Морвейн Ветер
Танцуя среди звёзд. Книга 3. Затерянные во времени

Пролог

Ей снился сон.

Сады и дворцы, объятые огнём. Стальные птицы космических кораблей, вспыхивающие на лету.

Бесконечный колейдосков сражений и лиц, приёмов и интерьеров. Настолько запутанный, что сознание переставало искать причины и следствия, смирившись с тем, что ему суждено бесконечно бродить в лабиринте

Иногда в голове прояснялось настолько, что она чувствовала холод. Ей казалось, что она видит бесконечную тьму по другую стороны полупрозрачного хрусталя. Прояснение было мгновенным – затем она чувствовала укол, и щупальца лабиринта снова затягивали её в нутро бесконечного разноцветного спрута.

Сколько времени прошло – она не могла представить даже приблизительно. В те редкие мгновения, когда ощущала время, поблизости не было ни солнца, ни луны – только бесконечный простор звёзд. И время от времени большие шары планет – сначала красная, потом синяя.

Когда она очнулась в очередной раз, лёгкие обжёг колючий воздух незнакомого мира. Она инстинктивно потянула его лёгкими и тут же закашлялась. Только затем, впомнив выработанные годами обучения инстинкты – распахнула глаза, и увидела лица склонившихся над ней мужчин.

– Где я? – прошептала она и поняла, что не может говорить.

Глава 1. Готфрид Бессмертный.

Комментарий Глава 1. Готфрид Бессмертный.

Автор весьма вольно обращается с исторически эпохами, географическими названиями и реальными событиями.

День для Дерека выдался неудачный – он понял это с самого утра, когда увидел, что мешок с крупой прогрызли хорьки, и теперь пшена осталось разве что на миску каши.

Дерек высыпал остатки его в котелок и решил, пока вода кипит, подняться на небольшой холм, оглядеть окрестности и решить, куда стоит дальше держать путь.

Так он и сделал, и долго стоял, разглядывая открывшиеся его взгляду бескрайние зелёные пустоши, пахнущие свежей травой и горячим ветром. Людей не было видно на многие мили вокруг, и в любое другое время Дерек так и стоял бы долго-долго, разглядывая чернеющую далеко на востоке полосу леса и плывущие по голубому небу белые подушки облаков. Голод, однако, давал о себе знать, и Дерек, прищурившись, принялся выглядывать вдали признаки жизни человеческой – лёгкий дымок, клубящийся над очагом, или старую телегу, ползущую по дороге. И в самом деле, присмотревшись, разглядел он далеко в поле фигурки пахарей – ходу до них было, должно быть, несколько часов.

Дерек улыбнулся и, напевая себе под нос, спустился к костру. Помешал густую жижу в котелке, а затем поднёс ложку к губам и попробовал на вкус – и тут же выплюнул. Пшено было горьким.

Недовольно пробормотав вполголоса ругательства, Дерек опустошил котелок на землю, протёр его куском старой тряпки и, торопливо покидав вещи в мешок, закинул его на плечи, а сам направился туда, где видел людей. Это был второй знак, что день закончится плохо, но Дерек был оптимистом.

Третий знак он тоже разглядел не сразу. Когда уже добрался до деревни и, обменявшись любезностями с хозяином таверны, прибившейся к посёлку с краю, достал лютню. Время к тому времени было уже за полдень, и в трактире стал собираться сельский люд, закончивший работать в поле.

Стоило, конечно, спросить дорогих гостей, что хотели бы они услышать – балладу о любви или сказание о недавней войне королевства Годфрида с Западной Империей, но баллады в последние дни не вызывали у Дерека вдохновения – он слишком долго был один, чтобы всерьёз петь о сердце, которое хочет отдать. И потому, взявшись за лиру, Дерек запел о странствиях Финна и убитых им полчищах дикарей. Пел он, закрыв глаза, как делал это всегда, чтобы видеть только возникавшие у него в голове образы древних легенд. И потому, возможно, не заметил, как вошли в таверну четверо саксов, вооружённых копьями и мечами – тех самых, что в своих сказаниях бритты называли «дикарями».

Когда песня закончилась, были они уже слишком близко – и было их слишком много. Напали они молча, не задавая вопросов и не предупреждая об угрозе – как настоящие варвары. И хотя Дерек старался отбиться изо всех сил, но места было мало, а атака была столь внезапной, что меч у него отобрали, как и лютню, руки выкрутили за спину и, наградив напоследок унизительным пинком пониже спины, направили к повозке.

Таково и было третье знамение, что день этот закончится для Дерека Серебряное Перо, странствующего барда, неудачно.

Дерек думал о превратностях судьбы, столь часто останавливавших его в странствиях, разглядывая украшенный металлическими обломками трон и сидящего на нём мужчину в облачении из шкур белоснежного лиса и ожидая, пока настанет его очередь держать ответ перед конунгом.

– Что он сделал? – спросил мужчина, отрывая глаза от свитка и мрачно глядя на него.

– Прославлял убийцу наших братьев, господин.

Конунг недовольно крякнул.

– Отрежьте ему язык.

– Если мне позволено будет сказать… – вмешался Дерек.

– Не позволено! – рявкнул конунг, чуть приподнимаясь на троне.

– В моих краях принят обычай «выкупа головы», быть может, и тебе, конунг, он будет интересен? Убивать бардов недостойно правителя посвященного, ведь я могу прославить тебя, конунг, в веках.

Конунг отложил свиток в сторону.

– В моих краях, – произнёс он медленно, – не принято говорить без дозволения. В моих краях не позволено славить врагов…

Он хотел сказать что-то ещё, когда чистый высокий голос, донёсшийся из темноты, перебил его:

– Пусть споёт.

Конунг прорычал что-то неразборчивое, но замолк, отвернувшись туда, откуда доносился голос.

Пользуясь тем, что правитель отвлёкся, Дерек повернул голову следом и замер, чувствуя, что не может дышать.

Фигура, отделившаяся от темноты, так разительно контрастировала со всем остальным залом, что Дерек не сразу смог разобрать, кто стоит перед ним. Говорившая носила белый плащ поверх обычного шерстяного дорожного костюма. К левому бедру её был приторочен клинок. Руки сложены на груди в нетерпеливом жесте того, кто не видит смысла ни в чём из происходящего вокруг. Волосы цвета луны разлетались по плечам невесомой паутинкой, а голубые глаза казались осколками вечного льда.

Дерек медленно поклонился, не замечая, как на лицо заползает улыбка. Незнакомка скользнула по нему равнодушным взглядом и посмотрела на конунга.

– Ты всех убиваешь, Годфрид. Ты в самом деле варвар. Не осталось ни скальдов, ни летописцев. Чего ты хочешь добиться? Прослыть тираном? Так ты уже тиран.

Конунг снова что-то тихонько прорычал, а затем произнёс вслух:

– Ты не много себе позволяешь?

– Ровно столько, сколько хочу.

– Попроси меня – и я его тебе подарю.

– Просить тебя? – незнакомка хмыкнула. – Ты и так мне его отдашь.

Годфрид какое-то время сверлил её взглядом, а затем махнул охране.

– Убрать, – приказал он, указывая на Дерека, – а с тобой мы ещё поговорим.

– Так что насчёт языка? – уточнил Дерек, когда двое солдат взяли его под локти и потащили прочь, но его никто не услышал.

***

Дни тянулись бесконечной серой чередой один за другим. Инэрис не знала толком, сколько лет провела она здесь, на планете, где время двигалось медленно и, казалось, шло в обратную сторону, вместо того, чтобы идти вперёд. Всё происходящее вокруг выглядело для неё дурным фарсом, спектаклем, не имевшим значения. Она лишь наблюдала со стороны за тем, как мелькали, сменяя друг друга, времена года.

Когда-то давно она очнулась в стенах этой крепости, и Годфрид сказал ей, что нашёл её умирающей у берега реки. Годфрид был бессмертным – в отличие от всех остальных, кто жил здесь – но всё же Инэрис никак не могла сказать, что Годфрид был «таким же, как она». Годфрид был жесток и груб. Он мало походил на любого из тех, кого Инэрис встречала в Империи. Они никогда не говорили о Карите и о прошлом – Инэрис чувствовала, что Годфрид не любит вспоминать о той жизни. Сама она не вспоминать не могла. Она казалась самой себе морской рыбой, выброшенной на мелководье – всё здесь виделось мелким и истончившимся.

Едва выздоровев, Инэрис хотела уйти – отправиться на поиски других. Она не могла поверить, что выжила она одна. Но Годфрид сказал, что на тысячи миль в округе нет никого, кто знал бы, что такое Карита. Инэрис поверила – к тому времени она уже была с Годфридом достаточно долго, чтобы испытать благодарность. А ещё потому, что слишком устала, чтобы искать во всём подвох. Ей не хотелось ничего.

Она стала приближенной Годфрида, который воздвиг здесь, среди дикарей, маленький храм самого себя. Он не объявлял себя божеством, но все те, кто служил ему, верили в его избранность – ведь Годфрид был бессмертным. Инэрис тоже стала служить ему – иногда телохранителем, иногда убийцей, иногда эмиссаром. Воевать она больше не хотела и просто делала то, что умела.

Только каждую ночь перед глазами снова и снова вставал алый цветок, распускавшийся на поверхности Нимеи.

Инэрис проснулась среди ночи, как это часто бывало, и с трудом успокоила дыхание. В эти мгновения пробуждения она всегда чувствовала себя обнажённой. Холодный воздух обжигал кожу, а перед глазами всё ещё стояла алая волна, бегущая по поверхности планеты.

Инэрис смахнула со лба пот, встала и, торопливо одевшись, вышла из спальни. Прошла по коридорам, раздумывая, что делать теперь. Ей нужно было с кем-то поговорить – не важно с кем, с конюхом или с конунгом, лишь бы он был живым. Не придумав ничего лучше, она свернула к тронному залу, на ходу раздумывая, что могла бы обсудить с конунгом. Отличным поводом мог стать её собственный отъезд с поручением на север.

Инэрис вошла и остановилась, наблюдая, как движется к конунгу очередь просителей – тот часто работал допоздна, зато вставал после полудня. Последним стоял стройный мужчина в дорожном плаще с длинными тёмно-русыми волосами, стлавшимися по плечам. Он стоял вполоборота, так что Инэрис могла разглядеть контуры орлиного носа и длинные, но светлые, будто седые, ресницы. Мужчина поднял руку и коснулся рассеченной брови – только теперь Инэрис заметила на его лице кровь. Пальцы у него были длинные и тонкие, совсем не такие, как у большинства здешних дикарей, и от вида тяжёлых оков, сомкнутых на запястьях, по спине пробегали мурашки.

А потом незнакомец заговорил. Его голос странно поглаживал слух, словно бархат касался кожи – и нелепым аккордом на фоне его слов звучал резкий приказ: «Отрезать язык».

Инэрис не помнила, когда в последний раз испытывала столь резкий и сильный приступ злости. Готфрид раздражал её с каждым днём всё сильнее. Но Инэрис всегда умела держать себя в руках и молчала, не позволяя себе на публике подрывать самолюбие маленького местного божка.

– Пусть поёт, – сказала она, выходя на свет.

Конунг и пленник – оба обернулись на неё.

– Увести, – приказал Готфрид, а когда пленника вывели, взмахом руки приказал выйти и слугам. Он поднялся с трона и подошёл к девушке вплотную. – Что ты себе позволяешь?

Инэрис и сама не знала, что она себе позволяет. Просто лопнула давно натянутая струна где-то внутри, и слова сами срывались с языка.

– Что ты себе позволяешь? Ты мнишь себя повелителем этих людей, но тебе плевать на них всех.

– Как и тебе!

– Я не называю себя их властелином.

Годфрид усмехнулся, и в усмешке его сквозило что-то недоброе.

– Ещё бы… – он хотел добавить что-то ещё, но замолк на полуслове и шагнул к девушке.

– Ты должен мне награду, – сказала Инэрис мягко, – я ведь хорошо служу тебе. Оставь мне этого барда. Разве я много прошу?

– Награду? – Годфрид сделал ещё шаг вперёд. – А как насчёт моей награды? – ещё шаг, так что Инэрис ощутила его горячее дыхание на своём лице. – Я спас тебя. А ты смеешь перечить мне и требовать от меня чего-то.

– Я верно служу тебе не один год. Думаю, расплатилась сполна.

– Думаешь, я не найду себе другого телохранителя?

– Такого, как я? Думаю, нет.

– Брось. Ты не можешь не понимать, зачем нужна мне.

Инэрис подняла брови и пару секунд смотрела на Годфрида, а потом звонко рассмеялась.

– Серьёзно? За этим? – она подняла тонкую кисть и провела кончиками пальцев по шее, делая вид, что пытается убрать от горла воротник. – Неужели этого ты не можешь найти среди своих служанок?

Годфрид скрипнул зубами.

– Хочешь, чтобы этот бард пел для тебя – станцуй для меня. В моей постели.

Инэрис рванулась вперёд, рывком сметая конунга с пути и прижимая спиной к стене, так что затылок гулко стукнул о камень.

– Я рискую за тебя жизнью, Годфрид, каждый день. Ты всем обязан мне. И ты смеешь требовать от меня ещё и постели?

– Убери руку – или я прикажу его убить.

Инэрис какое-то время смотрела в сверкающие яростью глаза своего господина, а затем резко отстранилась.

– Хорошо, – сказала она. – Прикажи доставить его ко мне. Едва его приведут, я накормлю его и уложу спать, а сама приду к тебе, если ты так хочешь.

Годфрид, не ожидавший такой лёгкой победы, осторожно кивнул.

– Пойду подготовлюсь. Господин, – Инэрис усмехнулась, произнося последнее слово, и, развернувшись, двинулась к себе. Ярость всё ещё клокотала в ней – от недавней благодарности и недавней верности не осталось и следа.

Инэрис вернулась к себе и в самом деле принялась готовиться. Она достала из-под кровати сундук с оружием и выбрала два ножа и два меча. Затем снова спрятала их – но уже так, чтобы можно было достать клинки одним движением руки и, позвав служанку, приказала:

– Принеси мне ужин. Мяса, а лучше каких-нибудь колбас. И два бурдюка мёда.

Служанка спорить не стала и исчезла почти сразу.

Она вернулась через несколько минут с обещанной едой и поставила всё на стол. Стоило ей снова исчезнуть, как Инэрис собрала еду в мешок. Сверху закинула свежую рубаху и едва успела затолкать мешок под кровать, как в дверь опять постучали.

– Да, – сказала она, торопливо поднимаясь.

На пороге стоял давешний бард. Стоял и – Инэрис даже захотелось ему врезать – улыбался. Руки его по-прежнему были скованы тяжёлыми кандалами, так что первым делом Инэрис спросила:

– Как он будет играть?

Стражники переглянулись.

– Снять оковы. И вернуть ему лиру.

– Такого приказа не было…

Инэрис метнула на говорившего быстрый взгляд, и тот замолк.

– Сними наручники, Седрик, – посоветовал ему второй и, посмотрев на девушку, добавил, – я схожу за лирой.

Теперь Инэрис тоже улыбнулась. Взгляд её встретился со взглядом барда, и Инэрис впервые разглядела их цвет – зелёный.

– Надеюсь, это не последняя песня в моей жизни? – спросил Дерек, подставляя руки охраннику.

– А это зависит от тебя, – Инэрис отошла назад и присела на край кровати, наблюдая за движениями охранника, а затем, когда тот закончил и вытащил ключ, чуть наклонилась и рывком извлекла из-под кровати скарб.

– Лови! – крикнула она и швырнула меч, который Дерек тут же поймал, чтобы одним плавным движением приложить эфесом охранника в висок.

Инэрис вскинула мешок на плечи и, торопливо приторочив собственные ножны к бедру, двинулась к коридору.

Дерек оказался на удивление сообразительным – он не шумел и не спорил с командами, так что покинуть крепость им удалось тихо, не привлекая внимания кого-либо, кроме караульных.

Инэрис легко выбрала в конюшне двух скакунов, а когда они покидали замок, накинула на плечи спутнику собственный плащ, а сама сказала лишь:

– Поручение конунга.

О деталях никто не спрашивал, и они успешно миновали ворота, чтобы затем пустить коней вскачь.

Инэрис откинула голову назад, наслаждаясь ветром, бьющим в лицо, и несущимися навстречу звёздами. Здесь они были тусклыми и маленькими, но она всё равно любила их. А в эти секунды они показались ей в тысячу раз ближе, чем были все прошедшие годы.

После нескольких часов галопа коней они оставили у входа в небольшую пещеру у самого берега моря, и Дерек взялся приготовить завтрак – далеко над кромкой берега уже занимался рассвет.

Инэрис вышла из пещеры и прошлась по песку. Мыслей не было, а на лице блуждала непонятная ей самой улыбка. Она стояла какое-то время, глядя на море, пока не ощутила невесомое прикосновение к своим плечам – руки Дерека опустили на них плащ.

Инэрис обернулась в недоумении.

– Тебе не холодно?

Инэрис покачала головой.

– Я привыкла.

Руки никуда не исчезли.

– Ты не очень похожа на воина, – продолжил Дерек. Роста он был такого же, как Инэрис, но, потянувшись, сомкнул завязки плаща у неё на груди и принялся завязывать, превращая этот простой процесс в некое подобие объятий.

– Что ты делаешь? – спросила Инэрис. Она ловко поймала кисти Дерека, но вместо того, чтобы убрать их, зачем-то прижала к груди. Ладони у барда были тёплые и шершавые.

– Ну, ты зачем-то бросила всё ради меня. Я подумал, что должен как-то тебя отблагодарить.

Инэрис резко обернулась и посмотрела ему в глаза. Казалось, судорога, сжимавшая её горло все прошедшие годы, медленно отпускала.

– Не уверена, что это хорошая мысль, – сказала она, хотя, вопреки словам, ей вдруг представилось, как эти сухие руки блуждают по её телу.

– Я просто предложил, – Дерек улыбнулся и шагнул вперёд, по-прежнему не отнимая рук. – Или ты никогда не была с мужчиной?

Сердце почему-то гулко ухнуло от этой фразы.

– Заткнись, – бросила Инэрис и, отпустив, наконец, руки барда, толкнула его в грудь.

Улыбка Дерека стала шире. Инэрис не заметила, в какой момент на пути к пещере её руки оплели плечи спасенного. Они рухнули на циновку, расстеленную на каменном полу, и Дерек принялся умело и быстро расстёгивать заклёпки на куртке спутницы, чтобы потом – Инэрис снова не понял, как и когда это вышло – перевернуть её на спину и нависнуть над ней.

– Ты разрешишь? – спросил он, скользя рукой по впалому животу девушки и опускаясь ниже. От прикосновений сухих пальцев по телу разбегался жар. У Инэрис было не так уж много опыта, так что каждое движение сводило на нет годы самоконтроля, въевшегося в кожу. В тот миг ей было абсолютно всё равно, лишь бы эти движения не кончались. Она ощутила россыпь поцелуев на плечах, от которых усталые мышцы невольно таяли, и тело подавалось навстречу изворотливым рукам.

Когда Дерек проник в неё, это оказалась неожиданно сладко, и Инэрис тяжело выдохнула, стараясь раскрыться навстречу. А потом совсем рядом Инэрис увидела его улыбку, от которой по телу разливался сладостный покой.

– Что ты со мной делаешь? – пробормотала она, полностью отдаваясь на волю ласкающих рук и щиколотками прижимая его к себе.

– Не знаю… Но тебе нравится.

– Пока… да-а-а… – Инэрис не закончила, потому что Дерек вошёл так глубоко, что у неё перехватило дух и тут же снова принялся целовать её шею и открывшееся белое горло.

Он не мог избавиться от желания прижать её к себе ещё ближе – ближе, чем позволяли переплетённые как две лозы тела – проникнуть в самую глубь.

Инэрис поймала его руку и опустила на собственную грудь, направляя и лаская себя вместе с ним, а Дерек всё смотрел в голубые и холодные глаза – до последнего движения, до последнего судорожного вздоха. Который они сделали вместе.

Наутро Дерек всегда уходил. Но в этот раз, проснувшись, он увидел белокурую голову, лежавшую на циновке рядом с ним. Инэрис не обнимала его во сне и не пыталасья прижаться – вместо этого она сцепила руки так, будто пыталась обхватить всю себя целиком. Дерек замер, разглядывая слабо шевелившиеся губы и тихонько трепещущие во сне ресницы. Склонился и легко подул на них, а затем поцеловал правое веко – Инэрис лежала на левом боку.

Девушка тут же встрепенулась, открыла глаза, попыталась сесть – но рука Дерека удержала её.

– Спи. Там идёт дождь, да и нам не стоит выходить до ночи.

Инэрис посмотрела туда, где виднелась в оковах каменистой арки зеленоватая поверхность моря. Песок в самом деле был мокрым, и капли воды, шурша, оставляли на нём маленькие вмятинки.

Она откинулась на спину и закрыла глаза, вслушиваясь в лёгкий шорох прибоя и шелест дождя.

– Как тебя зовут? – спросила после долгого молчания.

– Дерек, – Дерек снова улыбнулся и скользнул было пальцами к белоснежной груди, но остановился и лишь погладил воздух в миллиметре от неё.

– Я… – Инэрис замешкалась. Она не говорила людям на этой планете своего имени. Им оно было не нужно, а Готфриду и вовсе не стоило его знать. Она называла себя Белой Пантерой, но называться так перед человеком, с которым только что провела ночь, не хотела. – Иса, – сказала она после паузы.

– Странное имя.

– Я пришла издалека.

Они посмотрели друг на друга.

– И куда идёшь теперь?

– Не знаю. Если хочешь – пойду с тобой.

Дерек всегда странствовал один, но в этот миг эта мысль не пришла ему в голову. Он наклонился и осторожно коснулся губ Исы поцелуем – в первый раз за эту ночь.

Глава 2. Пламя и звёзды

Инэрис спала.

Дерек смотрел, как мечутся яблоки её глаз под тонкими полупрозрачными веками.

Во сне Инэрис была также красива, как днём, и также холодна, будто статуя изо льда.

Поначалу Дерек думал, что это пройдёт. Но год шёл за годом, а Инэрис оставалась такой же.

Дерек не мог бы упрекнуть её в нелюбви или равнодушии – всё то время, что они были вместе, Инэрис отдавалась ему отчаянно, словно каждый день для неё был последним. И каждую ночь зрачки её метались под тонкой кожей век в плену той жизни, которой Дерек не знал.

Как-то ночью Инэрис проснулась. Стояла полная луна, а в такие ночи Дерек никогда не спал, потому что самого его одолевали мысли и воспоминания, которые он спешил облечь в строчки песен. Глядя же, как Инэрис мечется, убегая от своего кошмара, он раз за разом подсаживался ближе, гладил возлюбленную по разметавшимся прядям белоснежных волос, которые в такие минуты казались ему седыми, дул на трепещущие ресницы и прижимал к бедру её щёку. Инэрис обхватывала его ногу, как ребёнок, ищущий защиты у матери, тёрлась о него щекой – и успокаивалась наконец. Так было почти всегда, но не в ту ночь.

В ту ночь Инэрис проснулась и долго смотрела на него усталыми глазами, не видевшими настоящего сна много месяцев, и уже наяву сжимала его бедро, а потом спросила:

– Почему ты со мной?

Дерек вздрогнул. Такого вопроса он не ждал.

– Я люблю тебя.

Инэрис отвернулась, но лишь плотнее прижалась щекой к его бедру.

– Разве ты не поэтому со мной? – спросил Дерек, вплетая пальцы в её волосы и проводя ими вдоль невесомых прядей, казавшихся упавшими на землю лучами луны.

– Я не знаю, что такое любовь.

Дерек какое-то время молчал, продолжая гладить её по волосам.

– Но ты остаёшься со мной, – сказал он наконец, – почему?

– Ты делаешь меня живой.

Дерек грустно улыбнулся.

– Ты сама делаешь себя живой. Ты самая живая из всех, кого я знал, Иса.

– Почему? – Инэрис так и не обернулась, хотя в голосе её звучало недоумение.

– Потому что ты никогда не сдаёшься. Никогда не следуешь тем правилам, в которые не веришь.

Инэрис грустно улыбнулась, всё также не поворачивая к нему головы.

– Ты хочешь знать, что мне снится? – спросила она.

– Да, – ответил Дерек честно и только потом добавил. – А ты хочешь рассказать?

– Я не знаю, сможешь ли ты понять…

Инэрис перевернулась на спину и посмотрела ему в глаза.

– Не потому, что сомневаюсь в тебе. Просто… Не знаю.

– Расскажи, – попросил Дерек, хотя сердце его кольнуло иголкой боли.

Инэрис закрыла глаза.

– Мой мир… – она сглотнула. – Мой дом. Там всё сгорело. Величественные… Храмы… Дворцы… Библиотеки… То, что мой народ собирал тысячи лет, сгорело. Всё. Не только мой дом… город… Все наши города. Мы проиграли войну. Потому что каждый хотел защитить свой дом больше, чем победить. И я всегда винила их в этом. Я презирала их за то, что они не могут понять нашей великой цели. Небо, Дерек… Я всех и всегда презирала. А потом, когда пришёл мой собственный час, и я должна была выбрать… Я бросила свой дом, чтобы выполнить приказ. Я видела, как он горел, и я приказала уводить корабли. Остатки выживших. Я смотрела, как расцветает алая волна пламени, и я сказала: «Выполняйте приказ». Я вижу этот миг каждую ночь. Мне кажется… В тот момент война потеряла смысл для меня. Я думала, что главное победить… – она рассмеялась холодным смехом, похожим на шелест льдинок, бьющихся друг о друга. – Вот она. Победа. Я выполнила приказ. Мне незачем жить, потому что я так никого и не защитила. И… Знаешь, я поняла, что все эти великие цели – это ерунда.

Она замолчала надолго, а потом добавила:

– Только я так и не поняла, как с этим жить.

Дерек долго молчал. Не от того, что не знал, что сказать. Он много странствовал и много видел – крестьян, чьи деревни сгорели, и полководцев, которым мерещилась кровь на их собственных руках. Закоренелых убийц, которые склоняли колени при виде невинного младенца, и стариков, которые всю жизнь воплощали мечту, оказавшуюся пустотой.

Он гладил Инэрис по волосам, выжидая, когда та успокоится – настолько, чтобы говорить, но недостаточно, чтобы снова выросла между ними стена изо льда, за которой Дереку никогда не удавалось разглядеть её глаз.

– Ты не могла спасти их всех одна, – сказал он, продолжая гладить Инэрис по волосам.

Инэрис покачала головой.

– Не то.

– Если бы ты сделала другой выбор, погибло бы ещё больше людей.

– Я знаю. Но это не помогает.

– Ты всё-таки победила.

– И за это я ненавижу себя больше всего.

– Ты никому не хотела зла.

Инэрис резко открыла глаза и посмотрела в глаза Дереку. Взгляд её казался лучом света, проникающим в самые глубины его собственной души.

– Знаешь, – сказала она. – Я в этом не уверена. Я убила много людей. Просто потому, что они стояли между мной и моей целью. И… Я не знаю. Сделала бы я это снова? Я правда не знаю. Потому что тогда у меня была цель. А я, наверное, многое отдала бы, чтобы снова поверить в неё поверить.

– В этом всё дело? – Дерек улыбнулся, всё так же продолжая медленно перебирать волосы возлюбленной. – Тебе нужен маяк, который ждал бы тебя в конце пути. Как и всем нам. Но у нас его нет. Мы просто… идём.

– Куда?

– Не знаю, – Дерек пожал плечами. – От рождения к смерти.

Инэрис нервно рассмеялась, но тогда Дерек не понял почему.

– Как вы можете так… жить? Разве это жизнь, когда самое лучшее – рождение – позади, а впереди только старость и смерть?

– Может, потому что у нас есть настоящее?

– Настоящее? – Инэрис посмотрела на него непонимающе, и на мгновение показалась Дереку совсем юной.

– У меня есть ты. Ты мой маяк. У меня есть это небо и эти звёзды. Солёный ветер, дующий с моря, и шелест листвы. Вслушайся. Это так много. И это так страшно иногда потерять навсегда.

– Небо… – повторила Инэрис и покачала головой. – Ты и не представляешь, что такое небо. Звёзды – огромные, совсем близко. И ты наедине с ними. Звёзды не могут принадлежать. Мы принадлежим им. Они – судьба. Всё то в нашей жизни, что нам не дано объяснить. Я отдала бы всё, чтобы увидеть… – она замолкла и стиснула зубы, а затем продолжила. – Это была наша ошибка. Мы думали, что даже звёзды принадлежат нам. Мы думали, они вечно будут терпеть, как мы топчем их подошвами своих сапог.

Дерек прикрыл глаза и откинулся спиной на ствол дерева, стоявшего позади. Он слушал мир вокруг – стрекотание сверчков и тихое журчание реки где-то вдалеке. Ещё дальше слышались голоса людей – и они были прекрасны вот так, когда слышишь их едва-едва. Жить среди людей он бы не смог. Слишком много там было слов, склок и пустых движений, которые отнимали драгоценные минуты настоящего. Заглушали голос луны и шёпот ветра, несущего новости из чужих земель.

Инэрис была не такой, как другие. Рядом с ней можно было молчать. Часами перебирать струны, глядя в её глаза, обращённые к пламени костра. Она никогда не говорила того, что не должно быть сказано, и от того каждое слово её заставляло Дерека думать о нём долго и пытаться понять. Понять то, что говорила Инэрис сейчас, он не мог. Он лишь чувствовал боль человека, потерявшего всё, и отблески величия, сгинувшего пеплом.

– Величие, – произнёс он то, о чём думал в этот миг, – всегда приводит к смерти. Это как огонь. Он может гореть тихо до самого утра – или вспыхнуть и взметнуться к небу, осыпая нас снопами искр. Но тогда… Пламя быстро утихнет.

– А мы останемся в темноте, – закончила Инэрис за него.

– Не совсем, – поправил её Дерек, – ведь огонь всё ещё здесь. Взгляни. Просто твои глаза, привыкшие к яркому свету, не могут его увидеть.

Инэрис покачала головой.

– Для меня этот огонь слишком мал.

Дерек вздохнул и убрал пальцы от её волос.

– Тогда мне нечем тебе помочь.

***

Инэрис спала своим неровным сном, населённым пламенем горящих городов, болью утраты и нескончаемым чувством вины. Но Дерек так и не узнал за те десять лет, что объединили их, как выглядели эти города и каковы были имена тех погибших, которых Инэрис оплакивала до сих пор.

За десять лет они обошли весь обозримый мир, и в каждом городе Дерек искал в глазах Исы тень узнавания. При взгляде на античные храмы и остатки римских крепостей он ждал, когда хотя бы лёгким движением бровей она выдаст свою боль и тем подскажет Дереку, где искать её прошлое. Но Иса смотрела равнодушно. Самые величественные храмы казались ей грубыми, самые прекрасные картины – написанными неискусно. Самые дорогие самоцветы она держала в руках небрежно, словно дешевые стекляшки. И только музыка, казалось, завораживала её – будто бы сама она никогда не слышала её раньше.

В одном из первых городов Инэрис купила себе свирель. Она играла не очень хорошо, это Дерек понял сразу – но могла вторить голосу лиры при дворах не очень знатных королей.

Сам же Дерек был знаком с этим инструментом хорошо – он не любил свирель лишь за то, что с ней не мог петь, и вынужден был только лишь наигрывать мелодию, которая без слов оказывалась увлекательной далеко не для всех.

Он как-то взял свирель в руки и стал перебирать отверстия, вспоминая песни, которые пела ему мать.

Впервые глаза Исы ожили. Она дёрнулась и спросила:

– Что это за песня?

Дерек пожал плечами.

– У неё нет автора. Это колыбельная.

Иса покачала головой.

– Это не колыбельная. Это вальс.

Дерек смотрел непонимающе. Он знал много мелодий и много ритмов, но слово, которое использовала Иса, не сказало ему ничего.

– Откуда была твоя мать? – спросила девушка резко. Эта резкость находила на неё иногда, но тут же стихала – словно трещали в затухающем костре последние сухие поленья.

– Скажу, если скажешь, откуда родом ты сама.

Иса отвернулась. Больше в тот вечер они не говорили, и Дерек понял, что зашёл слишком далеко. А на следующую ночь, когда они остановились на привал, Иса снова попросила его сыграть – неловко и осторожно, будто чувствуя, как близко подходит к опасной границе нежеланных вопросов.

Дерек поймал её руку и сжал успокаивающе пальцы.

– Я сыграю, – сказал он мягко, – прости, если причинил тебе боль.

Иса молча поцеловала его и приникла щекой к плечу. Они сидели у костра, над которым уже дымился котелок, разнося над опушкой леса слабый аромат тушёного мяса.

Дерек потянулся к свирели и заиграл. Иса, казалось, напрочь провалилась куда-то в другой мир, холод и равнодушие слетели с неё. Она цеплялась за Дерека, словно во сне, а когда песня закончилась, Дерек понял, что в том месте, где касались её ресницы Исы, рубашка промокла.

Они долго сидели молча в тот вечер. И с тех пор Дерек часто играл любимой на свирели – эту песню и другие, которые напевала ему мать. Иногда Иса плакала – пряча слёзы в жёсткой ткани плаща. Но потом засыпала спокойным и ровным сном, и видения оставляли её.

Дерек всё ждал, когда же она расскажет, что за образы пробуждает в её сердце эта тихая музыка, и однажды Иса в самом деле заговорила.

– Я расскажу тебе, – пообещала она, – если ты обещаешь, что расскажешь, откуда родом твоя мать.

Дерек усмехнулся. Ему вдруг стало больно от того, что спустя столько лет, когда казалось уже, что они корнями проросли друг в друга, Иса готова открыть свою тайну только вот так, в обмен на его собственную.

– Если только поэтому, то я расскажу тебе безо всякой платы.

Иса прикусила губу и долго молчала.

– Нет. Не только поэтому. Я хочу. Только я всё равно думаю, что ты мне не поверишь.

Дерек кивнул и поймал её руку. Они снова сидели у костра, но тот чадил едва-едва, укрытый от промозглого осеннего дождика шатким заграждением из ветоши.

И Иса заговорила. Она говорила, закрыв глаза – долго и не слыша себя саму. Об Империи, владевшей звёздами. О храмах и дворцах, вздымавшихся к солнцу. И о холодных людях, живших между звёзд. О вселенском свете, который великий Орден назвал своим маяком во тьме. Об Ордене, который заставлял своих неофитов клясться, что они будут защищать жизнь – и о том, как Орден бросил остатки людей, оставив их умирать среди холодных звёзд. О том, как рушились пирамиды этого звёздного мира, и о том, как двое стояли спина к спине, ожидая смерти и моля звёзды о её приходе – и о том, как смерть минула одного из них, оставив выброшенной рыбой на берегу чужого мира вдыхать воздух, обжигающий лёгкие наждаком.

– Всё здесь чужое, – говорила Инэрис, – чужое небо, чужие звёзды… И всё здесь ненастоящее. Я не могу сказать почему. Настоящее осталось там. Оно сгорело дотла, и его не будет больше никогда. Я была плоть от плоти того мира, но мир погиб, а я осталась жива. И мне никогда не понять, как могло так случиться. Я клялась, что умру, чтобы защитить этот мир. И я всегда буду виновата в том, что выжила.

Дерек слушал её внимательно, не пропуская ни слова мимо ушей. Много позже он сложит песню о мире, гибнущем между звёзд, и эту песню подхватят барды всех народов, разнося по дорогам семи ветров.

Инэрис была права, он в самом деле многое не понимал и многому не верил. Он не понимал, откуда могут быть другие солнца, и как может стальная птица подняться выше неба. Он не верил, что там, между звёзд, нету воздуха, и лёгкие разрывает огнём.

– Если так, – спрашивал он, – то как ты выжила? Когда твоя птица сгорела. Даже если ты богиня, ты должна была дышать.

– Меня… – Инэрис задумалась. Она изо всех сил старалась подбирать слова, которые Дерек смог бы понять. – Меня спас хрустальный гроб. Для того, кто спит в нём, время не движется. И снов там нет. Но когда он упал на землю… Я проснулась. Я не знаю, сколько лет прошло с тех пор, как я уснула. Для меня время потеряло счёт. Оно не имеет смысла, потому что теперь я так же, как и ты, иду от рождения к смерти. Только моя смерть – бесконечно далека.

Дерек много не понимал. Но боль, которая владела любимой, была ему понятна.

– Знаешь, – сказал он. – Я много лет не был дома. И я знаю, что не вернусь туда никогда. Ты спросила, откуда родом была моя мать… в детстве, когда я был маленьким, она рассказывала мне об огромном острове там, на западе. Он раскинулся посреди океана, и жизнь там была непохожа на нашу. Люди там всегда рождались высокими и прекрасными. И они пели песни, которые я пел тебе. Я думал, что это сказки.

Иса вскинулась и внимательно посмотрела на него.

– Что стало с этим островом?

Дерек покачал головой.

– Я не знаю. Никогда я не пытался его искать. Нас выбросило на берег бурей, и я всегда знал, что никогда не увижу свой дом. Но… Я никогда не стремился туда. В этом мире много того, что даёт моей жизни смысл. Так зачем искать то, чего мне не найти никогда?

Взгляд Исы оставался цепким.

– Дерек, ты понимаешь, что это значит?

Дерек вздохнул.

– Я что, дал тебе цель?

Иса усмехнулась, и Дерек узнал ту незнакомку, которую он встретил когда-то в крепости Годфрида. Ту воительницу, взгляд которой заставлял врагов складывать оружие.

– Дерек, мы найдём этот остров. Я думаю, там живут такие же, как и я.

Глава 3. Руины

Дезмонд сидел в столовой ордена, рассматривал чаек, кружащихся над побережьем и потягивал холодное пиво из большой литровой кружки.

Прошло уже две сотни лет с тех пор, как было принято решение возродить орден. С тех пор, как они с Галактионом вместе стояли на крыше разрушенного небоскрёба на одной из последних выживших колоний Империи и рассматривали руины города, некогда бывшего мегаполисом.

– Как думаешь, Империя сможет восстановиться? – спросил тогда Дезмонд.

Галактион покачал головой.

– Я тебе говорил, империя проиграет.

Дезмонд молчал какое-то время, а затем повернулся к нему.

– Знаешь, о чём я думаю всё время?

Галактион ответил вопросительным взглядом.

– Ты ведь мог остановить всё это раньше. Ты мог поговорить с их предводителем до того, как была бы разрушена Нимея, до того, как погибли бы миллионы людей.

Аэций долго молча смотрел на него.

– Ты считаешь, я позволил им умереть?

– Не знаю. Я задаю вопрос, на который у меня ответа нет.

Галактион покачал головой.

– Я говорил Авроре. С самого начала. Но она не верила. Но даже если бы я и смог её убедить… Тот, кого они называют Хозяином, не стал бы меня слушать. Только тогда, когда его ярость была насыщена… – Галактион покачал головой. – Не думай, что я доволен тем, что получилось. Я всегда считал, что лучше такая правительница, как Аврора, чем бесконечная вражда. И я бы не стал разрушать империю, как хотели сделать это вы. Если бы только мог остановить войну раньше – я сделал бы это.

Галактион замолчал и добавил после долгой паузы.

– Мне не стоит этого говорить, но я тоже знаю далеко не всё. Мне кажется, раньше я знал больше… Я знал имя того, кого теперь могу назвать только «Тот». И как бы я не пытался вспомнить его теперь – у меня не выходит. Я помню, что были ещё такие как мы с ним. Но когда я пытаюсь вспомнить лица и имена, память ускользает и начинает болеть голова. Только его лицо… стоит перед глазами так чётко…

– Таких как вы с ним? – перебил его Дезмонд.

Галактион отвернулся и долго смотрел на небо.

– Да… таких как он и я.

– Хочешь сказать, у тебя тоже есть пара тысяч кораблей класса А?

Аэций сухо рассмеялся и покачал головой.

– Всё, что у меня было – уничтожено. Терс Мадо… погибли все. И базы, корабли… Всё. Хотя, – Аэций вдруг усмехнулся уже по-другому, – думаю, есть кое-что, что никто из моих людей не отдал бы Авроре. Пошли, – Аэций, всё так же улыбаясь, кивнул на стоящую поодаль яхту.

На полёт ушли почти сутки. Иногда Дезмонду казалось, что Аэций сам заблудился в бесконечности космоса и давно уже ищет наугад, а потом Галактион усмехнулся и сказал:

– Здесь.

Дезмонд посмотрел на экран, затем на радар. Ни там, ни там он не увидел ничего, кроме черноты, однако Аэций поправил координаты и галсами повёл корабль туда, куда только что указывал пальцем. Когда они сделали очередной поворот, Дезмонду показалось, что он видит мираж – потому что внезапно под днищем корабля раскинулся бесконечный простор планеты, усыпанной морями и океанами. Планеты, пригодной для жизни. Планеты, которой он не видел ни на экране, ни на радаре всего две минуты назад.

– Если «завеса» работает, это хороший знак, – усмехнулся Аэций в ответ на его недоумённый взгляд. – Не волнуйся, я отвечу на все вопросы. Как только сам пойму, что к чему.

Они приземлились на небольшом плоскогорье, тут и там поросшем сочной зелёной травой. Никогда бы Дезмонд, привыкший к ухоженным паркам Аркана и Нимеи, не узнал в этой небольшой поляне настоящее взлётное поле, если бы Аэций ему не сказал.

Затем они долго шли по узкой поросшей травой тропинке. Аэций был необычайно молчалив. Он то и дело замирал, вглядываясь в просветы между деревьев и иногда улыбался – грустно и невесомо. И наконец, задумавшись особенно сильно, произнёс едва слышно: «Мы были. Мы всё-таки были. А я думал, что схожу с ума».

Дезмонд осторожно коснулся его плеча, и Аэций тут же вскинулся, возвращаясь в мир живых.

– Идём, – сказал он, и теперь его голос, напротив, дышал энергией, которой Дезмонд не слышал в нём до сих пор.

В конце концов они вышли к зданию из металла и стекла, отсвечивавшего на солнце, но от того лишь ещё более терявшемуся среди густых деревьев. Аэций приложил руку к стене, и панель перед ним отъехала в сторону.

Внутри было душно и пахло пылью. От свежести дикого леса не осталось и следа. Стены здесь были отделаны серым дымчатым кварцем. Из просторного вестибюля с двумя пустыми стойками ресепшена в разные стороны убегали пять коридоров.

Они вошли в один из коридоров, – здесь царили полумрак и прохлада. Стены были гладкими, но Дезмонд догадывался, что в них находятся такие же незаметные двери как та, сквозь которую они вошли в дом. Время от времени по обоим стенам встречались мозаичные пейзажи, изображавшие незнакомые миры.

Они прошли до конца, а когда оказались в тупике, Аэций снова приложил ладонь к стене, открывая дверь.

Перед ними оказался просторный кабинет, одинаково мало похожий на кабинеты дома Аркан и серые, аскетичные приёмные Энира Тарди. Здесь было довольно светло, хотя прямые лучи солнца и не проникали сквозь просторное окно во всю стену, рассеиваясь по пути. Напротив окна стоял огромный дубовый стол, украшенный витой резьбой, и Дезмонд тут же с удивлением подумал о том, как он мог простоять здесь столько лет. Он миновал Аэция, замершего на пороге с грустной полуулыбкой на лице и вошёл в кабинет, осматривая стены, сплошь уставленные книжными полками, некогда уютные диваны, теперь готовые превратиться в прах.

– Книги, – услышал он из-за спины, – проверь книги.

Дезмонд вытащил одну из книг, и та мгновенно рассыпалась в его руках. Улыбка замерла на губах Аэция.

– Ничего, – сказал он. – Мы напишем новые. Это жизнь.

***

Две сотни лет прошло с тех пор, как Терс Мадо вернулись в мир, который Аэций назвал Интакой. О нём не говорилось в учебниках истории и не упоминалось в дневниках, но Дезмонд понял, что прежний Орден жил именно здесь. Всё было разрушено – транспортные пути, торговые маршруты, даже связь. И все это пришлось восстанавливать.

Аэций относился к этому месту с какой-то трогательной бережностью, которая в целом редко отличала его поступки: он мог позволить вступить в орден тому, кого не взяла бы на службу ни одна армия в галактике, но в свою святая святых он пускал кого бы то ни было с неохотой и только если был уверен в них лично. Дезмонд догадывался, почему. Как он узнал из уцелевших книг и кристаллов, орден Терс Мадо освоил другие планеты едва ли не раньше, чем там появились базы Эцин. Но все миры, где когда-то обитали Терс Мадо, оказались пустынны и выжжены до тла.

Аэций боялся. Странно было применять слово страх к этому человеку, древнему как горы, и всё же Дезмонд видел абсолютно отчётливо – Аэций боится, что всё снова будет так же, как в тот раз. Он всё время стоял на распутье, между страхом быть преданным и желанием дать шанс тем, кто желает его получить. И он оттаивал постепенно, так медленно, как только может оттаивать бессмертный, тысячу лет провёдший в заключении наедине с собой.

– Я не боюсь снова оказаться в изгнании, – сказал он как-то, – я боюсь, что на этот раз не выживет никто, кроме меня.

Дезмонд не сразу решился спросить, кто же выжил в прошлый раз, потому что разговоры о прошлом всегда были для Галактиона болезненны, и Дезмонд отлично это видел. Но, в конце концов, он всё-таки задал волновавший его вопрос, и Аэций ответил:

– Не знаю. Я нашёл не всех. – потом улыбнулся и посмотрел на него. – Но одного знаю точно. И он был жив до недавних пор. Он не дождался нашей встречи совсем чуть-чуть. Его звали Эндимион.

Дезмонд вздрогнул, поражённый известием, и сразу же спросил, потому ли Аэций настолько доверился ему самому.

Аэций покачал головой.

– Нет. Ты – отдельный случай. И я расскажу тебе почему. Когда смогу подобрать слова.

Тогда же, когда они осматривали чудом выживший комплекс зданий, тонущих в хвойном лесу и, закончив осмотр, вышли на открытую террасу над морем, вопреки всему отгороженную от вертикального обрыва парапетом из белого мрамора, Дезмонд задал ещё один вопрос:

– А что стало с Орденом? Я имею в виду не… нас. Я имею в виду Эцин.

Аэций усмехнулся, подошёл к парапету и встал рядом с ним, глядя на море.

– Вряд ли их можно уничтожить.

– К Нимее они так и не пришли.

– Верно. Я думаю, они укрылись где-то. И теперь попытаются собрать новую империю под своей рукой.

– На это уйдут столетия, – заметил Дезмонд.

Аэций кивнул.

– С чего-то надо начинать.

– Ты хочешь сказать, что…

– Нет, мы не будем строить империю. Но там, наверху, множество миров, лишённых связи, разрозненных, неспособных выйти в космос. Если оставить их на участь судьбы, когда-нибудь они снова построят корабли и начнут новую войну. Впрочем, Эцин вряд ли позволят им развиваться самостоятельно. А я не хотел бы жить в мире, где их кодекс превратится во всеобщий закон. Мы построим корабли и будем искать тех, кто выжил. Ты прав, на этой уйдут века. Но нам, кажется, некуда спешить.

Дезмонд не ответил. Ему не хотелось признаваться, что план рассчитанный, должно быть, на тысячу лет, кажется ему невыполнимым. Куда проще было мечтать о том, как он разрушит империю, но строить распавшиеся связи заново оказалось куда сложней, чем отстреливать одинокие заблудившиеся корабли.

И всё же спустя две сотни лет, под влиянием Терс Мадо уже находилось около двух десятков миров. Каждый раз дело шло нелегко и с каждым годом становилось труднее.

Те, кто ещё помнил империю, не всегда были рады пустить на свою землю её врагов, однако они принимали посланцев ордена, понимая, с кем говорят. В последние же годы всё чаще встречались миры, где и вовсе былы забыты слово Карита и имя Аврора. Вечную Императрицу считали в лучшем случае легендой, а век межзвёздных полётов – детской сказкой, выдумкой стариков.

Но в каждом мире находились те, кто верил. Те, кто хотел увидеть небо. Те, кто с радостью вступал в ряды Терс Мадо.

В столовой, где сидел Дезмонд, сидело больше двух десятков человек, хотя время было слишком позднее для обеда, а большинство Терс Мадо не жило на Интаке постоянно. Дезмонда в лицо знали все, – только они с Аэцием называли себя магистрами, хотя на деле это значило немного. Не в чести был и прочий пафос, свойственный Эцин – Терс Мадо не любили называть себя адептами или служителями. Не было ни закрытых советов, ни суда, ни высшего закона. Только ученичество у старших и доверие к тем, кто пришёл в орден раньше тебя. Как-то само собой приклеилось данное им на одной из первых планет прозвище «рейнджеры». Оно неожиданно точно попало в цель – потому что главным для всех была свобода бесконечного неба и желание приносить пользу делу, которое волновало всех.

Дезмонд снова приложился к кружке и обвёл взглядом террасу, где стояли столики. Разглядывая сидевших в отдалении девушек, он упустил момент, когда за стол к нему опустился высокий рейнджер со светлыми волосами, подстриженными так же коротко, как у Аэция. Дезмонд давно заметил за Ричардом этот странный выбор и подколол его пару раз, прежде чем получил смущённое признание что да, в самом деле Ричард пытался выглядеть как старший магистр.

– Его любят девушки, – отболтался он.

Дезмонд фыркнул. Ричарда тоже любили девушки. Даже сильнее, чем он сам любил их. А ещё Ричард любил всё, что касалось глупого риска и азартных игр со смертью, и эта часть его вкусов сильно сближала их с Ричардом между собой.

– Аэций тебя искал, – бросил Ричард, отбирая у Дезмонда кружку пива и прикладываясь к ней. Сделав большой глоток, он тут же откинулся на спинку стула и протянул: – Хорошо-о…

Ричарда Дезмонд нашёл на одной из тех планет, где Империю забыли напрочь. Зато там внезапно вспомнили законы рыцарства и представления о подвигах.

Ричард Эрдгард был рыцарем во всех смыслах этого слова. Он бравировал своим рыцарством и не упускал случая им блеснуть. И даже то, что в ордене ему пришлось лишиться блестящих доспехов и белого коня не сильно изменило ситуацию – он нарисовал на борту своего корабля семейный герб Эрдгардов и любую стычку начинал с демонстративного вызова по голосовой связи. Иногда это мешало. Иногда переходило в позёрство. Но Дезмонду было плевать, потому что на много парсеков вокруг Ричард был единственным, кто имел такие же представления о чести, как и он сам.

– Зачем? – спросил Дезмонд, наблюдая, как исчезает в недрах рыцарского тела содержимое его кружки.

– Не знаю. Он мне не сказал. Злится, по-моему.

– Почему на этот раз?

– На этот? – Ричард обиженно посмотрел на друга. – Он ещё с того раза не отошёл. Как будто драка с губернатором так уж сильно может повлиять на дипломатическую миссию.

– Ричард, не хочу тебя расстраивать, но…

– Да брось, Дезмонд, если бы они хотели к нам присоединиться, то сделали бы это, несмотря на то, спал я с его женой или нет!

– Всё. Молчу. – Дезмонд примирительно поднял руки и встал. – Пойду выясню, что там случилось.

– Ага. Спроси заодно, когда мне можно будет показаться ему на глаза.

Дезмонд хмыкнул и, ничего не ответив, направился в сторону центрального корпуса.

***

Кабинет Аэция изменился за прошедшие две сотни лет так же, как и вся планета. Стол, правда, остался стоять на месте, как и бесконечные книжные стеллажи. Зато содержимое их было полностью заменено. Аэций любил настоящие книги. Но в этом не было той показушной любви к старине, которую так часто видел Дезмонд в Империи. Он просто их любил. И, как это часто бывало с ним, ему были безразличны прагматика и мода.

Дезмонд усмехнулся, вспомнив, как при первой встрече принял седую прядь в волосах Аэция за дань этой самой моде. Сколько бы он не читал о нём тогда, на самом деле он не знал о магистре ничего.

– Проходи, – Аэций отвлёкся от книги и кивнул ему на диван. Дезмонд опустился напротив и откинулся на спинку, тут же принявшую форму его плеч.

– Что-то случилось? – спросил он.

Аэций осторожно заложил книгу закладкой и опустил на стол. Потом встал и подошёл к окну, явно о чём-то размышляя.

– Помнишь, – сказал он, – я когда-то говорил тебе, что таких как я было больше?

Дезмонд кивнул, мгновенно становясь серьёзным.

Аэций повернулся и, щёлкнув пультом, запечатал дверь за его спиной, а затем опять отвернулся к окну.

– Я помню… Очень смутно. Что нас пытались изгнать. Куда? Не знаю. Возможно туда, откуда мы пришли. Мы знали, что это изгнание станет концом, смертью для нас. Концом чего? Жизни? Не уверен. Мне скорее приходит в голову слово «пути», – он вздохнул и бросил на Дезмонда косой взгляд. – Это трудно, говорить, когда всё, что ты знаешь – как мозаика. Куча осколков и ты, кажется, видишь каждый из них, но никак не можешь сложить их вместе. Но вот что я помню точно. Когда мы поняли, что надежды нет, мы нашли способ передать людям частички своих душ. Эти души должны были воплотиться в потомках тех, кто жил в те дни. И те, кто носил бы их в себе, стали бы нашими детьми… Детьми наших душ. Поэтому Тот, Хозяин, остановил войну. Он понял, что кто-то из наших детей… наших наследников… уже воплотился. Он никогда бы не поднял оружие против любого, кто является частью нас.

Аэций облизнул губы.

– А сейчас их двое, и я чувствую, что воплотился ещё один. И я хочу, чтобы ты нашёл его и привёз сюда.

Дезмонд внимательно смотрел на него. Он не верил ни в души, ни в их переселение. И в то же время он верил Аэцию. Вера и неверие мешались в нём друг с другом, а затем неверие исчезло без следа – потому что Аэцию он готов был поверить во всём.

– Хорошо. Что я должен сделать?

– Я дам тебе координаты планеты. Найди его и приведи сюда. Постарайся убедить его присоединиться к нам.

– Хорошо, – Дезмонд встал. – Это нетрудно. Могу я спросить?

– Конечно.

– Кто ещё два?

Аэций улыбнулся.

– Ричард и ты.

Глава 4. Музыка дождя

Прошло уже больше десяти лет с тех пор, когда Инэрис решилась рассказать Дереку о своём рождении.

Решение далось ей нелегко. А когда она всё же решилась, то поняла сразу, что была права, не желая впутывать Дерека в своё прошлое – Дерек старался понять. Он был мудр по-своему. Мудр для смертного. Но представить, что такое жить среди звёзд и упасть в пыль Земли, оказаться навсегда привязанным к этой бесконечной серой равнине, когда видел небо – этого Дерек понять не мог. Кажется, он решил, что Инэрис какое-то божество. Инэрис не стала спорить, хотя меньше всего она хотела оказаться божеством.

Но хотя Дерек был абсолютно другим, плоть от плоти той планеты, на которой оказалась Инэрис, чем дольше времени она проводила рядом с ним, тем сильнее ей казалось, что она любит его.

Сейчас, спустя двадцать лет, глядя на лицо Дерека, она с трудом могла представить, как вышло так, что они оказались вместе, как решилась она так единожды порвать с тем жалким существованием, которое вела при дворе конунга Готфрида – и в то же время не могла представить, чтобы в её жизни не было Дерека.

Дерек вливался в неё новой силой. Как инвалида учил её жить заново и находить радость в простых вещах – в шорохах дождя, треске костра, журчании воды.

Было время, когда Дерек почти насильно заставлял её закрывать глаза и слушать. Он слишком хорошо знал, что единственным, что ещё трогало Инэрис, стала музыка.

– Это тоже музыка, – говорил Дерек, обнимая её со спины и прислушиваясь вместе с ней. И Инэрис, к своему удивлению, открывала для себя мир, которого не существовало для неё тогда, когда она мерила свои решения тысячами человеческих жизней.

Она всё так же вздрагивала при воспоминании об огненной волне, накрывшей Нимею, но чем дальше – тем сильнее казалось ей, что эта прошлая жизнь была сном, не существовала на самом деле никогда.

Почти десять лет они искали следы народа, сложившего песню, которую Дерек называл колыбельной, а Инэрис – вальсом. У их странствий, до тех пор бессмысленных и бесконечных, теперь появилась цель – но эта цель год от года не становилась ближе ни на шаг.

Дерек показал ей те места, где родился, и те места, о которых рассказывала ему мать. Показал звезду, по которой плыл их корабль, – но когда они наняли собственную лодку и заплыли на ней так далеко, как только позволял парусный ход, то так и не обнаружили никаких островов – только бесконечную гладь моря.

Инэрис понемногу переставала верить. Она начинала понимать то равнодушие, которое владело Дереком, когда он говорил о доме.

– Есть вещи в жизни, которые нам не дано изменить, – говорил он.

Инэрис никогда не думала об этом раньше. Для неё мир был материей, полностью подвластной воле людей. Звёзды, которые казались Дереку вечными, гасли у неё на глазах.

Но время шло, и оставалось только признать, что Дерек прав. Та, кем стала Инэрис теперь, в самом деле должна была подчиняться миру, в котором жила.

Инэрис впервые обнаружила это ещё на заре их странствий, когда они пели при дворе взбалмошного мелкого владетеля в заснеженной Сканзе. Владетель был пьян и ругал музыку, на чём свет стоит, а Инэрис злилась, потому что знала, что Дерек играет много лучше всех тех, кого этот барон мог слышать в своей жизни. Она так и сказала этому мелкому князьку и к своему удивлению обнаружила, что наутро их обоих посадили в колодки.

Это был первый случай, когда Инэрис поругалась с Дереком.

– Надо было его убить! – говорила она.

– И что? – возражал ей Дерек устало. – Нельзя убивать всех, кому ты не нравишься, Ис.

Инэрис была не согласна. И дело тут было не в том, что царьку не понравилась лично она. Дело было в том, что она не понимала, как можно спускать и терпеть обиды. Раньше, когда она была выше всех, смотревших ей вслед, чужое мнение никогда и не трогало её. Теперь же оно оказалось неожиданно обидным, тем более, что касалось человека, который был ей дорог. Однако сам Дерек не считал нужным вступать в спор, и эта бессильная покорность доводила Инэрис до исступления.

Инэрис запомнила этот случай и с тех пор, если видела, что местный король земель склочен и капризен, попросту стояла в стороне, позволяя Дереку самому расплачиваться за своё смирение. От этого было не менее противно, чем если бы саму её заковали в колодки, но и стоять за того, кто не желал защиты, она не хотела.

И теперь, спустя двадцать лет совместных странствий, Дерек продолжал говорить ей, что есть вещи, которые неподвластны им. Инэрис молчала, не желая спорить. Тем более, что в самом деле не могла ничего изменить.

А однажды, когда они сидели у костра, Дерек долго смотрел на неё, а затем спросил:

– Ис, сколько тебе лет?

Инэрис пожала плечами. Она давно перестала считать.

– Так не может быть. Каждый, кроме, разве что, сирот, выросших на улице, знает, сколько ему лет.

– Я – сирота, – ответила Инэрис машинально, а потом качнула головой. – Да дело не в этом. Просто я же не знаю, сколько лет прошло с тех пор как… погибла Нимея.

– Мы странствуем с тобой девятнадцать с половиной лет. Сколько тебе было в год гибели Нимеи?

– Двадцать семь.

– Это значит, что даже если ты прожила у Готфрида не больше года – а ты говоришь, что зима и лето менялись много раз – тебе сорок семь лет.

Инэрис с недоумением посмотрела на него.

– Ну и что?

– Инэрис, посмотри на меня. Мне сорок шесть. А я выгляжу на двадцать лет старше тебя.

Инэрис криво улыбнулась, поняв, к чему клонит её спутник.

– Я бессмертна. Я не говорила?

Дерек ошарашенно покачал головой.

– Видимо, вылетело из головы. Извини.

Дерек молчал. Так долго, что Инэрис стала беспокоиться. Потом встал и молча двинулся прочь.

– Дерек! – окликнула его Инэрис, но, когда тот так и не отозвался, не стала догонять – просто обняла колени и уткнулась в них носом, глядя на огонь.

То, что произошло между ними только что, по классификации Дерека было из разряда того, что не дано изменить. Дерек должен был умереть, прожив… Инэрис задумалась, пытаясь представить, сколько живут люди. Многие из них не доживали до сорока. Пятьдесят лет были кромкой для тех, кто проводил жизнь в пути.

Инэрис стало вдруг тоскливо. Она представила, как мало им осталось быть вместе.

«Нет, – подумала она. – Если что-то и нельзя изменить, то никто не мешает нам попытаться. Нам ведь нечего терять. Если бы все думали, что изменить ничего нельзя, то не было бы даже этих людей. Даже этой жалкой планеты и этих варварских королевств. Если бы кто-то там, на границе Фаэны, сказал нам, что есть вещи, которые мы не можем изменить».

«Я никогда не отступаю. Ты должна была бы это понять», – всплыли в её памяти совсем другие слова.

– Дурак… – пробормотала Инэрис, – мёртвый дурак, – и сглотнула слёзы.

Она сидела и смотрела в огонь, пока, спустя вечность, Дерек не вернулся и не стал укладываться спать. Они всегда ложились в обнимку, чтобы сохранить те крохи тепла, которые получали их тела от костра, но в этот раз Дерек не пытался её обнять, и Инэрис стало ещё тоскливей.

Она вздохнула, заставляя себя отключить накатившее отчаяние, и, приподнявшись на четвереньки, подобралась к Дереку вплотную.

– Ты спишь? – спросила она.

Дерек лежал на спине с закрытыми глазами.

Услышав голос спутницы, он открыл глаза и покачал головой.

– Я люблю тебя, – прошептала Инэрис.

Обветренные губы Дерека дрогнули, и на них расцвела грустная улыбка.

– Не слишком поздно, Ис?

Инэрис покачала головой и накрыла его губы своими.

Дерек ответил легко, раскрываясь перед ней и позволяя проникнуть глубже, коснуться языком острых зубов и скользнуть по внутренней стороне губы.

Поцелуи с Дереком всегда были странными – солеными и грустными, будто в каждом из них Инэрис чувствовала привкус слёз. Теперь она поняла, откуда были эти слёзы – они оба знали, что их любовь не может длиться долго. Чувствовали это всегда.

– Обними меня…

Дерек притянул её к себе и, устроив рядом, прижал лбом к своей груди.

Оба молчали.

– Если мы найдём этот остров, – произнесла Инэрис наконец, – то у наших людей должен быть эликсир, который сделает тебя бессмертным.

Дерек усмехнулся и зарылся носом ей в плечо.

– Это хорошо, – сказал он.

– Ты не веришь? – Инэрис вывернулась и попыталась поймать его взгляд.

– Не знаю, – Дерек пожал плечами. – Иса, просто… Я вряд ли доживу до того дня, когда ты найдёшь своих. У меня нет вечности, как у тебя.

Инэрис закусила губу и снова обняла его, устаивая подбородок у Дерека на плече.

– Есть ещё один бессмертный куда ближе, – сказала она после нескольких минут молчания. – Только мне так и не удалось узнать у него ничего. Впрочем, я не очень-то и пыталась.

– Ты о Готфриде?

Инэрис кивнула.

– Почему бы и нет, – согласился Дерек. – Мне всё равно куда идти.

– Тогда мы пойдём к нему. Дерек, и ещё кое-что…

Инэрис снова замолчала и лишь через некоторое время продолжила.

– Получится у нас или нет, я хочу связать свою жизнь с твоей. Хочу, чтобы мы стали мужем и женой.

Дерек поймал её затылок, и теперь уже сам заставил посмотреть себе в глаза.

– Ты делаешь это, потому что думаешь, что мне осталось недолго?

– Я делаю это, потому что не сделала двадцать лет назад. Я хочу связать свою жизнь с твоей – до самого конца. Я не верю в ваших богов, и врят ли мы сумеем найти в этих землях жреца, который понял бы нас, но…

– Но мы можем поклясться друг другу. Я понимаю. Только не здесь и не так. Мы сделаем это так, чтобы запомнить навсегда.

Инэрис улыбнулась и кивнула, а затем снова спрятала лицо у Дерека в плече.

– Давай спать, – предложила она, – завтра нам предстоит долгий путь.

Глава 5. Пока смерть не разлучит нас

Солнце, застланное перьями голубых облаков, ещё не успело оторваться от горизонта. Сизая дымка накрывала овраги, шуршащие дикими травами. От горизонта до горизонта тянулась эта пелена, так что стоявшим на холме казалось, что нет земли и нет неба – только бесконечный туман, обволакивающий их и дарящий покой.

Инэрис прикрыла глаза, вслушиваясь в голос, подёрнутый лёгкой хрипотцой.

– Я клянусь, что в этой жизни и в следующей, я, Дерек, бард из Могона, сердцем и душой буду стремиться к Инэрис, возлюбленной моей. Клянусь, что никакая сила не заставит меня забыть о ней, даже если небо и земля поменяются местами, и звёзды упадут нам под ноги. Я, Дерек из Могона, клянусь, что Инэрис всегда будет смыслом моей жизни, моим маяком во тьме. Клянусь, что она будет жить в моём сердце, даже если смерть разлучит нас.

Инэрис открыла глаза и всмотрелась в лицо любимого. Оно казалось настолько родным, что любые слова не имели смысла. И Дерек, пожалуй, был прав. Если бы не внезапное ощущение приближающейся смерти, Инэрис не стала бы приносить эту клятву. Не потому, что хотела потешить любимого напоследок. Ей казалось, что их обещания могут отсрочить неизбежное, могут победить само время, саму смерть.

Слова были не нужны, чтобы Дерек увидел в её глазах любовь, уже связавшую их нерушимыми узами, но Инэрис всё же произнесла:

– Я, Инэрис Магдаро, – зрачки Дерека чуть расширились, когда Инэрис впервые произнесла своё полное имя, но Инэрис не обратила на это внимания и продолжила. – Клянусь, что буду принадлежать Дереку из Могона. Буду делить с ним горе и радость. Буду помнить о нём всегда, куда бы не завёл меня вечный путь. Клянусь, что никогда не покину его, если только смерть не разлучит нас.

Инэрис шагнула чуть вперёд и коснулась губ Дерека поцелуем. Этот поцелуй показался ей самым долгим и самым горьким из всех, что когда-либо связывали их. Руки Дерека легли ей на плечи, обнимая нежно, но крепко, так что Инэрис в это бесконечно долгое мгновение показалось, что не существует мира, звёзд, бесконечного неба над головой и бесконечной серой равнины под ногами. В этом мире были только горячие руки, только тело, к которому она прижималась своим, только губы, сладкие и горькие одновременно.

Дерек отпустил её и, поймав руку, надел кольцо – серебряный стебель, завивавшийся спиралью и обнимавший палец точёными листьями.

Инэрис тихо улыбнулась.

– Откуда?

Дерек смотрел на неё и тоже улыбался.

– Оно давно у меня. Только не было случая подарить.

Инэрис покачала головой, и ей стало вдруг стыдно.

– А у меня ничего нет. Никогда не видела в них смысла.

– Это не важно, – Дерек притянул её к себе и поцеловал в лоб.

Они стояли так долго, не желая размыкать рук, и, казалось, что время замедлило свой бег, в самом деле давая им второй шанс.

Но солнце всё же медленно ползло к зениту. Туман расступался, и запах травы становился сильнее. Сизая дымка, окутавшая их, сменилась кристально чистым, будто после дождя, воздухом, и на смену утренней прохладе пришли первые палящие лучики дневного солнца.

– Что дальше? – спросил Дерек, не отпуская Инэрис от груди.

– Готфрид. У нас нет другого выбора. Если, конечно, ты не против.

– Я не против, – Дерек покачал головой.

***

Путь от места венчания до тех мест, где они встретились когда-то, занял почти два месяца.

Они не спешили – каждую ночь останавливались на долгие привалы, по утрам выходили в путь поздно, позволяя себе долго лежать в объятиях друг друга и не думать ни о чём.

Время от времени Инэрис казалось, что это путешествие длиною в жизнь исчерпало себя. Она ощутила вдруг необыкновенную наполненность внутри, и, если бы её не подгоняла странная тревога, с куда большим удовольствием остановилась бы и не шла больше никуда. Она в самом деле хотела прожить с Дереком жизнь. И это стало вдруг важнее, чем звёзды, небо, любые поиски и любые дороги.

– Знаешь, – сказала она, когда они приближались к самой высокой точке горного перевала, с обоих сторон огранённого горными пиками. – Когда мы найдём эликсир, я хотела бы просто остаться с тобой. Где-то в тихом месте. Пусть не будет ни королей, ни чужих городов. Только ты. Я. И твоя музыка.

Дерек тихонько рассмеялся, остановился и обнял её. Они стояли выше пелены облаков, и воздух был таким разреженным, что кружилась голова. Лучи солнца обжигали кожу, но прохладный ветер тут же тушил жар, и всё вокруг ощущалось более ярким и живым, чем это могло бы быть внизу.

– Ты же не представляешь, как это, Ис. Ты смогла бы пасти коров, сажать зерно?

– А может, я могла бы попробовать?

Дерек покачал головой.

– Ты не смогла бы так. И я бы не смог.

Инэрис промолчала. Ей всё больше казалось, что она не могла никак вообще – потому что и это странствие, и услаждение напыщенных князьков благородными звуками музыки также всегда казались ей чем-то чужим. Она была здесь только потому, что здесь был Дерек – и потому что сама она не знала, что ещё могла бы делать в этом чужом мире, до последнего времени казавшимся ей уменьшенным макетом настоящей вселенной.

Теперь она поняла вдруг, глядя на горные кряжи и кристально чистые воды моря далеко внизу, что мир вовсе не мал. Он огромен – куда больше их обоих.

Они продолжили путь и шли так, молча, пока не спустились в низину и не увидели вдали убогие домишки крестьян и дымящиеся над ними трубы.

Трактир, в котором Дерек пел когда-то о великом Финне остался стоять там же, где стоял. А за стойкой, будто вросший в неё старый дуб, всё так же стоял трактирщик. Но ни он, ни прислужницы, которые в те дни, должно быть, ещё лежали в колыбельках, не вспомнили ни Дерека, ни Инэрис.

Они сняли на ночь комнату, но Инэрис никак не могла уснуть. Предчувствие беды всё усиливалось, и, разбудив Дерека, она сказала:

– Не надо тебе к нему ходить. Я сама всё решу.

Дерек приподнялся на локте и посмотрел на неё в упор.

– Что это вдруг? Мы всегда были вместе, Ис. Что изменилось теперь?

Инэрис вздохнула и покачала головой.

– Ничего.

Она и сама не знала, что за беспокойство нашло на неё.

Дерек склонился над любимой и поцеловал её осторожно. Инэрис тут же оплела супруга бёдрами, и так они любили друг друга до утра. А утром привычно поднялись с рассветом и двинулись к крепости конунга.

Инэрис пропустили легко. Её никто не помнил, но одного обжигающего взгляда и холодного: «Я к Готфриду» оказалось достаточно, чтобы её признали за свою.

Дерек шёл чуть позади, позволяя ей своей ледяной невозмутимостью прокладывать путь, и остановился, когда они оказались в тронном зале, так же, как остановилась Инэрис.

Готфрид какое-то время изучал свиток, не замечая их.

Инэрис отметила, что хоть конунг и не стал старше, он заметно изменился – доспех сменила алая мантия, а висевшие когда-то сосульками волосы теперь были тщательно расчёсаны и собраны венцом.

Готфрид поднял взгляд и остановил его на Инэрис. Смотрел долго, так что сама Инэрис с трудом могла прочесть этот взгляд, а потом прищурился и кивнул.

– Я знал, что ты придёшь.

– Любопытно, почему ты так решил?

– Потому что я единственный, Инэрис, кто знает, кто ты. Нас таких только двое, Ис. И нам суждено быть вдвоём.

Инэрис с трудом удержалась, чтобы не посмотреть на Дерека.

– И кто же я? – спросила она машинально и приблизилась к конунгу на пару шагов. Она пока не решила, как вести разговор, и потому предпочитала спрашивать, а не говорить.

– Ты – дочь звёзд, Инэрис. Этот мир для тебя слишком мал. Он умирает слишком быстро, чтобы ты могла его полюбить.

– Это не значит, что я должна спать с любым, у кого те же проблемы.

Инэрис скрестила пальцы за спиной, подавая Дереку знак, чтобы он молчал и стоял в стороне, хотя тот и так не пытался вмешиваться.

Что-то не нравилось Инэрис в словах Готфрида, в его манере говорить, но она не могла понять толком, что. «Дочь Звёзд» – слова цепляли сознание. Сама она не любила аллегории – разве что говорила с теми, кто не мог понять прямых фраз. Со смертными, например.

– Я пришла спросить, – произнесла она задумчиво. – Ты помнишь, как мы пришли со звёзд? Только знаешь, лучше, если мы останемся наедине. Втроём. Ты, я и мой бард.

Готфрид подумал немного и подал знак стражникам выйти, а Дерек тут же прикрыл за ними дверь.

– Ты всё ещё носишься с ним? – спросил Готфрид, спускаясь с трона.

– Он слагает баллады о моих подвигах. Я давно говорила, тебе стоит обзавестись таким же. Иначе после смерти тебя все забудут.

– Я не собираюсь умирать.

– Понимаю. Не собирается никто. И всё же… Ты не ответил. Я плохо помню всё, что было вначале. До того, как ты нашёл меня.

– А я уже говорил тебе, что не люблю об этом вспоминать.

– Это было тогда, когда я принадлежала тебе. Сейчас от твоих слов зависит, останусь я или нет.

Готфрид помолчал, разглядывая лицо Инэрис, ничуть не изменившееся за прошедшие годы. Даже взгляд её оставался столь же холодным, как и много лет назад. Постарели те, кто был молод в годы их близости, умерли те, кто были стариками, а дети выросли и стали взрослыми. Никого не было рядом с Готфридом, кто мог бы разделить его бессмертие – и от того единственная, кто была такой же вечной, как и он, значила для него столь много.

– Мы спустились со звёзд, – произнёс он, наконец, нехотя, – много лет назад на огромных ладьях из металла. Мы были богами. Но затем другие боги пришли и уничтожили нас. Тех, что остались на небе. И выжили только мы.

– А остров? – спросила Инэрис.

– Остров?

– Остров, где мы жили.

Готфрид моргнул.

– Атлантида погибла. Всего лишь две сотни лет просуществовала она после того, как погибла наша родня наверху.

– Ты родился там?

– Какое это имеет значение?

– Не слишком большое. Последний вопрос. Какого класса были корабли?

– Что?

– Я спросила, какого класса были корабли, на которых мы прилетели? Эсминцы, пассажирские яхты, транспортники колонистов?

– Что?

Инэрис рванулась вперёд и, приподняв Готфрида за грудки, швырнула к стене, а затем, на ходу вынимая из ножен меч, прижала его к горлу конунга.

– Где ты взял эликсир? – процедила она, вдавливая клинок в белую кожу, так что выступила капелька крови.

– Инэрис! – послышалось из-за спины, но Инэрис не обратила на Дерека никакого внимания – как и на страх, отразившийся в глаза конунга.

– Я не понимаю…

– Ты всё понимаешь. Где ты взял эликсир?

Готфрид прикрыл глаза.

– Пусти, и я буду говорить.

– Говори – и, может быть, я тебя отпущу.

– Ладно. В Атлантиде. Мы приплыли туда. Почти пятьдесят… лет назад. Но она погибла, Иса! И все мы погибли! И мы с тобой остались вдвоём! Таких, как ты, больше нет.

Инэрис не слышала. Она опустила клинок и, с трудом удерживая фокус внимания на противнике, сделала два шага назад.

– Погибли… – медленно повторила она.

– Так… так вышло. Мы не хотели. Мы не думали, что если обрушить магические стержни…

Инэрис сжала кулак и заставила себя сосредоточиться.

– Вы погубили их, – сказала она твёрдо. И добавила уже зло: – Убили последних богов.

Готфрид отвёл взгляд.

Инэрис посмотрела на Дерека потерянно и двинулась к выходу, бросив на ходу:

– Пошли.

– Постой! – окликнул её Готфрид, когда она уже коснулась рукоятки двери кончиками пальцев. – У меня есть ещё. Ещё эликсир.

Инэрис замерла.

– Что ты хочешь за него? – спросила она, не оборачиваясь.

– Тебя.

Инэрис чуть повернула голову и сплюнула на пол.

– Пошёл ты. Убийца… богов…

Она толкнула дверь и рванулась прочь. Воздух крепости душил её и, только оказавшись за пределами стен, она развернулась к Дереку и обняла его так крепко, как только могла.

– Прости, – прошептала она, зарываясь носом в его волосы у самого уха, – прости, я должна была согласиться. Так диктует разум. Мы нашли бы способ потом избавиться от него. У нас была бы вечность. Но я… Я не могу.

– Тшш… – Дерек осторожно погладил её по спине. – Ты не должна была. Есть вещи…

– … которые мы не можем изменить…

Инэрис рванулась из его рук и сжала кулаки. Качнула головой, разгоняя окутавший разум кровавый туман.

– Они все погибли, Дерек. Все. Поэтому твоя мать бежала оттуда.

– Если бежала она, то могли бежать и другие.

– И дети их родились такими же смертными, как и ты…

Инэрис сильнее сжала кулаки и повернулась к нему лицом.

– Вот и всё. Столько лет мы потратили зря.

– Не зря, – Дерек обнял её. – Мы были вместе. И у нас была цель.

– Да, – согласилась Инэрис, хотя никой уверенности больше не ощущала.

– Давай отойдём подальше и разобьём лагерь. Нужно отдохнуть и решить, что делать завтра.

***

Они больше думали, чем решали. Каждый думал о своём, глядя в темноту.

Инэрис пыталась вспомнить, какой была её жизнь до того, как она оказалась на Земле. Прошлое подёрнулось дымкой и казалось ненастоящим. Смириться с тем, что никого больше нет, оказалось неожиданно легко – будто закрыть книгу, которая давно опостылела. Она не чувствовала ничего.

Дерек думал о том, что Готфрид мог и не лгать. Речи не могло быть о том, чтобы позволить Инэрис быть с ним, но у него в самом деле был эликсир, и если Готфрид в самом деле стал бессмертным, выпив его, значит мог стать бессмертным и он сам.

– Мы могли бы проникнуть в замок и похитить его, – сказал он вслух. – Я имею в виду эликсир.

– Не надо, Дерек. Он лгал. Как лгал все те годы, что я его знала.

– Было бы странно сдаться теперь.

– Мы не сдаёмся. Мы просто будем искать другой путь. Уверена – он есть.

Дерек промолчал. Другого пути не было – это было ясно как день. Этот тоже был мифическим, но всё же шанс оставался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.