Полина Охалова
Непредвиденные обстоятельства

Полина Охалова

Из серии «Преступления без наказания»

НЕПРЕДВИДЕННЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Самолет был не очень удобный, прилетал в Хельсинки глубокой ночью. Но дочь Катя с мужем обещали встретить на машине, так что ничего особо страшного в этом нет, конечно. Зато прямой рейс и относительно дешево. Ксения Петровна так и не привыкла ощущать себя состоятельной женщиной и по усвоенной еще в советской юности привычке старалась выгадать и сэкономить, пусть и в ущерб личному комфорту. «Привыкла собака за возом бежать, бежит и за санями», – что правда, то правда. Лететь оставалось чуть больше часа, большинство пассажиров мирно спали, мужик через проход, свесив голову на грудь, сладостно храпел, причем как-то сложносочиненно, заковыристо. Стоило только Ксении, осторожненько убрав голову внука Васьки со своего плеча, угнездиться в тесном кресле и начать задремывать, как равномерные рулады соседского храпа прерывал внезапный мощный, прямо-таки львиный рык. Голова соседа вскидывалась, как у боевой лошади, но тут же возвращалась на исходную позицию, а робкая Ксенина дрема отлетала, как пух, от уст Эола. Вот еще одна неотвязная привычка многолетнего преподавателя литературы – голова набита цитатами, как подушка ватой.

Ксения потянулась, оглядела сонное царство вокруг и решила развлечь себя походом в туалет. Встав с кресла, она не удержалась и легонько тронула за руку храпуна. Тот на секунду затих в недоумении, а потом так взревел, что подросток, сидевший рядом с ним, открыл глаза, посмотрел на мужика и стоявшую над ним Ксению мутным взором, вздохнул блаженно и отправился досматривать свои горячие тинейджерские сновидения. «Хорошо быть молодым, просто лучше не бывает», – подумала Ксения и отправилась на ватных отсиженных ногах в хвост самолета. Как ни странно, один из туалетов в этот ночной час был занят, а путь к другому преграждал корпулентный господин далеко не первой молодости, лысоватый, с крупным носом, на который были водружены модные очки-велосипеды. Дяде они совсем не шли и делали его похожим не на Джона Леннона, а на сову, торчащую чучелом в витрине зоомагазина. Мужик беззастенчиво в упор уставился на Ксению Петровну. Скользнув взглядом по слежавшимся волосам с сединой победно проступающей сквозь «благородный каштан», по лицу со следами не былой красоты, а утомительной дороги, по грузноватой фигуре женщины за.. , господин, как ей показалось, состроил брезгливую мину. «На себя-то посмотри, совун», – мысленно прошипела Ксения Петровна, которая терпеть не могла мужчин с таким хозяйским взглядом. Она сразу вспомнила давнего коллегу по кафедре, плюгавого и нечистоплотного, который любил попенять ей за нелюбовь к высоким каблукам. На ее возражения, что это неудобно и нездорово, товарищ отвечал, что так бы она могла радовать глаз и производить хоть какое-то впечатление на мужчин. Вот просто надо было ей с утра, как встанет, сразу и озаботиться, как бы ей произвести хоть какое-то впечатление на этого маломерного нарцисса, с которым она даже в столовой рядом старалась не садиться.

А теперь каким образом этого самодовольного урода от двери туалетной оттереть? – призадумалась Ксения, но тут, на ее счастье, открылась другая дверь, из которой вышла миловидная женщина. Извинившись, Ксения протиснулась мимо нее в кабинку. Сделав свои нехитрые дела, она хотела уже выйти наружу, но поняла, что и женщина, и мужчина не вернулись на свои места, а стоят у дверей и разговаривают. Причем, хоть говорили они негромко, но разговор был, судя по всему, довольно бурным. Секунду поколебавшись, Ксения припала ухом к двери. Всех слов она разобрать не могла, но кажется, мужчина делал даме комплименты и загораживал путь, а она пыталась пройти и просила его убрать руки. «А ты похорошела, расцвела прямо, – расслышала Ксения. «Скажете тоже! Да ладно Вам, ей Богу!

У двери, как ей послышалось, началась какая-то возня, и Ксения нарочито громко начала отодвигать дверную задвижку.

Когда она высунула нос из туалетной двери, мужчина неторопливой и на ее взгляд, противной вертлявой походкой удалялся по проходу. Женщина одернула блузку и тоже двинулась вперед. Ксения успела услышать, как она пробормотала что-то, кажется, недоброжелательное.

«Понимаю тебя, милочка, – мысленно проявила гендерную солидарность Ксения.

Женщина села на свое место в хвосте самолета, а мужчина расположился в кресле за два ряда до Ксениного. Он не успел (или не специально не захотел!) убрать ногу, так что Ксения запнулась и еле удержалась, чтоб не упасть. Остроумный господин демонстративно прикрыл глаза – сплю, мол, какой спрос, а с извиняющимся видом на нее посмотрел парень в кресле рядом с совуном. На раскрытом столике перед ним стоял компьютер. Любопытная Ксения взглянула на экран – там была таблица с какой-то цифирью. Да, не все спят или болтаются по самолету, как дерьмо в проруби, некоторые и трудятся в ночную смену!

Но тут Ксения чуть не упала во второй раз и на этот раз не от подножки – самолет резко качнуло и затрясло. Спустя минуту включился свет и раздался мужской голос. Ксения, как обычно, поняла только начальное «Dear passengers, this is the captain speaking»¹. Впрочем, если бы капитан говорил свою речь по-русски, она тоже вряд ли что-то разобрала. Летчики, которым было вменено в обязанность успокаивающе пару раз за рейс поболтать с пассажирами, всегда делали это на редкость невнятно, будто одновременно дожевывали принесенный бортпроводницей обед.

Ксения торопливо опустилась на свое место. Самолет еще раз тряхнуло не по-детски, он резко накренился, по проходу побежали бортпроводницы, проверяя застегнуты ли ремни. Из репродуктора опять раздался голос капитана. «Что он говорит? – не на шутку встревоженная Ксения Петровна толкнула в бок проснувшегося внука Василия. «Говорит, что попали в зону грозы, просит быть спокойными, пристегнуться и сидеть на своих местах», – быстренько перевел тот.

«Какая, к черту, гроза, ведь осень на дворе», – хотела возразить Ксения, но за окном действительно сверкнула молния, и было такое ощущение, что она ударила прямо в фюзеляж. Самолет болтало из стороны в сторону. Ксения Петровна вцепилась в Васькину руку, отчаянно пытаясь вспомнить слова подходящей к случаю молитвы. Но кроме «Господи помилуй», – ничего припомнить не смогла. «Господи, помилуй и спаси если не меня, то хоть Васеньку», – твердила про себя Ксения. Внук пытался держаться мужественно, но сжимал бабушкину ладонь со всей силой, как в детстве, когда они гуляли в темном еловом лесу, а Ксения еще и страшные сказки дорогой сочиняла. В самолете стояла странная напряженная тишина, бортпроводницы тоже сели и пристегнулись. Ксения ждала, что сейчас, как в фильме про катастрофу, сверху выпадут кислородные маски, знаменуя начало конца. Но самолет неожиданно выправился, а в репродукторе опять что-то неразборчивое провещал капитан. Но голос вроде был поспокойнее. Или нет? Васька отпустил ее руку и перевел ей: «Мы вышли из опасной зоны, но приземляться будем не в Хельсинки, а в Турку».

«А Катя-то с Игорем нас в Хельсинки ждут, – сказала Ксения.

–– Ну, баб, ты даешь, нашла, о чем сейчас беспокоиться. Жалко, конечно, что в Турку, а не в Тампере, а то бы мы с тобой вылезли, прыгнули бы в автобус и через 20 минут были бы дома. У меня и ключ есть

–– А мать твои с отцом нас бы в Хельсинки дожидались?!

–– Ну прогулялись бы по столице и приехали обратно, делов-то фигова туча!

В этой дурацкой болтовне ни о чем, они оба перемалывали недавний свой страх или уж, если совсем честно сказать, – животный ужас.

По репродуктору раздался нежный голос проводницы, которая сообщила, что по прогнозу грозовой фронт скоро должен уйти на юг и, скорей всего через непродолжительное время после посадки они смогут продолжить полет. Если же нет, то тогда к аэропорту будут поданы автобусы. К сожалению, пассажирам придется на время ожидания покинуть воздушный лайнер, в аэропорту им будет бесплатно предложена вода и небольшой снак, – перевел для бабушки Васька.

«Снак-сник-снуре!» – тут же звякнуло в голове у Ксении. – Или нет, Снип-снак-снурре! Нет, никакого снака – Снип-снап-снурре!» – точно, так! А откуда это?»

Ксения знала, что сейчас будет методично разгребать словесные завалы в своих мозгах, пока не разыщет запрыгнувшую в туда цитатку. Что за привычка идиотская!

–– Снип-снап-снурре», пробормотала она, расстегивая ремень безопасности. – Пурре баззелюре! – вдруг продолжил копошившийся рядом Васька.

–– Точно! А ты-то откуда знаешь?

– Да ты, че, баб, забыла, как я пятом классе Волшебника играл в «Снежной королеве»?² Нормальной роли мне не дали, только эту проснипснапать перед закрытым занавесом. А ты мне сопли вытирала и говорила, что эта роль самая главная, волшебник может так всех заколдовать, что и спектакля на фиг не будет никакого.

–– А, точно, точно, – припоминаю теперь.

Так, перебрасываясь репликами, Ксения Петровна с Васькой сняли свои сумки с багажной полкой и влились в поток пассажиров, медленно повлекшийся к выходу.

Вдруг что-то резко и больно уперлось Ксении в спину. Обернувшись, она увидела молодого человека, который ночью сидел за компьютером: он тащил в правой руке впереди себя сумку, которая и толкнула Ксению. Левой же рукой он катил сзади чемодан, а компьютер в чехле висел через плечо. Ксения вытянула шею и уперлась взглядом в совуна, который улыбнулся, как ей показалось, презрительно-ехидно. Но в то же время улыбка эта показалась Ксении странно знакомой. «Ну вот, сейчас еще буду часами мучаться, думая, кого этот противный тип мне напоминает», – пожалела себя Ксения. – Это его чемодан, небось, парень прет, а дядя-босс идет налегке». Почему-то она сразу решила, что парень—секретарь и, наверное, мальчик на побегушках при совуне, а тот владелец какого-нибудь средней руки бизнеса в небольшом городишке, то есть, совун (нет, пусть будет Совун, – фамилия для него подходящая!) какой-нибудь, например, мебельный король или владелец свечного заводика, а по совместительству местный Дон Карлионе.

–– Бабуля, ты чего тормозишь, давай побойчее! – голос внука перебил Ксенины творческие экзерсисы.

Глава вторая

Автобусы привезли усталых, невыспавшихся пассажиров в аэропортовский зал ожидания – не слишком большой, обставленный так минималистски, что не всем хватило сидячих мест. Но через некоторое время служители аэропорта принесли дополнительные пластмассовые стулья, и все как-то разместились. Наиболее удачливые и подсуетившиеся расположились у буфетной стойки.

Ксении удалось занять место в углу на небольшом подиуме. И туалет был поблизости, и буфет недалеко, а главное – со своего почти королевского (хотя и страшно неудобного) пластмассового трона она могла видеть практически все заполненное незадачливыми пассажирами помещение. Люди сидели, в основном уставившись в телефоны. Наиболее стрессоустойчивые успели заснуть в самых причудливых позах: молодой человек похрапывал с раскрытым ноутом на коленях, а девушка птичьей комплекции угнездилась калачиком в кресле, подложив на подлокотник маленькую надувную подушечку. Ксения поискала глазами своих ночных «знакомцев». «Туалетная» красотка оживленно разговаривала по телефону, постоянно заправляя за ухо непослушную прядь светлых волос, Парень-«секретарь» опять впился в экран компьютера напряженным деловым взглядом. Совун сидел у барной стойки и оживленно разговаривал с каким-то мужчиной, одетым как профессор из британских фильмов 1970-х годов – в твидовый бежевый пиджак с темно-коричневыми замшевыми заплатками на локтях. Конечно, Ксения не поклялась бы, что пиджак сшит из твида, она смутно представляла, что это за ткань, но звучало подходяще. Из боковой двери появилась стюардесса, катившая сервировочный столик, на котором стояли два термоса и лежала гора пакетиков, вероятно с обещанными «сник-снаками». Столик катился неровно, выделывая какие-то замысловатые зигзаги и загогулины, потому что, как с удивлением заметила Ксения Петровна, стюардесса смотрела не перед собой, а, повернув голову влево, не отрывала завороженного взгляда от Совуна и его собеседника. Она так засмотрелась, что споткнулась обо что-то, лежащее на полу, и чуть не упала. И упала бы, если б ее не поддержал за локоть Ксенин внук Василий, который, вероятно, так оголодал, что решил не ждать милостей от природы, а проявить инициативу и первым ухватить пакетик с закусоном, а еще лучше парочку – если повезет. Ксения наблюдала издалека, как между внуком и стюардессой происходит быстрый, но оживленный диалог, Васька, кажется, даже пытался навязать себя в помощники. По крайней мере они в четыре руки подкатили столик к барной стойке. Но Совун и его собеседник не прореагировали на предложение стюардессы, даже не сразу его, кажется, услышали. Но потом «профессор» отрицательно махнул рукой, вероятно, предпочтя пиво жидкому самолетному кофею, а Совун даже не обернулся. Стюардесса же застыла на месте, и, странно побледнев, буравила взглядом пару у стойки. Васька попытался взять инициативу на себя и стал толкать столик дальше в направлении других томящихся пассажиров. Но в это время из боковой двери выскочил чернявый парень-бортпроводник, оттеснил довольно невежливо Василия и покатил тележку вперед, а стюардесса начала раздавать пакетики пассажирам и дежурным голосом спрашивать: «Чай или кофе?» Вдруг она обернулась, и увидев бредущего им вслед Ваську, взяла из коробки несколько целлофановых пакетиков, и, что-то сказав, сунула их в руки парню.

Через пару минут Василий плюхнулся на стул рядом с бабушкой, разорвал первый пакетик и в два приема высыпал его содержимое в рот. «Чипсы, – пробубнил он, энергично работая челюстями. Опустошив второй пакетик, Васька опомнился и протянул третий Ксении.

– Хочешь, бабуля? Смотри, она мне целых шесть дала. Подфартило, а то, что один-то – только червяка уморить.

–– Господи, Васька, ты уже русский стал забывать, я погляжу! Не уморить червяка, а заморить червячка.

–– Ну что уморить, что заморить, – все равно бред какой-то, это про глистов что ли?

Ксения невольно рассмеялась – а что неплохая народная этимология – заморить червячка – это глиста в кишечнике слегка побаловать деликатесом. Взяв из пакетика несколько чипсов, она снова взглянула в зал. Бортпроводники волокли тележку от пассажира к пассажиру, а Совун с «профессором» о чем-то очень активно, если не сказать, агрессивно беседовали. По крайней мере «профессор» то и дело сжимал и разжимал кулак, выбрасывая пятерню чуть ли не в лицо Совуну, а тот, отвечая, раскачивался на высоком одноногом барном сидении так, что казалось вот-вот с него сверзнется. Он небрежно махнул рукой бармену и сказал что-то, вероятно, не слишком вежливое, потому что бармен принялся наливать очередной бокал пива с лицом оскорбленного невольника чести.

–– Слушай, Вась, а ты не слышал, о чем это те двое у стойки так «дружелюбно» беседуют? Ты ж там рядом стоял.

–– Curiosity killed the cat³, бабуленция!

–– Чего?! Кто какую кошку убил, причем тут кошка вообще?

–– Не кто, а что. Curiosity – любопытство то есть.

–– А у них про кошку значит! А у нас-то покруче – про любопытную Варвару. Ну зато у нас любопытство не прикончило барышню, а всего-то нос ей оторвали на базаре добрые люди. Так о чем они говорили?

–– Да я не знаю, баб, они говорили на немецком, вроде. Я в немецком не шарю. но че-то там было насчет проблем. Этот другой, в олдовом лапсердаке все твердил «Problem, problem». Еще «kosten, kosten»—это про деньги, наверное, как и в инглише. Другой – этот скуф очкастый, тоже чего-то бубнил, но я ни хера не разобрал. Сорян, бабуля но ты ж сама кстати говорила как-то, что «хер» это норм, типа так буква «хы» в каком-то древнем русском называлась. Точно?

В это время по громкой связи передали объявление сначала на финском, потом на английском. Ксения разобрала только, что речь о самолете и автобусе, и судя по степени бодрости голоса, сообщают что-то не слишком обнадеживающее. Она вопросительно посмотрела на Ваську.

–– Полный зашквар, бабуля. Самолетик наш не полетит, а на дороге какой-то треш, авария что ли. Брифли – будем, кажись, сидеть тут до опупения. Как ты любишь говорить до морковкиных именин?

–– До морковкиного заговенья

–– Ну вот до этого говенья и будем тут сидеть. Хорошо, что тут есть где комп подзарядить. Васька открыл ноутбук и с головой погрузился в какую-то игру.

Глава третья

Ксения вдруг пожалела, что не вовлеклась в мир компьютерных игр. Говорят, там не только танчики и стрелялки. Ну что теперь жалеть о несбывшемся. Она полистала ленту в мобильнике. Новости были или унылы, или ужасны. Ко всему прочему встретились и несколько некрологов, один из них – хорошему человеку, с которым она была полузнакома. Ксения опять перевела взгляд на ненавистного Совуна, который продолжал наливаться пивом, намертво приклеившись к люксовому местечку у барной стойки, на которое со своих пластмассовых насестов завистливо поглядывали многие.

Ну вот почему хорошие люди помирают, а вот такие живут-поживают и другим век заедают. А как было бы прекрасно, к примеру, если б все из самолета вышли, а Совун остался сидеть в кресле недвижим. Обнаружилось бы, что он мертв. Нет, лучше – убит! У кого-то был такой сюжет «смерть в самолете»? Кажется, у Агаты Кристи.

Вот все выходят, а он остается, значит, сидеть недвижим. А в самолете случайно оказывается частный сыщик или сыщица. Нет сыщик лучше, хотя с женщиной отождествиться легче. Допустим, этот Глеб Иваныч – частный детектив, и он сидел на ее месте в самолете и видел и слышал все то, что она видела и слышала ночью. И он такой вместе со вторым пилотом осматривает труп Совуна.

А с какого бодуна его пустят осматривать труп? – остановила полет своих фантазий Ксения.

Однако, бес сочинительства уже тащил ее на веревочке, да и надо же было чем-то себя развлечь, коротая время ожидания.

–– Пусть он будет не частным сыщиком, а майором полиции, – перерешила Ксения, – и покажет свое удостоверение. А какой полиции? Российской что ли? Кого в ирландском лоукостере впечатлит удостоверение с невесть что обозначающими кириллическими буквами? Ну пусть тогда самолет будет российский и второй пилот российский, и большинство пассажиров тоже. Ну вот, значит, наш майор Глеб Иваныч, предъявив удостоверение, осматривает труп и вдруг замечает маленький след укола чуть ниже правого уха. И он понимает, что Совун скорее всего убит: ему ввели какой-то быстродействующий яд!

–– Здорово наворотила, – пробудился от спячки внутренний голос. – Глеб Жеглов и Володя Шарапов (пусть так второго пилота зовут, чего уж мелочиться!) в полутьме салона разглядели маленькую дырочку за ухом и провели экспресс-экспертизу – типа принюхались и уловили характерный запах отравляющего вещества. Шарман! Агата Кристи нервно курит в сторонке!

–– Ну погоди ты, – отмахнулась Ксения от своего здравомыслящего Я. – Ладно, допустим, наш доблестный майор только предположил, что имеет место убийство и решил «ковать железо, не отходя от кассы», как говорил незабвенный шеф из фильма Гайдая.

Да, кстати, – вошла во вкус сочинительства Ксения. – Надо господину полицейскому (или товарищу майору?) какой-нибудь характерный изъян придумать! Алкоголик – банально, сейчас каждый второй сыщик сериальный ходит в запой, чаще, чем на работу. Игроман? Наркоман? Пироман? Аутист? Или, наоборот «врун, болтун и хохотун»? Одноногий? Афромолдаванин? С явными следами трудного детства на лице? Фанат волгоградского «Ротора»? Черт, все уже было, все было, куда ни плюнь! Может, для разнообразия сделать его, как Васька говорит, «нормисом» – «знак ГТО на груди у него, больше не знают о нем ничего». Ну ладно, пусть будет нормис. Дальше-то что?

Допустим, наш Глеб Иванович предположил, что Совуна убили. У потенциального преступника что должно быть? Мотив, возможность и что-то еще третье. Черт, что третье-то?

Ксения полезла в Интернет и ей быстро сообщили, что нужна еще способность.

Ну вот – в самолете ночью почти все спали. Свет был притушен, то есть, возможность была. Способность – ну ткнуть одноразовым шприцем или еще чем-то острым, пропитанным ядом – для этого не нужно особой силы и даже специальных навыков. Выбросить эту колющую штуку при выходе из самолета тоже нехитрая наука. А там был такой ветер, что вряд ли орудие убийства можно найти – не исползаешь аэродром и окрестные поля – это почище, чем иголку искать в стогу сена. Значит решающим может оказаться мотив. Если наш майор видел все, что я видела ночью, то подозреваемых двое – «туалетная» красотка, к которой Совун, кажется, клеился, и «секретарь». Ну еще бортпроводница – она как-то странно пристально на Совуна смотрела.

–– Но это-то позже было, – произнес внутренний скептик, – беднягу в твоем опусе якобы в самолете уже прикончили, а она смотрела на него в зале ожидания аэропорта Турку.

–– Никакого Турку уже у нас тут нет, это какой-нибудь Воронеж или Калининград

–– Господи, ты карту России хоть раз видела? Где Воронеж и где Калининград? Куда они летели-то? – зудел внутренний голос.

–– Да потом решу, какая разница. А бортпроводница может на него так странно смотреть и в самолете. Упс, а там же еще «профессор» появился с проблемами и деньгами. Где он в самолете сидел, не помню. Допустим, на соседнем ряду с Совуном.

–– И ночью во весь голос спорил с ним! Голосили на весь самолет про проблемы! – продолжал изгаляться над полетами творческой фантазии трезвомыслящий внутренний голос.

–– Ну ладно, твоя взяла, – отмахнулась Ксения, – профессора оставим пока, пусть наш Глеб сосредоточится на трех имеющихся.

Что там дальше у нас будет? Ну пусть майор продолжит свое расследование «на земле».

Вот приходит он к первой подозреваемой. Она процветающий адвокат, например. Или замдиректора по связям с общественностью в крупной фиреме. Ну словом, вся в шоколаде, хотя одинока. О нет, пусть она пиарщица на фармацевтическом комбинате и потому все знает о препаратах, которые по капле – лекарство, а если не капля, а десять, то верная смерть. Приходит он, значит, к ней, назовем ее Галиною, трясет удостоверением, а она такая – ничего, мол, знать не знаю, в самолете этом летела, а гражданина, фото которого Вы мне предъявляете, впервые вижу. Глебу Ивановичу приходится ретироваться, но уходя, он задерживается у неплотно притворенной двери и слышит, как Галина по телефону взволнованно сообщает кому-то, что к ней мент приходил и что надо встретиться в кафе «Каравелла». Поджидая, пока Галина принарядится для похода в «Каравеллу», майор в штатском садится на лавочку и угощает сигареткой сморщенную старушку со следами бурно, хотя и давно протекшей молодости на лице. Когда немного приукрасившая себя Галина выходит из подъезда, бабка начинает, указывая ей в спину артритным пальцем рассказывать, что вот раньше, Галька курвой была и на дому работала, а теперь, гляди какой фифой стала. Майор разрывается между стремлением ехать за Галиной в «Каравеллу» и желанием послушать довольно информативный и полезный для дальнейшего развития сюжета рассказ бабули. Поняв, что «Каравелла» никуда не уплывет, он вытаскивает из портмоне фото убиенного Совуна и показывает его бойкой бабке с лавки. Та, вытащив очки с одной дужкой, долго вертит фото перед глазами и, возвращая его уже приунывшему Глебу, сообщает, что усопший ей известен, он раньше к Гальке и сам таскался, и других клиентов к ней подгонял, только тогда был моложе, без пуза и живой. Майор понимает, что он получил от случайной бабки замечательный мотив и что теперь у Галины все срослось: у нее была возможность, способность (полутьма в самолете, плюс фармацевтическая фабрика в анамнезе) и мотив. В общем-то и в «Каравеллу» ехать незачем. Остается, правда, неувязочка – почему Галина, сменив занятие проституцией на фармопиар, продолжает жить в том же доме, где ее всякая бабка знает, – но это можно попозже обдумать.

Ну а дальше надо приниматься за «секретаря» – он не менее подозрителен. Путем расспросов соседей, родственников и сослуживцев (ну тут надо придумать пару колоритных персонажей, одного смешного с дефектом речи, другого подозрительно мрачного, например) наш доблестный сыщик выясняет что и у «помощника» кроме возможности и способности (он же рядом сидел со спящим Совуном) был мотив, потому что пусть окажется, к примеру, что «секретарь» (назовем его, допустим, Николай) был убиенному двоюродным племянником, у которого мать болела чем-то трудно излечимым. Он просил денег у дядюшки, добрый дядюшка давал, мать болела и болела, а когда все же умерла, Николай оказался вечным должником. Расплатиться ему было нечем, и он вынужден был стать бесплатным помощником дяди, работать на него рабски и участвовать во всех его махинациях, понимая, что, если и когда их раскроют, дядя свалит всю вину на него. Чем не мотив! Честный и робкий Николай очень страдал и как-то сказал своей девушке Вале, что у него есть только два выхода– убить себя или убить дядю. Пусть наш Глеб Иванович случайно услышит, как девушка, взволнованная тем, что Николай, впавший после гибели Совуна в затяжную депрессию, может наложить на себя руки, рассказывает про это по телефону лучшей подруге.

Черт, еще же бортпроводницу надо как-то вставить и подставить. А главное, – решить, кто же все-таки Совуна укокошил. Или они все трое? Как у Агаты Кристи в «Убийстве в восточном экспрессе»? Да, но тогда и дырки на шее должно быть три. Ксения почувствовала, что совсем уж завралась в своем неожиданно нагрянувшем творческом раже…

Глава четвертая

«Не стреляй!» – вдруг раздался хрипловатый голос где-то рядом. Ксения вздрогнула от неожиданности, но через секунду поняла, что это рингтон ее телефона взывает голосом Юрия Шевчука. Звонила, конечно, дочь Катерина, которая, как всегда, когда волновалась, кричала в трубку с интонациями пионервожатой на утренней линейке. Катя вывалила на Ксению целый ушат дурных новостей – над южной Финляндией ураган, многие дороги размыло и завалило упавшими деревьями, самолеты не летают, поезда не ходят, даже телефонной связи некоторое время не было и Вайфай не работал! Ну в общем «ребенки плачут, все кричит, никто никого не понимает, просто оррёр, оррёр, оррёр! – резюмировала мысленно Ксения, вспомнив гоголевскую «просто приятную даму»⁴. «Мама, а вы-то с Василием как, вы в порядке? – наконец догадалась спросить дорогая дочь. Ксения заверила, что все хорошо, сидят в Турку, ждут у моря погоды, обещают их кормить и отвезти в Хельсинки на автобусе, как только будет возможно. «Ну мы вас дождемся тут, мы с Игорем номер в гостинице сняли, до Тампере сейчас тоже ехать на автомобиле не советуют. Будем на связи, целуй там Васеныша!» – закончила разговор Катя.

«Будем на связи, если связь будет, – подумала Ксения, убирая телефон.

Вынырнув, благодаря звонку дочери из мракобесного тумана сочинительства, она заметила, что стул рядом пуст. Пошарив взглядом по залу, увидела, что внук стоит у буфета и что-то покупает. Совуна у стойки уже нет, а профессор продолжает уныло сидеть на «насесте». Васька вернулся к ней с бутылочкой кока-колы в одной руке и с какой-то небольшой бумажкой в другой.

–– Баб, смотри, этот очкастый, на которого ты все пялилась, уронил визитку.

Ксения, нацепив очки, успела прочитать «Юрасов Юрий Юрьевич», и в это время неожиданно погас свет и зал погрузился в полную темноту.

На пару секунд в помещении повисла тишина, а потом в темноте как будто зашевелилось огромное многорукое и многоногое существо – оно ерзало, сопела, бурчало, вскрикивало тревожно. Но уже через пару минут этот триллерный эффект исчез: темноту начали прорезать лучи телефонных фонариков, а бодрый голос по громкой связи сообщил на финском и английском, что свет погас в связи с небольшой аварией, вызванной непогодой, и в скором времени неполадки будут устранены. Это Ксении перетолмачил сидевший рядом Васька, впрочем, суть сообщения она и без переводчика уловила.

Она тоже включила фонарик в мобильнике и направила луч света на визитку ‘Yuri Yurasov, Executive Director of Astra+ Company’ и ниже по-русски «Юрасов Юрий Юрьевич», исполнительный директор компании «Астра+» Значит, никакой не Совун, а Юрасов Юрий Юрьевич! Стоп! Неужели? Ну вряд ли найдется много людей точно с таким же именем, отчеством и фамилией. Да и недаром лицо Совуна временами казалось ей странно знакомым. Если мысленно убрать эти совиные очки, и вместо залысин нахлобучить на голову шапку непослушных кучерявых волос – то… Господи, неужели тот, кого она нарекла Совуном, так долго мысленно гнобила и даже убила в своем недоделанном детективе, – это Юрасик, Юрок, Юрка – тот, из ее стройотрядовской юности?

Глава пятая. Ксения

Ксюша очень хотела поехать после первого курса в стройотряд. Когда девочкой из провинции поступала на филфак ЛГУ, она полна была глупых и наивных представлений о студенческой жизни – типа будет она веселой, насыщенной, «с книгою, с дружбою, с песнею». Но уже месяца через два, одев мамино крепдешиновое выходное платье (винтаж!) и намалевав на своем круглом, как репка, личике стрелы «ресниц» до средины щеки, она сидела, а чаще стояла, с чашечкой «кофэ» и сигаретой на филфаковской лестнице, погруженная в нескончаемый треп, преимущественно о том, о чем она и ее «сотрёпники» имели весьма приблизительное представление.

Все душевные силы вытягивал вполне книжный роман с Витенькой с английского отделения. Двухметровый красавец с румянцем во всю щеку пребывал в перманентном сплине, то есть «русской хандре», и каждый вечер насиловал Ксюшу жалобами на жизнь и планами наложить на себя руки. Это было ужасно тяжело и однообразно, тем более что к следующему этапу отношений – поцелуям и объятиям – все не переходили и не переходили, но, как только Ксения задумывалась, не сбежать ли на волю, Витенька, коснувшись ее руки, произносил что-нибудь вроде: «Милая моя, только ты и спасаешь меня от этого мрака, в котором я тону и тону». Редкие и потому вызывающие сладкую дрожь в позвоночнике нежные слова и лестное назначение на роль единственной спасительницы, удерживали ее рядом с байроническим Витенькой крепче собачьего поводка. Иногда Ксении казалось, что это все игра – «москвич (или в нашем случае питерец) в Гарольдовом плаще, слов модных полный лексикон – уж не пародия ли он?» Но временами она видела такую искреннюю неизбывную тоску во взгляде вполне себе благополучного мальчика из состоятельной семьи, что ее сердце разрывалось от жалости. Вероятно, у Виктора была настоящая депрессия, хотя в годы молодости Ксения такого слова и не знала.

Но вернувшись после зимних каникул из поездки домой, к родителям, она обнаружила, что Витенька нашел себе другую утешительницу – и много стройней и симпатичнее ее. Она проплакала на плече подружки полночи, но потом вздохнула с явным облегчением. Взглянув окрест и в зеркало, Ксения ужаснулась – и зачем она так тщательно себя ломала и перекраивала, зачем упивалась кофеем и укуривалась до того, что ноги становились ватными и сердце колотилось бешено?! Она так стремилась стать своей, стать настоящей «факовской девочкой»! А на самом-то деле ей хотелось по-прежнему прыгать козой, ходить в походы и хохотать над какой-нибудь чепухой с подружками. И зажить наконец настоящей, полноценной студенческой жизнью.

И вот теперь, к концу первого курса надежды на такую «настоящую, правильную жизнь» она возлагала на стройотряд. Там-то уж не до кофею и томных разговоров будет. Там будет как в песнях и фильмах –«пусть от работы руки отчаянно гудят! Настраивай, ребята, гитары птицам в лад», ну и все такое.

Но увы, разочарование не заставило долго себя ждать. Стройотряд был лайт-вариантный: поехали в эту ближнюю экспедицию под Выборг те же мальчики и девочки с филфака. На постройке свинарника, которой они якобы занимались, от них не было ни малейшего толку. Делегированный совхозом курировать их трудовые свершения Петр Петрович Михалевич появлялся время от времени, чтоб изобрести для них «фронт работ». Он долго чесал в затылке, а потом предлагал встать в цепочку и переместить гору кирпичей из одного угла гипотетического свинарника в другой («путем передачи кирпича из рук в руки» – пытался прораб разъяснять задание культурно, не прибавляя привычных малобуквенных слов и выражений). Вставали в цепочку, передавали из рук в руки, но не все.

Отряд буквально с первого дня разделился на «элиту» и «гегемон». Пока гегемон пыхтел над выполнением идиотского трудового задания, элита обеспечивала музыкальное сопровождение. «Комиссар» Миша брал в руки гитару и заводил: «Раз пошли на дело я и Михалевич, Михалевич выпить захотел. Отчего ж не выпить бедному прорабу, если у него нет срочных дел». Но чаще пели по-английски, а перед этим дежурный отрядный остряк Богдановский провозглашал: «Важное объявление. Сейчас прозвучат песни загнивающего и разлагающегося Запада. Исполняются исключительно с целью изучения изощренных методов воздействия нашего классового врага на неокрепшие души». Пели они хорошо, особенно Таня Пегова, Пегги; у них с «комиссаром» получался прекрасный дуэт.

Ксения временами прямо заслушивалась, а стоявшая рядом с ней Надька Поволяева на глазах наливалась классовой ненавистью и шипела: «Так бы и дала сейчас кирпичом каждому по башке! Еще комиссаром называется, гаденыш». Ксения не на шутку опасалась, что в один прекрасный день, Надька возьмет, да и разыграет мизансцену «кирпич – оружие пролетариата».

Ксении томный пофигизм «элиты» не слишком нравился. Но она с завистью смотрела издалека, как они поют или танцуют под магнитофонных битлов и роуллингов. Каждый вечер элитники устраивали «бардаки», как они сами это называли. То хохотали до свинячьего визгу, будто щекотали друг друга часами, то, например, решали, что будут не говорить, а петь. До Ксении доносился ангельский голосок Пегги: «Сергеев, я скрывать не стану, я завтра в семь часов не встану!» Ксении иногда хотелось поучаствовать в этих бардаках, но ее в сливки общества не звали и принимать не собирались. Видно было, что приехали ребята уже спевшейся компанией, отдохнуть, потусить и заработать очки по комсомольской линии – важные для дальнейшей жизненной карьеры.

С «гегемонами» Ксюше тоже было скучно. В большой комнате, «палате номер шесть», – как острил Богдановский, их жило десять человек. Две девушки и вовсе не с филфака – Лена, очень стройная, но с неожиданной большой, высокой грудью, и светловолосая Сашенька, которая единственная из отряда была замужем, хотя выглядела совсем молодо. Ксения сунулась было с расспросами, как они попали в филфаковский стройотряд, но Лена весьма грубо отрезала: «Отвали!», а Сашенька только загадочно улыбнулась. Работали Лена и Сашенька неохотно, но с элитниками не водились и удалялись куда-то по вечерам тихо и таинственно. Остальные семь девочек были самыми обыкновенными – ни рыба, ни мясо, исключая разве что пламенную комсомолку Поволяеву, которая до филфака отработала три года маляром, очень своим рабочим прошлым гордилась и любила по вечерам рассказывать, как ударно трудилась их малярная бригада под ее энергичным руководством. Поволяева своими малярными историями и громогласными возмущениями устройством стройотрядовской жизни доставала не меньше, чем предательский звон стаканов на бардаках (несмотря на строжайший «сухой закон», о котором в первый день долго вещал командир Женя Мигунов).

Ксению мучила отчаянная тоска и неприкаянность, особенно вечерами, тем более что лето стояло роскошное: ночи были какие-то южные, бархатные, томные, звезды густо усеивали небосвод, а луна светила так отчаянно, что ночью можно было прогуливаться по лесной дороге.

В конце второй недели Ксения все-таки решилась и спросила Сашеньку, куда они вечерами ходят и нельзя ли и ей пойти с ними. Сашенька переглянулась с Леной и сказала: «А что, пойдем». «Я тоже с Вами, – увязалась за ними еще одна девочка из их комнаты. Отличительной чертой этой Сони была какая-то почти патологическая молчаливость. Кажется, за две недели она произнесла не больше десятка слов.

Оказалось, что Лена с Сашей проводят вечера на соседнем хуторе, где разместился стройотряд философского факультета. Никаких комиссаров и командиров там не водилось, это была скорее строительная бригада из пятнадцати крепких мужиков-старшекурсников, которые приехали заколотить деньгу. Руководил шарашкой аспирант Костя, весь почти до глаз заросший буйной черной бородой. Про сухой закон тут тоже не вспоминали.

Философы достали из рюкзака бутылки с вином и водкой и вошли в дом вместе с Леной и Сашей. Ксения рванулась было за ними, но бритый наголо парень с кривоватой улыбкой закрыл дверь прямо перед ее носом со словами: «Дети остаются на улице! Сидите там тихо, как мышки, или в куклы поиграйте!» Ксения опустилась на лавку перед домом и чуть не разревелась. Соня сидела рядом действительно тихо, как мышка, а может, и еще тише. Идти по незнакомой лесной дороге назад, в темноте они не решились. Значит, надо просто сидеть и тупо ждать, когда закончится этот «философский бардак», и взрослые тети поведут их домой.

Но тут на скамейку рядом с ними приземлился аспирант Костя и сказал: «Эх, какая благодатная ночь, девы мои! Будем потом вспоминать и жалеть, что провели ее так бездарно и бесплодно». Он повздыхал, почесал в своей беспробудной бороде и сказал: «Эх, девы, девы, вы еще своей власти не знаете. Женщина – она ведь, как тесто. Тебе кажется, что ты можешь слепить из нее, что хочешь: куда ее ни позовешь, хоть в кино, хоть в леса – пожалуйста, – идет. А потом вдруг оказывается, что это не ты из нее лепишь, а она из тебя. Ты хочешь ее с рук стряхнуть, ан нет, тесто-то прилипло! Приворожила уже. И вот ты за ней уже тащишься – то в кино, то в леса. Да!». Он посмотрел на Ксюшу и Соню, сидевших на лавке, как две курочки на насесте, и спросил сочувственно: «А вам там со своими скучно? Не пускают вас в свой аристократический круг? Да наплюйте, девы, они дерьмо народ. Командир ваш нарцисс, но блестящую карьеру сделает, к гадалке не ходи. До полковника точно дослужится». Костя еще хотел что-то добавить, но тут дверь открылась и из нее катапультировался на скамейку сильно поддатый философ Вася. Он сразу так и представился: «Здрасти, я Вася, субъективный идеалист». Субъективно идеалистичный Вася, еще даже не успев толком угнездиться на лавке, принялся излагать теорию про то, что весь мир мираж и пустота, а если эту пустоту, которая существует в атоме между ядром и электронами, отжать, как воду из постиранного белья, то весь мир можно превратить в булавочную головку и даже еще меньше, фактически в ничто. И, может, рядом с нами, параллельно с нашим миром существуют мириады других миров, обитатели которых представляют все совершенно иначе. «Вот тут например, – он сунул прямо в лицо Ксении свой грязноватый палец, – тут, может, мириады на кончике моего пальца, и миры эти ничуть не хуже нашего, вот!»

Костя зевнул и сказал: «Испортил песню, дурак! Иди, Василий, проспись, не дури детям головы». Субъективный Вася послушно ушел в дом, а Костя спросил, читали ли дети «Роковые яйца» Булгакова. Соня отрицательно покачала головой, и Ксения тоже, к стыду своему, должна была признаться, что не читала, да даже и не слышала. Костя стал пересказывать им историю профессора Персикова и Александра Рокка, потом спросил, читали ли они платоновскую «Реку Потудань»? Филологические девы снова отрицательно помотали головами, приготовившись послушать «содержание новой серии», но Костя махнул рукой и сказал, что Платонова пересказывать невозможно, Платонов гений, и то, что он сказал, иначе, другими словами изложить нельзя. «В словах-то все и дело, девы мои».

В это время дверь открылась, из нее вышли Лена и Сашенька, а за ними гурьбой пьяноватые философы. Трое из них пошли провожать «дам», а Костя, не попрощавшись, ушел в дом. Ксения всю дорогу думала о том, какие же бывают на свете умные и знающие люди, и какая же она, гордившаяся своей начитанностью, да, если честно сказать, и умом своим, на самом деле невежественная дура.

Но на следующий раз, когда Ксения попыталась увязаться за Сашенькой и Леной, последняя сказала без обиняков, что там у философов взрослые люди проводят время по-взрослому, и «дети до шестнадцати» в это кино не допускаются.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дорогие пассажиры, с вами говорит капитан (англ.)

Вернуться

2

Речь идет о сказке Андерсена «Снежная королева»

Вернуться

3

Любопытство сгубило кошку» (англ. пословица)

Вернуться

4

Ксения цитиркует «Мертвые души» Н. Гоголя

Вернуться