос с чаем на случай внезапного ночного голода, а утром торжественно несла по росе свежесваренный кофе. Не стану врать, что такая жизнь мне не нравилась. Постепенно я окончательно переехала в сад, возвращаясь в дом лишь для того, чтобы взять там что-то из вещей и наскоро помыться. Могла даже задержаться на обед, днём это было терпимо. Во время дождей выручала веранда, а ночная зябкость и рассветная сырость были бессильны перед моим новым спальным мешком и горячим чаем из термоса. И лишь одно тревожило меня тем чаще, чем ближе становилась осень. Осень с её затяжными дождями и ночными заморозками. Долго ли я выдержу всё это под открытым небом? А что буду делать, когда выпадет снег?

Но пока я тревожилась, отец действовал.

На исходе июля по его приглашению нас навестил известный архитектор. Настолько известный, что его имя было знакомо даже мне. Архитектор обошёл дом, запросил чертежи, по которым тот был построен, поднялся на крышу, что-то набросал стилусом в своём планшете, показал отцу и исчез.

А на следующий день появились строители. Они чертежей не просили и планшетами не трясли, а сразу взялись за дело. И постепенно, но быстро над третьим этажом, "откусив" львиную часть покатой черепичной крыши, возникла куполообразная надстройка из сияющих стеклянных граней в металлических рамах.

Выглядело это дико футуристично. Как космическая база где-нибудь на Луне или на Марсе. Сам отец хранил интригу, но я, конечно, уже догадалась, что именно он задумал и для кого. И почти радовалась, представляя как буду ложиться спать в тепле и комфорте, но без угрожающих тисков замкнутого пространства вокруг себя. Почти, потому что радоваться по-настоящему ещё не могла. Ещё слишком скучала по хорошенькой девочке в джинсовых шортиках. Ещё очень хорошо помнила грохочущую темноту подземелья. Ещё не смирилась со своими утратами и не стала единым целым с креслом на колёсах.

Строительство и лето подошли к концу одновременно. Я думала, что первое сентября в этом году для меня окажется рядовым днём, ведь я больше не училась в гимназии, но с утра вместо Татьяны кофе мне под яблоню принёс отец собственной персоной. Принёс и сообщил, что моё новое жильё готово и теперь я могу высказать пожелания по поводу его обустройства.

Наверное, это был мой самый, пусть не счастливый, но светлый день после встречи с Великим Червём. Сначала мы с папой вместе пили кофе в саду, прямо на траве, что само по себе уже стало запоминающимся эпизодом, затем поднялись наверх, где я впервые изнутри увидела то, что впоследствии мы с Юсиком назовём нашей обсерваторией. Конечно, помещение не было полностью стеклянным. Прозрачный купол начинался примерно в метре от пола, зато возносился на высоту четырёх, а в диаметре имел не меньше восьми. К нему с третьего этажа, из маленькой комнаты неопределённого назначения вела лестница-подъёмник, слишком узкая для того, чтобы пропустить громоздкое кресло, поэтому позже там и появилось другое, складное и лёгкое.

– Вот, – осторожно сказал отец, снимая меня с сиденья подъёмного механизма, – Пока не очень удобно, но когда встанешь на протезы, лестница тебе будет нипочём.

Тогда я впервые услышала о протезах, но не обратила на это внимания, впечатлённая тем, сколько света и неба в моём новом жилище.

Мебель мы выбрали тут же, листая каталог в отцовском смартфоне. Идею пригласить дизайнера я отвергла – это заняло бы лишнее время, а мне уже не терпелось заселиться под прозрачный купол. И, как оказалось позже, к дизайнеру действительно обращаться не стоило, ведь всё равно пришлось всё переделывать и перестраивать, потому что скоро в мою жизнь вошли звёзды, а с ними – целый мир – неведомый и необъятный. Небесный. Взамен почти утраченного мною вместе с ногами мира земного. И по сей день я не могу сказать, какой из этих двух миров делал меня счастливее…

Сентябрь пришёл ясный, тёплый и солнечный, бабье лето удалось. Но то, что у психически нездоровых людей называется осенним обострением, не миновало и меня. Нет, моя клаустрофобия не усилилась, не в последнюю очередь благодаря тому, что жила я теперь, как Карлсон, на крыше, почти под открытым небом, если не считать прозрачного купола из особо прочного стекла, которое, по словам отца, можно было разбить разве что выстрелом в упор. И, зная, что в любой момент могу вернуться под этот купол, гораздо спокойнее чувствовала себя и в самом доме, пусть по-прежнему старалась там не задерживаться.

Но меня уже подстерегла новая напасть. Фантомные боли в несуществующих ногах, а вместе с ними – жестокая бессонница. Рассказывать об этом отцу я не стала, опасаясь нового медицинского турне по миру, и догадываясь уже, что такое не лечится, ведь как можно вылечить то, чего нет? Проблема была исключительно в моей голове, и я надеялась одолеть её один на один.

Потянулись бесконечные ночи, которые я проводила без сна, вопреки всем ранее прописанным мне седативным препаратам, слишком измученная для того, чтобы пытаться чем-то себя занять. Ноги болели и пульсировали, дёргающие судороги скручивали мышцы, которых не существовало. В попытке успокоить боль, я бессознательным жестом прикладывала ладони туда, где она гнездилась, но они встречали лишь пустоту и прохладу простыней. Созвездия сентября смотрели сквозь прозрачную крышу моего нового жилища, а о приближении спасительного утра, которое прогоняло фантомные боли, как и любые другие ночные призраки, меня оповещала яркая жёлтая звезда, появляющаяся над горизонтом там, где скоро должно было взойти солнце. Я ждала эту звезду, радовалась её ровному, без мерцания, свету, удивлялась тому, насколько она яркая по сравнению с другими звёздами. И, конечно, однажды захотела узнать как зовут мою предвестницу зари.

Это не составило труда. По запросу "яркая жёлтая утренняя звезда" Яндекс сообщил мне, что никакая она на самом деле не звезда, а планета Венера. Почему-то сей факт привёл меня в щенячий восторг, и я кинулась сначала читать о Венере то, что нашлось в Википедии, потом посмотрела пару документальных фильмов на Ютубе, и к вечеру знала о нашей ближайшей соседке по Солнечной системе столько, сколько вряд ли знала о самой Земле. И было нечто завораживающее, нечто почти сакральное в том, чтобы понимать, что за ровным золотым сиянием моей утренней звезды скрывается чуждый и враждебный мир с ядовитой атмосферой, кислотными дождями, и температурой плавления свинца под вечными тучами.

В тот день я впервые ждала ночи, а не боялась её. И, дождавшись, лежала в постели, смотрела сквозь стеклянный купол на подмосковное небо с редкими точками звёзд, и думала о том, что за каждой такой точкой скрывается целый мир, совершенно чужой, непохожий на наш, но наверняка по-своему прекрасный, как прекрасны базальтовые пейзажи Венеры в вулканическом дыму. Я думала о том, насколько невообразимо огромна и разнообразна Вселенная, и как перед ней ничтожны мы, люди, в своей ежедневной букашечьей суете. И разве важно, при таких-то масштабах, наличие или отсутствие у меня ног? Ведь с ногами я или без, а Земля и Венера всё равно будут вращаться вокруг Солнца, Солнце – вокруг ядра галактики, да и сама галактика наверняка тоже вращается на орбите чего-то совсем уж непостижимо огромного, про что я ещё не знала, но теперь имела твёрдое намерение узнать.

До утра созвездия кружились надо мной в своём извечном медленном танце, и моя голова тоже кружилась от ещё неясного и непонятного, но сладостного предчувствия счастливых перемен. А ещё до того, как над горизонтом наконец-то зажглась жёлтая искра Венеры, я спала крепким, абсолютно здоровым сном человека, вернувшего себе душевное спокойствие. Спала, ещё не зная о том, что кричащие от боли призраки моих более несуществующих ног в ту ночь были закляты и исчезли навсегда.

Отец увидел перемены во мне сразу. И не потому, что я больше ни на что не жаловалась (я и до этого не жаловалась, опасаясь нового нашествия докторов в наш дом), а по блеску в глазах, по вернувшемуся на моё лицо румянцу, по неуверенной пока ещё, но искренней улыбке. По всему тому, что и отличает живого человека от мёртвого. Наверное, сначала он боялся в это поверить, может быть, думал, что просто моё посттравматическое расстройство приняло иную форму, перетекло из депрессивной заторможенности в нервную возбудимость, но когда допытался до причины проснувшегося во мне интереса к окружающему миру, был готов на всё, лишь бы не дать ему снова угаснуть.

Так почти сразу у меня появился первый телескоп. Переносной рефрактор на треноге, простой и понятный, без автоматического наведения, без ахроматических линз, без дополнительных окуляров, но начало моим астрономическим наблюдениям было положено. Теперь я не спала по ночам уже добровольно, зато днём проваливалась в такое беспробудное забытье, словно ни с какой бессонницей никогда и не была знакома. А, едва проснувшись, даже не дожидаясь пока Татьяна принесёт мне кофе, погружалась в изучение материалов о том небесном объекте, который наблюдала ночью. Интересующей меня информации, к счастью, хватало как в интернете, так и в цветных астрономических атласах, которые скупал для меня отец, так что я сполна могла удовлетворить внезапно вспыхнувшую жажду знаний. А она была похожа на помешательство. Такая необоримая и ненасытная, словно до сих пор внутри меня царил сосущий вакуум, только и ждущий возможности заполниться. И теперь, когда такая возможность появилась, он, как чёрная дыра (которые меня теперь тоже очень интересовали), поглощал всё, попавшее в зону его притяжения.

Воспользовавшись этим, отец наконец-то поднял тему возобновления моего среднего образования. О возвращении в гимназию не могло быть и речи, я бы просто не выдержала несколько часов кряду в её плотных стенах под массивными потолочными перекрытиями, поэтому целый штат репетиторов по разным предметам стал приходить к нам домой. И среди них – по моей особой просьбе – преподаватель астрофизики. Им оказался молодой мужчина, самой что ни на есть учёной наружности. Ухоженная бородка клинышком, очки в тонкой оправе, внимательные глаза за ними, безупречно вежливая и полная внутреннего достоинства манера держаться, даже имя и отчество – Константин Эдуардович, совсем как у Циолковского, – говорили о его глубокой причастности к миру сложных наук. Меня Константин Эдуардович повергал в безграничный трепет и преклонение, что, впрочем, не мешало нам довольно легко общаться, тем более, что уже на втором занятии он попросил называть его просто Костей. И с помощью Кости я осваивала то, чего, при всей своей увлечённости, не тянула самостоятельно. В основном это были сложные формулы масс и расстояний, химический состав небесных тел и взаимодействие их материй, но говорили мы и о вещах попроще. О теориях, ещё не подтверждённых официальной наукой, но от этого не менее интересных. Об именитых астрофизиках, их открытиях и книгах. О средствах и приспособлениях, упрощающих наблюдение за небесными телами. Именно Константин Эдуардович помог мне выбрать к покупке следующий телескоп, уже не любительский, а профессиональный, предназначенный для исследования глубокого космоса.

Весил этот монстр почти восемьдесят кило, стоил как один из отцовских внедорожников, и доступен для приобретения оказался только по предварительному заказу из Италии. Ради его размещения снова пришлось вызывать инженеров и строителей, поскольку, кроме установки вращающейся платформы, это требовало подведения электричества и даже переделки самого моего прозрачного купола, который должен был теперь уметь раздаваться в стороны, открывая выпуклому глазу телескопа вид на сокровища небес. Но отец пошёл и на эти траты, и на всю связанную с ними суету. А я временно вернулась в свою старую комнату, поскольку на улице уже стояла поздняя осень с её холодными дождями и утренними заморозками. В комнате приступы клаустрофобии возобновились, но мне легче было переносить их, зная, чем я буду вознаграждена за терпение.

И результат превзошёл все ожидания! Теперь моё воздушное, светлое, стеклянное гнёздышко на крыше стало не просто оригинальным и стильным жилищем, оно превратилось в настоящую обсерваторию, мечту любого астронома-любителя! Ровно посередине её круглого пространства гнездилась такая же круглая платформа, умеющая не только вращаться вокруг своей оси, но и приподниматься над уровнем пола. Механизм подъёмника в свою очередь приводил в движение электроприводы обновлённого купола, сконструированного так, чтобы его верхняя часть распускалась наружу подобно гигантскому цветку. На одно только это можно было смотреть бесконечно! Но главным украшением и вишенкой на торте стал, конечно, сам телескоп. Устремлённая в зенит короткая, но очень толстая труба серебристого цвета, с двух сторон прочно зафиксированная массивными лапами вилочкой монтировки. И было в этой трубе всё, что нужно человеку для счастья! Система автоматического наведения, интегрированная в неё цифровая камера для астрофотографии, GPS-приёмник, отслеживающий спутниковые данные о месте и времени наблюдений, компьютеризированное управление, и многое-многое другое, в чём я пока и разобраться не могла, но чувствовала как захватывает дух при мысли об открывающихся возможностях. Наблюдая мой восторг, отец, несмотря на все затраты и хлопоты, тоже выглядел довольным и беспокоился лишь о том, что зимой я простыну во время своих астрономических изысканий под открытым куполом. Даже предлагал пристроить к моей новоприобретённой обсерватории ещё одну изолированную комнату, куда не сможет проникнуть холод снаружи. Сама по себе эта идея была хороша и практична, но я просто не могла ждать завершения ещё одного этапа строительства и вместо этого поклялась, что в холода не буду долго вести наблюдения, стану кутаться до ушей десятью пледами, а потом уходить вниз и там терпеливо ждать, когда воздух под куполом снова прогреется до комнатной температуры. Таким образом, обсерватория осталась одновременно и моей спальней, и кабинетом, и библиотекой, количество книг в которой постоянно росло, и просто единственным местом в мире, где я чувствовала себя в безопасности. Конечно, после переустройства там стало теснее, потому что почти всё свободное пространство посередине заняла платформа с возвышающимся на ней телескопом, и мне пришлось пожертвовать большой кроватью в пользу почти спартанского ложа – узкой тахты, но и сама я, лишившись ног, стала совсем компактной, так что особой разницы не почувствовала.

И началась моя новая жизнь! Жизнь, в которой больше не было места гимназии, брендовой одежде, селфи, прихорашиваниям перед зеркалом, первым неуклюжим попыткам накраситься… Зато была целая Вселенная. Та самая, которую раньше я умудрялась не замечать. Это казалось очень странным теперь, когда всё остальное выглядело незначительным и нелепым на фоне открывшихся передо мной масштабов мироздания, его незыблемых законов и неразгаданных тайн, его расстояний, таких непостижимых, что к этому невозможно было привыкнуть, что дыхание перехватывало каждый раз, когда я приникла к окуляру телескопа, что ресницы становились мокрыми от щемящего чувства не то собственной ничтожности, не то, напротив, величия, ведь я тоже являлась частицей всего этого грандиозного великолепия. Бесконечно малой частицей, пылинкой внутри пылинки, песчинкой в пустыне, которая сама была песчинкой, каплей в океане, который сам был каплей, но являлась! Наверное что-то похожее ощущают искренне верующие люди, возносясь молитвами к богу, ощущая его присутствие внутри и вовне. Вот и я, оставаясь наедине с мерцающей бездной небес, чувствовала свою причастность к чему-то неизмеримо большему и бесконечному, чем являлась сама. Необъятный простор открытого космоса стал для меня противоположностью подземной тьмы, противоположностью тяжести и спёртости замкнутого пространства, олицетворением всего того, над чем не властен Великий Червь.

И я была почти счастлива.

Костя горячо одобрил как мой новый телескоп, так и оборудованную под него обсерваторию. Заручившись этим одобрением, я осмелилась просить его о совместных ночных наблюдениях, во время которых мне не хватало учителя рядом. И даже не потому, что надеялась на его помощь с хитростями автоматического наведения, инструкция по которому прилагалась только англоязычная (по-английски я неплохо читала и говорила, но такое обилие технических терминов уже не осиливала) просто очень хотелось разделить с кем-то восторг своих открытий. С кем-то понимающим эти эмоции, потому что отец и Татьяна хоть и согласились по разу вместе со мной посмотреть на звёзды, но сделали это из вежливости, без искреннего интереса.

Костя мне не отказал, но отказал отец. И сделал это в очень категоричной форме, почти грубо. Сухо отчитал за то, что не умею видеть границы между нами – мной и им – и людьми, нас обслуживающими, которых, несомненно, нужно уважать, но никогда не забывать, что у них и у нас разные места в этом мире. И если моему репетитору заплачено за занятия со мной в оговоренные часы, то в другое время, а тем паче по ночам, делать ему рядом со мной совершенно нечего. В защиту отца могу лишь сказать, что сам он действительно всегда держался безупречно вежливо как с нашей домашней обслугой, так и с любым официантом или бортпроводницей вне дома. Не забывал говорить "спасибо" и "пожалуйста", оставлял щедрые чаевые, и даже будучи нетрезв, никогда не самодурил, как некоторые его друзья и партнёры на моей памяти. Но и, выражаясь его же словами, не забывал где их место, не допускал стирания границ между собой и этими людьми. Тот случай, когда он, я, Татьяна, и водитель Муртаза ужинали за одним столом после моего возвращения из медицинского турне, оказался первым и последним. Ни до, ни после этого отец не позволял себе такой слабости.

Не позволил и теперь.

Я мысленно топала несуществующими ногами и кричала, что Костя… ой, то есть Константин Эдуардович, великий человек, кандидат наук и профессор астрофизики, а не какой-нибудь доставщик пиццы, поэтому он ничем не хуже нас, и уж всяко умнее. Отец вопрошал, почему же тогда ему, такому умному, мы – глупые, платим деньги? Я орала, что нельзя всё мерять деньгами и что в этой стране их честно всё равно не заработать, уж отцу ли этого не знать? Отец отвечал, что до сих пор мне нигде не жало пользоваться нечестными деньгами, в том числе и на найм умного Константина Эдуардовича. Тут крыть мне стало нечем, и я позорно разревелась от обиды, но отец не дрогнул и тогда. Лев Тимофеевич умел быть упрямым в своих принципах. Пришлось смириться с тем, что в часы ночных бдений я по-прежнему останусь одинока, ведь тогда я ещё не знала, что скоро в моей жизни появится Юсик…

Взбежав по лестнице на третий этаж, Юсик всё-таки запыхался и в обсерваторию принёс меня уже шагом. Усадил за стол перед компьютером, а сам вскочил на платформу телескопа и задействовал механизм, приподнимающий её над полом. Раздалось мерное жужжание электроприводов, круглая площадка поползла вверх, стеклянный купол над нашими головами распустился диковинным цветком, под него хлынул поток свежего утреннего воздуха. Пожалуй, слишком свежего.

– Подожди, не открывай, – попросила я, непроизвольно втягивая голову в плечи, – Солнце всё равно ещё слишком низко.

Юсик послушался, хоть и пританцовывал на месте от нетерпения, как застоявшийся жеребчик. И, не имея возможности что-то сделать прямо сейчас, решил компенсировать это болтовнёй, на одном духу вывалив мне в уши всё то, что распирало его изнутри.

– Ожидаются продолжительные сверхмощные вспышки на Солнце, представляешь? Это же глобальный копец! Вся электроника полетит к чертям, будет всемирный хаос и безумие!

Последнюю фразу он произнёс с таким предвкушением, что я захихикала. Тогда мы оба ещё не верили, что подобное действительно возможно, поэтому слова про всемирный хаос и безумие звучали для нас скорее заманчиво, чем пугающе.

Между тем Юсик, продолжая расписывать прелести грядущего коллапса, метнулся к окну, выходящему на восток. Хотя правильнее будет сказать – к восточной стороне стеклянного купола, который по сути и был сплошным окном. Затоптался там, глядя на неспешно поднимающееся над горизонтом солнце, словно надеялся подогнать его своим нетерпением.

А я, уже не вслушиваясь в его болтовню, включила компьютер и открыла в браузере сайт международного центра солнечно-геомагнитных данных. Потом – в соседней вкладке – сайт центра прогнозирования космической погоды США. Затем страницу всемирной метеорологической организации. И наконец – русскоязычный форум любителей астрономии, на котором мы с Юсиком общались с себе подобными.

Все три сайта серьёзнейших научных организаций очень сухо и безэмоционально прогнозировали в ближайшие дни небывалую солнечную активность, грозящую чередой выбросов корональной массы, что в свою очередь было чревато проникновением высокоэнергетического излучения в магнитосферу Земли и повреждением электрических сетей по всему миру.

А вот на форуме любителей астрономии безэмоциональности не было и в помине, а царили там, как ранее выразился Юсик, хаос и безумие. И я было уже с интересом погрузилась в переходящий на нецензурную брань спор между сторонниками позиции "мы все умрём" и их противниками, уверенными в том, что наблюдают всего лишь очередную бурю в стакане воды, но отвлеклась на внезапно повисшую под куполом тишину. Юсик, до сих пор трещавший без умолку, вдруг замолчал.

Я обернулась к нему, но увидела только тёмный силуэт на фоне утреннего неба.

– Извини, что ты говорил? Я тут зачиталась немного.

Юсик вздрогнул при звуке моего голоса, словно успел забыть что он здесь не один, но ответил без задержки:

– Да вот, смотрю на солнце и думаю…

– Нельзя смотреть на солнце! – машинально предостерегла я, и друг поспешил оправдаться:

– Да я сквозь ресницы смотрю, совсем чуть-чуть.

– И что там видишь?

Вопрос против моей воли прозвучал иронично, ведь уж кому, как не мне, последний год интересовавшейся в основном именно Солнцем, знать, что глядя на него просто так, невооружённым глазом, не увидишь ничего, кроме ослепительного пятна света, награждающего тебя ожогом сетчатки.

Но Юсик иронии не заметил, ответил серьёзно:

– Ничего не видно. Оно такое же, как обычно. Только знаешь, что вдруг подумалось?

– Что?

– Что обычно мы ведь даже рассвета не замечаем. Просто для всех начинается новый день. Но теперь, наверно, всё изменится. Вдруг уже прямо сейчас миллионы людей тоже смотрят на Солнце? И не знают, чего от него ждать.

Я помолчала, обдумывая эту мысль. Потом неуверенно возразила:

– Да не. Ещё никто ничего не знает. NASA когда доклад опубликовали?

– Или ночью, или рано утром. Я проснулся, сразу полез читать новости, и доклад уже был.

– Обычные новости читал?

Юсик пренебрежительно двинул плечом.

– Да нужны они мне, обычные-то!

– Ну вот видишь. А научные новости мало кто читает, тем более с утра. Так что большинство людей ещё ни о чём не подозревает. А когда что-то и услышат, то не сразу поймут.

– Но ведь это очень важно! Это должны сообщить и по обычным новостям!

– Значит, скоро сообщат, – успокоила я Юсика, но сама в сказанное не особо верила. Ну не любят власти пугать народ и рассказывать ему о плохом, тем более, когда народу это ничем не поможет. Прятаться от солнечных вспышек особого смысла нет, как-то подготовиться к ним тоже невозможно. Или всё-таки возможно?

– Надо папе рассказать…

Оказалось, эту мысль я подумала вслух, потому что Юсик с готовностью подхватил:

– И дяде Муртазе! А… что они сделают?

Вразумительного ответа на его вопрос так сразу в голову не пришло, поэтому я пожала плечами:

– Им виднее. Ну хотя бы будут в курсе. В конце концов, раз уж мы одни из немногих, кто уже всё знает, нужно этим воспользоваться.

Юсик кивнул:

– Прямо сейчас расскажем? Мне позвать дядю?

Я вспомнила настроение отца, с которым оставила его в столовой, и уклончиво ответила:

– Можно и попозже. Час-другой ничего не изменит, зато может появится новая информация.

– И Солнце выше поднимется! – с прежней готовностью подхватил Юсик, – И мы на него посмотрим!

Я согласилась, хотя с практической точки зрения это никакого смысла не имело. Ну посмотрим мы на Солнце с почти двухсоткратным приближением, и что? Увидим там злорадную рожу врага человеческого, ухмыляющуюся в предвкушении грядущего катаклизма? Вряд ли. А пятна я вчера уже видела. И позавчера видела, и неделю назад тоже.

– Юсь, ты настрой пока автонаведение, хорошо? – попросила я, но друг не кинулся, как обычно, без разговоров выполнять мою просьбу. Вместо этого обеспокоенно заметил:

– Юля, ты какая-то слишком бледная. Завтракала хоть?

Я вспомнила нашу огромную стерильную столовую, так и не надкушенный мною круассан, оставшийся лежать рядом с недопитым же кофе, и покачала головой:

– Не до того было. Там папа хочет меня замуж выдать.

Восточные глаза Юсика в обрамлении длиннющих чёрных ресниц, которым обзавидовалась бы любая девчонка, комично выпучились.

– Что-о?!

Я махнула рукой.

– Да ну… Он собрался на мой день рождения пригласить сыновей своих друзей и партнёров, чтобы я там с кем-нибудь познакомилась. Я отказалась, конечно. Делать мне больше нечего…

Юсик облегчённо перевёл дух.

– Тьфу ты. А то я уже подумал… У нас в Таджикистане ведь до сих пор кое-где девушек насильно замуж выдают. А то и похищают.

– Ну нет, папа деспот, конечно, но не до такой же степени, – успокоила я его и сменила тему, – Но это хорошо, что ты про завтрак вспомнил. Как раз есть время, пока Солнце поднимается. Может, сходишь до Татьяны? Пусть принесёт сюда чего-нибудь пожевать.

Юсик бросился к лестнице, но уже с топотом сбегая по ней, успел крикнуть:

– Я сам принесу!

И мне стало неловко, потому что обслуживание, к которому я привыкла с пелёнок, для Юсика было чем-то чуждым и неестественным, и он не мог позволить пожилой женщине подносить для себя завтраки, даже зная что ей за это платят. Ведь и сам был всего лишь одним из тех, кто работал на моего отца.

Именно поэтому такой неожиданной, странной, и даже предосудительной стала для всех наша дружба.

Мы с Юсиком познакомились спустя почти два года после моей встречи с Великим Червём. К тому времени я почти смирилась с новой действительностью и уже владела собственной обсерваторией, которой и уделяла львиную долю своего времени, но по-прежнему страдала клаустрофобией, а приступы чёрной безнадёжной тоски продолжали посещать меня с периодичностью набегающих на солнце облаков.

Это был как раз один из таких дней.

С утра я выбралась в сад, надеясь, что яркий свет июньского солнца сможет разогнать сгущающуюся вокруг меня подземную тьму, но эти ожидания не оправдались. Внешний мир действительно цвёл и пах, но не ободряюще, а издевательски, напоминая о том, что это уже не мои цвета и запахи, что моё теперь только кожано-стальное кресло на колёсах, к которому я прикована до конца своих дней. Удручённая этими мыслями, я не сразу поняла, что в пение птиц вплетается ещё какой-то звук, почти такой же звонкий и ритмичный.

Прислушалась.

Неподалёку, за кустами роз, размеренно щёлкали ножницы. И я с досадой вспомнила о том, что с недавних пор у нас работает садовник, причём не приходящий по вызову время от времени, а постоянный, с проживанием. А это значит, что теперь и в самом дальнем уголке сада мне не остаться наедине с собой, не поплакать, прильнув щекой к стволу яблони, без опасения быть потревоженной в момент слабости!

Щёлканье приближалось. Садовник медленно двигался вдоль кустов, свершая своё чёрное дело. Никогда не понимала на кой ляд нужно придавать живым растениям убогую искусственную форму? И зачем нам вообще понадобился постоянный садовник, ведь как-то же обходились до сих пор без него?

Но на самом деле я знала зачем. Садовником отец якобы принял на работу племянника своего личного водителя и по совместительству начальника службы безопасности таджика Муртазы. Почему якобы? Потому что было племяннику на тот момент всего двенадцать лет и по всем законам Российской Федерации эксплуатировать его труд никто права не имел. Но когда это Льву Тимофеевичу Кошурину были писаны законы?

В подробности появления у нас в доме малолетнего работника меня посвятила Татьяна. Горестно вздыхая, поведала о том, как в далёком жарком Таджикистане, на одной из горных дорог, именуемой в народе серпантином, потеряла управление и рухнула в пропасть рейсовая маршрутка с пассажирами. И что среди них оказалась целая семья, глава которой приходился нашему Муртазе младшим братом. Он, его жена, и две дочери пяти и девяти лет погибли на месте, а в живых остался только старший ребёнок, мальчик, которого родители по какой-то причине в тот день с собой не взяли. Мальчик потерял семью, но обрёл покровительство дядюшки Муртазы, забравшего его к себе на воспитание.

Муртаза и мой отец сдружились ещё в лихие девяностые, и я даже думать не хочу, какие делишки они тогда проворачивали вместе. Но полагаю, что Муртаза был с тех времён чем-то очень обязан Льву Тимофеевичу, потому что его преданность не знала границ. Он являлся одним из тех очень немногочисленных людей, на которых отец мог положиться, как на самого себя. А возможно, что и единственным.

Выглядел Муртаза незабываемо и даже слегка карикатурно. Гора смуглых мышц вкупе с внушительным ростом, дремучей чёрной бородой, суровой монобровью и зеркальной гладкости лысиной, сверкающей надо всем этим, заставляли трепетать чужих и улыбаться своих. Но улыбаться очень осторожно, ибо гнев Муртазы был страшен, а его рассерженный голос настолько напоминал рёв доисторического чудовища, что я с малых лет про себя величала отцовского водителя не иначе, как Муртазавром.

Сам же Муртазавр относился ко мне так, как, наверное, в давние времена относились придворные вельможи к капризной принцессе. С почтением и бесконечным терпением, что заслуживало отдельного уважения, потому что, будучи совсем мелкой, я постоянно норовила ухватиться за его бороду, уж не знаю, чем она меня так привлекала. Сама я этих эпизодов не помнила, но отец любил поржать, рассказывая о восторженно пищащей Юленьке, повисшей на бороде угрюмого великана. Своих детей великан никогда не имел, женат не был, и всё его существование, казалось, было посвящено служению моему отцу. Зная это, неудивительно, что и своего осиротевшего племянника, едва только он здесь появился, Муртазавр поспешил приобщить к тому же.

И вот теперь племянник щёлкал садовыми ножницами, постепенно продвигаясь в мою сторону. Я уже видела за кустами его синюю футболку и раздумывала о том, куда теперь можно податься, чтобы продолжить депрессовать в гордом одиночестве, когда щёлканье вдруг резко оборвалось.

Повернув голову в сторону внезапно возникшей тишины, я увидела как синяя футболка удаляется по аллее в сторону ворот и решила воспользоваться моментом, чтобы, никем не замеченной, пересечь эту аллею и скрыться в другой части сада подальше ото всех. Двинула кресло вперёд, обогнула кусты роз, и заметила ножницы, оставленные на выложенной камнем дорожке. Большие садовые ножницы с прорезиненными ручками и длинными, хищно поблёскивающими лезвиями. Одновременно с этим прилетевший откуда-то ветерок поднял с земли мелкий травяной сор, качнул тени деревьев, взъерошил мои распущенные волосы и швырнул их мне же в лицо. Одна длинная прядь попала прямо в мой по-дурацки приоткрытый рот, другая полезла в глаза, и глухое раздражение, копившееся внутри меня на протяжении всего утра, наконец-то нашло выход, опередив рассудок. И лишь когда со стороны дома долетел полный ужаса крик Татьяны, я поняла что делаю.

Остервенело кромсаю волосы от корней поднятыми с земли ножницами.

Сразу откуда-то, как чёрт из табакерки, выскочил Муртазавр и уставился на меня гротескно вытаращенными глазами. А Татьяна уже летела от дома, плаксиво причитая на бегу. Ещё через мгновение ножницы оказались в её руках, а затем – на земле, отброшенные туда с таким отвращением и ужасом, словно были гремучей змеёй. Муртазавр увидел их и его лицо потемнело.

Дальнейшее произошло очень быстро, так, что я не успела сразу вмешаться. Муртазавр издал свой фирменный рёв, и, повинуясь этому рёву, перед ним моментально возник испуганный племянник. Он, смуглый и черноглазый, с растрёпанными волосами, с втянутой в плечи головой, походил на нахохлившегося воронёнка. Рёв усилился и звучал на таджикском языке, так что я не поняла ни слова, но догадалась, что мальчишка-садовник огребает от дядюшки за мою криво остриженную голову. Точнее, за брошенные без присмотра ножницы, что было, конечно, совершенно несправедливо, ведь откуда пацан мог знать, что его рабочим инструментом кто-то вдруг воспользуется в парикмахерских целях!

– Бестолочь! Недоумок! Позор своего отца! – прогремело уже по-русски, и это вывело меня из оцепенения.

– Он не виноват! Мне просто надоели волосы, я бы их и так отрезала, неважно чем!

Муртазавр умолк на полуслове и вперил в меня испытующий взгляд, словно почувствовал ложь. И я действительно солгала, потому что на самом деле свои волосы любила. Они были натурального пшеничного цвета, а летом выгорали на солнце до оттенка благородной платины, которого не в каждом салоне получится добиться. Они завивались в игривые кудряшки, лёгкие, как пух. Они быстро росли и блестели даже при тусклом освещении. Но они также напоминали мне о той хорошенькой девочке в джинсовых шортиках и белых кроссовках, которой больше не существовало. А кому и зачем нужна эта роскошь без неё? Для чего? Украшать инвалидное кресло?

Муртазавр осуждающе закачал головой и зацокал языком, зато перестал орать, а потом и вовсе по-медвежьи тяжело ушагал прочь, больше не взглянув на поникшего племянника.

Зато отмерла Татьяна. Стараясь незаметно, как ей казалось, всхлипывать, она наклонилась и принялась собирать с дорожки локоны моих волос, живописно рассыпавшиеся вокруг кресла.

– Жалость-то какая… Такую красоту… – расслышала я, и уже собралась укатить прочь, чтобы не заразиться её горьким сожалением, но тут маленький садовник, преисполненный чувством вины за то, в чём виноват не был, кинулся помогать Татьяне, и вдвоём они устроили вокруг меня такую суету, что выбраться из её круга на массивном кресле стало невозможно. Пришлось остаться и наблюдать за тем, как это странная парочка подбирает с земли каждый мой волосок, словно он представляет немыслимую ценность. Когда же наконец Татьяна выпрямилась, сжимая в руке спутанную копну неровно обрезанных прядей и забрала у мальчишки то, что успел собрать он, мне уже расхотелось возвращаться в дом. С чего бы? Погода по-прежнему стояла чудесная, а голове стало так приятно легко, что я пожалела о том, что не додумалась подстричься раньше.

– Приберу куда-нибудь, – растерянно пробормотала Татьяна, имея в виду остатки былой роскоши с моей головы, – Вдруг ещё пригодятся?

Это было смешно. Пригодиться отрезанные волосы могли разве что на продажу, но я знала, что Татьяна никогда так не поступит. Скорее уж станет хранить их, как бесценную реликвию для того, чтобы время от времени орошать слезами сожаления.

Подтверждая эту догадку, Татьяна зашагала к дому, прижимая ворох моих светлых кудрей к груди бережно, как раненую птицу.

А я осталась один на один с виноватым племянником Муртазы.

Тот топтался на месте, видимо, не смея уйти, но и не зная как нужно себя вести в присутствии чудаковатой хозяйской дочки, которая, только отвернись, кромсает себе волосы садовыми ножницами. Мне вдруг стало очень неловко перед этим смуглым пацанёнком за своё дурацкое истеричное поведение, и я уже хотела развернуть кресло, чтобы всё-таки уехать, пусть не в дом, а в другой конец сада, но побоялась, что выглядеть это будет невежливо. Особенно после того, как мальчишке влетело от дядюшки за мои выкрутасы.

– Я не знала что это ты оставил ножницы, – соврала я, а сама глядела вслед Татьяне, – Если бы знала, то не взяла их.

Пацан бросил на меня быстрый взгляд, удивление в котором яснее всяких слов говорило о том, что он не ждал от хозяйской дочки не то что подобия извинений, а вообще хоть какого-то внимания к своей скромной персоне.

А я в свою очередь не ждала от него ответа и в третий раз собралась уезжать, но маленький садовник тоже удивил меня. Заговорил на чистейшем русском языке, почти без характерного южного акцента.

– Дело не в ножницах. Просто дядя Муртаза всегда кричит.

– Почему? – спросила я после стеснённой паузы, в течение которой мы смотрели куда угодно, только не друг на друга.

– Потому что такой уж он человек, – с недетским смирением в голосе отозвался мальчишка, но сразу торопливо добавил, – Но дядя совсем не злой на самом деле! Он кричит и сразу об этом забывает. Ну и я забываю.

Последнее вряд ли было правдой, судя по его грустному лицу, но кто я такая, чтобы лезть человеку в душу? Тем не менее, обрывать разговор на этой невесёлой ноте не хотелось, и я спросила:

– Вы раньше часто виделись? До того… – с языка чуть не сорвались слова о смерти родителей мальчика, но я вовремя спохватилась и вместо этого сказала: – До того, как ты переехал сюда?

Он качнул опущенной головой.

– Нет. Почти и не виделись. Он редко у нас бывал, чаще папа к нему ездил.

Вопрос и правда был глупым – я поняла это ещё до того, как услышала ответ. Ведь кому, как не мне, было знать, что Муртазавр денно и нощно находится подле моего отца, и на моей памяти летал на родину от силы несколько раз буквально на пару-другую дней. Да и интересовало меня на самом деле другое – неужели он совсем не сочувствует своему осиротевшему племяннику, у которого здесь, кроме дядьки, никого и нет?

Но сам племянник явно был чутким и неглупым ребёнком – он прекрасно понял подтекст моего дурацкого вопроса, поэтому повторил:

–Дядя Муртаза не злой. Он сразу приехал, как только узнал что мама и папа… что их больше нет. Похоронами занимался, ещё бабушке и дедушке денег оставил… много.

– А тебя почему забрал? Разве ты не мог жить с дедушкой и бабушкой? Или не хотел?

Мальчишка пожал плечами.

– Хотел, не хотел… Меня и не спрашивали. Да я бы всё равно рано или поздно к дяде в Россию уехал, так и мама с папой говорили. У нас-то там даже работать негде, а дядя может устроить…

– Ты поэтому так хорошо говоришь по-русски? – догадалась я.

– Ну да. Мы и дома часто по-русски говорили, особенно дедушка. Он, когда молодой был, жил в Ленинграде. У него до сих пор много книг на русском языке, мы их читали вместе. Поэтому, когда мама и папа… дедушка сказал, чтобы я ехал с дядей в Москву. Что он и бабушка уже старые, а мальчику нужно настоящее мужское воспитание.

Последняя фраза прозвучала совсем печально, и я поняла, что сам мальчик настоящему мужскому воспитанию совсем не рад.

Спросила со сдержанным негодованием:

– Что за воспитание такое – всё время орать? И почему он заставляет тебя работать? Мой отец что, мало ему платит?

Мальчишка впервые посмотрел мне прямо в глаза, быстро и так удивлённо, словно услышал несусветную глупость.

– Так я сам работу просил. Каникулы же, в школу ходить не надо. Дома-то у нас хозяйство большое… было. Работы всегда хватало. А здесь что делать? Дядя и так мне всё покупает, а деньги, которые я зарабатываю, только мои.

Я почувствовала любопытство и чуть не спросила о том, какую же заработную плату выделил от щедрот своих мой отец малолетнему садовнику, но это уже точно было совсем не моё дело. О деньгах, как и о боге, всуе не говорят – одна из истин, накрепко усвоенных мною от знающего в финансовых делах родителя. Поэтому спросила я иначе:

– Тебе на всё хватает? Игрушки покупаешь?

Смуглый пацан снова посмотрел на меня с удивлением, даже улыбнулся, словно услышал шутку. И от улыбки его лицо разительно изменилось. Перестало быть таким скуластым, приобрело детские черты, свойственные его возрасту, щёки мягко округлились, а густые чёрные брови приподнялись домиком, сделав взгляд открытым и беззащитным. Я вдруг увидела, что глаза у мальчишки вовсе не чёрные, как до сих пор казалось, а тёмно-карие, цвета крепкой заварки.

– Какие игрушки? – спросил он почти снисходительно, – Я в игрушки уже давно не играю, не маленький же.

Я почувствовала, что краснею и попыталась выкрутиться:

– Я имела в виду компьютерные игры или, может, приставку? Я вот играла в твоём возрасте.

На самом деле тогда в игрушки я тогда ещё тоже играла. Были у меня и Барби, и Лего, и железная дорога, и автомобили на радиоуправлении, и коллекция динозавров. Но об этом я решила умолчать, уже поняв какая пропасть пролегает между тогдашней мной, засыпавшей в обнимку с огромным плюшевым Пикачу, и Юсиком, не знающим чем занять себя на летних каникулах, кроме работы.

– Компьютера нет, – погрустнел он, – Они очень дорогие… те, на которых можно играть. Но я коплю на Айпад.

Я одобрительно кивнула.

– Да, для Айпада тоже есть классные игры! И он дешевле игрового компа.

Честно говоря, в последнем я не была уверена, хоть у меня самой конечно был и игровой компьютер, и сразу два Айпада, и Плейстейшн, и даже очки виртуальной реальности, но их стоимости я не знала, потому что всё это покупал отец.

Но мальчишка мотнул головой.

– Мне не для игр. Мне, чтобы рисовать.

И я обрадовалась, потому что наконец-то могла высказаться о чём-то со знанием дела.

– Рисуешь в Прокрейте? Я тоже пробовала, но не умею рисовать. А прога классная!

Мальчишка азартно закивал:

– Да, это намного удобнее, чем рисовать на бумаге! Айпад же можно везде носить с собой, и не надо покупать ни скетчбуки, ни карандаши, ни краски!

Он заметно оживился, повеселел, глаза заблестели, сквозь смуглоту щёк проступил румянец. Так обычно преображаются люди, когда говорят о том, к чему испытывают истинную страсть. Интересно, а я выгляжу такой же вдохновлённой, проводя бессонные ночи у телескопа?

– Ты учишься в художественной школе? – спросила я, но сразу пожалела об этом, увидев, как племянник Муртазы снова поник, словно кто-то прикрутил фитиль сияющей внутри него лампады.

– У нас в городе такой школы не было, он маленький совсем. Я, когда сюда приехал, думал, что, может тут получится пойти учиться на художника, но дядя Муртаза не разрешил.

– Почему?! – возмутилась я и подумала, что могу поговорить с Муртазой. Не факт, конечно, что он меня послушает, но попробовать стоит. В конце концов, где это видано, чтобы запрещать человеку заниматься тем, к чему у него лежит душа? Тем более сироте, у которого, может, и других радостей в жизни не осталось!

– Потому что это несерьёзно, – ответил мальчишка опять же явно не своими словами, – Мне нужны мужские занятия. Я теперь в спортивную секцию хожу, на самбо.

– Хренамбо! – вырвалось у меня, а пальцы сжались на подлокотниках кресла. Это что же, Муртазавр выращивает из племянника подобие себя? Хочет, чтобы тот тоже стал ручным барбосом при ком-нибудь, вроде моего отца? Спору нет, денег таким образом заработать можно, но нужно ли это самому племяннику? Судя по его потухшему взгляду, совсем не нужно!

Мальчишка не испугался моего внезапного всплеска эмоций – понял, что своеобразное ругательство прозвучало не в его адрес. Махнул рукой:

– Да всё нормально! Самбо мне тоже нравится, а учиться рисовать я и безо всякой школы могу. На Ютубе полно уроков! Вот накоплю на Айпад и тогда не нужно будет даже альбомы от дяди прятать. Он и не поймёт, чем я в планшете занят.

Я не сдержала одобрительной ухмылки. Муртазавр и впрямь не дружил с техникой, он смартфонами-то более-менее научился пользоваться только тогда, когда в них появились дорожные навигаторы.

– Много ещё копить осталось?

– Почти пятьдесят тысяч. За каникулы заработаю.

Я снова почувствовала, как пальцы вдавливаются в кожу кресла. Пятьдесят тысяч! Для моего отца это не деньги, и если маленькому садовнику нужно их копить, значит, его месячная зарплата гораздо ниже даже такой смешной суммы!

Решение пришло внезапно и было таким очевидным и правильным, что по телу разлилось умиротворяющее тепло. Я даже замерла, боясь спугнуть эту почти забытую яркость эмоций. А потом, чтобы ничем не выдать своей идеи и не испортить сюрприз, торопливо сказала:

– Ладно, тебе, наверно, нужно работать? А то Муртазавр придёт и опять разорётся.

Мальчишка смешно приоткрыл рот, и только тогда я сообразила, что вслух назвала Муртазавра Муртазавром! При его родном племяннике! Прекрасно зная о том, что, кроме дяди, у него здесь нет ни единой родной души! Вот же дура!

Но не успели поспешные извинения сорваться с моего языка, как маленький садовник вдруг запрокинул голову и расхохотался. Звонкий смех разнёсся по саду, заставив примолкнуть птиц, и был таким искренним и заразительным, что я присоединилась к нему ещё до того, как поняла, что тоже смеюсь, даже не заметив, как растворился и канул в ничто приступ чёрной тоски, завладевший мною с утра.

А мальчик, справившись с первым взрывом веселья, упёрся руками в колени, и выдохнул:

– Муртазавр! Умора! Это ты сама придумала? Ой… извините…

Он округлил глаза, и сначала я не поняла причину его испуга, а потом торопливо отмахнулась:

– Да брось! Не такая уж я и старая, чтобы мне выкать.

Юсик смотрел с сомнением.

– Но вы… ты же хозяйка дома. Дочь Льва Тимофеевича.

– Ну я же не сам Лев Тимофеевич! И мне всего пятнадцать лет, поэтому давай без всяких “вы”. Ты же не обиделся, что я твоего дядю Муртазавром назвала, ну и передо мной не надо извиняться.

Мальчишка снова прыснул. Потом отдышался и пояснил:

– На Муртазавра и сам дядя бы не обиделся. Муртазвар – это ведь не обидно. Наоборот. Почти как тираннозавр.

Я подумала о том, что помимо тираннозавров на заре эпох существовало и множество других завров, далеко не таких благородных и грозных, но оставила эту мысль при себе. Вместо этого решила запоздало представиться:

– Меня, кстати, Юля зовут.

Мальчик серьёзно кивнул.

– Я знаю. Очень приятно. А я Юзеф.

Я даже моргнула от неожиданности. Имя ему совершенно не шло. Оно было слишком взрослым и каким-то… солидным что ли? К такому имени были бы уместны густые чёрные усы и выпуклый живот, но никак не острые плечи под мятой футболкой, и не взлохмаченная шевелюра с застрявшими в ней обрезками листьев. Я даже хотела спросить есть ли у этого имени какой-нибудь уменьшительный вариант, но побоялась показаться бестактной и сказала другое:

– Ты же здесь пока кусты будешь стричь? Подожди, я скоро вернусь.

И укатила в дом, не дожидаясь ответа. Поднялась в обсерваторию, выдвинула один из ящиков компьютерного стола и извлекла оттуда на свет две плоские коробки с узнаваемым изображением надкусанного яблока. Обоими айпадами я не пользовалась, мне хватало смартфона и компьютера, так что планшеты были практически новыми и для подарка вполне годились. Немного подумав, я выбрала ту модель, чья диагональ экрана оказалась больше, подумав, что это будет удобнее для рисования, и вернулась в сад к своему новому знакомому со взрослым именем Юзеф.

Но он не обрадовался подарку. Кажется, даже испугался.

Спрятал за спину руки в рабочих перчатках, упёрся взглядом себе под ноги, снова став похожим на нахохлившегося воронёнка, и спросил:

– Что это?

– Айпад. Тебе, чтобы рисовать, – я держала коробку с гаджетом в вытянутой руке и наверно выглядела глупо, – У меня их два, один валяется просто так. Бери.

Но Юзеф замотал лохматой головой.

– Не возьму! Это очень дорого. Нельзя принимать в подарок такие дорогие вещи, их нужно заработать.

– Это тебе Муртаза сказал? – теперь я чувствовала раздражение, потому что всё шло совсем не так, как ожидалось, – Ты боишься, что он узнает? Хочешь, я с ним поговорю?

– Нет! – Юзеф аж вскинулся, посмотрел мне в глаза, и я увидела в его взгляде нечто такое, что уязвило меня в самое сердце. Разочарование?

Моя рука с зажатым в ней планшетом так и висела между нами, я упрямо не хотела её опустить.

– Тогда почему? Мне он не нужен, правда! Просто так же лежит…

Юзеф отвернулся. Угрюмо повторил:

– Не возьму и всё.

Я наконец-то вернула айпад туда, где в иной, более счастливой реальности, находились бы мои колени. Раздражение уступило место другой эмоции, ещё менее приятной – униженности. Я чувствовала себя униженной в своих лучших побуждениях. Нужно было разворачивать кресло и уезжать, но мне почему-то очень хотелось узнать за что со мной так обошлись.

– Почему? – повторила я, внезапно осипшим голосом, – Просто скажи почему, и я отстану.

Юзеф молчал, глядя в землю, и я уже думала, что не дождусь ответа, когда увидела, что на дорожку у его ног упали и расплылись в пыли две крупные капли. Растерянно окликнула:

– Эй… ну ты чего?

И тогда он, уже не пытаясь скрыть слёз, почти закричал:

– Потому что это не подарок, а подачка! Он для тебя ничего не стоит! Ты просто меня жалеешь! А меня не надо жалеть, я не жалкий! Я и сам могу…

Он вдруг осёкся, видимо, вспомнив с кем разговаривает, и снова опустил голову. А я сидела, как оглушённая. Не потому что маленький садовник посмел на меня орать, а потому что он был прав. Потому что в этой ситуации не я, а он должен был чувствовать себя униженным! Униженным мною, моим порывом сделать широкий жест, но со стороны выглядевшим так, словно я пытаюсь приосаниться на фоне бедного сиротки. Ведь этот планшет действительно мне ничего не стоил и пылился без дела. Я могла выкинуть его в мусорное ведро и точно так же ничего бы не потеряла. Разве такими должны быть подарки?

– Извини… – выдохнула я, мучительно жмурясь от стыда перед этим мальчишкой, у которого гордости и достоинства оказалось побольше, чем у многих взрослых мужчин, – Извини, я не подумала, как это будет выглядеть… Не хотела тебя обидеть.

– Это ты извини, что я так вот на тебя… – торопливо перебил меня Юзеф, – Меня просто все жалеют, потому что я остался родителей, а я не хочу, чтобы меня жалели!

Я хмыкнула и кивнула на свои культи.

– Ну, мне о жалости можно не рассказывать, я про это знаю всё. И не в моём положении кого-то жалеть. Просто у меня другой Айпад есть, а этот и правда просто так валяется, вот и…

Я не договорила и хотела уже подать кресло назад, чтобы убраться прочь и забыть этот позорный для нас обоих эпизод, как страшный сон, но, видимо, Юзефу Айпад действительно был нужен. Он вдруг быстро спросил:

– А можно я его у тебя куплю?

– Что? – изумилась я.

– Куплю! В рассрочку, а? Сразу отдам двадцать тысяч, а остальное выплачу постепенно, до осени? Тогда я рисовать уже сейчас смогу начать! И это не будет…

Он резко замолчал, но так и не прозвучавшее слово я уже слышала. Подачка. Это не будет подачкой. И ведь не возразишь.

– Давай! – согласилась я, чувствуя небывалый внутренний подъём. Не оттого, конечно, что внезапно разбогатела на двадцатку, а потому что между мной и Юзефом больше не было гнетущей неловкости.

А он радостно подпрыгнул на месте, выкрикнул:

– Я сейчас! – и умчался по аллее.

А когда вернулся, купил у меня Айпад, пообещав, что первую цифровую иллюстрацию, созданную с его помощью, посвятит мне.

Своё обещание Юзеф сдержал на следующий же день, причём он не просто посвятил мне свой рисунок, а нарисовал меня, о чём, смущаясь, и сообщил при следующей нашей встрече в саду.

Честно говоря, услышав такое, я не обрадовалась. Не потому что стеснялась быть моделью для художника, а потому что тогда ещё не верила, что двенадцатилетний мальчишка из горного аула может рисовать так хорошо, что мне, глядя на его творчество, не придётся старательно изображать восторг, придумывать какие-то дежурные похвалы, и снова страдать от неловкости.

Но ни изображать, ни придумывать, ни тем более страдать не пришлось, потому что Юзеф оказался не только очень гордым мальчиком, что я уже накрепко уяснила, но и весьма талантливым.

Его рисунок не был идеальным в плане классического понимания живописи, если я хоть что-то в этом смыслю. Он выглядел именно любительским и детским, но я себя сразу узнала, пусть и была изображена небрежно, размашистыми мазками и пятнами. И, что самое неожиданное и даже дерзкое, изображена в момент, предшествующий нашему первому с Юзефом разговору, после того, как обрезала себе волосы садовыми ножницами.

Срезанных волос на рисунке было очень много. Они устилали землю под преувеличено массивными колёсами инвалидного кресла так густо, что казалось, будто оно плывёт по золотистым волнам. А над всем этим возвышалась тонкая фигурка в пастельных тонах, выглядевшая почти невесомой. Моя фигурка. С голыми плечами, на каждом из которых играло по солнечному зайчику, с пушистым облаком кудряшек, торчащих во все стороны после неумелой стрижки, с обращённым к небу одухотворённым профилем… Значит, вот какой тогда увидел меня Юзеф?

Я вдруг поняла, что слишком долго смотрю на рисунок, кажется, забыв даже дышать, а маленький художник нетерпеливо переминается с ноги на ногу рядом с моим креслом.

– Юзеф, это… как-то даже слишком хорошо. Я не такая на самом деле.

– Такая, – серьёзно возразил он, – Я поэтому сразу и захотел тебя нарисовать. Стоял, подглядывал из-за кустов, как дурак. А ты, пока себе волосы резала, смотрела только вверх. Так и нарисовал.

Он выпалил это на одном выдохе, сразу смутился, и засопел, уставившись в землю. А я почувствовала, что краснею и не смела поднять взгляда от рисунка.

Вот такие мы два чудика.

Чтобы прервать неловкую паузу, я вернула Юзефу айпад, и спросила:

– А другие рисунки у тебя есть? Покажешь?

– Другие только в скетчбуках и в альбомах. Этот первый, который я нарисовал на планшете.

– Ну покажи в скетчбуке и в альбомах, – проявила я бестактную настойчивость, но тут же спохватилась, – Если хочешь, конечно!

Юзеф хотел. Так хотел, что его глаза цвета крепкой заварки распахнулись и потеплели. Что и неудивительно, если подумать. Наверняка ведь каждому художнику, да и вообще любому творцу, нужен кто-то, кто оценит его творчество. А кто здесь мог бы оценить рисунки Юзефа? Не Муртазавр же.

И несколько последующих дней мы встречались в саду, в одном из его самых живописных уголков, на скамейке в тени зимней сакуры, и каждый раз Юзеф раскрывал передо мной новый скетчбук или альбом, заполненный своими рисунками, как раскрывают душу. Рисунков оказалось на удивление много, но мне не надоедало смотреть, тем более что свои работы их автор сопровождал интересными комментариями, а порой и целыми рассказами.

– Вот этот козёл жил у наших соседей. Домашний, но совсем как дикий, в горы на несколько дней уходил. Его все собаки боялись! Видишь, какие рога?

– А это сухое дерево недалеко от нашего дома стояло. Я специально внизу человечка пририсовал, чтобы видно было какое оно огромное. Целый баобаб!

– А вот смотри, бочка. Думаешь, просто так? На самом деле у неё целая история! У нас пацаны однажды придумали игру – кататься в бочке с горы… Не с настоящей большой горы, конечно, они же не дураки, а с такого пригорка, он не очень крутой был. И вот один из них залез в бочку, другие её толкнули, она покатилась и вдруг подпрыгнула на каком-то камне. Высоко подпрыгнула! Так, что пацан из неё выпал, а сама бочка выкатилась на дорогу прямо под машину! У нас городок маленький, там машины редко ездят, а тут откуда-то целый грузовик! Бочка от удара на обочину улетела и развалилась, но перед этим как будто специально пацана из себя вытряхнула. Вроде как спасла. И за это я решил её нарисовать.

Я никогда не была в Таджикистане. Много где побывала и во время путешествий с отцом в детстве, и после встречи с Великим Червём во время своего всемирного медицинского турне, но не в Таджикистане, о чём жалела теперь, когда с рисунков и слов Юзефа эта страна представала передо мной суровым горным краем, полным красот и приключений.

Людей Юзеф рисовал в удивительной манере, которая пленила меня с первого взгляда. Вроде просто россыпь разноцветных точек, мазков и клякс, а приглядишься, – и тебе лукаво усмехается смуглый усатый старик в выцветшей на солнце тюбетейке.

– Мой дедушка.

Так постепенно из рисунков и коротких рассказов я узнала о Юзефе, если не всё, то очень многое. Посиделки под сакурой сблизили нас, мы и сами не заметили как непозволительно много времени для людей из столь разных сословий стали проводить вместе.

А вот Муртазавр заметил.

Несколько раз я видела его, пристально и странно глядящим на нас то с конца аллеи, то из-за деревьев. Он ни разу не подошёл и ничего не сказал, но не приходилось сомневаться в том, что разговор с Юзефом об этом у него ещё будет. Впрочем, я особо не беспокоилась, ведь мы не делали ничего плохого.

На пятый день наших встреч альбомы, скетчбуки, и просто разрознённые листы и обрывки бумаги с рисунками у Юзефа закончились. И, кажется, мы оба растерялись от этого, потому что уже привыкли к нашим встречам, к неспешным и доверительным разговорам в тени сакуры, к другу другу, в конце концов. Мы уже тогда были друзьями, хоть ещё и не понимали этого.

Юзеф бережно закрыл последний альбом, погладил пожелтевшую от времени обложку и сказал, не поднимая глаз:

– Ну вот. Это первый альбом, который я закончил, ещё мелкий тогда был. А всё, что нарисовал ещё раньше, уже не сохранилось. Только дома мои рисунки на стенах висят, их я для бабушки с дедушкой оставил.

Его голос потускнел и я торопливо спросила первое пришедшее в голову, лишь бы не допустить паузы, во время которой каждый из нас мог бы задуматься о чём-то своём невесёлом.

– Ты им звонишь? Дедушке с бабушкой?

– Конечно. И я им звоню, и они мне. Почти каждый день.

– А в гости почему не поедешь? Каникулы же.

– Работаю же, – в тон мне ответил Юзеф и покосился удивлённо, будто услышал невесть какую глупость. Ну да, откуда мне, мимозе тепличной, знать про необходимость работы…

– Мне раньше нравилось возиться с растениями в саду, – рассказала я, словно пытаясь оправдаться, – У нас садовника тогда не было, всё само по себе росло. Кусты никто не стриг, а цветы я сама поливала. На деревья лазила за яблоками и черёмухой, здесь такие заросли были! Но однажды папа ландшафтного дизайнера пригласил, он тут всё покромсал и переделал. Да и всё равно тогда я ничего делать в саду уже не могла…

При последних словах я невольно опустила глаза на свои культи, и заметила, что Юзеф смотрит туда же. И почти сразу он, не дав мне времени на смущение, спросил:

– Что случилось с твоими ногами?

Никто и никогда не задавал мне этого вопроса. Никто и никогда даже не подавал виду, что замечает моё увечье. Никто и никогда не давал мне понять, что я не такая, как все. Никто и никогда.

Поэтому теперь от неожиданности и изумления я не успела сделать вид, будто не поняла этого вопроса или не услышала его. А может быть, просто не захотела. И ответила так же прямо и честно:

– Великий Червь откусил.

Юсик сбегал на кухню дважды. Сначала принёс кофейник и чашки (не тот кофейник и не те чашки, которые Татьяна подала нам с отцом в столовую, а попроще), потом корзинку круассанов (круассаны те самые, уже остывшие, но от этого не менее вкусные), и мы сели завтракать, наблюдая за тем, как неспешно солнце взбирается вверх по небосклону.

– Только бы облака не набежали! – пробормотал Юсик и я подумала, что наверняка вопрос облаков заботит сейчас многие учёные умы по всей Земле, ведь вряд ли когда-нибудь ещё Солнце так тревожило человечество, как сегодняшним утром. И не знаю, как другим, а нам нынче повезло – небо Подмосковья оставалось безупречно чистым от горизонта до горизонта.

– На форуме все переругались, – сообщила я Юсику, дожевав первый круассан, – Одни говорят, что это хана всему, другие, что фигня.

– Какая же фигня, если вспышки класса Икс? – буркнул Юсик, – Это будет даже не событие Кэррингтона, а похлеще.

Я наморщила лоб, вспоминая всё, что знала об упомянутом событии, и возразила:

– Да нет, тогда тоже были вспышки класса Икс.

Юсик посмотрел на меня с сомнением, но спорить не стал, помня о том, что среди нас двоих именно я являюсь главным знатоком Солнца, поскольку имею возможность вести наблюдения днём, в те часы, когда Юсику приходится либо посещать школу, либо работать.

В задумчивом молчании мы допили кофе и сидели теперь над пустыми чашками, почему-то не решаясь ни приступить к наблюдениям, которых ещё недавно так жаждали, ни нырнуть в интернет за свежими новостями и чужими реакциями. Я думала о предстоящем разговоре с отцом и не знала как его начать. Отец, мягко говоря, был далёк от небесных наук, а к моему увлечению ими относился как к легкомысленному хобби, которое со временем должно остаться в прошлом, уступив место более серьёзным и практичным вещам. Захочет ли он вообще слушать мои разговоры про Солнце? Особенно после того, как я сегодня утром не захотела слушать его?

Как выяснилось, Юсик тоже думал о предстоящем разговоре с дядюшкой, правда в ином ключе.

– Дядя Муртаза говорит, что я фигнёй страдаю. Постоянно бурчит, типа лучше бы в зал лишний раз сходил. Ну посмотрим, что он теперь скажет, когда станет ясно, что не такое уж это бесполезное занятие.

Я, честно говоря, сомневалась, что на Муртазавра наше предупреждение о солнечной активности произведёт большой эффект. Такие люди, как он, обычно реагируют на опасность уже по факту, а не заранее. Да и как тут реагировать? Это ведь даже не война, от которой можно спрятаться в бомбоубежище или сбежать в другую страну. Солнце везде и всем светит одинаково, вот только теперь это звучит не как утешение, а как угроза.

Я невольно опять скосила глаза за окно. Солнце светило и сейчас. Оно уже поднялось над садовыми кронами, золотило ещё голые после зимы ветви деревьев, бросало косые лучи на крышу дома. Но не было в этом свете ничего зловещего, даже после сегодняшних новостей – не было. И это ободрило меня. Я даже слегка встряхнулась, расправила плечи, зачем-то заглянула в опустевший кофейник, и сказала Юсику:

– Ну что? Ни дождика, ни снега?

Он с готовностью вскочил, подставил мне пятерню.

– Ни пасмурного ветра!

Я ударила по ней, и мы, хором затянув:

– В полночный безоблачный час! – начали привычные приготовления к наблюдениям.

Платформа под телескопом ожила, послушная приведённому в действие механизму, двинулась вверх. Створки стеклянного купола над нашими головами с гудением электроприводов раздались в стороны. В обсерваторию хлынула апрельская прохлада.

– Распахивает небо сверкающие недра! – не прекращая петь, я направила кресло к комоду, из которого выхватила заранее приготовленную толстовку с капюшоном, начала натягивать через голову, из-за чего пришлось всё -таки замолчать. Но Юсик закончил куплет без меня.

– Для зорких и радостных глаз!

Это была песня звездочёта из старого фильма “Про Красную шапочку”. Мы исполняли её каждый раз перед началом наблюдений, сделали своим гимном, доброй приметой. Повелось такое с тех пор, как Юсик случайно вспомнил диалог звёзд из припева и озвучил мне его в лицах, во время одной из наших первых совместных ночёвок у телескопа. Мне так понравилось, что я тут же загуглила полный вариант песни. Мы прослушали её два раза подряд, на третий стали подпевать, на пятый выучили наизусть, а потом уже затягивали при каждом подходящем случае. А как не затягивать? В незамысловатой на первый взгляд детской песенке говорилось именно о том, что нам обоим было неизмеримо дорого. Говорилось простыми словами, сказочно и красиво, хотя казалось бы, какое отношение к такой серьёзной и точной науке, как астрономия, имеют строки о медведе, который по Луне едет на слоне? А вот цепляло же, до мурашек по коже, до щипания в глазах.

Порой, когда ко мне из прошлого снова подступала чёрная тоска, словно сгусток той самой подземной тьмы, в которую навсегда канула хорошенькая девочка на стройных ножках, я шептала песенку звездочёта, как молитву, и тьма отступала перед мерцающими переливами манящей млечной дороги из её припева.

– Юль, всё готово! – позвал Юсик с платформы.

Я толкнула колёса кресла, заранее вытягивая руки вперёд и вверх. Юсик привычно ухватил меня за них, приподнял, помог устроиться на сделанном по специальному заказу сидении, напоминающем седло на колёсиках, и вместе с ним придвинул к телескопу. Не к огромной трубе, ради которой здесь всё и обустраивалось, а к другому телескопу гораздо меньших размеров, стоящему рядом на треноге. Его можно было бы и не заметить на фоне могучего собрата, если бы не яркий корпус – золотой, как полуденные солнечные лучи. И это неспроста, ведь и сам телескоп тоже был солнечным, спроектированным и созданным для наблюдений исключительно за нашим главным светилом. Он, бывший последней моделью знаменитой серии хромосферных телескопов ""Коронадо" СоларМакс" появился у меня с год назад, когда я всерьёз увлеклась именно солнечными наблюдениями. И пусть стоил уже поменьше внедорожника (тем более что автомобили в этот же год почему-то вдруг резко подорожали) но тоже немало. Сам отец согласился на эту покупку, мягко говоря, без восторга, скорее с плохо скрытым раздражением. К тому времени он уже не воспринимал мою страсть к астрономии с прежним энтузиазмом, уже не считал её тем, что вернуло его искалеченной дочери интерес к жизни, и уже заговаривал о том, что пора бы мне перерасти это увлечение, чтобы начать думать о делах земных. Но за золотой мой “”"Коронадо" я всё равно была ему бесконечно благодарна.

Юсик уступил мне первенство наблюдения и вовсе не потому, что всегда был таким галантным и покладистым, просто, как я уже говорила, из нас двоих именно я являлась фанаткой и знатоком Солнца, сам же Юсик больше интересовался глубоким космосом.

– Благодарю, коллега, – солидно сказала я ему.

И, зажмурив один глаз, прильнула к окуляру.

Вы когда-нибудь видели Солнце? Конечно, любой человек, услышавший этот вопрос, ответит на него утвердительно. А я скажу – нет. Вы не видели Солнца. Никогда в жизни не видели, если только не имели возможности, как я сейчас, смотреть на него через блокирующие фильтры хромосферного телескопа. В любом другом случае вы видели лишь солнечный свет. Помню, как я сама была поражена и даже испугана, узнав, что если Солнце вдруг погаснет, мы ещё целых восемь минут и двадцать секунд об этом не узнаем, потому что ровно столько времени требуется солнечному свету для того, чтобы достичь Земли. И мы, привыкшие принимать солнечный свет за само Солнце, будем думать, что это оно и есть.

Но на самом деле Солнце совсем не такое. Солнце – это не плоская слепящая окружность в небе, разбрасывающая вокруг себя снопы лучей. Солнце – это шар. Огромный выпуклый шар цвета вулканической лавы. Шар, чья раскалённая поверхность волнуется, как океан, и переливается, как тлеющие угли. Солнце никогда не находится в покое. Ежесекундно оно воспроизводит само себя в бесконечном процессе ядерного синтеза, чья мощность в миллионы раз превышает любые существующие мощности на Земле.

И единожды увидев грозный лик Солнца таким, какое оно есть на самом деле, не скрытым за собственным сиянием, не замаскированным весёлым голубым цветом земного неба, вы уже больше никогда не обманетесь на его счёт. Как перестала обманываться и я, впервые посмотрев на наше светило через линзы и фильтры своего нового телескопа “”"Коронадо", сразу и навсегда поняв и приняв непреложную истину – передо мной Бог.

Тот самый Бог, в честь которого люди тысячелетиями возводили храмы, мечети, синагоги, капища, пирамиды, и курганы. Тот самый Бог, во имя чьё приносили жертвы, вели войны и вершили геноцид. Тот самый Бог, в спорах о природе которого, сломали тысячи копий тысячи светлых умов… И все они оказались неправы, потому что Бог – вот он! Всегда у всех на виду, ослепительный и единственный. Свет наш. Тепло наше. Центр притяжения мира нашего. Сияющий, недосягаемый, грозный, всемогущий, и равно не обделяющий своей милостью ни самую ничтожную букашку в траве, ни величайшего из существующих когда-либо вершителей человеческих судеб.

И каждый последующий раз, когда я через преломления оптических линз смотрела в глаза Богу, был как первый. Да и разве можно к этому привыкнуть?

Но сегодня моё дыхание участилось не только из-за трепета перед величием Господним, но и от страха. Потому что на пылающей и волнующейся поверхности его слепящего лика плавали чёрные пятна. Как метастазы подземной тьмы. Как червоточины. Как будто сам Великий Червь оставил на нём свои зловещие отметины.

Мальчик Юзеф стал не только первым и единственным человеком, который прямо спросил меня о том, что случилось с моими ногами, но и первым, кому я об этом рассказала. Рассказала там же, в саду под зимней сакурой, где мы до этого смотрели его последний, заполненный ещё совсем детскими рисунками, альбом.

– Великий Червь откусил, – сказала я и не сразу посмотрела на Юзефа, ожидая удивлённых вопросов.

Но их не последовало. А когда я всё-таки подняла глаза от своих прикрытых пустыми штанинами культей и встретила взгляд глаз цвета крепкой заварки, то увидела в них только спокойное понимание.

Так же спокойно и понимающе Юзеф уточнил:

– Великий Червь – это из книги про метро? По ней ещё игры есть, да?

Мне стало страшно. Показалось вдруг, что этот смуглый мальчишка с вихрами чёрных, как смоль, волос, каким-то образом проник в мою голову и увидел там самое затаённое, то, о чём не мог знать ни один человек, ведь я никому никогда не говорила про Великого Червя. Никогда даже не произносила это словосочетание вслух, и была уверена, что если однажды и произнесу, то понять, о чём идёт речь, всё равно никто не сможет. Тем более вот так, сразу! Но Юзеф понял и в этом было что-то мистическое. Что-то из тех невероятных совпадений, которые спасают жизни и сводят людей вместе на долгие десятилетия.

– Ты играл в "Метро 2033'? – только и выдавила я, но тут же поняла, что сморозила глупость, потому что сама не по разу прошла все игры этой серии, и не могла не знать, что, в отличие от книги, Великий Червь там даже не упоминается.

– Нет, я только книгу читал, – отозвался Юзеф, – Поиграть было бы здорово, но у нас дома не было компьютера. То есть был, но очень старый, на таком не поиграешь.

– Можешь поиграть на моём, – машинально предложила я, всё ещё пребывая в оторопи от неожиданно встреченного понимания.

– А в игре есть Великий Червь?

– Нет, в игре нету. Но всё равно она суперская! Все игры по "Метро" классные.

Однако Юзефа сейчас интересовали не игры. Он снова покосился на мои культи и неловко, словно через силу, сказал:

– Но ведь Великий Червь, он… Он же придуманный. Как он мог откусить тебе ноги?

Да, это был хороший вопрос, уместный и правильный. Но я не знала, как на него ответить. Как озвучить события, память о которых я гоню от себя каждую минуту своей жизни, разделившейся на до и после? Как рассказать о том, чего, если совсем уж честно, и не случилось? О том, что я отчасти сама и придумала, потому что реальность оказалась слишком жестока в своей прозаичности?

Но отец всегда говорил, что если не знаешь, с чего начать, то начинай сначала. Я так и попробовала сделать.

– Меня никогда никуда не отпускали одну. Сначала со мной везде была няня, а потом водитель.

– Из-за того, что тебя могли похитить ради выкупа? – сочувственно спросил Юзеф, и я слегка озадачилась, потому что никогда об этом не думала. Просто так повелось. Другие дети нашего, как выражался отец, круга, тоже нигде не появлялись без сопровождения. Это было одним из правил жизни, вот и всё.

– Наверно. Да и вообще… Папа всегда слишком за меня тревожился.

И это была чистая правда.

Я уже говорила, что являлась последним и поздним ребёнком бизнесмена и политика Льва Тимофеевича Кошурина. Конечно, при его положении и деньгах вполне допускаю, что было у меня разбросано по миру немало единокровных братьев и сестёр, но я о них никогда ничего не слышала. Знала лишь своего старшего брата Андрея, рождённого от первой и единственной законной жены отца. Она умерла ещё до моего рождения, в девяностых. Умерла не своей смертью, и подозреваю, не в последнюю очередь по вине супруга, чей род деятельности был тогда далёк от законного. Брат рассказывал о своей матери, как о доброй и умной женщине, которая имела такое влияние на нашего отца, какого после неё не смогла добиться ни одна из его многочисленных любовниц и сожительниц, включая и мою биологическую родительницу.

Её я не помнила. Она меня, скорее всего, тоже, поскольку моё появление на свет для этой девятнадцатилетней женщины было не более чем попыткой взять на пузо “жирного папика", в лице моего отца. Но не на того напала! Предъявив отцу нежданную беременность уже тогда, когда сроки не позволяли её прервать, мамаша вместо ожидаемого предложения руки и сердца добилась лишь моментального отлучения от олигархического тела вместе с некой суммой "отступных". Сумма эта, надо думать, не оправдала её ожиданий, потому что разочарованная и обозлённая неудачей родительница оставила меня в роддоме, уведомив об этом отца кратким текстовым сообщением.

Не знаю возымело бы это на него ожидаемое действие или нет, не будь СМС продублирована также и моему брату Андрею, которому на тот момент шёл двадцать шестой год. А уже Андрей, характером пошедший, видимо, в мать, и, в отличие от отца, всегда бывший человеком мягким и совестливым, не смог допустить того, чтобы его младшая сестрёнка росла сиротой. Уж не знаю как ему удалось этого добиться, но я была признана Львом Тимофеевичем и принята в его доме на всех правах родной дочери, хотя тест ДНК он наверняка всё-таки сделал, а то и не один.

Разумеется, сам отец мною не занимался, но честно нанял целый штат прислуги, начиная с кормилицы и заканчивая личным педиатром, так что с первых дней жизни я ни в чём не нуждалась и росла как роза под стеклянным колпаком, со всех сторон окружённая трепетной заботой, помноженной на страх перед отцовским гневом. А личного общения с родителем была удостоена лишь после того, как вышла из ясельного возраста и, выражаясь его же словами, была уже человеком. Самому отцу на тот момент подкатывало к полтиннику, и, возможно, именно возраст заставил его стать более сентиментальным и восприимчивым к кровным узам. К сожалению, мой старший брат этого всплеска родительской любви не застал – к тому моменту он третий год жил в Лондоне, где владел вполне успешным бизнесом и в отцовской заботе более не нуждался. Так что тут все сливки достались мне.

К чести брата, ревности и обиды с его стороны никогда не было. Относился он ко мне очень доброжелательно, но в силу удалённости друг от друга и разницы в возрасте общались мы нечасто. Я знала Андрея как интеллигентного молодого мужчину в костюме с иголочки, с ровным пробором светлых волос, в очках с позолоченной оправой, за которыми голубели большие широко открытые глаза, словно братец был вечно удивлён той ролью и ответственностью, которые возложила на него случайность родиться у такого человека, как наш отец.

В детский сад я не ходила. До пяти лет мною занимались няни, а после я начала посещать подготовительный класс частной гимназии, где уже вместе с другими детьми в игровой форме постигала премудрости чтения и письма, танцевала, рисовала, пела, и произносила свои первые фразы на английском и испанском языках. Отец, при всей его занятости, тоже старался помочь мне познать окружающий мир, и с этой целью мы путешествовали, как по России, так и за границу. По выходным выезжали в конно-спортивный клуб, где Лев Тимофеевич гарцевал на ахалтекинских и фризских жеребцах, а я каталась на смирных мохнатых пони. Бывали и в тире, и в боулинге, и в гольф-клубе, и даже в подпольном казино, где казалось бы детям совсем не место. А временами отец брал меня с собой в офис, и пока сам был занят документами и телефонными разговорами, я сидела на безупречно чистом ковролине перед панорамным окном одного из небоскрёбов Москва-сити, глядя на кажущиеся крошечными далеко внизу автомобили и человеческие фигурки.

Но больше всего мне нравились наши редкие совместные вечера дома, когда мы, обложившись сладостями, смотрели какой-нибудь диснеевский фильм, или просто сидели в саду под яблонями, слушая пение птиц, разговаривая обо всём на свете… И пусть Льва Тимофеевича Кошурина вряд ли можно было назвать положительным человеком в общепринятом смысле этого слова, и я старалась лишний раз не думать о том, какими способами родитель добился своего положения и заработал своё состояние, но отцом для меня он был хорошим.

Ничего этого я Юзефу, конечно, не рассказала. Мал он был ещё для того, чтобы слушать про скоротечные отцовские связи с юными красотками из модельных агентств, побочным эффектом одной из которых я и являлась, как ни унизительно это признавать.

– В общем, одна я никогда никуда не ходила, но зато, когда мне исполнилось тринадцать лет, папа снял родительский контроль с моего компьютера и телефона.

Во взгляде внимательно слушающего меня Юзефа промелькнуло что-то похожее на превосходство.

– Это типа детский режим? А мне такое никогда и не ставили.

Я развела руками.

– Ну, может быть, это потому, что ты мальчик? А вот меня папа старался ограждать от всякого такого… слишком взрослого. Но в мой тринадцатый день рождения сказал, что теперь я уже сама могу определять для себя границы дозволенного, поэтому вот мне ещё один подарок. И снял все ограничения.

– И что ты тогда сделала?

Я хмыкнула:

– Да уж не полезла смотреть всё то, чего папа так боялся. Порнуху там или кровь-кишки-распидора…

Тут я прикусила язык и испуганно вытаращила глаза. Совсем забыла что разговариваю с ребёнком! С племянником Муртазавра! Слышал бы он – не посмотрел бы наверно, что я хозяйская дочка…

Но Юзеф не смутился. В его глазах заплясали бесенята, и он ответил мемом на мем:

– Мясо, матюки, убийства, и голые сиськи!

Секунду мы молча смотрели друг на друга, потом расхохотались в голос. И на этот раз я даже не удивилась тому, насколько легко и естественно у меня это получается в компании Юзефа.

В конце аллеи показалась плечистая фигура Муртазавра, пристально глядящего в нашу сторону, но я не обратила на это внимания, а, отсмеявшись, продолжила рассказ:

– Короче, плевать мне было на голые сиськи, мясо и матюки. Я полезла искать форум диггеров!

– Диггеров? – удивился Юзеф, – Это чуваки, которые лазят под землёй?

– И чувихи! Так вот, я как раз мечтала стать такой чувихой, которая лазит под землёй. А точнее, в метро. Догадываешься, почему?

– Ты прочитала книгу?

Я кивнула,решив умолчать о том, что читать тогда ещё не любила и вообще считала это занятием для душнил. Но я прошла игру по книге. Потом вторую. Потом третью. Несколько дней ходила под впечатлением, пыталась найти другие игры, похожие по атмосфере на серию "Метро", не преуспела в этом, и только тогда – от безысходности – взялась за чтение. В своё оправдание могу сказать лишь, что книги понравились мне даже больше игр. И появилась у меня тогда заветная мечта – стать отвязной исследовательницей подземных глубин.

– Представляешь, – говорила я Юзефу, – Я родилась в Москве, всю жизнь здесь прожила, но до тринадцати лет ни разу не была в метро!

– Совсем ни разу? – ожидаемо усомнился Юзеф.

– Совсем. Просто не было необходимости, всегда же на машине… И мне очень хотелось для начала хотя бы просто поездить в метро пассажиркой. Посмотреть на все эти станции, которые в книгах и играх были, побродить по переходам, покататься на эскалаторах. Но меня никогда никуда не отпускали одну.

Тут я опять немного покривила душой. "Не отпускали" – звучало так, словно это происходило против моей воли, как если бы я была пленницей в собственном доме. Но на самом деле до поры до времени меня всё устраивало, и об ином я даже не помышляла. Училась в частной гимназии, куда меня каждое утро отвозил Муртазавр, чтобы вечером забрать домой. Путешествовала с отцом, с ним же время от времени выбиралась на разного рода общественные мероприятия. А когда из Лондона в гости прилетал брат Андрей с молодой женой, ни слова не понимающей на русском языке, мы гуляли по набережным и паркам Москвы, но при этом ни разу не спускались в подземку.

– А твои друзья? Разве ты никуда не ходила с друзьями?

После этого вопроса мне пришлось потупить глаза, потому что отвечать было стыдно.

– У меня нет друзей.

– Как?! – поразился Юзеф, – Совсем?

Я развела руками и зачем-то принялась оправдываться:

– А с кем дружить? В гимназии каждый был сам по себе, каждого после занятий сразу домой увозили. Конечно мы общались на переменах, но это же не дружба.

На самом деле были когда-то две девочки, которых я считала подругами в младших классах. Мы втроём старались садиться рядом на уроках, вместе ходили на обед, и делились друг с другом смешными детскими секретами. Но чем старше становились, тем меньше у нас оставалось точек соприкосновения. Каждая была узницей своего положения и происхождения, каждая пребывала в скорлупе автономного мирка своей семьи, где не находилось места посторонним. И к тому моменту, когда мне пришлось покинуть гимназию, наше общение свелось к дежурным приветствиям и вежливым обменам впечатлениями о занятиях.

– А у тебя в школе было много друзей? – спросила я Юзефа, подумав вдруг, что невежливо говорить только о себе.

И тут же пожалела об этом, когда на его лицо словно набежала тень от облака.

– Да, были… Много. Мы все дружили, даже девчонки. Здесь так не будет…

– Ну почему же? – неловко попыталась я загладить свой неудачный вопрос, – Может, ты и здесь в хороший класс попадёшь.

Юсик глянул на меня потемневшими глазами и ответил тихо, но жёстко:

– Здесь я чурка. Гастер. Хоть куда попаду…

Я было уже открыла рот, чтобы преувеличено яростно заспорить, но вспомнила почему сама отказалась от дальнейшего обучения в гимназии. И сказала только:

– Хреново быть не таким, как все.

Мы помолчали. Неподалёку за деревьями прошёл Муртазавр, покосился на нас, но ничего не сказал. Из открытых окон кухни, как пулемётная очередь, доносился стук ножа – Татьяна готовила обед. И всё вокруг было привычным, даже уютным, а денёк стоял такой погожий и солнечный, что грустить совсем не хотелось. Тем более, что я уже смирилась со своей новой действительностью, а Юзефа от поступления в местную школу отделяло ещё почти целое лето. И он первым стряхнул с себя минутную печаль. Деловито спросил, возвращаясь к прерванному разговору:

– Ну и что, ты нашла в интернете форум диггеров?

– В даркнете, – не без гордости поправила я, – Диггерство – это ведь не совсем законно. А в некоторые места лазить и вообще… Под Москвой же не только метро, но и всякое другое… стратегически важное и даже секретное. Да там вся земля изрыта, как муравейник!

– И что в этом муравейнике такого стратегического и даже секретного, о чём можно говорить только в даркнете? – спросил Юзеф, и я увидела в его взгляде то самое жадное любопытство, когда-то охватившее и меня.

– Ну, например, подземные правительственные объекты. Бомбоубежища. Метро-2.

– А оно правда существует?

– Существует. И не только оно. Например, под МГУ есть настоящий подземный город на пятнадцать тысяч жителей. Полностью автономный, там можно годами жить, не поднимаясь наверх!

– Вау! А зачем?

– На случай ядерной войны. Его диггеры так и называют – город Судного дня. Но чаще Раменки-43. По названию адреса, где типа располагается спуск в этот город.

– Но это не точно? – лукаво прищурился Юзеф.

Я развела руками.

– Официально объект засекречен, но почему-то все про него знают. Как и про "Метро-2".

– А почему под МГУ? Это же такая махина! Не боялись, что всё провалится?

– Да не прямо под МГУ, я не так выразилась. Просто из МГУ туда проход тоже есть. А сам город рядом и над ним до сих пор огромный пустырь, там ничего не строят. Посреди престижного района Москвы, понимаешь? Пустырь там, где земля и жильё на ней золотые просто. Какие ещё доказательства нужны?

Юзеф наморщил лоб.

– На пятнадцать тысяч человек, значит? Но ведь это очень мало! Для Москвы-то!

Я вздохнула.

– На всех и не рассчитывалось. Только на самых… ну, кто у власти.

Юзеф быстро стрельнул на меня своими вытянутыми к вискам глазами, округлил губы, будто хотел что-то сказать, и тут же сжал их в прямую черту. Но я догадалась о вопросе, который так и не прозвучал. Снова вздохнула:

– Да, для моего папы место там, скорее всего, тоже найдётся. А значит, и для меня. Но это если город Судного дня до сих пор в нормальном состоянии, всё-таки построили его очень давно.

– А, может быть, такого города вообще нет и никогда не было. Люди любят придумывать всякое, чтобы интереснее жилось, – мудро добавил Юзеф.

Я не стала с ним спорить и не рассказала, как одно время настойчиво расспрашивала на эту тему отца, который в силу своего положения должен был что-то знать. Но ничего определённого он мне тогда так и не ответил, лишь посоветовал меньше играть в компьютерные игры.

Мы немного помолчали, глядя в землю, чья толща наверняка скрывала ещё немало тайн. Потом Юзеф спросил:

– А дальше что было? После того как ты нашла в даркнете форум диггеров?

– Дальше я зарегистрировалась там, и стала с ними общаться.

Для краткости рассказа я упустила тот момент, что общаться с завсегдатаями форума начала далеко не сразу. Сначала просто взахлёб читала то, что они писали, о чём разговаривали друг с другом, их отчёты о завершённых, как они выражались, залазах, и анонсы предстоящих. Набиралась диггерского сленга, пропитывалась атмосферой подземного братства, усваивала его неписаные законы. И лишь когда мне стало казаться, будто я знаю "нижнюю Москву" не хуже верхней, осмелилась оставить на форуме свой первый робкий комментарий.

– Диггеры часто устраивают тусовки, – рассказывала я Юзефу, – В смысле не под землёй, а самые обычные, в городе. Ну и прибухнуть, конечно, любят.

Юзеф осуждающе, как-то очень по-восточному поцокал языком. И я, вспомнив, что в исламе алкоголь, мягко говоря, не одобряется, решила опустить в своём рассказе тот факт, что впервые попробовала его именно с диггерами.

– На одну такую диггерскую тусовку я однажды и напросилась. В Измайловский парк.

– Тебя же никуда не отпускали одну.

– Не отпускали. Поэтому я просто сбежала.

Впрочем, слово "сбежала", тут вряд ли подходило. В конце концов, я же не в темнице сидела. Да и не ждал никто от меня такого финта ушами, а следовательно, и не караулил.

– Наверно, это были мои самые счастливые дни, – сказала я не то по-прежнему внимательно слушающему меня Юзефу, не то уже самой себе, – Я уезжала в Москву почти каждый день…

– А гимназия?

– Так каникулы же начались. Это в июне было. Ровно два года назад.

– И тебя не потеряли?

– Сама удивляюсь. Но папа тогда очень занят был, Муртаза с ним постоянно находился, а Татьяна в отпуск ушла, вместо неё мы просто пару раз в неделю клининг вызывали, а еду из ресторана заказывали.

– Всё как нарочно прям, – заметил Юсик, озвучив и мои мысли.

– Ага. Я тоже потом думала, что, может, судьба? Может быть, это и должно было случиться со мной? Знать бы ещё зачем…

– Про судьбу и я много думал. Когда родители и сестрёнки в той маршрутке разбились. Я ведь с ними должен был поехать. А не поехал, знаешь почему?

– Почему?

– Ногу подвернул, растяжение было. Просто шёл по улице, а нога как будто куда-то провалилась! Хотя дорожка ровная была, я потом специально ходил смотрел. Тоже судьба? Зачем-то нужно было, чтобы я в живых остался?

– Конечно, нужно, – осторожно ответила я, – Вот станешь известным художником, люди будут смотреть на твои картины и радоваться. Искусство – это же очень важно, не меньше,чем наука. Оно нас лучше делает.

Но Юзеф качнул головой.

– Вряд ли стану художником. Я наверно, знаешь кем стану? Твоим водителем или охранником. Как дядя Муртаза у Льва Тимофеевича. Он меня к этому и готовит.

– Он сейчас, конечно, может готовить тебя к чему угодно, однако решать это не ему, – сухо отозвалась я. Не понравилось мне, как Юзеф это сказал. Слишком покорно.

– Старшим виднее, – возразил он, – Они жизнь прожили.

– Это тебе тоже Муртаза сказал?

– Нет, так папа говорил. Они с мамой до свадьбы даже не были знакомы, их родители между собой так решили. И мама тогда сильно плакала, да и папа не хотел жениться. А потом они знаешь как полюбили друг друга? Ни разу не ссорились, никогда! Поэтому всегда нужно слушать старших в семье, они знают, как будет лучше.

От таких рассуждений я на какое-то время лишилась дара речи и только глупо моргала. Потом возмутилась:

– Средневековье какое-то! Дичь!

Юзеф не обиделся, терпеливо объяснил:

– Это так кажется. А если потом посмотреть… Вот разве тебе Лев Тимофеевич разрешил бы уезжать к каким-то там диггерам? Но ты его не спросила, и что получилось?

Наверно, я изменилась в лице, потому что он сам испугался своих слов и умоляюще заглянул мне в глаза.

– Юля, извини! Я дурак!

Признаюсь, ответить что-нибудь резкое очень хотелось. Отчасти заслуженно, потому что жестоко тыкать людям в лицо их роковыми ошибками, которых всё равно уже нельзя исправить. Но Юзефу было всего двенадцать лет, он недавно потерял родителей и оказался в чужом городе, где у него никого нет, кроме строгого дядьки… и может быть, меня?

Поэтому я сделала глубокий вдох и кивнула:

– Ты не дурак, ты прав. Папа не разрешил бы мне ездить на те тусовки. А уж Мстислава и близко бы ко мне не подпустил.

– Какого Мстислава?

– Из-за которого всё и случилось.

Этому парню шёл двадцать первый год. Против моих тринадцати. Скорее всего, он сразу положил глаз на малолетнюю дурёху, возжелавшую неформальной свободы, и наше знакомство с продолжением не было случайностью. И, по несчастью, совпало с тем самым периодом, который случается в жизни каждой девочки, когда она вдруг осознаёт себя привлекательной для противоположного пола. А у меня все поводы для этого имелись, поскольку внешностью я удалась в свою непутёвую биологическую родительницу, которая прыгнула в постель отца прямо с модельного подиума, то есть наверняка была весьма недурна собой, пусть я никогда и не видела её фотографий. Но иначе от кого мне достались пышные кудри цвета ржаных колосьев, трогательно голубые глаза, пухлогубое личико, и длинные точёные ножки?

Ножками я особенно гордилась – уж очень они были хороши, особенно в коротких джинсовых шортах и белоснежных кроссовках на высокой платформе. Именно в таком виде и отправилась в ту, свою самую первую мою самостоятельную вылазку в город. На алкогольную тусовку диггеров в Измайловском парке.

– Ты там, наверно, самая младшая была? – догадался Юзеф.

– Была. Но всем наврала, что мне уже пятнадцать лет. Хотя никого это и не волновало, кроме одного парня. Взрослого уже. Но ему я потом призналась.

– Это тот, который Мстислав? Его правда так звали?

Да, этого парня звали Мстиславом. Редкое старославянское имя и гармонирующая ему внешность статного русоволосого красавца с холодными серыми глазами, но тёплой обезоруживающей улыбкой – как я могла остаться к этому равнодушной? Мы вдвоём почти сразу покинули пёструю диггерскую тусовку и до вечера гуляли по Москве, разговаривая обо всём на свете. Потом он посадил меня в такси. Намекал, что не против проводить и до дома, но я не хотела отпугнуть его своим настоящим адресом, так как изначально прикинулась простой девчонкой, живущей в одном из спальных районов столицы.

На следующий день мы снова встретились. Потом ещё и ещё раз. С ним я впервые спустилась в метро, где мы катались, пересаживаясь с ветки на ветку и подолгу задерживаясь на самых исторически известных станциях, целый день напролёт. Он водил меня в кафе, дарил цветы, и говорил, что никогда в жизни не видел девушки красивее. И, конечно, мне очень льстило такое внимание взрослого парня. Тем более, что был Мстислав по-диггерски крут – на его счету числилось немало залазов в очень труднодоступные и опасные подземелья. А уж Московское метро, в том числе те его места, что неизвестны простым обывателям, он знал как свои пять пальцев.

На этом моменте моего рассказа Юзеф недоумённо повёл тощим плечом и спросил:

– Да что там может быть такого интересного в вашем метро? Это даже не пещера. Вот пещеры – это да… У нас в горах знаешь сколько пещер! Они и не изучены даже, и люди там пропадали. Нам взрослые всегда говорили, если видишь какую дыру под землю – не лезь!

– Но вы всё равно полезли? – догадалась я и Юзеф стрельнул в мою в сторону лукаво прищуренными глазами.

– Ты тоже полезла.

– Ага, – хмыкнула я и похлопала ладонью по сиденью своего кресла, – Только это вот чем заканчивается, сам сказал.

Юзеф виновато отвёл взгляд:

– Ну, значит нам повезло. Мы с пацанами нашли совсем небольшую пещеру. Просто узкий ход вниз и там вроде длинной комнаты. Как бутылка. Но всё равно интересно, мы там свой тайник потом устроили. А в метро что? Его люди строили.

– А вот и не факт! – таинственным шёпотом объявила я, – Есть версия, что метро не строили, а откопали! Что на самом деле все эти ходы – остатки древних цивилизаций. Тех, которые были ещё до людей.

Юзеф покосился на меня с большим сомнением и вдруг дурашливо сморщил нос.

– Не! Метро не от древних цивилизаций. И не люди его построили.

– А кто тогда? – глупо спросила я, меньше всего ожидавшая от своего юного собеседника новых теорий.

– Так Великий Червь же. Все эти туннели остались там, где он когда-то прополз, разве нет?

Юзеф смотрел на меня с весёлым ожиданием, он не сомневался, что я поддержу эту фантазию. И я поддержала, но вряд ли так, как он это себе представлял.

– И грыз Великий Червь камень, и пропускал его сквозь себя, и делал так тысячи лет, пока ходы его не прошли сквозь всю землю… и бил свет из очей его, и гремел гром, когда полз он, и выходили люди из чрева его…

Мне самой стало жутко, будто это и не мои губы прошептали когда-то запавшие в память строчки из книги. Прошептали монотонно, безо всякого выражения, но Юзеф жалобно приоткрыл рот, словно услышал проклятие. А я вдруг поняла, что смотрю остановившимся взглядом ему в переносицу. Усилием воли стряхнула с себя внезапное наваждение и улыбнулась, пытаясь обернуть всё в шутку.

– В общем, метро хоть и рукотворное подземелье, но загадок в нём тоже хватает. Тем более, что, кроме метро, под Москвой и всяких других подземелий полно. Не только искусственных. Огромные карстовые пустоты, например.

Миндалевидные глаза Юзефа расширились, и я удовлетворённо кивнула сама себе, обрадованная тем, что во-первых, удалось отвлечь его от своего недавнего странного поведения, а во-вторых, что ему вообще известно о такой вещи, как карстовые пустоты, чем наверняка может похвастаться не каждый мальчишка его возраста.

– Но это же опасно для города!

– Не особо опасно на самом деле. Эти пустоты ведь очень глубоко. Вообще у подземной Москвы как бы несколько этажей. Карстовые пустоты – предпоследний из них.

– А последний тогда что?

Я выдержала интригующую паузу и торжественно изрекла:

– Последний этаж – море.

– Море?! Какое ещё море?

– Древнее подземное море девонского периода.

Юзеф помотал головой и внимательно посмотрел себе под ноги, словно надеялся сквозь толщу земной породы разглядеть солёную морскую гладь. Жаль, что это у него в любом случае не получилось бы, ведь находились мы не в Москве, а в Подмосковье, пусть и ближнем. Ну или потому, что на самом деле никакого моря, в прямом смысле этого слова, под столицей не существовало, а была просто очередная городская легенда, одна из тех, интерес к которым старательно подогревали диггеры.

Первый раз про море под Москвой мне рассказал, конечно, Мстислав. Рассказал даже, будто лично знал парня, которому удалось спуститься так глубоко, что он видел это море собственными глазами. И что с тех пор сам Мстислав только о нём и мечтает, ибо нет для настоящего московского диггера цели заманчивее. Разумеется, я тоже моментально загорелась идеей увидеть древнее море, ушедшее под землю, и выразила Мстиславу полную готовность стать его спутницей в этом предприятии. Тот мою готовность оценил, но предупредил, что для начала я должна поучаствовать в залазах попроще, чтобы набраться опыта и окончательно решить моё это или нет, поскольку подземный мир не для всех, и не каждого примет.

– Мутный какой-то этот твой Мстислав, – насупившись, заметил Юзеф, – Может он сам и диггером никаким не был, а только тебе по ушам ездил?

– В чём-то, наверно, и ездил, – согласилась я, подивившись прозорливости мальчишки, – Вряд ли он был таким крутым и опытным, как про себя рассказывал, но кое-что реально знал. Знал как попасть на заброшенную станцию.

Станция эта находилась где-то в длинном перегоне между Строгино и Крылатским. Перегон этот действительно казался бесконечным, и логично было бы заложить в нём ещё одну станцию. Вот, по словам Мстислава, её когда-то и заложили, но почему-то не достроили. Так и осталась станция-призрак навсегда тёмной и безмолвной, освещаемой лишь буферными фонарями проносящихся мимо составов. Туда и должен был состояться мой первый залаз.

– Главная трудность оказалась в том, – рассказывала я Юзефу, – Что попасть на заброшенную станцию можно было только по тоннелю со станции действующей. А по нему, само собой, ходили поезда. Но Мстислав сказал, что поздно вечером, когда временные промежутки между проходящими поездами самые длинные, мы пробежим участок тоннеля до оборотного тупика, спрячемся в нём, пропустим один поезд, а потом, пока не появился следующий, рванём уже до заброшенной станции. Типа он всё просчитал и мы успеем.

Юзеф бросил невольный взгляд на мои культи и сразу виновато опустил голову. Я тоже замолчала, вдруг осознав, что теперь предстоит поведать самую тяжёлую часть истории. И, чтобы не мучить ни себя, ни своего единственного слушателя, заторопилась:

– Короче, не успели. Точнее, он успел, потому что когда понял, что поезд уже близко, то побежал дальше без меня, не стал ждать… А я растерялась… Первый раз в тоннеле, ничего не вижу, споткнулась, упала, а встать уже не смогла. Как паралич какой-то случился. Огни поезда прямо в лицо, а я даже пошевелиться не могу, только смотрю…

Всё это я выпалила на одном дыхании и замолчала, мысленно умоляя Юзефа не задавать вопросов. Он и не задавал, хотя, будучи, как я это уже усвоила, очень неглупым ребёнком, наверняка догадался о том, что я чего-то не договариваю.

Но ему и незачем было знать, что на момент своего первого залаза мне дозволялось ласково называть Мстислава Стивом, а ему, в свою очередь, можно было держать меня за руку, обнимать за талию, и целомудренно целовать в щёку при встрече и расставании, ведь я уже призналась в том, сколько мне на самом деле лет, и чего-то большего Мстислав себе не позволял.

До той минуты, пока мы не остались наедине в темноте тоннеля.

Спрыгнули с перрона пустующей в поздний час станции на уходящие в темноту шпалы и бежали по ним туда, где уже ничего не было видно, туда, откуда тянуло сухим сквозняком искусственного подземелья, когда Мстислав вдруг остановил меня, развернул к себе, и, запустив пальцы в мои тогда ещё длинные, до пояса, волосы, начал жадно целовать в губы. Это было так неожиданно, что сначала мне даже понравилось. Показалось, что первый поцелуй глубоко под землёй, где вокруг лишь темнота и опасность – это очень романтично, необычно, экстремально, и уж точно запомнится на всю жизнь. В последнем я не ошиблась. Не ошиблась бы, возможно, и в остальном, сумей Мстислав вовремя остановиться. Но останавливаться он не хотел.

Поцелуи становились всё настойчивее и бесцеремоннее, я попыталась отстраниться, не смогла этого сделать, и испугалась, вдруг осознав, что мы здесь совсем одни, а мои крики, если и долетят из тоннеля до платформы, то их вряд ли кто-то услышит в этот поздний час, когда на отдалённых станциях метро почти не остаётся пассажиров.

– Стиви… – я упёрлась ладонями Мстиславу в грудь, отстранилась и попыталась заглянуть ему в глаза, чтобы установить зрительный контакт и убедиться, что это по-прежнему он, что железное кольцо сдавивших меня рук принадлежит тому самому человеку, который ещё совсем недавно бережно заправлял мне за ухо выбившиеся кудряшки.

И тогда случились две вещи.

Я увидела склонённое надо мной лицо, выражающее что-то больше всего похожее на болезненную жажду, принадлежавшее, несомненно, Мстиславу, но в то же время словно и не ему. Увидела, но не успела испугаться, потому что раньше страха пришло удивление. Удивило то, что я вообще могу что-то видеть, ведь единственный, взятый с собой фонарь, Мстислав погасил, прежде чем начать меня целовать, и вокруг нас царила почти полная темнота, в которой слабо светился только далёкий уже выход из тоннеля на станцию. Как же в этой темноте я сумела разглядеть искажённый в странной гримасе рот и лихорадочно блестящие глаза?

– Отпусти! – попросила я, чувствуя накатывающую слабость, уже каким-то образом зная, что грядёт страшное, но ещё не распознав источник угрозы. Мне казалось что она исходит от Мстислава, от его вдруг ставших грубыми рук, от звука учащённого дыхания, от этого незнакомого взгляда, которым раньше он на меня никогда не смотрел.

А он не ответил, вместо этого снова жадно поцеловал, запрокинув мою голову назад так, что я увидела над собой закруглённый потолок тоннеля и скользящий по нему свет, который прямо на моих глазах становился всё ярче и ярче.

На этот раз я оттолкнула Мстислава изо всей силы, одновременно приседая, чтобы выскользнуть из его непрошеных объятий. Он отшатнулся и сделал шаг назад так резко, что я потеряла равновесие и с размаху села на шпалу, больно ударившись копчиком и почему-то только в этот момент услышав низкий лязгающий гул, приближающийся с каждой секундой.

Мстислав тоже его услышал. Лицо парня изменилось, словно потекло, стало прежним, таким, каким я его знала, таким, каким оно мне нравилось. Этим нормальным своим человеческим лицом, на котором больше не было пугающего выражения неутолённой жажды, он повернулся в сторону механического рёва, стремительно надвигающегося на нас из бездонной глотки тоннеля. Свет, на тот момент уже ставший ослепительным, с фотографической чёткостью обозначил каждую пору на его коже, каждый волосок в густых бровях, каждую складочку на одежде. И только тогда, глядя на эту неестественную яркость и чёткость, я поняла, что происходит.

Мы рванулись с места одновременно. Мстислав быстрее меня, потому что он стоял на ногах, а мне понадобилась лишняя секунда для того, чтобы подняться. Зато поднявшись, я смогла ориентироваться на его спину с подпрыгивающим за ней рюкзаком и видела, куда бежать.

Но пробежала недолго.

Нога в тяжёлом шнурованном ботинке с высоким берцем, которые я купила специально для этой вылазки, зацепилась за шпалу, и меня швырнуло вперёд, грудью поперёк стальной нити рельса. От удара воздух разом вышел из лёгких, и несколько мучительных мгновений я потратила на то, чтобы суметь снова набрать его, а потом выпустить отчаянным призывом на помощь.

Но тот единственный, кто мог бы мне помочь, был уже далеко впереди, а потом звать его стало бессмысленно, потому что в этот момент тоннель вокруг меня взорвался оглушительным воем и свистом. Машинист стремительно приближающегося состава увидел нас и в попытке предотвратить трагедию подал долгий оглушительный гудок и применил экстренное торможение, но было уже поздно. До самого последнего момента я так и не сумела заставить себя подняться. Лишь перекатилась на спину, лицом к слепящему свету, к оглушающему рёву… И впала в оцепенение, как и рассказала Юзефу. Не рассказала только, что оцепенела не от страха перед поездом. Поезда я бы не испугалась.

Вот только это был не поезд.

По тёмному тоннелю, от стены до стены заполнив его своим бесконечным гофрированным телом, на меня надвигался Великий Червь. Грозное божество подземелий, разгневанное вторжением в свои владения. И бил свет из очей его. И жаром дышала разверстая пасть его. И нёсся из этой пасти разъярённый рёв, лишающий воли.

Я успела увидеть вывернутые наружу ноздри чудовища, его бледно-розовую кожу, не знающую солнечного света, бугристые складки холодной плоти… А потом Великий Червь перекусил меня пополам. Он сделал это очень быстро, небрежно, мимоходом, и пронёсся мимо, уполз дальше по бесконечным подземным лабиринтам, оставив после себя только расцветающую кровавыми вспышками тьму…

Я молчала, и в повисшей тишине слышалось только беспечное пение птиц в ухоженных кронах садовых деревьев, и даже Татьяна больше не стучала ножом по разделочной доске. А потом Юзеф шёпотом всё-таки задал один вопрос. Какой-то жалобный и совсем детский.

– Очень больно было?

Я пожала плечами. Казалось бы ответ очевиден, но на самом деле боли, как таковой, я не помнила. Да и возможно ли почувствовать почувствовать боль тогда, когда весь твой мир становится болью?

– Нет, не больно. Я же сразу сознание потеряла. Даже не знаю, что было дальше.

Но кое-что я всё -таки знала. Знала, что спасением своей жизни обязана в первую очередь машинисту, который не растерялся, увидев меня под колёсами своего состава. Он сорвал один брючной ремень с себя, второй – со стажёра, по счастливой случайности в тот день оказавшегося с ним в кабине, и этими ремнями туго-натуго перетянул фонтанирующие кровью обрубки моих ног, тем самым дав мне возможность дожить до прибытия медицинской помощи. А в сознание я пришла уже гораздо позже, в клинике, после операции. Но и тогда всё было как в тумане, а запомнилось немногое. Серое, резко постаревшее лицо отца с набрякшими веками. Огромные и по-детски растерянные глаза брата Андрея за почему-то запотевшими стёклами очков. Врачи, врачи, врачи… Стерильная белизна палат, эхо больничных коридоров. И невозможная, не перестающая удивлять пустота ниже бёдер.

Спустя ещё одну продолжительную паузу Юзеф хмуро сказал:

– Всё из-за этого урода… Если бы он тебя не бросил, вы бы успели выбежать из туннеля. Он же успел?

– Успел. И из туннеля, и со станции убежать успел. Его искали потом, но так и не нашли.

– Почему?! – вскинулся Юзеф, – Ты ведь знала, кто он! Да и твой папа мог всю полицию Москвы на уши поставить!

– Не до того было, – уклончиво ответила я, но на самом деле вовсе не была уверена в том, что Мстислава не нашли. И полиция для этого не понадобилась бы, ведь пусть отец давно остепенился и вспоминать лихие девяностые не любил, но по такому случаю мог и вспомнить. Чем это закончилось для Мстислава, можно только догадываться, хотя я всё-таки надеюсь, что он, узнав из новостей о том, чью дочь бросил в тоннеле метро под колёсами электропоезда, в тот же день бежал из страны.

Сама я из новостей тоже узнала всякое, но уже позже. И про спасшего мне жизнь машиниста, и о том, что его-то отец точно нашёл и щедро отблагодарил, и как потом по метро и другим московским подземельям прокатились полицейские рейды, выметая оттуда диггеров, зацеперов, и бомжей. И о реакции на случившееся общественности, к сожалению, узнала тоже. К сожалению, потому что общественность в большинстве своём злорадствовала. Высказывания в комментариях под новостными роликами варьировались от притворно сочувственного: “Девочка расплатилась за грехи отца” до откровенно издевательского: “Богатые тоже плачут!”, и лучше бы я их не читала.

Потом были перелёты, клиники, мировые светила медицины. Великобритания, Нидерланды, Израиль, Штаты, Южная Корея… Отец возил меня по разным странам с какой-то исступлённой одержимостью, как будто не знал, что нигде, ни в одном уголке мира ещё не научились отращивать людям потерянные конечности. И никакой альтернативы этому предложить тоже не могли. Великий Червь откусил мне ноги выше середины бёдер, чуть наискось, так что одна культя оказалась короче другой, а отсутствие коленных суставов сильно осложняло возможность протезирования.

Наше с отцом медицинское турне длилось почти год, было похоже на путанный сон, и я каждую минуту ожидала, что вот-вот проснусь, чтобы подняться с кровати на своих стройных красивых ножках. А ещё всегда просила персонал очередной медклиники оставлять в моей палате свет по ночам. Потому что любая темнота была слишком похожа на подземный мрак, на чёрную глубину бесконечного тоннеля, в конце которого могут вдруг ослепительно вспыхнуть два приближающихся огненных глаза…

Юзеф ни о чём больше не спросил. Он только посмотрел на меня без жалости, так опостылевшей мне за последние два года, и сказал слова, явно подслушанные в каком-то фильме, но от этого не менее искренние:

– Мне жаль, что это случилось с тобой.

Тогда я впервые и назвала его так, как всегда буду называть в дальнейшем:

– Мне тоже, Юсик. Мне тоже.

– Ну что там? – раздался у меня над ухом нетерпеливый голос, и я спохватилась, что уже слишком долго смотрю в телескоп на плавающие по солнечной поверхности зловещие червоточины, внезапно окунувшие меня в прошлое. Ответила, медленно распрямляясь:

– Пятна.

– Дай посмотрю! – Юсик бесцеремонно откатил в сторону моё сидение на колёсиках вместе со мной, и сам прильнул к окуляру. Сосредоточенно посопел, потом воскликнул:

– Здоровые, заразы!

– Угу, – буркнула я, лихорадочно перебирая в памяти всё, что знала и помнила о солнечных пятнах, – Таких ещё не было.

– Да ну, перед событием Кэррингтона, наверно, такие и были, – возразил Юсик. Он уродился перфекционистом и любил придраться к мелочам.

– Как знать, как знать, – не стала я спорить, и, перебирая руками по поверхности платформы, подкатилась к её краю, – Поможешь слезть?

О том, чтобы оказать мне какую-нибудь физическую помощь, Юсика никогда не приходилось просить дважды. Вот и сейчас он моментально спрыгнул на пол, чтобы, подхватив меня под мышки, осторожно опустить в кресло, и снова вернуться за телескоп.

А я отправилась к компьютеру и стукнула по клавиатуре, выводя его из спящего режима.

С монитора смотрел Стивен Хокинг. Он стал моим кумиром три года назад, после того как я прочитала все его книги и вдохновилась удивительным примером этого человека. И пусть мне хватало самокритики для того, чтобы не сравнивать себя с великим учёным лишь потому, что мы оба были прикованы к инвалидному креслу, но думать о том, что между нами всё-таки есть что-то общее, было приятно. Иногда, когда никого не было рядом, я даже разговаривала с его фотографией, установленной в качестве обоев на моём рабочем столе. Просила совета или делилась впечатлениями от очередных наблюдений, и мне казалось, что выражение лица Стивена Хокинга меняется в зависимости от настроения поднятой мною темы.

Сейчас он смотрел тревожно, будто хотел предупредить об опасности.

– Уже знаю, – шёпотом сказала я ему, но это услышал Юсик и поднял голову от окуляра телескопа. Уставился на меня одним глазом – второй всё ещё был зажмурен.

– Что?

– Говорю, нужно систематизировать всё то, что мы хотим рассказать папе и Муртазе! – повысила я голос, – Они же будут задавать много вопросов, а папа любит, чтобы ему отвечали сразу коротко и ясно.

– Ага, систематизируй! – отозвался друг, тем самым давая мне понять, что сам в этом участвовать не собирается. Что и справедливо, ведь это мой отец будет задавать вопросы, – Заодно глянь, что там на форуме пишут, может, какие новости есть?

Я задвигала мышью. На форуме по-прежнему срались, и, пробежав по диагонали пару страниц комментариев, я увидела, что побеждают сторонники прогноза “мы все умрём”. Правда, их тон сменился с обречённого на деловой, и теперь русскоязычные любители астрономии увлечённо обсуждали способы спастись от неизбежного ущерба или хотя бы минимизировать его в собственной жизни. При всей безнадёжности данной затеи временами высказывались довольно дельные предложения, и я сохранила текущую страницу в закладках, пока её безнадёжно не смыло вниз темы нескончаемым потоком новых комментариев потому что такой активности форумчан мне ещё видеть не доводилось. Да и в городских новостях, к моему изумлению, обнаружилась первая ласточка грядущего светопреставления, которому наверняка предстояло переплюнуть информационный хаос, творившийся в сети в начале пандемии коронавируса. Гидрометцентр осторожно информировал население о геомагнитных бурях, вызванных возможной солнечной активностью, и призывал метеозависимых людей беречь себя. Оставалось только удивляться тому, как скромно и неприметно подана, наверное, самая важная новость в человеческой истории со времён воскрешения Христа.

– В прогнозе обещают магнитные бури, – сообщила я Юсику, и он фыркнул, не отрываясь от телескопа, но явно тоже по достоинству заценив такое вопиющее преуменьшение назревающих проблем.

А я достала из ящика стола очки и нацепила их на нос. Бутафорские очки без диоптрий, поскольку на зрение не жаловалась, но почему-то думала, что в них лучше получается сосредоточиться. А ещё они делали меня чуть-чуть больше похожей на Стивена Хокинга. Выполнив этот свой маленький психологический ритуал, я создала на рабочем столе компьютера новый текстовый файл, подписала его словом созвучным названию живущей на севере белой лисы, и принялась вносить туда всё, что должна была вскоре сообщить отцу. Именно так, как он любил: коротко и ясно.

С полчаса в обсерватории висела тишина, наполненная лишь моим бряканьем по клавиатуре и вознёй Юсика, который периодически отрывался от телескопа, чтобы отметить что-то в своём смартфоне.

Когда же я наконец решила, что вся необходимая информация собрана, и пора звонить отцу, чтобы вызвать его на важный разговор, тот сам позвонил мне.

Вот что меня всегда восхищало и даже пугало в этом человеке, чья кровь текла по моим венам, так это его сверхъестественная, почти звериная интуиция. Лев Тимофеевич Кошурин чувствовал малейшее изменение мира вокруг себя, что во времена бедовой молодости не раз спасало ему жизнь. И наивно было думать, что он сам уже подспудно не знал о том, о чём я собиралась ему сообщить, не чувствовал беды, нависшей у нас над головами. Над головами – в прямом смысле слова, потому что солнце к тому моменту поднялось уже почти в зенит.

– Да, папа, – мой голос дрогнул, ведь, как я уже сказала, внезапные проявления отцовской, если выражаться его же словами, “чуйки”, пугали меня.

– Юля, ты наверху? – вопрос прозвучал небрежно, но это меня не обмануло. Отец был чем-то встревожен. Очень встревожен.

– Да, наверху. Пап, всё нормально?

В трубке раздался сухой смешок.

– Я это же у тебя хотел спросить. Мы утром… не очень хорошо поговорили. Как-то муторно теперь из-за этого.

“Тебе не из-за этого муторно, папа” – хотела сказать я, но вовремя прикусила язык, иначе бы получилось будто я не верю в то, что отец может быть расстроен из-за нашей утренней размолвки. А он мог. При всей толстокожести и внешней непробиваемости Льва Тимофеевича именно я была его уязвимым местом, его ахиллесовой пятой. И знала об этом.

– Не хочешь спуститься, дочь? Мы могли бы пообедать вместе. Просто пообедать, без всяких разговоров о важном, – в последние слова отец вложил лёгкий смешок, явно пытаясь придать своему предложению шутливый тон, но я чувствовала его напряжение. И чтобы не оттягивать неизбежное, сказала:

– Папа, боюсь, что без разговоров о важном нам сегодня не обойтись. Поэтому лучше ты поднимись ко мне. И Муртазу прихвати.

Отец наверняка был удивлён, но не подал виду. Деловым тоном уточнил:

– Это настолько важно, что при нашем разговоре должен присутствовать мой секьюрити?

– Это важно, – подтвердила я, – Но Муртаза нужен, потому что здесь со мной ещё Юсик. Мы хотим вам кое-что сообщить.

На этот раз пауза длилась дольше. Я даже успела представить, как краснеет отцовская шея над выглаженным воротником. А как краснеет Юсик, и представлять не пришлось – он сидел на платформе под огромной трубой телескопа и крутил пальцем у виска. Только тогда до меня дошло, как двусмысленно прозвучали мои слова.

– Надеюсь, вы не собираетесь рассказать нам, что ты беременна? – теперь голос отца звучал почти ласково, но я этим не обманулась, и взвыла от унизительной смеси злости и стыда:

– Нет, блин, папа, всё намного хуже! Вы можете просто прийти?!

– Ещё хуже?! – изумился отец, – Ну, в таком случае, идём. Смотрите только, не пожалейте об этом.

На угрозу я внимания не обратила. Отец всегда злился, когда речь заходила о Юсике, но сделать ничего не мог, ведь сам же и разрешил нам дружить ещё три года назад.

Юсик не захотел играть в "Метро 2033”

Сказал, что после моего рассказа у него отпало всякое желание потреблять какой-либо контент связанный с метро в частности, и с подземельями в целом.

Конечно, я тут же почувствовала себя виноватой и принялась разубеждать его, говорить, что ни само метро, ни тем более игры про метро, не виноваты в моём несчастье, но Юсик упёрся намертво. Так я узнала о том, что он не только очень талантливый и гордый мальчик, но и весьма упрямый.

До других игр, даже далёких от подземной тематики, дело в тот день тоже не дошло, потому что первое, что увидел Юсик, перешагнув порог моего стеклянного жилища, это, конечно, приподнятая над полом круглая платформа с возвышающейся над ней трубой телескопа.

– О-о-ох… – еле слышно выдохнул племянник Муртазы и замер на месте. Его рот беспомощно приоткрылся, а глаза перестали округлились, и, кажется, даже посветлели.

– Это что? Юля, это же… такая большая подзорная труба, да? В которую звёзды видно?

– Телескоп, – поправила я, и чтобы не мучить его, опередила неизбежную просьбу, – Хочешь посмотреть?

– Конечно хочу! – отозвался Юсик с благоговейным придыханием, но тут же сник, – А… сейчас ведь день. Звёзд не видно.

– Сейчас не видно, – согласилась я, покосившись на солнечные лучи, насквозь пронизывающие прозрачный купол над нами, – Но ты можешь прийти ко мне после заката. Сегодня погода вряд ли уже испортится, и звёзды ночью будут.

Юсик наконец оторвал взгляд от телескопа и посмотрел на меня с догадкой.

– Ты поэтому всегда так поздно выходишь в сад? Потому что смотришь на звёзды и не спишь по ночам?

Лично я не считала, что десять или одиннадцать часов утра – это поздно, но решила не озвучивать это мнение мальчишке, который даже во время каникул вынужден просыпаться с петухами, чтобы работать на моего отца, поэтому ответила уклончиво:

– Ну да. Я ложусь спать под утро, вот и просыпаюсь… тоже не рано. А ты сможешь ночью прийти, если тебе на следующий день на работу? Или только в выходной?

– Я когда угодно могу, – неуверенно отозвался Юсик и затоптался на ковролине, – Но что скажет твой папа?

– Папа, в отличие от меня, по ночам спит, как сурок, – отозвалась я с нарочитой беззаботностью, которой на самом деле не чувствовала, помня о том, что с давних пор вхожа в наш дом в любое время суток была только Татьяна, да и то лишь потому, что она и жила здесь, на третьем этаже, в одной из гостевых комнат. Даже Муртаза никогда не приходил без вызова или предупреждения. “Мой дом – моя крепость” – любил говорить отец, и я догадывалась, какой будет его реакция на то, что кто-то не только вторгся в его крепость посреди ночи без разрешения хозяина, но и посягнул на святая святых – спальню единственной дочери!

Но… нужно ли ему об этом знать?

– Татьяна тоже спит, – сообщила я Юсику, который смотрел на меня с робкой надеждой, – Если ночью я встречу тебя у чёрного входа и мы вместе поднимемся наверх, то никто ничего не узнает.

И, несмотря на страх перед гневом своего дяди и моего отца, Юсик не нашёл в себе силы отказаться. А я и не сомневалась, потому что уже видела в его глазах отражение всех тех звёзд, на которые он будет смотреть вместе со мной долгими ночами.

Игры отошли на второй план. Вместо того, чтобы сесть за компьютер, Юсик сначала со всех сторон обошёл телескоп, который с наглухо закрытой на день линзой объектива выглядел как уснувший робот-трансформер. Потом залип перед книжными полками, где у меня стояли в основном астрономические энциклопедии и глянцевые небесные атласы, в своё время купленные для меня отцом. И, наконец, захотел узнать историю появления у меня настоящей обсерватории. Он тогда впервые назвал так стеклянную надстройку, в своё время спасшую меня от клаустрофобии, и мне это очень понравилось. Конечно же, я рассказала ему и о сжимающихся в темноте стенах, и о мучительной боли в несуществующих ногах, которую не могло снять ни одно обезболивающее, и о вызванной ею жестокой бессоннице, и о яркой жёлтой звезде знаменующей скорый восход солнца…

Юсик слушал внимательно и впитывал каждое моё слово. Он умел слушать (редкий дар даже для взрослого человека!), а когда я закончила свой рассказ, сказал:

– Дедушка всегда говорил, что если Аллах что-то отбирает у человека, то потом обязательно даёт что-то взамен. Аллаху виднее, что нам нужно.

Тут я могла бы поспорить, потому что не давала согласия на такой обмен и не считала, что телескоп и стеклянная надстройка на крыше дома стоили обеих моих ног, но промолчала. В конце концов, Юсик всего лишь пытался меня утешить, как уж умел. Но лучше всяких слов с этим справлялось само его присутствие.

Конечно же, он пришёл ночью к чёрному входу. Я встретила его там, и мы поднялись наверх крадучись, насколько это слово применимо к передвижению на инвалидном кресле и лестничных подъёмниках, гудящих и лязгающих. Ведь тогда Юсик был ещё слишком мал для того, чтобы взять меня на руки. Он для многого был тогда ещё мал, но, заглянув в бесконечную бездну космического пространства, пересыпанную звёздной пыльцой, заболел ею так же скоропостижно и безнадёжно, как я сама.

Вместе мы стали вести наблюдения почти каждую ясную ночь. А к нашему счастью, то лето выдалось жарким и не дождливым. Изредка только накатывали стремительные трескучие грозы, но они заканчивались так же внезапно, как начинались, и тогда небо, словно умытое ливнем, казалось ещё прозрачнее. Юсик впитывал астрономические премудрости, как выжженная зноем земля – воду. Он брал у меня книги и проглатывал их за пару дней. Он скачал на свой новый айпад интерактивную звёздную карту и приложение-планетарий. Он запоем смотрел научно-популярные ролики на Ютубе, посвящённые ближнему и дальнему космосу. Он рассказал мне о том, как раньше любил ночевать на крыше родительского дома, чтобы перед сном смотреть на Млечный путь, раскинувшийся от горизонта до горизонта по южному небу Таджикистана. О том, что оно там глубокое и чёрное, а звёзды гораздо ближе, чем в Москве. О том, как в такие ночи он тянулся лучиком своего разума в бесконечную глубину Вселенной в попытках понять, почувствовать, постичь то, как она устроена. И кем? И зачем? И для чего появился в ней он – Юсик? Поэтому неудивительно, что, с ранних лет обладая столь пытливым умом, мой новый друг, едва получив возможность хотя бы одним глазком взглянуть на скрытые от обывателя сложные механизмы, вращающие мир вокруг нас, ухватился за неё, не жалея на это ни времени, ни сна.

Сколько раз в то лето бывало так, что расставались мы только под утро, когда звёзды над нами уже блекли перед наступающим рассветом, но если я могла спать до обеда, то Юсик ложился лишь на пару часов, чтобы потом выйти на работу в саду. Однажды он даже уснул прямо в траве, куда присел "на одну минутку, честно!" и огрёб за это от дядюшки. Я пыталась пораньше выпроваживать его из обсерватории, но Юсик сразу делался таким несчастным, что моё сердце не выдерживало и я отступала, вновь и вновь позволяя ему оставаться у телескопа до утра.

Но даже при такой занятости он не бросал рисование. Почти каждый день показывал то, что изобразил на купленном у меня айпаде, и даже я, максимально далёкая от художественного ремесла, видела прогресс, которого Юсик достигал, превосходя свои собственные, ещё вчерашние результаты. Видела, восхищалась, и невольно задумывалась о том, сколько таких талантливых мальчиков и девочек ярчайшими искрами вспыхивают во тьме нищих глубинок по всему миру, чтобы там же и погаснуть без возможности реализовать свой потенциал? Почему я, будучи абсолютной посредственностью, родилась у человека, способного дать мне всё, а Юсику приходится скрывать своё творчество от дядюшки только потому, что тот уготовил для племянника совсем иной род занятий?

Зная об этом, я предложила Юсику хранить его многочисленные скетчбуки и альбомы в обсерватории, где отвела для этого один из ящиков комода, тем более что и рисовал он чаще теперь тоже у меня. Так постепенно мы стали всё больше и больше времени проводить вместе, и, конечно же это не осталось незамеченным.

Вычислил нас Муртазавр. Он проследил за Юсиком в одну из его тайных ночных отлучек, понял, что тот наведывается не к кому-нибудь, а к хозяйской дочке, и, вместо того, чтобы самому поговорить с племянником, доложил об этом моему отцу, поскольку, как я уже говорила, предан ему был безгранично.

Это случилось в конце августа, А август и сентябрь, если кто не знает, лучшее время для астрономических наблюдений, два идеальных месяца, когда ночи ещё тёплые, как летом, но уже не такие короткие и по-осеннему тёмные. Вот в одну из таких драгоценных ночей, которые мы с Юсиком старались использовать по максимуму, дверь обсерватории вдруг распахнулась, и на пороге возник мой отец в сопровождении верного Муртазы. Оба – мрачнее тучи.

Юсик пискнул и выронил айпад, в котором вёл дневник наблюдений. А я скорее рассердилась, чем испугалась. Да и чего бояться? Разве мы делаем что-то плохое?

Отец прошёл на середину комнаты, где и остановился, молча глядя перед собой. Он явно чего-то ждал, и я поняла чего именно, когда Муртазавр отрывисто сказал что-то не по-русски, а Юсик сполз с платформы, и, втянув голову в плечи, побрёл к нему. Я же смотрела на его ссутуленную спину и чувствовала нарастающее возмущение, гневный протест, требующий немедленного выхода.

– Останься!

Я сама не узнала свой голос, столько в нём прозвучало категоричного, властного… отцовского. И Юсик замер на полушаге, изумлённо обернувшись через плечо. Но я глядела не на него, а пристально, в упор, – на Муртазавра. И уже ему повторила:

– Пусть останется.

Обычно безэмоциональное лицо таджика, словно вырубленное из цельного куска тёмной древесины, приняло озадаченное выражение. Он понял, что оказался в сложном положении, ведь и сам Муртаза, и его племянник, работали на нашу семью, находились в нашем доме, а значит моё распоряжение здесь и сейчас должно было иметь для Юсика больший вес, чем дядюшкино. И Юсик понял это раньше него.

Он сделал чёткий разворот, как солдат на параде, вернулся к платформе и встал подле неё, глядя на меня с таким демонстративно угодливым ожиданием во взгляде, что мне с трудом удалось сохранить серьёзное выражение лица.

Возможно, этот маленький демарш и остался непонятым для Муртазавра, но не для моего отца. Его скулы закаменели, а голос зазвучал угрожающе вкрадчиво:

– Юля, нам надо поговорить. Наедине.

Да кто бы сомневался, что наедине! Ведь мне будет велено не якшаться с обслуживающим персоналом, а Юсику – держаться подальше от хозяйской дочки, ибо не по Сеньке шапка. Разве можно озвучить и то, и другое нам обоим одновременно?

– А чего ты стесняешься? – спросила я отца, пытаясь зеркалить его вкрадчивый тон, – Если думаешь, что прав, так и скажи прямо.

У дверей нервно переступил с ноги на ногу Муртаза, который явно только и ждал, когда хозяин велит ему забрать племянника и убраться вон, тем самым поставив на место и свою дочурку, но не дождался. Потому что надо знать моего отца, который не может не принять брошенный ему вызов.

– Хорошо, скажу прямо! – предсказуемо отреагировал он, а Юсик рядом со мной снова втянул голову в плечи, – Чтобы я вас вместе больше не видел!

– Почему?

– Я что, недостаточно ясно выразился?

– Нет, ты скажи почему!

Отец замялся на долю секунды. Всего на долю секунды, но я это заметила. А ещё заметила, как Муртазавр, до этого сверливший взглядом своего племянника, опустил глаза вниз, словно готовясь услышать нечто неприятное.

И услышал.

– Потому что гусь свинье не товарищ!

Тут Лев Тимофеевич, конечно, дал маху! Сравнить мусульманина со свиньёй – это надо совсем не думать. Он, конечно, сразу понял свою оплошность, и наверняка нашёл бы способ её загладить, но я успела раньше. Иногда на меня находят такие вот интуитивные озарения, видимо, сказывается всё-таки наше близкое родство.

– Почему это я свинья?! – мой голос очень правдоподобно сорвался на визг, в глазах отца мелькнуло удивление, но сориентировался он моментально и подхватил предложенную мною игру.

– Потому что ведёшь себя по-свински! Ты эгоистка! Не спишь по ночам сама, да и чёрт с тобой, но не давать спать мальчику только потому, что тебе одной скучно в небо таращиться, не имеешь права!

Тут уже изумились все. У Муртазы беспокойно зашевелилась борода. Юсик поднял повинно опущенную голову и уставился на своего работодателя, как на восьмое чудо света. А я задохнулась от негодования. Так вот как отец решил выйти из неудобного положения! Запретить нам общаться под видом заботы о Юсике! Да кто в это поверит?!

– Что?! Я никого не заставляю! Мы ведём наблюдения вместе, потому что нам обоим это интересно!

Отец насмешливо закатил глаза.

– Ну прямо не дети, а юные Коперники! Но это ты можешь дрыхнуть до обеда,а мальчику с утра работать в саду!

– Завтра у него выходной! Мы обычно так и встречаемся – по выходным!

На самом деле бывало по всякому, но об этом я решила умолчать, ведь на самом деле отца меньше всего интересовал режим Юсика, и цели он добивался только одной – оградить свою дочь от недопустимой, по его мнению, дружбы с тем, кто ей ни разу не ровня.

Лев Тимофеевич не удостоил меня ответом, вместо этого повернулся к Муртазавру.

– А ты что скажешь, Муртаза? Поддерживаешь интерес своего племянника к небесным наукам?

Чёрная борода опять пришла в движение, но, видимо, не понимая к чему клонит хозяин, и старательно подбирая нейтральный ответ, заговорил её обладатель не сразу:

– Любая наука во благо мужчине, – отозвался он наконец с поистине восточной мудростью и уклончивостью, – Если не мешает его долгу перед семьёй.

Теперь отец повернулся к Юсику. Вопросительно выгнул седую бровь.

– А какой у тебя долг перед семьей, мальчик?

Отвечая, Юсик даже вытянулся вверх, как солдат перед генералом. И отчеканил:

– Жить так, чтобы родным не было за меня стыдно. Уважать старших. Заботиться о младших. Чтить усопших.

Такого Юсика я ещё не видела и даже залюбовалась! Интересно, он так здорово импровизирует или их этому учат?

Дремучая борода Муртазавра разорвалась на две части и я не сразу поняла, что старинный друг моего отца улыбается. Гордо улыбается, глядя на племянника, явно довольный его ответом.

Улыбнулся и отец.

– Что ж, мальчик, если твой дядя решит, что астрономические наблюдения в компании моей дочери не вредят долгу перед вашей семьёй, то можете продолжать. Только меру знайте и спите по ночам хоть немного.

Я даже кивнуть не сумела, настолько была изумлена. Вытаращив глаза, смотрела как отец разворачивается, и, кивком пригласив Муртазавра следовать за собой, исчезает за дверью. И лишь когда их шаги стихли на лестнице, мы с Юсиком вернули себе возможность двигаться и уставились друг на друга.

– Он что это, по правде? – первым нарушил Юсик наше обескураженное молчание, – Мне можно приходить сюда? Больше не надо прятаться?

Я хлопнула ладонью по платформе, приглашая его сесть рядом со мной, и принялась гадать о том, что же сподвигло отца стать вдруг таким толерантным?

Не к месту озвученная поговорка про свинью и гуся, после которой он почувствовал себя настолько неловко, что поспешил свернуть разговор? Ой, не верю.

Боязнь обидеть верного Муртазу, прямо озвучив причину своего нежелания видеть его племянника рядом со мной? Очень вряд ли. Никогда Лев Тимофеевич Кошурин не щадил чьих-то чувств. Тем более тех, кто и сам прекрасно знал своё место подле него.

Или папа просто решил не портить отношения с дочерью из-за того, что скоро само сойдёт на нет? Может быть, он думает, что мне со временем надоест новая игрушка в лице смуглого пацанёнка, по случайному совпадению разделяющего мои интересы, как надоедали в детстве бесчисленные Барби и Лего? А вот это уже больше похоже на правду.

Сразу скажу, что истинной причины внезапной отцовской благосклонности я так никогда и не узнала. Но гораздо позже пришла к выводу, что той памятной ночью в очередной раз проявила себя его звериная интуиция, что в какой-то момент, глядя на нас с Юсиком, он услышал внутренний голос, шепнувший ему о том, как в не таком уже далёком, но невероятном будущем, когда люди станут бояться солнечного света, дружба со смуглым мальчишкой спасёт жизнь его дочери.

Так или иначе, но нашему общению он больше не препятствовал, хоть и не счёл нужным скрывать своё раздражение каждый раз, когда я заговаривала с ним о Юсике. И мы оба научились делать вид, что никакого маленького садовника рядом со мной словно бы и нет. Муртаза же по отношению ко всему этому занял нейтральную позицию и не возражал против ночных бдений племянника, если это не мешало его учёбе, работе, и посещениям секции самбо.

В сентябре Юсик пошёл в местную школу, но мы не стали из-за этого реже видеться, потому что и работы в саду с приходом осени резко убавилось. Он продолжал рисовать тайком от Муртазавра и делал успехи, почти такие же, как в освоении астрономии. Я познакомила его с Константином Эдуардовичем, но, к сожалению, лишь заочно, по видеосвязи, потому что ещё весной Костя, как и многие другие молодые учёные, уехал из страны туда, где сумел найти достойную оплату своего труда. Теперь он работал в одном из научно-исследовательских институтов Канады, и общались мы нечасто, зато очень продуктивно. Нашей с Юсиком дружбе Костя искренне порадовался, ведь ему было известно о моём одиночестве, от которого не спасало ни отцовское положение в обществе, ни его деньги.

С приходом зимы наши ночные наблюдения почти сошли на нет из-за неба, обложенного низкими серыми тучами, которые неделями, казалось, даже не двигались с места. А когда всё же расступались, являя нашим истосковавшимся по космической глубине глазам бледные контуры зимних созвездий, то царивший снаружи дома мороз всё равно не позволял надолго распахивать стеклянный купол обсерватории. Как мы ни храбрились, как ни кутались в сто одёжек до глаз и ушей, но максимум через полчаса, лязгая зубами, вынуждены были сворачивать свои астрономические изыскания и поспешно спускаться в кухню, где Татьяна принималась отпаивать нас горячим шоколадом.

Но вдвоём мы не скучали даже без звёзд. Могли часами говорить обо всём на свете и никогда между нами не возникало неловких томительных пауз, которые случаются у людей, тяготящихся обществом друг друга. Часто, пользуясь тем, что больше не нужно ни от кого скрываться, мы спускались на цокольный этаж, в наш с отцом домашний кинотеатр, и там запускали какой-нибудь фильм. Обычно смотрели научно-популярные картины, но не обходили своим вниманием и художественные космооперы, а то и просто какое-нибудь развлекалово про зомби или злых инопланетян. Ну и, конечно, играли в видеоигры. Точнее, Юсик играл, а я шелестела книжными страницами в уютном кресле-мешке, придвинутом вплотную к платформе с телескопом, вела дневник наблюдений, или просто скроллила ленты соцсетей. И даже молчать, находясь рядом, нам было хорошо. Племянник Муртазы, наш маленький садовник, мальчик из далёкого жаркого Таджикистана стал первым в моей жизни настоящим другом, и я при любой возможности старалась его за это отблагодарить, но, к сожалению, не обладая никакими другими возможностями, кроме материальных, часто делала это неуклюже. Например, так и не наученная горьким опытом, пыталась дарить ему гаджеты, которые мне, не глядя, скупал отец. Зная о том, что после потери ног я стала равнодушна к одежде и украшениям, он заказывал для меня то новый смартфон, то ноутбук, то сенсорный монитор. Что-то из этого я и пыталась всучить Юсику, искренне желая его порадовать, но раз за разом натыкалась на отказы. Приходилось довольствоваться тем, что хотя бы в нашей обсерватории он пользовался моей техникой без ограничений.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.