Наталья Игнатенко
Последний анархист 2

Глава 1. Строки к любимому солдату

Никто не мог назвать её вдовой – язык не поворачивался, однако про себя все жители городка думали именно так. С тех пор, как с фронта перестали приходить весточки, Софья потеряла всякий аппетит и волю к жизни. Она засела в скромном своём особняке и тешила себя тем, что срок ещё не закончился, а значит любимый обязательно к ней вернётся.

Каждую неделю она отписывала письма и отправляла их на фронт, однако безуспешно. Все письма её оставались без ответа.

«Горячо любимый мной Григорий! Свет мой!

С каждым днём я всё больше чувствую – связь наша крепчает. Что Вы скоро будете здесь, и я наконец увижу Вас! Я люблю вас, а потому сердце моё перестанет биться только вместе с Вашим, а коли оно бьётся, как и прежде, то и Вы также помните обо мне и вернётесь живым.

Какое испытание уготовила нам судьба! Временами я вспоминаю наше с вами мирное время и хрупкий очаг, как до разлуки сидели мы с Вами вечерами, как рассказывали Вы мне истории из отрочества своего. С лаской и любовью я храню каждое мгновение нашего венчания, как сказали Вы заветное «да», как священник протягивал нам кольца, ясные Ваши голубые глаза – всё то я помню. Все вечера, когда Вы приезжали домой и часами я могла Вам говорить-говорить, а Вы до того внимательно слушали каждое моё слово.

Я поняла, как не ценила те моменты, что проводили мы вместе, оттого что думала, что будет так всегда, мой дорогой друг! Теперь же дороги наши расходятся, и я в смятении: где Вы, и что теперь с Вами, в какой глубинке чужой Родины Вы сейчас? Помните ли обо мне всё также? Помните, конечно помните!

Одна дама на вечере сказала мне, что Вы не вернётесь: коль не умерли, так значит нашли очаровательную чужестранку и храните верность ныне ей. Я не верю ей, Григорий! Я знаю, что Вы приедете со дня на день.

Только отпишите хоть строчку! Когда я прохожу мимо перрона, чудится мне Ваш голос, и всё кажется, что он громче, что зовёте Вы меня за собой в чудный край, и готова броситься я в пучину морскую! Верю, что ждать нашей встречи осталось недолго.

À bientôt, дорогой друг».

Софья прижала к губам письмо и поникла, всматриваясь в вечернюю мглу за окном. Взгляд её становился затуманенным в час, когда она снова вспоминала о своём супруге. Чудилось ей, что в руках не её письмо, а ответ. Что в письме Григорий пишет ей, как скоро приедет домой, как он любит и верен ей; пишет о том, что скучает по её золотым кудрям и белой коже, словно молоко. А что если он прямо сейчас зайдёт? Она выйдет на улицу, понесёт письмо, а он уже там, ждёт её? Сбросит сумку, а она побежит к нему, обнимет, и всё будет как раньше, словно и не было той войны, что разлучила их однажды. Она закрыла глаза, представляя момент их встречи, и вдруг услышала тихий стук во входную дверь.

Вскочив с места, она без единой мысли побежала на порог через тихий узкий коридор. Помедлив у двери, она уже было спросила: «Кто там?», – но не дождалась ответа на свой вопрос. Дворянка наскоро повернула ключ, приоткрыла дверь на маленькую щёлку и замерла, выглядывая. Как глупо было отпирать двери, не узнав прежде, кто за ними стоит!

Из-под черной ткани на лице смотрели на неё два тёмных глаза. Тяжёлая рука легла на дверь и настежь её раскрыла.

– Добрый вечер, мадам! – зазвучал громкий мужской голос в чёрной маске. Он говорил громко, артистично, словно давал представление, как о нём и говорили среди монархистов. Не узнать его было невозможно.

Внимательный взгляд тёмных глаз Софьи упал на наглого гостя. Она взялась за ручку двери, хотела порывисто закрыть её, но грабитель ловко перехватил её руку. Из-за широких ворот стали выходить такие же люди в масках. Дуло обреза возникло перед глазами, грабитель направил его прямо на переносицу Софьи, но тон его звучал доброжелательно, словно сейчас вместо пули из оружия вылетит конфетти.

– Ваше благородие! Не разводите паники, Вы бледны. Это отнюдь не ограбление! – снова заговорил юный грабитель, взмахнув руками. – Это сбор пожертвований бедствующим людям! Сейчас мои компаньоны пройдутся и соберут в вашем доме всё, что могло бы помочь нашим братьям, оказавшимся в бедствующем положении! – как по накатанной произносил он речь. – Да-да, именно так. Возможно, Вы не можете в это поверить! Но все собранные средства пойдут на помощь бедным голодным детям и их семьям, загнивающим в долговой яме. Я уверен, что наш дорогой «свет» не окажет в такой милости.

– Не поймите меня неправильно, но способной на пожертвования меня сейчас не назовёшь, – хотела проговорить она, но сильные руки легли на её плечи. – Боюсь, я и сама скоро сгину в долговой яме, – уж было снова начала она, но люди разошлись по дому, обыскивая каждый угол в доме, поднимая ковры, снимая картины.

Место было действительно не богато, а потому «артист» решил, что Софья всё запрятала в потайных ходах. Он приставил дуло к её виску и проговорил: «Веди». Монархистка замялась и наконец сдвинулась с места. Что ещё может быть хуже?

Войдя в спальню, она стала рыться по шкафам, словно действительно что-то ищет под наблюдением своего мучителя. Взгляд её упал на коробочку в дальнем углу с памятным кулоном от Григория, что подарил он ей в день свадьбы. Бледная рука её уже потянулась к коробочке, но запястьем она коснулась старой брошки, больше напоминающей старую железку. Софья вынула её и протянула: «Это всё». Артист мог бы в этом удостовериться лично, но он уже не смотрел на неё, взгляд его упал на письмо, что лежало на столе, глаза беспорядочно скользили вдоль строк.

– Это всё, – повторила она, и он резко взглянул на неё, выхватил брошь и также внезапно, как и пришёл, развернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью. До того она была поразительно спокойна, пронзала его взглядом до боли глубоким и задумчивым, так смело протягивала эту старую брошь, что была последней у неё, на самом деле не имея воли к жизни без почти покойного мужа, что он не смог больше вымолвить ни слова.

Ещё несколько минут внизу раздавалась ругань грабителей, что тщетно пытались найти хоть что-нибудь ценное в доме. Скоро голоса затихли. Софья осторожно вышла из комнаты и обнаружила комнату перевёрнутой. Аккуратно закрыв дверь, она ещё раз осмотрелась и обнаружила – ничего не пропало. На столе в столовой лежала её старая брошка. Она взглянула на беспорядок в доме и тихонько отодвинула стул, ёжась от холода, что запустили с собой незваные гости. Опустившись на него, она вслушалась в тишину и убедилась – она снова осталась здесь совсем одна. Монархистка сжала в ладони брошь и наконец не выдержала и содрогнулась, из глаз её потекли слёзы искренней горечи и бессилия.

Павел снял устало маску. Он откинулся на спинку сидения, будучи на пути домой подальше от проклятой вдовы. В голове всё крутилась мысль: как он мог? Что он делает? Из-за обиды на пару монархистов, он переступает через себя, отринув все уроки, данные ему отцом и Викторией Станиславовной. Позорит свою и без того больную голову.

Та монархистка так мила и невиновна ни в чём, потеряла мужа, а они ворвались в её дом и чуть было не обчистили его. Это ли благотворительность? Кто дал им на то право? В голове роились вопросы, что давно были скрыты на подкорке, но никак не доходили до его сознания. Вокруг раздавались голоса его сообщников, они также негодовали – взять было в особняке совершенно нечего. Павел смотрел на них сквозь тонкую белую пелену и искренне не понимал, когда он успел с ними связаться. Проезжая мимо высокого особняка Поддубских, он вдруг воскликнул: «Остановите!». В недоумении «товарищи» посмотрели на Павла, посыпались вопросы: куда? Зачем? Но он отмахнулся. Сердце больно сжалось, и он чувствовал, что должен попасть туда, что это единственный шанс его на искупление.

Дверь ему открыла худощавая Ангелина. Голос был её тихим, и он почти ничего не слышал, одной рукой сдвинул её со своего пути и стал звать: «Виктория Станиславовна!», – поднимая весь дом на уши.

Графиня появилась не сразу. Она медленно спустилась по скользким ступеням и скрестила руки на груди.

– Вы отдаёте себе отчёт? Кто Вас пустил сюда?

– Ваше Сиятельство, я не специально, просто… – начала Ангелина, но Павел жестом руки остановил её речь.

– Я сам вошёл, не вините девушку.

– Убирайтесь вон, пока Вас не выкинули отсюда за шкирку.

Но Павел не сдавался. Он бросился прямо к ней, падая в ноги, сжал в пальцах полы её платья.

– Простите меня! Я знаю, знаю, что Вы не хотите слышать меня, но я так нуждаюсь в Вашем совете. Я писал Вам столько писем! Поймите, я совсем потерялся! Я находил верным уйти из компании двуличных монархистов, но сам стал жестоким и чёрствым преступником. Я ошибался, поймите правильно…

– Встаньте сейчас же, я не собираюсь смотреть Ваши сопли. Прекратите меня позорить, – последнюю фразу она проговорила сквозь зубы свойственным ей тоном.

Пошатнувшись, Павел поднялся, опустив свою бедную голову от желания провалиться под землю. На него смотрела теперь не только графиня, в которой он видел искупление, но и служанки, бесцельно до того бродившие по дому.

– Я знаю, Вы хотите, чтобы я ушёл…

– Ангелина, подай чай в гостиную. Сопроводите Павла Дмитриевича, пока он совсем не забылся.

Павел в надежде посмотрел на неё, но Виктория Станиславовна была непреклонна и больше слушать его в данную секунду не желала.

– Ступайте, успокойтесь, – приказным тоном произнесла она. – Дорогая, подойдите сюда, – попросила княжна Ангелину также властно. – Положите в чай пару листиков мелиссы, – попросила она совсем тихо. – И разберите почту, как будете свободны. Не забудьте поужинать перед сном, – в тоне её зазвучали заботливые нотки.

Виктория несколько раз махнула веером и раскраснелась от волнения. Ей нужно было время только чтобы взять себя в руки и сохранить «лицо» перед молодым человеком. Войдя на ватных ногах в зал, она грациозно опустилась в кресло напротив Павла. С минуту они молчали.

– И что же Вы натворили?

– Виктория Станиславовна! Я.. я ужасный человек! Понимаете? Я допустил… допустил то, что Вы никогда бы мне не позволили! Скажите, Вы осудите меня? Я заслужил ваше презрение, каюсь!

– Не томите. Ближе к делу.

– Я совершил страшное, я связался с бандой пьянчуг в кабаке! Мы обворовали несчитанное количество светских домов. Уверяю Вас, большую часть денег мы раздали нуждающимся, однако же… сегодня я совершил страшный проступок. Мы прибыли в дом жены погибшего солдата, хотели собрать всё, что у неё есть, а у неё не было ни гроша – только письмо этому умершему служивому. Я не знал! Понимаете? Кто нам дал такое право?! Мне никогда не замолить эти грехи и… кто дал нам такое право? Решать судьбу за других, распоряжаться чужим достатком?

– Вы мыслите в верном направлении.

– Отчего Вы так спокойны? Я совершил преступление!

– Я знаю.

– О! Прошу, я пойму Ваше осуждение и… откуда Вы знаете?

– Павел Дмитриевич, где Вы учились, я преподавала. Неужели Вы думаете, что я не узнаю Ваших черт и манер, утонченности, данною Вам мною, если Вы скроете лицо за куском ткани?

– Почему же Вы не остановили меня? Почему не отвечали?!

– Видите ли Павел, я не властна над Вами, над Вашими проступками. Рано или поздно Вы должны были осознать. Я была готова к тому, что покарают Вас законом, и то было бы верно, однако Вы хороший человек, Вас можно ещё спасти. Вас уберегла моя вера в Вашу совесть, иначе бы Вы давно были преданы трибуналу. Не зазнавайтесь, пока я помиловала Вам, но когда я снова услышу о грабеже с Вашим участием – я этого так не оставлю.

– Но что же мне теперь делать?

– Искупления Вы ныне будете искать в церкви, молиться с прочими, а я на исповедь Вас не приглашала и советы не раздаю. Поймите, у Вас есть сердце, у меня – нет. Мы разные. Но вот мой совет: хотите что-то исправить – бросайте это дело. Однако теперь вернётесь Вы в «Сиерру-Морену» сам. Знатным юношам невдомёк, каких усилий стоит протолкнуть их в свет, и теперь Вы узнаете это на своей шкуре. Я Вам не советчик.

– Протолкнули?! Так Вы это называете? Меня невольно обратили, я лежал на улице и крючился от жажды и ломки! Это ли дар? Сдался мне Ваш свет!

– Вы сами покинули отчий дом, в Вас бурлит молодая кровь. Оставайтесь как есть, однако же ничем я Вам не помогу по-прежнему.

– Скажите, Вы простили бы меня?

– Я прощу Вас, но простит ли Ваша совесть? Успокойтесь, Вы больно взволновались. Возьмите себя в руки и повзрослейте, Павел Дмитриевич. Наберитесь смелости всё изменить или же подите и рассеките руки серебряным ножом.

Павел оторопел. Он смотрел на эти холодные глаза и более не видел в них прежней теплоты к себе. Вся любовь к княжне, переполнявшая его, рвалась наружу и тут же разбивалась о её равнодушный к нему лик.

– Пропадите пропадом со своими монархистами! – в сердцах крикнул он.

Он порывисто поднялся, опрокинул собственную чашку и пулей вылетел из зала. В пути натягивая шинель, он выбежал из особняка, растолкав по пути служанок, что готовились накрывать на стол. Что эти люди сделали с ним! Что они сделали с его Викторией Станиславовной! Дело просто не могло быть в нём. С тем пришло воспоминание о том, для чего всё он это затеял. Пусть страдают, пусть умрут, пусть всех их супругов заберут на фронт за то, что они сотворили с ним и Российской империей!

Виктория же меж тем равнодушно провела пальцем по краю стола, задумчиво уставившись в одну точку. Плечи её не дрогнули, она гордо поднялась и задрала подбородок.

– Приберите здесь всё, – обронила она служанкам и, медленно постукивая каблуками, на всё таких же ватных ногах двинулась в свою обитель, чтобы дать волю чувствам.

Ангелина вышла в сад, укутавшись в тёплое одеяло, и пробралась к почтовому ящику. Вынув из него кипу писем, она пролезла рукой чуть дальше и в самом углу забрала записку от Глеба Дмитриевича, чему очень обрадовалась – больше всего на свете ей хотелось услышать весточку о том, что ей пора домой, и малое дело её сделано. Все эти дни она записывала и отсылала каждую фразу, что слышала в доме княжны, и надеялась на возвращение.

Наскоро зайдя в дом, она забилась в угол и уставилась в клочок бумаги. Однако с каждой строчкой лицо её бледнело.

«Душа моя, Ангелина!

Я не могу нарадоваться, читая Вашу весть. Однако теперь мы знаем так много, что не можем монархистам того так оставить. Поймите, это для нашего общего блага. Вы сыграете в этом деле ключевую роль. Убейте старика и поезжайте домой, если Вы, конечно, хотите вернуться. А коль не выполните моё поручение и вернётесь, не исполнив наш план, я сочту Вас предателем кружка нашего и жизни Вам не дам. Надеюсь на Вас.

С почтением, Глеб Дмитриевич».

Сердце упало в пятки, Ангелина содрогнулась. Из глаз её потекли слёзы, и она закрыла рот рукой. Отчаяние накрыло с головой. Было страшно и противно от того, куда она попала. Зачем же Владимир привёз этого наглеца? Отчего он её оставил?

По коридорам ходили служанки и повторяли её имя, верно, хотев перекинуть на неё свою работу. А потому Ангелина стала наскоро утирать слёзы. Всё это казалось одним длинным страшным сном.

Глава 2. Надежда

Склонив голову, Софья Алексеевна закрывала бледное лицо руками, меж тем как тёска её Софья Денисовна устроилась рядом и скрестила руки на груди. Ранним утром она прибежала к графине и практически пробилась в особняк, разбудив всех его обитателей, еле дождавшись возможности вырваться из своего одиночества.

Даже Илларион, в делах семьи брата незаинтересованный, вышел взглянуть на несчастную жертву ограбления, встав в дверном проёме и плечом облокотившись о косяк. Взгляд его был холоден, суров, и он закатывал глаза чуть ли не на каждом всхлипе Софьи, искренне не понимая её волнений, а тем более суеты хозяйки дома и Натальи. Они принесли несколько чашек чая с какими-то травами, отпаивая и утешая Софью.

– Ведь ничего украдено не было, перестаньте лить слёзы, душа моя, – просила Софья Денисовна. – К тому же, Вы совсем не пострадали. Я обязательно решу этот вопрос.

– Вы не понимаете! Дело вовсе не в ограблении, а в том, что я совсем там одна. Им ничего не стоило ворваться в мой дом, и пусть красть им у меня было нечего, мне порой так страшно и жутко бывать одной в особняке, понимаете? В тот момент я думала… – она всхлипнула, снова закрыв лицо руками. – Я подумала, что Григорий вовсе не вернётся! Что это всё навсегда, за меня совсем некому заступиться, – рыдания снова одолели её.

– Ну что Вы! Конечно он вернётся! – просила Наталья.

– Вы так думаете? – Софья Алексеевна будто озарилась надеждой, но и та была мгновенно разрушена.

– Я Вас умоляю, Наталья Владимировна, ну как может вернуться тот, от кого нет вести не год и не два!

– Илларион Феодосьевич, Вы куда-то шли? – нахмурилась Наталья. – Подите вон.

– Вы даёте пустую надежду. Пусть этого солдата больше нет, подумайте в конце концов о главном. Одна в старом особняке Вы не проживёте. Выйдите замуж, найдите наконец опору.

– Вас не спрашивали! – обозлилась Софья Денисовна. – Душа моя, оставайтесь здесь, сколько вам будет нужно, Вы нас не потесните.

– Отлично, и не забудьте оплатить комнату. Софья Денисовна, Вы устроили из имения моего отца дом милосердия!

– Прекратите это, ну разве Вам чуждо всё хорошее?

– Всё в порядке, я Вас долго не потесню, но вернуться домой я сейчас правда не смогу, – сказала Софья, утирая слёзы, и Наталья придержала её за плечи, чувствуя нарастающее отчаяние в своей собеседнице. – А вдруг те люди снова вернутся?

– Не вернутся, я Вас уверяю, душа моя, дважды они не нападают, но я решу этот вопрос.

С этими словами Софья Денисовна решительно поднялась и покинула зал, плечом задев Иллариона, на выходе приказав готовить лошадей. Сидеть и утирать слёзы дворянке она намерена не была, но решить её проблему была настроена. Терпению её настал предел.

– Знаете, мне кажется, что Илларион прав, что Григорий более ко мне не вернётся.

– Что Вы такое говорите! Будете Вы ещё его слушать. Отдохните, скоро прибудет Татьяна Алексеевна, и мы все вместе наведаемся в Ваш особняк. Вот увидите, там нет ничего страшного, а Софья уже решает вопрос с Вашими грабителями.

– Нет-нет, я не поеду обратно в особняк, не сейчас!

– Мы ведь будем с Вами.

– Нет-нет, я лучше останусь на улице, чем поеду туда сегодня!

– Прошу Вас, не тревожьтесь. Тогда я поеду сама.

– И здесь откажете в моей помощи с перевозкой? – Илларион скорее спросил для приличия.

– Разумеется, мы вообще в Вашей помощи не нуждаемся.

– Можно Вас на минуту?

– Зачем?

– Поговорить, Наталья Владимировна.

Хоть и недоверчиво, но Наталья поднялась. Он ухватил её за предплечье и вытянул из комнаты в коридор.

– Вы в своём уме?

– А что не так?

– Сначала Вы даёте ей ложную надежду своими высказываниями, думая, что надежда – это панацея, а теперь собираетесь лично наведаться в дом, который посетили грабители и, предположительно, анархисты? Давно получали пулю в живот?

– Умоляю Вас, прекратите. Какое Вам дело до того, куда я отправляюсь? К тому же никаких грабителей там нет и больше не будет, а если Вы намекаете на своё сопровождение, в Вашей защите я… – с этими словами она ухватила его за запястье и грубо сбросила с себя руку, – не нуждаюсь.

Она уже гордо задрала подбородок и собиралась уйти, но он снова вцепился с силой в кисть её руки, прошипев сквозь зубы:

– Сначала Вы продолжаете публикацию статей, потом едете смотреть на грабленые анархистами дома, а потом лично заявитесь в логово «Памяти Каталонии» и попросите добить Вас? Вы думаете о том, что никто и не подозревает, что Вы живы?

– Что за глупости? Ничего подобного я делать не собиралась, Софью Алексеевну надо утешить. Дело простое, никто даже не заметит меня.

– И давно Вы перестали бояться темноты, откуда такая самоуверенность? Как бы потом не пришлось утешить Вас. Я запрещаю Вам.

– Вы мне? А с каких это пор Вы раскидываетесь запретами? Вы мне не наставник, – она взглянула с вызовом и уже снова хотела вырвать руку, но Илларион продолжил, сменив шёпот криком.

– Останетесь здесь, и всё на том. Я поеду сам.

– Да с чего бы!

– Подумаете головой, сейчас Вы нужнее Софье в качестве поддержки. Сами ведь сказали – дело гроша не стоит. Так какая Вам разница, кто обеспечит ей безопасное возвращение домой?

– Ещё минуту назад Вы отказывались помогать Софье. Так хотите, чтобы она быстрее уехала?

– Я волнуюсь не о Софье.

Повисло неловкое молчание. Наталья поразмыслила с минуту.

– Вы правы, мне нужно побыть с Софьей Алексеевной. Но Вы обязательно ей поможете и вернётесь с докладом.

– Я знал, что мы сможем договориться. Поймите, я ведь беспокоюсь о Вашей безопасности.

Хотелось снова нагрубить, Наталья уже разомкнула губы, чтобы ответить ему, но Илларион разжал пальцы и вышел к гостье раньше, чем она успеет издать хоть звук.

– Вы знаете, я поеду и проверю Ваш особняк сам, оставайтесь здесь.

Софья подняла заплаканные глаза и в недоумении смотрела то на него, то на дворянку, ища подвох и намёк на это в её глазах, но не увидела причин не доверять, потому сжала руки в замок.

– Спасибо Вам. Честно сказать, Софья Денисовна не отзывалась о Вас лестно, но я рада, что брат её мужа такой же достойный, как и он сам. Если Наталья не видит в том ничего зазорного, то и я удостою Вас такой чести, – с этими словами она вложила в его ладонь ключ от дома, поколебавшись с минуту перед тем, как разжать пальцы.

– Разумеется, обращайтесь, – Илларион улыбнулся, но ухмылка его Наталье не нравилась, и она всё ещё смотрела на него с подозрением, однако как только заговорила Софья, сомнения её развеялись – может и не стоит вовсе быть такой грубой с тем, кто протягивает руку помощи.

С этими словами Илларион откланялся, а следом за его шагами послышался скрип двери и перебой каблучков.

– Софья, мне сообщили обо всём, что случилось! – воскликнула Татьяна при её виде. Она бросилась к подруге и обняла её с таким трепетом. Пришлось начать эту страшную историю с самого начала, а поскольку меры были уже приняты, эмпатичной и нежной душою Татьяне оставалось лишь всхлипывать вместе с ней и внимать каждому слову, глубоко сожалея.

***

Весь день проходила Ангелина как в тумане. Письмо Глеба заставило её прийти в недоумение, она не знала, что и думать, как поступить. А вдруг ловушка? Вдруг монархисты хотят подставить её, проверяют на верность? Глеб точно не мог так с ней поступить! Но что если это часть его большого плана для общего плана? В таком случае подвести «своих» она не может.

Виктория не могла не обратить свой взор на затравленный вид своей подопечной.

– Вам дурно? – поинтересовалась она за обедом.

– Ваше Сиятельство, это не стоит Вашего беспокойства.

– Если Вас что-то гложет, просто расскажите мне. Это приказ.

– Нет, всё действительно… в порядке. Быть может, я просто захворала.

– Идёмте-ка в сад, – заключила Виктория и встала из-за стола. Прислужницы дома учтиво поклонились ей и прожгли взглядом попавшую в милость княжны Ангелину.

На выходе скрыв бледную кожу под чёрным зонтом, Виктория ступила на задний двор, стараясь держаться в тени от крыши особняка.

– Скучаете по семье?

Хотелось сказать правду, но Ангелина проглотила этот ком. Она не может доверить Виктории того, что действительно мёртвым грузом повисло на её сердце.

– Да. Я мало что помню о ней, но рядом с Вами, Ваше Сиятельство, я чувствую такое же тепло… это наводит меня на разные мысли.

В действительности семьёй её кого-то конкретного назвать было трудно, и никакого тепла она не помнила. Братья Дерябины всегда работали в своих интересах, дела им до неё не было, а тётку тем более второй матерью ей не назвать. На ум приходил разве что наивный Владимир. Пусть его любовь и была всего лишь инструментом, порой она вспоминала, как любила его в первую их встречу; думала, как он с ней искренен, как был готов ради неё пойти против мира, как клялся ей в верности, даже переступил через себя и не подчинился воле родной сестры. Пожалуй, его можно было бы назвать своей маленькой семьёй, ведь ради друг друга и «Памяти Каталонии» они оба отказались от всех благ и родного дома. Она даже поймала себя на мысли, что ждёт его возвращения домой поскорее, чтобы открыть ему весь тот кошмар, что с ней случился.

– Знаете, когда я была столь же молода, всё было иначе, – начала Виктория. – У нас в доме приняты… сложные семейные отношения. Моего отца не стало очень рано, заболел да умер – больше ничего не знаю. Знаю, что из семьи он был знатной, как долго к тому союзу готовился мой дед. С самого рождения они были обещаны друг другу. Да что уж там, я была ещё мала, чтобы всё понять. Я – единственное что осталось от их союза, ну и может пара дорогих заморских украшений. А потом мама влюбилась, по-настоящему. Такая глупость. Партия моей матери совсем не нравилась ни двору, ни её собственным родителям. Он был человек простой, небогатый, имущества толком не имел и совершенно не подходил в пары леди. А она с ним сбежала, отказалась от богатства. Я же осталась здесь и больше никогда не видела её. Тогда я думала, что одинока, что лишилась семьи, но теперь понимаю, что всё это вымысел. Мой дед воспитал меня достойной леди, княжной, и передо мной склоняется каждый человек в нашем городке. Мы думаем, что нам нужна семья, чтобы любить и чувствовать себя в безопасности, но истинная сила и воля заключается в нас самих. Понимаете, дорогая? Это только снижает Ваши шансы на выживание сейчас. Либо Вы собираетесь и сами за себя, либо ищите невидимую опору и скучаете по былому. Подумайте об этом и перестаньте вести себя так… недостойно моего двора. Вы простите, просто захотелось открыться вам.

На миг Ангелина представила, что этот особняк и есть дом. Приняли её здесь всецело, Виктория была хоть и сдержана, но так заботлива, словно цеплялась за неё. Сейчас она говорила о чувствах, семье, уверяла её в обратном – надо притупить, скомкать, выбросить, но разве не теплится в самой Виктории любовь к этому месту, к непутёвому Павлу, к ней самой? Девушка решительно гнала эти мысли. Как бы то ни было, открыв своё сердце Виктория уже была готова быть предана ею. Она не воспользовалась своим советом и тем совершила роковую для себя ошибку.

***

Тёмной ночью дом погрузился в тишину. Ступая босыми ногами, Ангелина держала в руках серебряный нож. По её щекам струились слёзы. Она вошла в комнату, где тихо спал не только глава семьи Поддубских, но и их градоначальник, которого каждый глубоко уважал в этих местах. Её хрупкая фигурка медленно ступала к нему, но нож в руках её потряхивало. Во всё это не верилось. Разве пала ли она настолько, чтобы так обойтись? Она осторожно облокотилась коленом о кровать и заглянула в его безмятежное бледное лицо. Каждый раз вампиры будто не спали, а умирали. Это лишь напоминало – он нечисть, мертвец, и от него нужно избавиться. Сколько он поглотил душ за маской градоначальника, высушил таких, как она? Старик живёт не один век и нагло тем пользуется.

Она подтянула вторую ногу и выпрямилась над ним, занеся меч над его грудью. Внезапно алые свирепые глаза вампира распахнулись. Он расправил широкие плечи, ухватил её руки своими старыми и сухими и грубо оттолкнул так, что хрупкое тельце упало на пол, прокатившись по полу до стены. Страх накатил с новой силой, сковав её тело. Не успела она подняться, как граф встал с постели. В луче лунного света перед ней встал сам «Дракула». Страшные клыки его блестели, глаза наполнились сухой злобой и жестокостью. Он не как Виктория, маску его не пробьёт погибель собственной внучки, он ни за что не сжалится над смертной. Борясь из последних сил, Ангелина дотянулась до своего ножика и отползла к стене, выставив его вперёд.

– Прошу Вас, Ваше Сиятельство, – прошептала она, надеясь на мирный расход, но граф был всё ближе и склонился над ней.

Костлявая рука его вцепилась в её шею, и он поднял её, прижимая спиной к стене. Задыхаясь, Ангелина беспомощно болтала ногами, ножик едва не выпал из её рук, когда она пыталась высвободиться, побледнев от ужаса. Но ненависть не отразилась на лице вампира. Он широко открыл свой рот, открывая острые клыки, когтём цепляя край шёлковой ночнушки. Зубы его впились прямо в плечо, промахиваясь мимо артерии намеренно. Молодая кровь заструилась по телу, белоснежной одежде. С чавканьем и сёрпаньем он прокусывал кожу, высасывая кровь. Слабость сковала тело, Ангелина обвисла в его руках, безжизненно опустив руки. Казалось, сейчас она закатит глаза и совсем перестанет дышать, но граф отстранился и выпустил её, не желая лишать любимую внучку такой роскоши. В тот момент Ангелине подумалось, что именно отсутствие любимых людей, семьи делает её не такой слабой. Пусть эта любовь у вампиров животная, но не люби граф Викторию, никогда бы не пустил посторонних на порог. Из последних сил она занесла нож и вонзила его в сердце вампира. Как только он отпустил её, она набросилась снова, стараясь вонзить серебряный нож, разрывая свежую рану, что не затягивалась. Она не помнила как, но тело её окутала неведомая сила, с которой она раз за разом резала и разрывала кожу мертвеца.

Оставив вампира истекать вязкой синей жидкостью, она отступила назад в ужасе от содеянного. Ноги еле держали её, но она изо всех последних сил бросилась к выходу. Слетев по лестнице кубарем, она еле доползла до двери и отворила её, истерично дёргая замок прежде, чем смогла справиться. Вперёд, в метель прямо в этой окровавленной белой ночнушке. Замерзая, она поджала посиневшие губы и с трудом открыла тяжёлые ворота, покидая особняк. Тогда её коснулись тёплые руки. Заворачивая Ангелину в тёплый громадный пуховик, Глеб смотрел на неё ласково.

– Вы молодец, Ангелина Егоровна. Я было подумал, Вы не сделаете этого. Вы действительно достойны нашей большой цели.

Земля ушла из-под ног, но то было и не нужно. Она ощутила спокойствие, тепло, когда Глеб осторожно поднял её на руки, кутая в тёплую одежду. Захотелось спать от того, что наконец она снова окажется в безопасности. Может он и есть дом? Это данная ей надежда, и ради неё она должна была совершить столь зверский поступок? Доказать небесам, что достойна той любви.

Глава 3. Скорбь

Серые облака затянули небо, дело шло к дождю. Несколько человек выносили длинный чёрный гроб из особняка, однако до конца из монархистов никто не верил в такие перемены. Соболезнования сыпались лишь от людей незнакомых, а близкие Виктории оставались молчаливы. Она вышла на улицу, накрыв плечи чёрной шалью. Лицо её от света скрыли чёрные очки и зонт с широкими полями.

Чёрный гроб погрузили под землю в пугающей тишине. Княжна смиренно выдержала всю процессию похорон и не проронила ни слезинки. Возможно, горечи в ней действительно не было, потому как это не свойственно вампирам вроде неё – за её триста лет потерь было просто не счесть, да и старику уже было достаточно, однако отчего-то на сердце тяжесть. На прямых ногах она проследовала до своей кареты и на секунду замерла, сжав в руках подол своего платья.

Лизавета вывела её из транса, коснувшись плеча кончиками пальцев.

– Вы как? – поинтересовалась она.

Фигура Виктории покачнулась. Казалось, она вот-вот свалится с ног, и Лизавета подхватила её под руки, оттащив к узкой лавке.

– o mój Boże[1]! – воскликнула Дарья, подходя к ним. – Дорогая, полуденный свет вреден для Вашей кожи. Вам дурно?

Но Виктория замотала головой, намекая на то, что сейчас она в полном порядке. Тогда Дарья села рядом с ней и поправила своё платье.

– Не стыдитесь, поделитесь с нами, – добавила Лизавета всё таким же звонким голосом.

– Поверьте, Лизавета, Вы последняя, с кем я бы поделилась!

– Вы разбиваете мне сердце, – произнесла наигранно дворянка и театрально положила руку на лоб, словно теряет сознание.

– По крайней мере, если Вы откроетесь нам, Вам станет в разы легче.

– Не поймите меня неправильно, я не испытываю больших переживаний касаемо дедушки, просто… это всё моя вина, – она закрыла лицо руками, её шея и руки покраснели, покрываясь сыпью.

– Что Вы такое говорите? – воскликнула Дарья.

– А я знала, что это Вы его так!

– Лизавета!

– Нет, я и пальцем его не тронула. Глупо повелась, привела в дом анархистку. Какой позор! – прошептала Виктория, дабы её никто не услышал.

– Что? Вы их видели?

– Одну. Я приняла её себе во служение, хотела дать шанс сиротке, а она предала моё доверие и вонзила клинок в горло моего деда.

– Вы ни в чём не виноваты, – произнесла твёрдо Дарья. – Виноваты только анархисты, раз пошли на такую дерзость, и они обязательно заплатят за всё своей головой.

Лизавета порывисто обняла Викторию, сжав её маленькую фигурку в своих руках, выражая немой жест поддержки, но в ответ она лишь жалобно прошептала:

– Что теперь будет?

– Это я хотела спросить у Вас, Виктория Станиславовна, – с тем, как к ней подошла Софья Денисовна, княжна наскоро поднялась, скидывая с себя руки Лизаветы, и поправила платье, взглянув на неё со всем свойственным ей холодом.

– Кто-то должен занять его место в нашей иерархии.

– Считаете, род Овчинниковых был бы достоен достичь вершины? В таком случае вынуждена Вам отказать. Пока я жива, во главе вампиров продолжит стоять мой род, и всё на том.

– Не сочтите за грубость, Вы остались единственным представителем рода, к тому же у Вас более нет поддержки мужчины. Поймите, мы ничуть Вас не принизим из уважения к заслугам Вашего покойного дедушки. Вам надобно задуматься об отдыхе.

– Действительно? Если Вы остаётесь при мнении, что для власти нужен мужчина, я докажу Вам обратное. Не беспокойтесь обо мне, лучше следите за своими делами. Кажется, Вы ещё не нашли тех радикалов?

– С этим я управлюсь. Виктория Станиславовна, ну как Вы одна решили справляться?

– Как и всегда, без чужой помощи, тем более Вашей, – нахмурившись, она резко повернулась в сторону своей кареты, а Лизавета засеменила за ней, на ходу поймав её ручку.

– Нельзя не признать Вашу правоту, Софья Денисовна, благодарим за наставление. Будем вынуждены не воспользоваться им, – и Дарья сделала реверанс, направившись за Викторией.

***

Ангелина еле открыла глаза и взглянула на родные стены. Она приподнялась на локтях и сразу закашлялась от сухости во рту. Дом подарил чувство безопасности, сердце в груди забилось, дыхание перехватило. Следом пришло осознание того, что она натворила, а за ним и всплыли воспоминания. Она подошла к зеркалу и взглянула на своё отражение, касаясь шрама на шее кончиками холодных пальцев.

Дверь скрипнула. В проходе появился Глеб Дмитриевич. Радость встречи и удивление мгновенно сменились злостью. Это он обрёк её на эти мучения. Стремглав девушка бросилась к нему и вцепилась в ворот, со злостью проговорив:

– Как Вы посмели? – всё, что смогла выговорить она со всей ненавистью, но Глеб схватил её за запястья и оттолкнул.

– Вы не рады видеть меня?

– Я презираю Вас!

– Вы ведь сами пошли на это, согласились с моим планом, а теперь считаете меня виноватым? Это Вы придержите коней. Я не собираюсь вешать на себя убийство, которое совершили Вы, – он отшатнулся, дабы Ангелина не успела отвесить пощёчину. – Но признаю, я был не прав, когда отправил Вас. Прошу меня простить. Вы ведь знаете, что всё, что я делаю, ради Вашей безопасности, которую доверил мне Владимир. Что бы не происходило в том особняке, было под моим контролем, Вы зря переживали, – он говорил так уверенно, что Ангелина перестала трястись от злости, внимая ему. Его руки легли ей на плечи, пальцами он перебирал пряди её волос.

– Это подло! Вы оставили меня там, одну с вампирами, сбросили всю грязную работу!

– Ну-ну, я ведь спас Вас. Как я мог спасти ту, которой желал смерти?

И Ангелина прижалась к его плечу, заплакав навзрыд. Она сжала края его рубашки на плечах, чуть не падая с ног.

– Вы можете доверять мне, теперь всё хорошо, – прошептал Глеб, и она подняла на него своё ангельское заплаканное лицо, всхлипывая и еле сдерживаясь эту секунду.

– Я так ждала этой встречи, здесь… – еле слышно проговорила она. Их взгляды застыли друг на друге.

Глеб осторожно наклонился и коснулся её губ своими в еле ощутимом поцелуе. Ангелина зарделась и опустила глаза, на миг застыв, дабы задержать мгновение, но с осознанием тут же отстранилась и отбежала, вырываясь из его рук. Она отвернулась к окну и обхватила себя руками.

Граф смотрел на неё со смиренным ожиданием, не видя дерзости в своём порыве и вины совсем не ощущая.

– Прошу меня простить, я хочу побыть одна! Уходите!

Деревянная дверь скрипнула и хлопнула. Только так она поняла, что Глеб так запросто ушёл по первой же её просьбе, не собираясь ожидать перемены её решения. Это льстило не меньше.

[1] (пол.) О мой Бог!

Глава 4. Заново

Илларион и сам не понимал, для чего он заполучил ключи от дома бедной дворянки. Он вошёл внутрь и осмотрелся, первым делом приметив беспорядок, оставленный то ли грабителями, то ли самой Софьей. Без всякой опаски он прошёлся по первому этажу и наконец добрался до второго. Рыться в чужом белье не хотелось, а в ящиках он нашёл только кольцо и несколько писем многолетней давности с подписью «Твой Григорий», что были помяты, пропитаны слезами и перечитаны на несколько раз – какая сентиментальность. Потому он подошёл к книжным полкам и стал перебирать книги на них, просматривая и пролистывая каждую, но и намёков на то, что он ищет, им обнаружено не было. Наконец в руки ему попал старый роман. Он пролистал его на несколько раз, пока не обнаружил, что книга тяжелее, чем сам он ожидал. Ощупав твёрдую обложку, он наконец обнаружил, что там что-то есть. Взяв из кухни нож, он рассёк книгу и наконец обнаружил в ней ключ. В то, что спрятала его сама Софья не верилось, да и до того особняк ей не принадлежал. Наскоро вытащив ключ, он заметил, как много времени прошло с его отъезда. Однако, любопытство его было сильнее. То, чего бы он никогда не добился у Софьи Денисовны, теперь лежит в его руках.

Наскоро он стал ходить по дому, но не находил ни закрытых комнат, ни сейфов, ни даже шкафов. Тогда пришла мысль о том, что дело могло быть в подвалах – он бы не удивился, если бы в старом особняке он был. Изрядно порывшись под пыльными коврами, наконец он обнаружил железную ручку и склонился над ней. Ключ он смог вставить не сразу, изрядно помаявшись прежде. Неудивительно, что грабители-дилетанты не смогли его открыть. Спустившись вниз по ветхой лестнице, он оказался в старом сыром месте, полном насекомых. Давно в нём никто не бывал. В темноте было ничего не разобрать, потому он вернулся наверх за канделябром. Наконец осветив сырое помещение, он подошёл к хлипким шкафам и считай выдернул дверцы, не ища ключей. Помимо ветхой нечитаемой книги, написанной к тому же на латыни, там же он обнаружил небольшую, но тяжёлую коробочку. Заглянув в неё, он обомлел. Пакеты коллоидного серебра, открытого совсем недавно, выглядели так старо, будто лежали там уже лет 200. Помимо подозрительной жидкости там же лежала такая ветхая бумага. Казалось, достать это было невозможно, тем более в их регионе, где вампиры так переживали за свою безопасность. Но разве Григорий Андреевич не вампир сам? Наскоро убирая в карман ключ, он взял в руки шкатулку и покинул подвал, плотно закрыв его и скрыв следы своего преступления. Переживая, он поставил ящик под кресло и приказал ехать домой.

***

Дарья подошла к лесу уже тёмной ночью. Задержавшись у Виктории Станиславовны, она уж было начала переживать, что анархисты не станут дожидаться. Но Глеб уже встречал её на месте.

– Вы долго, – произнёс он, посмотрев на неё без всякого уважения. – Позволите? – он подошёл ближе, и Дарья невольно пошатнулась. Взяв в руки плотную ткань, он обошёл дворянку и завязал ей глаза. – Вопрос доверия, пройдёмте, – и он взял её за руку. Где они идут было совсем не разобрать, и Дарья стала невольно нервничать, невзирая на внешнее спокойствие. – Мне помнится, Вы говорили, что готовы на всё, дабы получить НАШЕ расположение. Так что же Вы можете сказать?

– Смотря что Вы хотите услышать.

– Не юлите, или я могу передумать. Конечно, касаемо дел монархистов. Вы сами понимаете, что теперь на испытательном сроке, и нам требуется причина, чтобы довериться Вам.

– Поверьте, Вам не стоит остерегаться. Конечно, сейчас «Сиерра-Морена» занята мыслями о том, как найти на Вас управу, однако же больше их мыслей стали занимать некие радикалы, что напрямую нападают на богатые дома. Вы же пока особого вреда не приносите.

– И всё же хотелось бы знать о следующем их шаге. Я надеялся на то, что Вы понимаете, какого именно сотрудничества я хочу от Вас. Вы могли бы докладывать о каждом принятом на заседании «Сиерры-Морены» решении.

– Мне казалось, надобно покинуть кружок, чтобы Вы могли быть уверены в моей преданности, я и без того много поведала Вам о наших порядках. Сейчас же «Сиерра-Морена» занята статьями.

– Вовсе нет, преданность Вы свою докажете иначе. В Вас не будет толку, если Вы оборвёте связи с кружком.

С каждым шагом становилось теплее, весенний ветер разносил по лесу дым, и Дарья почувствовала неладное. Когда Глеб снял с неё повязку, она увидела перед собой высокий костёр. Девушки встречали её неодобрительными взглядами, а вот Дерябины недобро посмеивались между собой, ожидая момента, когда монархистка совершит ошибку, и они скинут её в этот костёр.

– Позвольте Вам представить новую душу в нашем с Вами нелёгком деле. Она сама нашла меня и раскаялась в деяниях монархистов.

Дарья стояла ровно, чуть жива, от того стала бледнее обычного. Ангелина ступила к ней и мягко проговорила: «Глеб Дмитриевич много говорил о Вас. Не бойтесь, проходите», – также бережно она потянула её к костру. Представляя всех поочередно, Ангелина говорила с воодушевлением. Последним делом она назвала своё собственное имя, и на миг Дарья нахмурилась. Убийца стояла прямо перед ней, но она ничего не могла с этим поделать.

– Если Вы, Дарья Алексеевна, всерьёз собираетесь остаться с нами и понимаете, на какие жертвы идёте, оставить небольшой шрам на своей ладони Вам будет совсем не трудно, но так Вы докажете нам свою верность и готовность на всё ради нашей Великой цели. Только знайте, что тогда обратного пути уже не будет. Измените – убьём, – ровно произнёс Глеб и демонстративно стянул перчатку с руки, показывая шрам на своей ладони. Дарья Алексеевна брезговала и отшатнулась, но позади был только костёр и братья, не собирающиеся шутить с ней.

– Я готова, – стойко произнесла она. Однако Ангелина поднесла Глебу непростой нож – серебряный и со стойким запахом крови.

Испуг застыл в глазах Дарьи, и она было хотела поддаться страху, еле сдерживая свой ужас. Варвара отвела строгий взгляд и коснулась локтя Ангелины, оттягивая её ближе к себе, однако вида крови подруга её почему-то уже не боялась. Она смотрела на нож, словно заворожённая, и руки её чуть затряслись.

– Готовы ли Вы, Дарья Алексеевна, несмотря ни на что держаться нашей Великой цели?

– Готова, – хриплым тоном произнесла она, не отрывая взгляда от ножа.

– Анархия есть свобода, и мы это понимаем, а значит свобода есть наша ответственность, которую мы должны нести и бороться во имя того, чтобы дать её другим. В жизни Вашей не должно быть предрассудков, отголосков системы – это враги нашего свободного общества. Свобода есть главная ценность в нашей жизни. Больше нет твоего статуса, а твоя «исключительность» не даёт тебе власти над другими. Мы принимаем одну веру – анархию и идём только за её единственно верными законами. Клянёшься служить Матери Анархии и делать всё только ей во благо?

Всё это резало слух, казалось такими чуждым и неправильным, что Дарье сейчас же хотелось вспылить, но она понимала, на что идёт.

– Клянусь, – это пришлось повторить трижды, дабы удовлетворить ответом Глеба.

Она решительно протянула руку, а Никита придержал её за запястье. Тогда Глеб резко опустил горячее лезвие на руку и сделал надрез, ощутимый, от самого запястья до большого пальца. Теперь никто её не держал, по руке медленно стекала красная струйка крови и капала на чёрное изысканное платье. Но анархист грубо ухватил её руку и поднёс к огню так, чтобы кровь стекала прямо в него.

Ангелина смиренно тихонько подошла к ним и подала стакан со странной густой жидкостью Дарье, и она залпом выпила её, подавляя свой страх и почувствовав горечь на языке. Чуть погодя, сознание её стало покидать, в глазах всё стало расплываться и исчезать во тьме.

– Это было жестоко и необдуманно, следовало дождаться Владимира, – произнесла Ангелина с укором в голосе, касаясь ладони Глеба.

– Так было со всеми. Предаст – убьём. Меня вы тоже приняли раньше, чем смогли довериться.

– Она ведь монархистка, а вдруг увидят шрам?

– Они свирепы, моя дорогая. Загрызут её на месте и не станут разбираться. Вы всё ещё считаете Владимира правым?

– А как же иначе? При нём всё было спокойно, он никогда не ошибался.

– Он боится ошибаться, это другое. Должно быть иначе, и Вам всем пора понять, что уговорами и бунтами их не уговоришь. Или что Вы предлагаете? После всего сделанного явиться к ним на порог и попросить прощения?

– Нет, что Вы…

– В Вас говорят старые навязанные Вам нравы, – ласково произнёс Глеб, убирая длинную её прядь за ухо. – Всем будет лучше, если Вы поддержите меня и уговорите Владимира, довольно этого ребячества.

Ангелина смотрела с сомнением, ей было жаль обманывать Владимира, врать ему обо всём случившемся за время его отсутствия.

– Наталья Владимира и без того относится со скептицизмом к нашему делу и будет препятствием, мы никогда не сможем его переубедить.

– Ангелина, Вы должны знать… нет больше Натальи Владимировны.

– Как… это?

– В Ваше отсутствие мы решили навестить «Народное слово» и забрать статьи.

– Вы убили её? – Ангелина с ужасом в глазах отшатнулась.

– Она погибла, это был несчастный случай, – он взял её за руки. – Вы ведь сами понимаете, нам нужны эти жертвы, чтобы победить. Невозможно сменить устой в стране и не пролить кровь, Вы ведь и сами пустили кровь графу Поддубскому.

– Это другое. Что теперь будет… что мы скажем Владимиру! Это… это ужасно, Глеб Дмитриевич!

– Признайте, что Вы и сами этого хотели!

– Я не хотела, чтобы это было ТАК! Что вы наделали?!

– Не кричите. Это было месяц назад, Вам уже ни на что не повлиять.

– Как Вы могли! Я не верю, что Вы опустились до такой низости! – слёзы покатились по её щекам.

– Теперь никто не будет нам мешать. Вы сможете беспрепятственно выйти за Владимира, я дойду до «Сиерры-Морены» и избавлюсь от них по одному, все будут счастливы.

– Не смейте такое говорить! Я не хочу этого замужества и смертей, особенно ценой Вашей жизни!

– Какое Вам дело до моей жизни? Осуждаете и не хотите помогать – ступайте к Варваре и затворничайте вместе с ней, мне до Вас дела не будет!

– Я не хочу, чтобы Вы рисковали, поймите это! Давайте уедем, в конце концов.

– Я не понимаю Вас.

– Уедем из проклятого города! Вы и я. Прошу Вас! Бросьте это, оставим Владимира. На эти убийства внимания не обратят, нам нужно только вовремя уехать.

– Зачем нам уезжать? Решительно Вас не понимаю!

– Все те дни у княжны я думала о доме и о Вас, мысли я не допускала о бедном Владимире! Я люблю Вас, простите мне это, но прошу только, давайте уедем! Мы зашли слишком далеко, не этого я хотела. «Памяти Каталонии» давно пора сдаться, народ не хочет бороться вместе с нами!

– Послушайте меня! Прекратите эти слёзы. Ангелина… Геля! – она наконец прекратила свои рыдания и подняла на него заплаканные глаза.

– Мне страшно, я не могу здесь! Вы видели этих вампиров? Они нас убьют, понимаете? Я не хочу умирать, я хочу жить, с Вами!

– Дорогая, что Вы такое говорите? Да Вы бредите! Для любви сейчас не время.

– Отчего же вы тогда меня поцеловали там, в комнате?

– Я… я не знаю, простите мне эту дерзость.

– Нет-нет, прошу Вас, не извиняйтесь, – она произнесла это с нежностью и тревогой. Секунду она смотрела на него. – Вы поразили меня с нашей первой встречи. Я думала, что Владимир приведёт чопорного графа, опасалась, что Вы предадите нас, но Вы не такой. Вы такой… откровенный, настоящий.

– Прекратите.

– Мне кажется, я всю жизнь ждала Вас, понимаете? В момент нашей встречи мне казалось, что сами звёзды сошлись, а когда Вы спасли меня из дома княжны, я поняла, что не могу более сдерживаться.

– Ангелина, – снова укоризненно произнёс Глеб, но не устоял перед её чистым, полным надеждой взглядом.

Он поцеловал её, теперь уже по-настоящему. Руки его осторожно легли на её талию, боясь спугнуть, но сама Ангелина обхватила его за шею, притягивая ближе и еле сдерживая снова подступающие слёзы. Он с трепетом обнял её, плотно прижимая к себе. Поддаваясь страсти, он сделал шаг вперёд, спиной Ангелина коснулась холодной стены. Губами он прижимался к её шее, оставляя горячие поцелуи до того момента, пока в прихожей не хлопнула дверь – Дерябины шумно говорили о прошедшем посвящении и намеревались войти в комнату.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.